# Путешественница. Книга 2: В плену стихий

Диана Гэблдон

Это сага, которая завоевала сердца миллионов читателей во всем мире.

Это сага о великой любви Клэр Рэндолл и Джейми Фрэзера — любви, которой не страшны пространство и время.

Это сага о женщине, которая нашла в себе силы и мужество противостоять обстоятельствам.

Двадцать лет назад Клэр Рэндолл, используя магию древнего каменного круга, вернулась из прошлого, спасаясь от неминуемой гибели и спасая свое нерожденное дитя. Двадцать лет она прожила в современном мире, продолжая любить того, с кем ее разделили века. Но теперь, когда она узнала, что ее возлюбленный Джейми Фрэзер выжил после ужасной битвы, ничто не может удержать ее здесь. Клэр без колебаний возвращается в Шотландию XVIII века, чтобы разыскать Джейми. Однако за эти годы каждый из них пережил слишком многое. Остался ли Джейми тем достойным восхищения человеком, которого Клэр полюбила когда-то? Смогут ли они возродить то пылкое и глубокое чувство, которое некогда связывало их?

## Часть восьмая. НА ВОДЕ

### Глава 40. Я УХОЖУ В МОРЕ

— Ну разве что «Артемида».

Джаред захлопнул крышку портативного письменного стола и в задумчивости потер лоб. Кузену Джейми было за пятьдесят, когда я познакомилась с ним, а теперь — хорошо за семьдесят, но вытянутое лицо с курносым носом, щуплое телосложение и неутомимое трудолюбие остались прежними. Только волосы, когда-то гладкие, темные и густые, стали редкими и седыми и были небрежно перевязаны красной шелковой лентой.

— Это всего лишь средних размеров шлюп, команда человек в сорок, — пояснил он. — Но сезон уже на исходе, и вряд ли мы найдем что-то лучше. Все, кому нужно в Карибское море, отчалили уже месяц назад, да и «Артемида» давно ушла бы с конвоем на Ямайку, не задержись из-за ремонта.

— Мне главное — получить твой корабль и капитана, — сказал Джейми. — Тоннаж не имеет значения.

Джаред взглянул на кузена скептически.

— Ты так думаешь? Сдается мне, это только до тех пор, пока ты не окажешься в открытом море, где эта посудина будет болтаться как пробка. Позволь поинтересоваться, как ты выдержал переход через Ла-Манш на пакетботе, кузен?

Лицо Джейми, и без того осунувшееся и хмурое, от этого вопроса помрачнело еще пуще. Бедняга не только ничего не смыслил в морском деле, но и был подвержен морской болезни — она просто изводила его. Всю дорогу от Инвернесса до Гавра на него страшно было смотреть, хотя и плыть было всего ничего, и море оставалось спокойным. Да и сейчас, когда он вел эту беседу в портовом складе Джареда спустя шесть часов после прибытия, губы его оставались белыми, а под глазами не исчезли темные круги.

— Я справлюсь, — отрывисто сказал он.

Джаред посмотрел на него с сомнением, хорошо зная, чего ждать от подобного пассажира. Если Джейми становился зеленым, едва взойдя на корабль, стоящий на якоре у причала, то что говорить о двух-, а то и трехмесячном путешествии через Атлантику во чреве маленького, предоставленного воле волн суденышка. Признаться, зная Джейми, я и сама беспокоилась.

— Что ж, я думаю, тут ничем не поможешь, — сказал Джаред с тяжелым вздохом, будто откликаясь на мои мысли. — Ладно и то, — тут он улыбнулся мне, — что у тебя под рукой будет лекарь. Как я понимаю, дорогая, ты поплывешь с ним?

— Конечно. Сколько времени понадобится на подготовку корабля к отплытию? Я бы хотела найти хорошую аптеку, чтобы успеть пополнить свой медицинский сундучок.

Джаред сосредоточенно сжал губы.

— Даст бог, неделя, — сказал он. — «Артемида» сейчас в Бильбао, ей предстоит доставить груз дубленых испанских кож и меди из Италии — мы ожидаем ее здесь послезавтра, при попутном ветре. Капитан на рейс до Вест-Индии у меня пока не нанят. Хороший человек на примете есть, но, возможно, мне придется съездить за ним в Париж — два дня туда и два на обратный путь. Добавим день на то, чтобы заполнить бочки водой, запастись тем да этим — короче, можно будет отплыть в начале следующей недели.

— Как далеко до Вест-Индии? — спросил Джейми.

Во всем его облике угадывалось напряжение, которое ничуть не уменьшилось за время путешествия до Гавра. Он был натянут, как лук, и, скорее всего, останется таковым, пока не найдет племянника.

— Два месяца, если в сезон, — ответил Джаред, все еще слегка хмурясь. — Но вы припозднились на месяц, дело идет к зимним штормам, поэтому берите три, а то и больше.

Он мог бы сказать «если вообще доплывете», но бывший моряк был или слишком суеверен, или слишком тактичен, чтобы упомянуть о подобной возможности. Однако я заметила, как он украдкой постучал по дереву письменного стола.

Одна мысль не давала мне покоя: у нас не было четких доказательств того, что синий корабль держит курс на Вест-Индию. Мы располагали лишь записями, которые Джаред раздобыл у начальника порта Гавра, где было зафиксировано два визита этого корабля (уместно названного «Бруха», то есть по-испански «Ведьма») за последние пять лет, и каждый раз как порт приписки указывался Бриджтаун, на острове Барбадос.

— Расскажи-ка мне о нем еще — о корабле, который увез Иэна-младшего, — попросил Джаред. — Какая у него была осадка? Высокая или низкая, как будто он тяжело нагружен для дальнего путешествия?

Джейми закрыл глаза, задумавшись, потом открыл их и кивнул.

— Нагружен изрядно, я мог бы в этом поклясться. Его пушечные порты не более чем в шести футах от воды.

Джаред удовлетворенно кивнул.

— Значит, он выходил из порта, а не приходил. Я разослал письма во все основные порты Франции, Португалии и Испании. Если повезет, они выяснят, откуда он отплыл, и тогда мы наверняка будем знать место назначения по бумагам. — Неожиданно он поджал тонкие губы. — Если только это не пират, плавающий с фальшивыми документами.

Старый виноторговец бережно отодвинул свой раскладной письменный стол, резное красное дерево которого приобрело от времени насыщенный темный оттенок, и встал, чтобы размяться.

— Так или иначе, это единственное, что можно сделать на данный момент. Давайте пойдем в дом: Матильда уже приготовила ужин. Завтра с утра я начну показывать и рассказывать тебе все, что нужно, а твоя жена тем временем поищет свои травы.

Было почти пять часов, и в это время года на улице уже царила полная темнота, но по распоряжению Джареда небольшое расстояние от склада до его дома мы преодолели в сопровождении двух крепких факельщиков с увесистыми дубинками. Гавр был процветающим портовым городом, и район пристани являлся опасным местом для ночных прогулок, особенно если ты известен как преуспевающий виноторговец.

Несмотря на усталость после плавания через Ла-Манш, гнетущую сырость, устойчивый, пропитавший весь Гавр запах рыбы и мучительный голод, я почувствовала, что настроение поднялось, когда мы следовали за факелами по темным, узким улочкам. Спасибо Джареду: у нас появилась надежда найти Иэна.

Джаред согласился с Джейми в том, что если пираты с «Брухи» — пока я считала их таковыми — не убили Иэна на месте, то, скорее всего, причинять ему вред они не станут. Здорового юношу любой расы можно продать в Вест-Индии в рабство или на подневольные работы. Цена достигает двухсот фунтов: деньги приличные и терять их никто не захочет. Они захотят избавиться от пленника с выгодой, а мы выясним, в какой порт они держат путь. Вернуть паренька будет не столь уж трудным делом.

Сильный порыв ветра и несколько холодных капель из нависавших облаков слегка остудили мой оптимизм, напомнив, что пусть найти Иэна в Вест-Индии и не составит особого труда, но и «Брухе», и «Артемиде» нужно сперва добраться до островов. А зимние шторма только надвигались.

***

За ночь дождь усилился. Он настойчиво барабанил по черепичной крыше над нашими головами. Обычно я находила этот звук успокаивающим и усыпляющим, но в нынешних обстоятельствах тихий барабанный стук казался не мирным, а угрожающим.

Несмотря на сытный обед и превосходные вина, которые его сопровождали, я не могла уснуть. В голове у меня роились образы промокшей от дождя парусины и вздувающегося штормового моря. Но по крайней мере, моя патологическая бессонница не мешала никому другому: Джейми не поднялся со мной в спальню, а остался поговорить с Джаредом о приготовлениях к предстоящему путешествию.

Джаред готов был рискнуть кораблем и капитаном, чтобы помочь нам в поисках, но взамен Джейми должен был взять на себя роль суперкарго.

— Кого? — не поняла я, услышав это предложение.

— Суперкарго, — терпеливо пояснил Джаред. — Это человек, в обязанности которого входит проследить за погрузкой, размещением, доставкой и разгрузкой груза. Капитан и команда просто ведут корабль, куда им указано, груз не их забота, и нужен человек, который бы за него отвечал. В вопросах, касающихся сохранности груза, слово суперкарго может перевесить даже слово капитана.

На том и порешили. Хотя Джаред искренне желал помочь родичу и готов был даже понести убытки, он тем не менее попытался извлечь из этого вынужденного рейса выгоду. А потому быстро отдал распоряжения о принятии на борт в Бильбао и Гавре дополнительных грузов для доставки на Ямайку, с тем чтобы в обратный рейс «Артемида» могла загрузиться ромом, производимым на тамошней сахарной плантации Джареда.

Впрочем, в обратное путешествие можно было пуститься только после установления приемлемой погоды, в конце апреля или начале мая. На время между прибытием в феврале на Ямайку и возвращением в Шотландию в мае Джейми будет иметь в своем распоряжении «Артемиду» и ее команду, чтобы бывать на Барбадосе или на других островах в поисках Иэна-младшего. Три месяца. Я надеялась, что этого времени хватит.

Безусловно, Джаред проявил щедрость и великодушие, однако для него, успешного французского виноторговца, потеря корабля стала бы пусть и огорчительной, но не разорительной тратой. Джаред рисковал маленькой частью своего состояния, а мы — собственной жизнью.

Ветер, похоже, начинал слабеть, он уже не завывал в дымоходе с такой силой. Поскольку сон все еще не шел ко мне, я выбралась из постели и, завернувшись в одеяло, подошла к окну.

Гонимые ветром по темно-серому небу плотные дождевые облака окаймляли свечение прятавшейся за ними луны, и все стекло было в полосках дождевой воды. Но просачивавшийся сквозь облака свет позволял разглядеть мачты кораблей, стоявших на причале менее чем в четверти мили отсюда. Они покачивались на воде. Паруса вздувались под напором порывистого ветра, в то время как тугие якорные канаты удерживали суда на месте. Через неделю я окажусь на борту одного из них.

Я не осмеливалась думать о том, как сложится моя судьба, если я найду Джейми и тем более если не найду. Я все-таки нашла его и за короткое время примерила на себя роль жены печатника среди политического и литературного миров Эдинбурга, потом опасное и непрочное существование спутницы контрабандиста и наконец простую, устоявшуюся жизнь на ферме в горной Шотландии, которую я знала раньше и любила.

И вот все эти возможности оказались отброшенными, и мне вновь предстояло неведомое будущее.

Странно, но почему-то это не столько расстраивало меня, сколько возбуждало. Я вела размеренную жизнь на протяжении двадцати лет, удерживаемая в равновесии привязанностью к Брианне, Фрэнку и моим пациентам. Теперь судьба и мои собственные поступки оторвали меня от всего этого, и казалось, будто я трепыхаюсь в прибое, отданная на милость стихий, силы которых куда как превосходят мои собственные.

Мое дыхание затуманило стекло, и я нарисовала на нем маленькое сердечко, как рисовала, бывало, в холодное утро для Брианны. Я вписывала в сердечко ее инициалы — В. Е. R. — Брианна Элен Рэндолл. Интересно, будет ли она по-прежнему называть себя Рэндолл? Или теперь возьмет фамилию Фрэзер? Я заколебалась, но начертила внутри сердечка две буквы — «J» и «С».

Я все еще стояла перед окном, когда дверь открылась и вошел Джейми.

— Ты еще не спишь? — спросил он зачем-то.

— Дождь не давал мне уснуть.

Я подошла к нему и обняла, радуясь прикосновению к крепкому, теплому телу, рассеивающему холодный мрак ночи.

Он крепко обхватил меня, прижав щеку к моим волосам. От него слегка пахло морской болезнью, но гораздо сильнее свечным воском и чернилами.

— Ты писал? — спросила я.

Он с изумлением посмотрел на меня.

— Да, но как ты узнала об этом?

— От тебя пахнет чернилами.

Он улыбнулся, отступил назад и пробежал рукой по волосам.

— Ну и нюх же у тебя, Сассенах! Как у свиньи, ищущей трюфели.

— Что ж, спасибо за комплимент, — сказала я. — Что ты писал?

Улыбка исчезла с его лица, оставив напряжение и усталость.

— Письмо Дженни, — сказал он, подошел к столу, сбросил плащ и начал развязывать галстук и жабо. — Я не хотел писать, пока не увижу Джареда и не смогу рассказать ей, какие у нас планы и какие перспективы благополучно вернуть Иэна.

Стягивая рубашку через голову, Джейми поморщился.

— Одному господу ведомо, что она сделает, когда получит его, и слава богу, что в это время я буду в море, — добавил он с кривой усмешкой.

Ему было непросто рассказать обо всем сестре, но когда он все же сделал это, я надеюсь, ему стало чуточку легче. Он сел, чтобы снять башмаки и чулки, и я подошла к нему сзади распустить собранные в хвост волосы.

— Я рад, что написал его, — сказал Джейми, вторя моим мыслям. — Страшно было до одури, в жизни ничего так не боялся.

— Ты написал ей правду?

Он пожал плечами.

— Я всегда всем говорил правду.

«Не считая меня», — подумала я, но вслух ничего не сказала, а принялась растирать его плечи, массируя узловатые мускулы.

— А что сделал Джаред с мистером Уиллоби? — спросила я, поскольку массаж навел меня на мысль о китайце.

Мистер Уиллоби сопровождал нас во время переправы через Ла-Манш и не отходил от Джейми ни на шаг, словно маленькая тень из голубого шелка. Джаред, видевший в порту всякое, ничуть китайцу не удивился, приветствовал его с серьезным видом и перекинулся с ним парой слов на мандаринском наречии, но вот его домоправительница отнеслась к необычному гостю с подозрением.

— Наверное, он пошел спать на конюшню. — Джейми зевнул и с удовольствием растянулся на постели. — Матильда сказала, что не привыкла держать в доме язычников и привыкать не собирается. Представляешь, она окропила кухню святой водой после того, как он там поужинал.

Подняв глаза, он заметил черневшее на фоне затуманенного стекла нарисованное мной сердечко и улыбнулся.

— Что это?

— Просто глупость, — сказала я.

Джейми потянулся и взял мою руку; подушечка его большого пальца ласкала маленький шрам у основания моего большого пальца, инициал «J», оставленный острием его ножа перед Каллоденом, перед нашим расставанием.

— Я не спрашивал, — сказал он, — хочешь ли ты отправиться со мной. Я мог бы оставить тебя здесь, Джаред оказал бы тебе радушный прием, хоть здесь, хоть в Париже. И ты могла бы вернуться в Лаллиброх, если бы захотела.

— Нет, ты не спрашивал, — подтвердила я. — Потому что, черт возьми, знал, каков будет ответ.

Мы переглянулись, улыбнулись друг другу, и в этой улыбке растворились и тревога, и усталость. Он наклонился — отчего волосы на макушке заискрились в свете свечей — и нежно поцеловал мою ладонь.

Ветер все еще посвистывал в трубе, струи дождя стекали по стеклу, как слезы по щекам, но это уже не имело значения. Теперь я могла заснуть.

***

К утру небо прояснилось. Оконные рамы кабинета Джареда дребезжали под напором резкого, холодного ветра, но проникнуть в уютную комнату холод не мог. Дом в Гавре был гораздо меньше, чем роскошная парижская резиденция дяди Джейми, но и это трехэтажное строение воплощало в себе идею солидности и комфорта.

Я вытянула ноги поближе к потрескивавшему огню и обмакнула перо в чернильницу. Я составляла список аптечки, всего того, что, по моим прикидкам, могло понадобиться во время двухмесячного морского путешествия. Важнейшим пунктом был чистый спирт, но как раз с ним дело обстояло просто: Джаред пообещал добыть для меня бочонок в Париже.

— Правда, нам лучше написать на бочонке что-то иное, — сказал он мне. — Иначе моряки выдуют весь спирт еще до того, как вы выйдете из порта.

«Очищенное сало, — медленно выводила я, — зверобой, десять фунтов чеснока, тысячелистник».

Написав «огуречник», я, однако, покачала головой и вычеркнула его, заменив более старым названием, под которым его знали нынешние аптекари, — воловик.

Дело продвигалось медленно, хотя я еще в прошлый раз познакомилась с возможностями применения большинства распространенных лекарственных трав и даже многих не столь широко известных. Собственно говоря, у меня не было другого выхода, ведь современных лекарств в наличии не имелось. Впрочем, многие растительные средства были весьма эффективны. ("Вы видели, что делает д-р Рэндалл? - возник в моей памяти крик потрясенного молодого специалиста и заставил меня улыбнуться. - Она лечит язву желудка отваром из цветков!").  Но конечно, я и сама не стала бы обрабатывать раны тысячелистником или окопником при наличии йода или бороться с системной инфекцией с помощью пузырчатки вместо пенициллина.

Многое с тех пор подзабылось, но по мере того, как я записывала названия лекарственных трав, вид и запах каждой из них воскрешался в памяти: темное, как битум, приятно пахнущее березовое масло; мята, с ее терпким ароматом; сладковатая пыльца ромашки; вяжущий горлец.

Сидевший за столом напротив меня Джейми с трудом заполнял правой рукой собственные списки: то и дело он останавливался, дотрагивался до заживавшей раны на левой руке и тихо чертыхался.

— Сассенах, а лимонный сок в твоем списке есть? — поинтересовался он, подняв голову.

— Нет. А должен быть?

Он убрал прядь волос за ухо и нахмурился, глядя на листок, лежащий перед ним.

— Это как посмотреть. Обычно заказ на лимонный сок исходит от корабельного хирурга. На маленьких судах вроде «Артемиды» такового, как правило, нет и обеспечение съестными припасами выпадает на долю эконома. Другое дело, что эконома у нас тоже нет, равно как и времени, чтобы подобрать на эту должность надежного, ответственного человека, так что эти обязанности тоже придется исполнять мне.

— Что ж, если ты берешь на себя роли эконома и суперкарго, то уж я как-нибудь сойду за корабельного хирурга. И лимонный сок раздобуду.

— Спасибо.

Мы снова занялись писаниной и не отрывались от этого дела до тех пор, пока горничная Жозефина не явилась доложить, что к нам посетитель. Причем, судя по тому, как сморщился ее длинный нос, посетителя этого она не одобряла.

— Он ждет на пороге. Дворецкий пытался его прогнать, но он настаивает, что у него встреча с вами, месье Джеймс.

— Что за человек? — спросил Джейми.

Жозефина поджала губы, будто у нее и слов не находилось. Мне стало любопытно, и я решилась подойти к окну. Увы, высунув голову, я разглядела только верхушку очень пыльной черной шляпы с опущенными полями.

— С виду смахивает на бродячего торговца, на спине у него какой-то сверток, — сообщила я, высунувшись еще дальше и держась руками за подоконник.

Джейми оттащил меня назад, обняв за талию, и высунулся сам.

— О, это же тот меняла, о котором говорил Джаред! — воскликнул он. — Пригласи его сюда.

С красноречивым выражением лица Жозефина удалилась и вскоре вернулась с нескладным, долговязым юношей лет двадцати. Он был одет в откровенно старомодный плащ, широкие, без пряжек, штаны, болтающиеся вокруг тощих ног, свисающие чулки и самые дешевые деревянные сабо.

Грязная черная шляпа, вежливо снятая, открыла худощавое умное лицо, украшенное негустой каштановой бородкой. Поскольку бороду в Гавре не носил почти никто, кроме нескольких моряков, еврея в этом визитере можно было бы узнать даже без блестящей черной ермолки.

Юноша неловко поклонился мне, потом Джейми, одновременно возясь с лямками своей торбы.

— Мадам, — сказал он с быстрым кивком, отчего заплясали кудрявые локоны на его висках. — Месье. С вашей стороны очень любезно принять меня.

Он говорил по-французски странно, с напевной интонацией, поэтому было трудно следить за его речью.

Хотя я полностью поняла предубеждение Жозефины против этого визитера, но у него были такие большие и бесхитростные голубые глаза, что я невольно улыбнулась, невзирая на его непрезентабельный вид.

— Это мы должны быть благодарны тебе, — сказал Джейми. — Я не ожидал, что ты прибудешь так скоро. Мой кузен сказал, что тебя зовут Мейер?

Меняла кивнул, над жиденькой юношеской бородкой расцвела улыбка.

— Да, Мейер. Мне не составило труда: я уже находился в городе.

— И все же ты приехал из Франкфурта, верно? Неблизкий путь, — вежливо сказал Джейми.

Он улыбнулся, оглядев наряд Мейера, который выглядел так, словно был извлечен из мусорной кучи.

— И пыльный к тому же, — добавил он. — Хочешь вина?

Мейер смутился, но, открыв и закрыв рот несколько раз, кивнул в знак согласия.

Его смущение, однако, исчезло, стоило ему развязать торбу. Судя по внешнему виду, этот бесформенный мешок мог содержать в лучшем случае смену потрепанного белья или скудный походный обед, но когда его открыли, оказалось, что внутри находится деревянная рамка с ловко устроенными гнездами, где примостились крохотные кожаные мешочки.

Мейер достал сложенный квадратный кусок ткани, развернул его и торжественно расстелил на столе. Открывая один за другим мешочки, он стал бережно выкладывать блестящие кругляши на синий бархат.

— Aquilia Severa aureus, золотой орел Севера[1], — произнес он, коснувшись маленькой монеты, которая отливала на бархате насыщенным блеском старинного золота. — А вот сестерций рода Кальпурниев[2].

Его голос звучал мягко, а руки то уверенно поглаживали край слегка потертой монеты, то покачивали ее на ладони, демонстрируя ее полновесность. Когда он поднял глаза, в них отражался блеск драгоценного металла.

— Месье Фрэзер сказал мне, что вы желаете осмотреть как можно больше греческих и римских раритетов. Конечно, я захватил не все, но у меня их немало. И я могу послать во Франкфурт за остальными, если пожелаете.

Джейми улыбнулся, покачав головой.

— Боюсь, что у нас нет времени, мистер Мейер. Мы…

— Просто Мейер, месье Фрэзер, — перебил молодой человек весьма учтиво, но с нажимом в голосе.

— Конечно. — Джейми слегка поклонился. — Я надеюсь, что мой кузен не ввел тебя в заблуждение. Я с радостью оплачу дорожные расходы, но сам не имею желания покупать что-то из твоих запасов… Мейер.

Брови молодого человека вопросительно поднялись.

— Что мне нужно, — медленно произнес Джейми, подавшись вперед и пристально всматриваясь в образцы, — так это сравнить твои монеты с теми, которые мне доводилось видеть, и, если увижу похожие, разузнать о них побольше. В частности, выяснить, не знаком ли ты или твои родные — сам-то ты для этого слишком молод — с тем, кто приобретал такие монеты двадцать лет назад.

Он с улыбкой поднял глаза на молодого еврея, который, естественно, пребывал в изумлении.

— Понимаю, что, наверное, хочу слишком многого, но мой кузен рекомендовал мне вашу семью как одну из немногих, занимающихся старинными монетами, и на данный момент самую знающую. А если ты сможешь свести меня с имеющими схожие интересы людьми в Вест-Индии, я буду весьма признателен.

Какое-то время Мейер смотрел на него, наклонив голову. Солнечный свет поблескивал на крохотных гагатовых бусинках, окаймлявших его ермолку. Было очевидно, что юноша весьма заинтригован, но он лишь сдержанно коснулся своей торбы и сказал:

— В ту пору монетами торговали мой отец и дядя, но у меня при себе реестр всех сделок и каталог монет, прошедших через наши руки за тридцать лет. Постараюсь помочь вам, чем смогу.

Он подвинул кусок бархата ближе к Джейми.

— Вы видите здесь что-то подобное монетам, которые вы помните?

Джейми внимательно изучил все кругляши и легонько щелкнул ногтем по серебряной монетке размером примерно с американский двадцатипятицентовик. По ободу были отчеканены три прыгающих дельфина, в центре — колесничий.

— Эта, — сказал он. — Таких было несколько. Были и с небольшими отличиями, но с дельфинами — точно.

Затем Джейми снова осмотрел монеты, взял истертый золотой диск с неразличимым профилем, потом серебряный, чуть побольше и в лучшем состоянии, с головой человека, изображенной анфас и в профиль.

— Эти, — сказал он. — Четырнадцать золотых и десять тех, что с двумя головами.

— Десять! — Яркие глаза Мейера расширились от изумления. — Я и подумать не мог, что их так много в Европе.

Джейми кивнул.

— Я совершенно уверен: я видел их близко, даже держал в руках.

— Это две головы Александра, — сказал Мейер, с почтением коснувшись профиля. — Монета действительно очень редкая: тетрадрахма, отчеканенная в память о сражении при Амфиполисе и об основании города на том месте, где находилось поле битвы.

Джейми внимательно слушал с легкой улыбкой на губах. Сам он не питал особого интереса к старинным монетам, но очень ценил людей, страстно увлеченных чем-либо.

Еще четверть часа, еще одна сверка с каталогом, и дело было завершено. К коллекции были добавлены четыре греческие драхмы, несколько маленьких золотых и серебряных монет и квинтинарий — римская монета из тяжелого золота.

Мейер опять полез в свою котомку и достал несколько страниц, свернутых в рулон и обвязанных ленточкой. Развязанные и расправленные на столе, они оказались покрыты убористыми еврейскими письменами, похожими на птичьи следы. Мейер медленно переворачивал страницы, время от времени хмыкал и возобновлял это занятие. Наконец он положил страницы на колено и, склонив голову набок, поднял глаза на Джейми.

— Наши сделки, естественно, осуществляются конфиденциально, месье, — сказал он, — и хотя я, конечно, могу сообщить вам, например, что мы продали такую-то и такую-то монету в таком-то и таком-то году, но я не могу назвать вам имя покупателя.

Он помолчал, размышляя, и продолжил:

— Монеты, соответствующие вашему описанию: три драхмы, две монеты с профилем Элагабала[3], одна с изображениями Александра и не меньше шести золотых рода Кальпурниев — были проданы нами в тысяча семьсот сорок пятом году.

Он снова задумался.

— Как правило, это все, что я сообщаю тем, кто интересуется. Однако в данном случае, месье, я случайно узнал, что покупатель этих монет умер. Собственно, он уже несколько лет как мертв. В общем, в данных обстоятельствах я не вижу…

Он пожал плечами, приняв решение.

— Покупателем был англичанин, месье. Его звали Кларенс Мэрилбоун, герцог Сандрингем.

— Сандрингем! — воскликнула я.

Мейер с любопытством посмотрел на меня, потом на Джейми, на лице которого не отразилось ничего, кроме вежливого интереса.

— Да, мадам, — подтвердил меняла. — Я знаю, что герцог умер, ибо он обладал обширной коллекцией старинных монет, которые мой дядя приобрел у его наследников в тысяча семьсот сорок шестом году. Эта сделка зафиксирована здесь.

Он слегка приподнял каталог и снова уронил его на стол.

Я тоже знала, что герцог Сандрингем мертв: крестный отец Джейми, Мурта, убил его темной ночью в марте тысяча семьсот сорок шестого года, незадолго до того, как битва при Каллодене положила конец якобитскому мятежу. Я вспомнила, как в последний раз видела лицо герцога: в его черных глазах застыло крайнее удивление.

Некоторое время взгляд Мейера перебегал с меня на Джейми и обратно.

— Я могу сказать вам также следующее: когда мой дядя купил коллекцию герцога после его смерти, в ней не было никаких тетрадрахм, — нерешительно добавил юноша.

— Да, — пробормотал Джейми. — Их и не должно было там быть.

Спохватившись, он встал и потянулся за графином, который стоял на буфете.

— Спасибо, Мейер, — сказал он официально. — А теперь давайте выпьем за тебя и твою полезную книжицу.

Через несколько минут Мейер опустился на колени и взялся за лямки своей потрепанной котомки. Маленький кошелек, наполненный серебряными ливрами, которые Джейми дал ему в уплату за консультацию, оттягивал карман менялы. Юноша встал, по очереди поклонился нам и нахлобучил свою неказистую шляпу.

— Всего доброго, мадам, — сказал он.

— И тебе того же, Мейер, — ответила я и нерешительно спросила: — Мейер — это твое единственное имя?

Что-то мелькнуло в его широких голубых глазах, но, взвалив тяжелый мешок себе на спину, он вежливо ответил:

— Да, мадам. Евреям Франкфурта не разрешено использовать родовые имена. — Он криво усмехнулся. — Удобства ради соседи называют нас в честь старого красного щита, который был нарисован на фасаде нашего дома много лет назад. Но помимо этого… Нет, мадам. У нас нет никакого имени.

Жозефина пришла, чтобы проводить нашего гостя на кухню, постаравшись идти впереди него на расстоянии нескольких шагов. Ее ноздри раздувались, словно унюхали что-то неприятное. Мейер, спотыкаясь, тащился следом за ней, его неуклюжие сабо постукивали по полированному полу.

Джейми расслабился в своем кресле, погрузившись, судя по отсутствующему взгляду, в глубокое раздумье.

Я услышала, как несколько минут спустя внизу со слабым хлопком закрылась дверь и сабо застучали по ступенькам.

Джейми тоже услышал это и повернулся к окну.

— Что ж, доброго пути тебе, Мейер Красный Щит, — с улыбкой промолвил он.

— Джейми, — сказала я, осененная неожиданной мыслью, — ты знаешь немецкий?

— А? Ну да, — рассеянно сказал он.

Его внимание все еще было приковано к окну и звукам снаружи.

— Как будет по-немецки «красный щит»? — спросила я.

Джейми посмотрел на меня с недоумением, потом его взгляд прояснился.

— Ротшильд, Сассенах, — ответил он. — А что?

— Просто подумалось, — пробормотала я и покосилась на окно, за которым стук деревянных башмаков давно растворился в звуках улицы. — Пожалуй, каждому нужно с чего-то начать.

***

— «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, — пропела я. — Йо-хо-хо, и бутылка рома».

Джейми взглянул на меня с интересом.

— Это ты к чему?

— Ну, герцог-то мертвец, это факт. Как думаешь, мыс тюленей действительно принадлежал ему?

— Не могу утверждать наверняка, но это кажется весьма вероятным.

Два негнущихся пальца Джейми постучали по столу, отбивая неспешный ритм.

— Когда Джаред назвал мне Мейера, менялу, я подумал, что стоит навести справки, потому что, скорее всего, послал «Бруху» за кладом тот, кто его спрятал.

— Логичное рассуждение, — сказала я, — только вот если клад спрятал герцог, он никак не мог послать за ним корабль. Как думаешь, весь этот клад потянет на пятьдесят тысяч фунтов?

Джейми, прищурившись, посмотрел на свое отражение в закругленном боку графина. И видимо, чтобы поспособствовать мысли, налил себе стаканчик.

— Если исходить только из веса и чистоты металла, нет, не потянет. Но ты заметила цены, за которые были проданы некоторые монеты из каталога Мейера?

— Заметила.

— Целую тысячу фунтов стерлингов за плесневелый кругляшок! — произнес он с искренним удивлением.

— Я не назвала бы эти монеты плесневелыми, но мысль твоя понятна. Однако, — добавила я, отметая взмахом руки все прочее, — суть вопроса сводится к следующему: как ты думаешь, сокровище тюленей могло составлять пятьдесят тысяч фунтов, которые герцог обещал Стюартам?

В начале тысяча семьсот сорок четвертого года, когда Карл Стюарт находился во Франции, пытаясь убедить своего царственного кузена Людовика оказать ему поддержку, он получил от герцога Сандрингема зашифрованное предложение предоставить в его распоряжение сумму в пятьдесят тысяч фунтов. Этих денег хватило бы на то, чтобы нанять небольшую армию, вторгнуться в Англию и вернуть трон предков.

Оказалось ли это предложение именно тем фактором, который побудил принца отбросить колебания и предпринять свой обреченный поход? Зная его, нельзя исключить, что он впутался в это дело на спор с кем-нибудь из собутыльников или по подначке своей возлюбленной, которая послала к нему в Шотландию ни больше ни меньше как шесть союзников, две тысячи голландских палашей и несколько бочонков бренди для горских вождей.

В любом случае пятьдесят тысяч фунтов так и не были получены, поскольку герцог умер до того, как Карл добрался до Англии. В связи с этим мне порой не давал покоя вопрос, могли ли эти деньги, попади они к принцу, изменить ход истории. Иными словами, могло ли случиться, чтобы с их помощью Стюарт привел бы в порядок свою потрепанную армию, повел ее на Лондон и вернул себе трон отцов?

Если бы он получил их, якобитский мятеж мог оказаться успешным, Каллодена могло бы и не быть, я не вернулась бы через круг камней… и мы с Брианной, скорее всего, умерли бы при родах, а за все эти годы уже обратились в прах. Правда, двадцати лет достаточно, чтобы научить меня тщетности самого слова «если».

Джейми размышлял над моим вопросом, задумчиво потирая переносицу.

— Это возможно, — сказал он наконец. — Конечно, потребовалось бы найти хорошего покупателя на монеты и драгоценные камни. Ты знаешь, что на продажу таких вещей требуется время, а если тебе нужно поскорее от них избавиться, то получаешь гораздо меньше. Однако при наличии времени на поиски тех, кто готов дать настоящую цену, — да, клад мог бы стоить пятьдесят тысяч.

— Дункан Керр был якобитом, верно?

Джейми нахмурился и кивнул.

— Да. Да, все могло быть так, хотя это не самый удобный способ снабдить командующего деньгами, чтобы он мог расплатиться с войсками.

— Но зато монеты и камни занимают мало места, их легко доставить по назначению и в случае необходимости спрятать, — заметила я. — И для герцога, замыслившего измену и вступившего в переговоры со Стюартами, этот фактор мог показаться немаловажным. Представь себе транспортировку пятидесяти тысяч фунтов в обычных монетах, даже золотых. Для этого потребуются денежные ящики, экипажи, конвой — короче, много всякого, что привлекает внимание. Другое дело — послать через Ла-Манш одного человека с маленькой шкатулкой.

Джейми снова кивнул.

— Это верно. Как и то, что если ты известен как коллекционер подобных раритетов, то пополнение коллекции ни у кого подозрений не вызовет, а о ее стоимости непосвященному судить трудно. Никто не мешает тебе заменить редкости дешевыми поделками, а настоящие ценности отправить за море. Не надо иметь дело с банкирами, с платежными обязательствами, никто не проговорится.

Он с восхищением покачал головой.

— Это отличный план, кто бы ни был его автором. Но почему же тогда Дункан Керр пришел почти десять лет спустя после Каллоденаа? И что с ним случилось? Явился ли он для того, чтобы оставить клад на тюленьем острове или чтобы забрать его?

— И кто послал туда «Бруху» теперь? — закончила я за него и тоже покачала головой.

— Будь я проклят, если знаю. Может быть, герцог имел какого-то сообщника. Но если так, мы не знаем, кто это был.

Джейми вздохнул, встал, потянулся, разминаясь после долгого сидения, и бросил взгляд в окно, прикинув высоту солнца. Для него это был обычный способ определения времени, неважно, имелись под рукой часы или нет.

— Ну да ладно, в море у нас еще будет время для размышлений. Сейчас скоро полдень, а парижский дилижанс отходит в три часа.

***

Аптека на улице де Варенн исчезла, а на ее месте теснились таверна, ломбард и ювелирная лавка.

— Мэтр Раймон? — Ростовщик сдвинул седые брови. — Я слышал о нем, мадам, — он бросил на меня опасливый взгляд, наводивший на мысль о том, что слышанное им не вызывало восхищения, — но его нет уже несколько лет. Если вам нужна хорошая аптека, то рекомендую Краснера на площади Алоэ или, может быть, мадам Веррю неподалеку от Тюильри…

Он с интересом уставился на сопровождавшего меня мистера Уиллоби, потом перегнулся через прилавок и доверительно обратился ко мне:

— Может быть, вы заинтересованы в том, чтобы продать своего китайца, мадам? У меня есть клиент с ярко выраженным пристрастием к Востоку. Я мог бы договориться о хорошей цене для вас и взял бы за помощь не более обычного, смею вас заверить.

Тем временем мистер Уиллоби, который не говорил по-французски, с явным пренебрежением рассматривал разрисованный фазанами фарфоровый кувшин в китайском стиле.

— Спасибо за предложение, — сказала я, — но думаю, что нет. Пойду поищу Краснера.

В Гавре, портовом городе, кишевшем выходцами со всех концов света, мистер Уиллоби не привлекал к себе особого внимания, но здесь, в Париже, появление на улицах узкоглазого коротышки в стеганом жакете поверх голубой шелковой пижамы и с косой, обернутой, чтобы не болталась, несколько раз вокруг головы, вызывало оживленные комментарии. Но он оказался на удивление сведущим в целебных травах и медикаментах.

— Бай ей ай, — сказал он, взяв щепотку горчичных семян из открытой коробки в лавке Краснера. — Это хорошо для шеен-йен, почка.

— Верно, — удивленно сказала я. — Откуда ты об этом знаешь?

Он слегка повертел головой из стороны в сторону. Я уже успела узнать, что таким образом китаец выражает удовлетворение, если ему удается кого-нибудь удивить.

— Быть время, моя знать целители, — только и ответил он. Потом повернулся, указал на корзинку, содержимое которой походило на шарики сушеной грязи, и авторитетно заявил: — Шун-ю. Хорошо, очень хорошо очищать кровь, печенка он работать хорошо, нет сухая кожа, помогает видеть. Ваша покупать.

Я подошла поближе, чтобы рассмотреть «шун-ю», и обнаружила, что это невзрачные куски сушеного угря, скатанные в шарики и обмазанные глиной. Впрочем, цена была вполне приемлемой, и я добавила две эти непрезентабельные штуковины к содержимому корзинки, что висела у меня на руке.

Погода для начала декабря стояла теплая, и мы неспешно двинулись назад, к дому Джареда на улицу Тремулен. Улицы, залитые зимним солнечным светом, были яркими и оживленными из-за торговцев, попрошаек, проституток, продавщиц и прочих небогатых парижан, вовсю пользовавшихся временным потеплением.

На углу Северной улицы и Утиной аллеи я увидела нечто совершенно необычное: высокую, с покатыми плечами фигуру в черном сюртуке и круглой черной шляпе.

— Преподобный Кэмпбелл! — воскликнула я.

Услышав свое имя, священник развернулся и, узнав меня, снял шляпу и поклонился.

— Миссис Малкольм! — воскликнул он. — Как приятно видеть вас снова.

Но тут его взгляд остановился на мистере Уиллоби, и он неодобрительно прищурился.

— Э… это мистер Уиллоби, — представила я его. — Он… сотрудник моего мужа. Мистер Уиллоби, преподобный Арчибальд Кэмпбелл.

Преподобный Кэмпбелл и обычно-то выглядел весьма строго, но сейчас имел такой вид, будто позавтракал колючей проволокой и счел ее невкусной.

— Я думала, что вы собираетесь отплыть из Эдинбурга в Вест-Индию, — сказала я в надежде отвлечь его внимание от китайца.

Это сработало, его ледяной взгляд переместился на меня и слегка потеплел.

— Благодарю вас за внимание, мадам. Да, мои намерения не изменились. Однако сперва мне нужно завершить срочное дело во Франции. Я отплываю из Эдинбурга в четверг.

— А как поживает ваша сестра? — спросила я.

Он с неодобрением взглянул на мистера Уиллоби, сделал шаг в сторону и понизил голос:

— Ей немного лучше, благодарю вас. Средства, которые вы прописали, очень помогли. Она гораздо спокойнее и теперь спит по ночам. Позвольте еще раз поблагодарить вас за доброе участие.

— Рада за нее. Надеюсь, что морское путешествие ей не повредит.

Мы расстались с обычными добрыми пожеланиями, после чего я и Уиллоби продолжили путь по Северной улице к дому Джареда.

— Преподобный значить шибко благочесивая малый? — осведомился немного погодя мой спутник.

Как многим выходцам с Востока, ему не всегда удавалось выговорить звук «т», отчего слово «благочестивый» приобрело в его устах своеобразное звучание. Я утвердительно кивнула, бросив на китайца любопытствующий взгляд. Не просто же так он об этом спросил.

Уиллоби помолчал, поджал губы и хмыкнул.

— Эта преподобный совсем не благочесивая, нет.

— Это еще почему?

Он бросил на меня лукавый взгляд.

— Моя видеть эта преподобная у мадам Жанна. Здесь она говорить громко, там быть тихо-тихо. Шибко благочесивый, ха!

— Правда?

Я повернулась, чтобы посмотреть вслед священнику, но высокая фигура уже скрылась в толпе.

— Ходить к вонючий проститутки, — подчеркнул мистер Уиллоби, произведя для иллюстрации выразительный грубый жест в области своего паха.

— Поняла, — сказала я. — Что ж, плоть бывает слаба даже у священнослужителей Шотландской свободной церкви.

За ужином в тот вечер я упомянула, что видела преподобного, хотя и опустила замечания мистера Уиллоби относительно его мирских пристрастий.

— Нужно было спросить его, куда конкретно в Вест-Индии он направляется, — посетовала я. — Не то чтобы с ним было особо приятно иметь дело, но нам в тех краях любые знакомства не помешают.

Джаред, деловито поглощавший жаркое из телятины, остановился, чтобы проглотить, и сказал:

— На сей счет, моя дорогая, не беспокойтесь. Я составил для вас список лиц, которые могут быть полезны, и дал Джейми рекомендательные письма людям, которые непременно окажут вам помощь.

Он отрезал себе внушительного размера кусок телятины, обмакнул в лужицу винного соуса и стал жевать, задумчиво глядя на Джейми.

Наконец, очевидно придя к какому-то решению, он пригубил вина и непринужденным тоном произнес:

— Мы встречались на равнине, кузен.

Я недоуменно воззрилась на него, а Джейми после паузы ответил:

— И мы расстались на площади.

На узком лице Джареда расплылась широкая улыбка.

— О, вот это гарантия помощи. Я догадывался, но не был уверен и решил, что испытание того стоит. Где тебя посвятили?

— В тюрьме, — лаконично отозвался Джейми. — Инвернесская ложа, как понимаешь.

Джаред удовлетворенно кивнул.

— Прекрасно, это то, что надо. Ложи есть на Ямайке и Барбадосе. У меня заготовлены письма к тамошним мастерам. Но самая большая ложа находится на Тринидаде — в нее входит более двух тысяч членов. Если тебе понадобится серьезная помощь в поисках паренька, обращайся к ним. Рано или поздно все, происходящее на островах, становится известно ложе.

— Может быть, все-таки расскажете, о чем идет речь?

Джейми взглянул на меня и улыбнулся.

— О вольных каменщиках, Сассенах.

— Ты масон? — выпалила я. — Ты мне этого не говорил.

— Он и не должен был говорить, — резковато заметил Джаред. — Ритуалы вольных каменщиков тайные, они известны только посвященным. Я не смог бы дать Джейми рекомендаций для ложи Тринидада, если бы он уже не был одним из нас.

Разговор снова стал общим, когда Джейми и Джаред принялись обсуждать снабжение «Артемиды», но я помалкивала, сосредоточившись на телятине. Это происшествие, хоть и малозначительное, напомнило о том, как мало я, по существу, знаю о Джейми. А ведь когда-то я, наверное, сказала бы, что знаю его так хорошо, как один человек может знать другого.

Теперь тоже бывали моменты, когда мы говорили по душам, и я после любовных объятий засыпала на его плече, чувствуя, что его мысли и чувства для меня так же прозрачны, как хрусталь винных бокалов на столе у Джареда.

Но бывало, я неожиданно спотыкалась о какой-то неведомый мне эпизод из прошлого Джейми или он замирал с отсутствующим видом, вдруг оказавшись во власти того времени, когда меня не было с ним.

Тогда я чувствовала себя неуверенно и одиноко, балансируя на краю разделявшей нас пропасти.

Нога Джейми прижала мою под столом, и он, посмотрев на меня с затаенной улыбкой, приподнял бокал, как бы произнося тост. Я улыбнулась в ответ, немного успокоившись. Этот жест пробудил воспоминание о нашей брачной ночи, когда мы сидели рядом, пили маленькими глотками вино, чужие, боявшиеся друг друга, и между нами не было ничего, кроме брачного контракта и обещания быть честными друг с другом.

"Есть вещи, которые ты, может быть, не сможешь мне рассказать, — сказал тогда он. — Я не стану расспрашивать тебя. Но если ты все-таки решишь рассказать, пусть это будет только правда. Между нами нет ничего, кроме уважения, а во взаимном уважении всегда найдется место для личных секретов, но не для лжи".

Я сделала большой глоток, чувствуя, как заклубился в голове хмель и теплый прилив согрел мои щеки. Джейми сосредоточил на мне все свое внимание, игнорируя монолог Джареда о корабельных галетах и свечах. Его нога теснее прижалась к моей.

— Ага, я займусь этим утром, — сказал он в ответ на вопрос Джареда. — Но сейчас, кузен, я лучше пойду. День выдался нелегкий.

Он отодвинул стул, встал и протянул мне руку.

— Ты со мной, Клэр?

Я встала. Вино растеклось по моим жилам, наполняя тело теплом и слегка кружа голову. Наши взгляды встретились в полном понимании. Между нами снова существовало уважение, оставлявшее место для всех наших секретов, которыми можно будет поделиться в свое время.

***

Утром Джейми, мистер Уиллоби и Джаред отправились по своим делам, а у меня имелось собственное, которое я предпочитала сделать одна. Двадцать лет назад в Париже были два человека, которые много для меня значили. Мэтр Раймон, как выяснилось, умер, да и шансы застать в живых вторую особу были невелики, но я считала необходимым проверить эту возможность перед отплытием из Европы. Если у нас и был шанс увидеться, то, скорее всего, последний. С этой мыслью и с бьющимся сердцем я села в экипаж Джареда и велела кучеру вести меня в больницу «Обитель ангелов».

***

На маленьком кладбище, отведенном для женского монастыря, под сенью высокого собора, находилась могила. День стоял хмурый, с Сены тянуло зябкой сыростью, но окружающие кладбище стены защищали от ветра. От бледных известняковых плит разливался отраженный мягкий свет. Ветви облетевших деревьев выделялись на фоне неба изящным кружевом, а темно-зеленый, не боявшийся холода мох лелеял камни на своем мягком ложе.

Это было маленькое надгробие из нежного белого мрамора, увенчанное парой херувимских крыл, с высеченным на нем одним-единственным словом — «Вера».

Я стояла, глядя на него, пока у меня не затуманилось в глазах. Я принесла цветок, розовый тюльпан, который удалось раздобыть в декабрьском Париже лишь благодаря тому, что у Джареда была своя оранжерея. Я опустилась на колени и положила его на камень, погладив пальцем мягкий изгиб лепестка, как будто это была щека младенца.

— Я думала, что не заплачу, — произнесла я немного погодя и почувствовала на своей голове ладонь матери Хильдегард.

— Le Bon Dieu, Добрый Господь распоряжается делами так, как считает наилучшим, — сказала она тихо. — Но Он редко снисходит до того, чтобы объяснить свое решение.

Я сделала глубокий вдох и вытерла щеки краем плаща.

— Правда, это было очень давно.

Я медленно поднялась на ноги и, повернувшись, увидела, что мать Хильдегард смотрит на меня с глубоким сочувствием и интересом.

— Я заметила, — медленно произнесла она, — что, если речь идет об отношении матерей к их детям, время не имеет значения. Его словно и нет. Сколько бы лет ни было ребенку, мать в мгновение ока может снова увидеть дитя таким, каким оно родилось, каким было, когда училось ходить, в любом возрасте в любое время, пусть это «дитя» давно выросло, повзрослело и имеет своих детей.

— Особенно когда они спят, — сказала я, снова взглянув на маленький белый камень. — Тогда ты всегда можешь увидеть младенца.

— Верно, — согласилась она. — Правда, глядя на тебя, я подумала, что у тебя есть и другие дети.

— Еще один ребенок. Но откуда вы, монахиня, столько знаете о матерях и детях?

Маленькие черные глаза проницательно смотрели из-под тяжелых надбровных дуг с поредевшими и совсем седыми бровями.

— Старухам не спится, — пожала она плечами. — Порой ночами я хожу по палатам. Бывает, больные разговаривают со мной.

С годами она несколько усохла, и некогда широкие плотные плечи стали хрупкими под черной саржей монашеской сутаны. Даже при этом она возвышалась над большинством монахинь, еще больше похожая на пугало, но, как всегда, производившая неотразимое впечатление. У нее появился посох, но держалась она прямо, походка оставалась решительной, а посох служил не столько для того, чтобы на него опираться, сколько для устрашения и вразумления бездельников.

Я высморкалась, и мы пошли по тропинке, ведущей к монастырю. Мне бросилось в глаза, что среди крупных могильных камней то тут, то там попадаются и другие маленькие камни.

— Это что, детские могилки? — удивленно спросила я.

— Дети монахинь, — небрежно пояснила матушка.

Я уставилась на нее в изумлении, и она пожала плечами, элегантная и сдержанная, как всегда.

— Такое случается, — сказала она и, пройдя еще несколько шагов, добавила: — Не часто, конечно.

Она обвела посохом кладбищенский участок.

— Это место отведено для сестер, нескольких благодетелей больницы и тех, кого они любили.

— Сестры или благодетели?

— Сестры. Эй ты, чурбан!

Мать Хильдегард резко остановилась, заметив санитара, праздно стоявшего у церковной стены и курившего трубку. Когда она принялась распекать его на изысканном придворном французском языке своей юности, я отступила назад и огляделась, озирая маленькое кладбище.

Возле дальней стены, но все еще на освященной земле находился ряд маленьких каменных табличек, на каждой было одно-единственное имя «Бутон». Под каждым именем — римская цифра от I до XV. Любимые собачки матери Хильдегард. Я посмотрела на ее нынешнего спутника, шестнадцатого носителя этого имени. Угольно-черный, кудрявый, как барашек, песик сидел у ее ног, уставившись круглыми глазами на проштрафившегося санитара, безмолвно поддерживая разнос, устроенный хозяйкой.

Сестры и те, кого они любили.

Стоило матери Хильдегард обернуться ко мне, как сердитое выражение мигом сменилось улыбкой, отчего ее лицо неожиданно обрело красоту.

—— Я так рада, что ты пришла снова, ma chère[4], — сказала она. — Зайдем внутрь, я найду вещи, которые могут пригодиться тебе в твоем путешествии.

Нацепив посох на сгиб локтя, она использовала для поддержки мою руку, обхватив ее теплыми костлявыми пальцами, обтянутыми тонкой кожей. У меня возникло странное чувство, что не я поддерживаю ее, а наоборот.

Когда мы свернули в маленькую тисовую аллею, которая вела ко входу в больницу, я решилась.

— Я надеюсь, что вы не сочтете меня грубой, матушка, — нерешительно сказала я, — но есть один вопрос, который я хотела вам задать…

— Восемьдесят три, — тут же последовал ответ, сопровождаемый ухмылкой, продемонстрировавшей длинные желтые лошадиные зубы. — Всем интересно знать, — добродушно пояснила она, оглянулась на крохотное кладбище и подняла одно плечо в типичном галльском жесте. — Пока рано. Le Bon Dieu знает, как много еще осталось работы.

### Глава 41. МЫ СТАВИМ ПАРУСА

Серым холодным днем — других в декабре в Шотландии не бывает — «Артемида» причалила к мысу Ярости на северо-западном побережье.

Выглядывая из трактирного окошка, я всматривалась в плотный серый мрак, скрывавший прибрежные утесы. Здешний пейзаж вместе со всепроникающим запахом морских водорослей и столь громким прибоем, что он заглушал разговоры в маленьком кабачке у причала, служил удручающим напоминанием об острове тюленей. Иэна-младшего захватили почти месяц назад. Теперь уже миновало Рождество, а мы все еще находились в Шотландии, не более чем в нескольких милях от тюленьего острова.

Джейми, несмотря на холодный дождь, не мог оставаться внутри, у огня, и нервно расхаживал вдоль пристани. Морское путешествие из Франции обратно в Шотландию он перенес не лучше, чем первую переправу через Ла-Манш, и я знала, что перспектива два или три месяца провести на борту «Артемиды» вызывала у него ужас. В то же самое время ему так не терпелось настичь похитителей, что любая задержка вызывала раздражение. Не раз, проснувшись посреди ночи, я обнаруживала, что он ушел бродить в одиночестве по улицам Гавра.

По иронии судьбы, эта последняя задержка произошла не без его участия. Мы пристали к мысу Ярости, чтобы забрать Фергюса, а с ним небольшую группу контрабандистов, за которыми Джейми послал француза, прежде чем мы отплыли в Гавр.

— Невозможно сказать, с чем мы столкнемся в Вест-Индии, Сассенах, — пояснил мне Джейми. — Я не собираюсь выступать против целого пиратского корабля в одиночку, а если дело дойдет до драки, то хотел бы сражаться рядом с людьми, которых знаю.

Контрабандисты, все как один, были людьми, привычными к морю — если не к большим кораблям, так хоть к лодкам, — и вполне годились для того, чтобы пополнить команду «Артемиды», поредевшую после окончания прошлого сезона и еще не укомплектованную полностью.

Мыс Ярости был маленьким портом и в это время года не слишком оживленным. Кроме «Артемиды» к деревянной пристани было пришвартовано лишь несколько рыбачьих лодок и кеч. Впрочем, имелся и маленький кабачок, где команда «Артемиды» весело проводила время в ожидании отплытия. Матросы, которым не хватило места внутри, сгрудились под навесами снаружи, и их товарищи передавали им через окна пенистые кружки с элем.

Джейми гулял по берегу и приходил только перекусить. Тогда он усаживался перед огнем, и от его промокшей одежды поднимались струйки пара, словно отражая его подавленное душевное состояние.

Фергюс запоздал. Похоже, что никто не возражал против ожидания, кроме Джейми и нанятого Джаредом капитана. Капитан Рейнс, плотный немолодой коротышка, большую часть времени проводил на палубе своего корабля, поглядывая одним глазом на барометр, а другим на затянутое тучами небо.

— Надо же, какое пахучее снадобье, Сассенах, — заметил Джейми во время одного из своих кратких визитов в пивную. — Что это?

— Свежий имбирь, — ответила я, подняв остаток корня, который измельчала в плошке. — У травников принято считать, что это лучшее средство от морской болезни.

— О, неужели?

Он поднял плошку, принюхался к содержимому и сильно чихнул, чем весьма потешил зевак. Я выхватила у него миску, пока он не рассыпал снадобье.

— Это тебе не нюхательный табак, — проворчала я. — Его не нюхать надо, а пить с чаем. Будешь принимать регулярно, и, надеюсь, это тебе поможет. Потому что в противном случае я не знаю, как ты перенесешь это плавание.

— Не беспокойтесь, миссис, — заверил меня один из опытных моряков, услышав наш разговор. — Новички на море, как правило, первые пару дней чувствуют себя не лучшим образом, это дело обычное. Но чаще всего все приходит в норму довольно скоро. На третий день они привыкают к качке и уже порхают по реям, будто жаворонки.

Я взглянула на Джейми, который явно не походил на птичку. Однако это замечание, судя по всему, внушило ему какую-то надежду, потому что он приободрился и помахал служанке, чтобы принесла бокал эля.

— Может быть, и так, — сказал он. — Джаред говорил то же самое: что морская болезнь обычно держится не дольше нескольких дней, при условии что море не очень бурное.

Он пригубил эль, а потом сделал еще глоток, уже побольше.

— Три дня я, пожалуй, выдержу.

***

Вечером второго дня мы увидели, как вдоль побережья в нашем направлении движутся шестеро всадников на косматых горных пони.

— Первым едет Риберн, — проговорил Джейми, щурясь, чтобы разглядеть их. — Вслед за ним Кеннеди, потом Иннес — у него нет левой руки, видишь? — и Мелдрум, а это Маклеод, они неразлучны. Кто же последний, Гордон или Фергюс?

— Должно быть, Гордон, — сказала я, присмотревшись через его плечо к приближавшимся всадникам, — потому что он слишком толстый, чтобы быть Фергюсом.

— И где же Фергюс, где его черти носят? — спросил Джейми Риберна, когда контрабандистов приветствовали, представили новым товарищам по команде и усадили за стол, где каждого ждали горячий ужин и желанный бокал.

Риберн, торопливо прожевав кусок пирога, пустился в объяснения.

— Ну, он, это, сказал, значит, что у него дело, а мне велел заняться покупкой лошадей да потолковать с Мелдрумом и Маклеодом, когда те, стало быть, прибудут. В ту-то пору их не было, они на лодке в море ходили и вернуться должны были через день-другой…

— Какое дело? — резко перебил его Джейми, но в ответ Риберн лишь пожал плечами.

Джейми буркнул что-то себе под нос по-гэльски, но от дальнейших комментариев воздержался и продолжил ужин.

Теперь команда собралась в полном составе, не считая Фергюса, и наутро начались приготовления к отплытию. Палуба превратилась в сцену какого-то безумного действа: люди сновали туда-сюда, выныривали из люков в совершенно неожиданных местах или сыпались со снастей, как дохлые мухи. Джейми стоял рядом со штурвалом и старался никому не мешать, хотя всякий раз, когда возникала надобность не в умении, а в физической силе, предлагал свою помощь. Однако по большей части он просто стоял, не отрывая глаз от проходившей вдоль берега дороги.

— Нам придется отплыть к середине дня, или мы пропустим прилив, — учтиво, но твердо сказал капитан Рейнс. — Через сутки погода переменится: барометр падает, да и моя шея, — он потер означенную часть тела, — говорит о том же.

Капитан кивком указал на небо, которое с утра успело сменить цвет с оловянного на свинцовый.

— У меня нет желания отплывать в шторм, и если в наши намерения входит добраться до Вест-Индии как можно скорее…

— Я понял, капитан, — перебил его Джейми. — Конечно, поступайте так, как считаете нужным.

Он отступил назад, чтобы дать пройти спешащему по делу матросу, и капитан тоже исчез, вернувшись к своим хлопотам.

День продолжался, Джейми казался собранным, как обычно, но я заметила, что негнущиеся пальцы постукивали по его бедру все чаще и чаще, единственный внешний признак беспокойства. И беспокоиться было отчего: Фергюс пробыл с ним двадцать лет, с того дня, когда Джейми нашел его в парижском борделе и нанял, чтобы перехватывать письма Карла Стюарта.

И более того: Фергюс жил в Лаллиброхе с тех пор, как родился Иэн-младший. Для Фергюса этот мальчик стал младшим братом, а Джейми — почти отцом, которого Фергюс никогда не знал. Я не могла представить себе дело столь неотложное, чтобы оно оторвало юношу от Джейми. Не мог представить этого и сам Джейми, и его пальцы бесконечно выбивали нервный ритм по дереву перил.

Потом пришло время, и Джейми нехотя отвернулся, оторвав взгляд от пустынного берега. Люки были задраены, лини свернуты в мотки, и несколько матросов прыгнули на берег, чтобы отдать швартовы — их было шесть, каждый толщиной с мое запястье.

Я сочувственно взяла Джейми за руку и предложила:

— Спускайся вниз. У меня есть спиртовка — заварю тебе горячего имбирного чая, а потом ты…

Звуки приближения галопирующей лошади эхом разнеслись вдоль берега: топот копыт о гравий опережал всадника.

— Вот он, чертов дуралей, — буркнул Джейми, хотя по всему было видно, какое огромное облегчение он испытал.

Повернувшись к капитану Рейнсу, Джейми вопросительно поднял бровь.

— Что, мы не пропустили прилив? Если так, то отчаливаем.

— Отдать швартовы! — гаркнул капитан.

Последний трос, удерживавший нас у причала, был откреплен, втянут на палубу и смотан. Натянулись ванты, взметнулись и развернулись над головой паруса, боцман метался по палубе, выкрикивая приказы голосом, напоминавшим скрежет ржавого железа.

— Он тронулся. Пришел в движенье! Под килем чудится живое напряженье![5] — восторженно процитировала я пришедшие на память строки, почувствовав, как палуба задрожала под моими ногами.

Корабль ожил: энергия всей команды, преобразованная мощью ловивших ветер парусов, хлынула в неодушевленный корпус.

— О господи! — глухо произнес Джейми, почувствовав то же самое. Он схватился за поручень и закрыл глаза.

— Мистер Уиллоби говорит, что у него есть средство от морской болезни, — сказала я, с сочувствием глядя на него.

— Ха, — отозвался он, открыв глаза. — Я знаю, о чем толкует этот тип, и если он воображает, будто я ему позволю… Что за черт!

Я проследила за его взглядом, желая понять, что побудило его к такому высказыванию, и увидела на палубе Фергюса, как раз в этот миг помогавшего сойти со сходен девушке с развевающимися светлыми волосами. То была дочь Лири — Марсали Маккензи.

Я и рта раскрыть не успела, как Джейми прошел мимо меня и направился к парочке.

— Это что еще за чертовщина, хотел бы я знать? — грозно произнес он, возвышаясь над ними не меньше чем на фут.

Я быстренько переместилась поближе, чтобы беготня и крики команды не мешали смотреть и слушать.

— Мы поженились, — объявил Фергюс, отважно заслонив собой Марсали.

Он выглядел одновременно и напуганным, и возбужденным, лицо под гривой черных волос побелело как мел.

— Поженились!

Руки Джейми сжались в кулаки, и Фергюс непроизвольно шагнул назад, чуть не наступив Марсали на ногу.

— Что значит «поженились»?

Я решила, что это риторический вопрос, но оказалось, что нет: Джейми в оценке ситуации явно опережал меня и сразу ухватил суть.

— Ты с ней спал? — спросил он напрямик.

Стоя сзади, я не могла видеть его лица, но догадалась, что оно выражает, хотя бы по тому, как изменилось лицо Фергюса. Француз сделался на два оттенка бледнее и облизал губы.

— Э… нет, милорд, — сказал он как раз в тот момент, когда Марсали, сверкая глазами, выкрикнула:

— Да, спал!

Джейми окинул быстрым взглядом обоих, громко хмыкнул и отвернулся.

— Мистер Уоррен! — обратился он к корабельному штурману. — Будьте любезны, вернитесь к берегу.

Мистер Уоррен, отдававший очередной приказ, замер с открытым ртом и воззрился сперва на Джейми, потом — весьма пристально — на удалявшийся берег. За то недолгое время, что прошло с появления предполагаемых новобрачных, «Артемида» отошла в море более чем на тысячу ярдов и каменистые утесы проплывали мимо с нарастающей скоростью.

— Сдается мне, ему этого не сделать, — осторожно сказала я. — Мы едва успели отплыть с приливом.

К счастью, Джейми достаточно времени проводил в компании моряков, чтобы понять: прилив никого не ждет. Некоторое время он дышал сквозь зубы, потом кивком головы указал на лестницу, которая вела под палубу.

— Спускайтесь, оба.

Фергюс и Марсали сидели в моей каюте бок о бок на одной койке, крепко держась за руки.

Джейми махнул мне, чтобы я села на другую койку, и повернулся к парочке, уперши кулаки в бока.

— Итак, — прорычал он. — Что это за чушь насчет женитьбы?

— Это правда, милорд, — ответил Фергюс.

Он был очень бледен, но темные глаза светились от возбуждения. Здоровая рука сжимала руку Марсали, крюк лежал поперек его бедра.

— Вот как? — произнес Джейми весьма скептически. — И кто вас обвенчал?

Двое переглянулись, и Фергюс облизал губы, перед тем как ответить.

— Мы… мы заключили брачный контракт.

— В присутствии свидетелей, — вставила Марсали.

По контрасту с бледностью Фергюса, на ее щеках цвел румянец. Прекрасную кожу она унаследовала от матери, но вот упрямый подбородок явно достался ей от кого-то другого.

Девушка положила руку на грудь, и под тканью корсажа что-то хрустнуло.

— У меня есть контракт и подписи, здесь.

Джейми издал тихое рычание. По законам Шотландии мужчина и женщина действительно могли заключить договор перед свидетелями и их без венчания признавали мужем и женой.

— Ладно, — проворчал Джейми. — Но в брачную постель вы еще не ложились, а в глазах церкви договора недостаточно.

Он взглянул в кормовое окошко, где сквозь рваный туман как раз промелькнули удалявшиеся утесы, и кивнул, приняв решение.

— Мы сделаем остановку в Льюисе, чтобы напоследок запастись припасами. Там Марсали сойдет на берег, я пошлю двух матросов, и они проводят ее домой, к матери.

— Я ничего такого не сделаю! — сердито воскликнула Марсали и выпрямилась, буравя отчима взглядом. — Я поплыву с Фергюсом!

— Вот уж нет, девчонка! — отрезал Джейми. — Неужели у тебя нет ни любви, ни почтения к своей матери? Сбежать, не сказав ей ни слова, не оставив записки, бросить ее в таком волнении…

Марсали вздернула подбородок.

— Я оставила записку. Послала письмо из Инвернесса. В нем я написала, что вышла замуж за Фергюса и мы отплываем за море вместе с вами.

— Раны Христовы! Да она же вообразит, будто я знал о вашей затее!

Джейми выглядел не на шутку напуганным.

— Мы… я… попросил леди Лири оказать мне честь и удостоить меня руки ее дочери, милорд, — вставил Фергюс. — В прошлом месяце, когда приезжал в Лаллиброх.

— Ага. Ладно, тебе нет нужды рассказывать мне, что она сказала, — сухо произнес Джейми, увидев румянец на щеках Фергюса. — Поскольку я догадываюсь, что общий ответ был «нет».

— Она сказала, что он бастард! — возмущенно заявила Марсали. — И преступник, и… и…

— Он и есть бастард и преступник, — заметил Джейми. — А еще калека без какой-либо собственности, что, я уверен, тоже известно твоей матери.

— А мне все равно! — Марсали схватила Фергюса за руку и посмотрела на него с пылкой любовью. — Он нужен мне.

Захваченный врасплох, Джейми потер пальцем губы, глубоко вздохнул и только потом возобновил наступление.

— Начать с того, — сказал он, — что ты слишком молода для замужества.

— Мне пятнадцать, я достаточно взрослая!

— Ага, а ему тридцать! — парировал Джейми и покачал головой. — Нет, девочка, прости, но я не могу позволить тебе сделать это. И помимо всего прочего, морское путешествие слишком опасно…

— Ты берешь ее!

Марсали презрительно мотнула головой в мою сторону.

— Оставь Клэр в покое, — невозмутимо сказал Джейми. — Она не твоя забота и…

— Вот как? Ты бросил мою мать ради этой английской шлюхи, сделал ее посмешищем всей округи, и это не моя забота? — Марсали вскочила и топнула ногой. — И тебе хватает наглости указывать мне, что я должна делать?

— Хватает, — сказал Джейми, с трудом сдерживая себя. — Мои личные дела не твоя забота!

— А мои — не твоя!

Встревоженный Фергюс встал, пытаясь успокоить девушку.

— Марсали, ma chère[6], ты не должна так говорить с милордом. Он всего лишь…

— Я буду говорить с ним, как хочу!

— Нет, не будешь!

Удивленная неожиданной суровостью в тоне возлюбленного, Марсали заморгала. Всего на пару дюймов выше своей новоиспеченной жены, француз обладал некой внутренней силой, позволявшей ему выглядеть значительнее, чем он был на самом деле.

— Нет, — произнес он более мягко. — Сядь, ma p’tite[7].

Фергюс усадил ее обратно на койку и остановился перед ней.

— Милорд для меня больше чем отец, — деликатно сказал он девушке. — Я тысячу раз обязан ему жизнью. И к тому же он твой отчим. Как бы ни относилась к нему твоя мать, он, несомненно, поддерживает и оберегает ее, тебя и твою сестру. Ты обязана, по крайней мере, уважать его.

Марсали закусила губу, глаза ее сверкали. Наконец она неловко повернула голову к Джейми.

— Прошу прощения, — пробормотала она, и обстановка стала чуть менее напряженной.

— Все в порядке, девочка, — хрипло произнес Джейми и вздохнул. — Но все равно, Марсали, мы должны отправить тебя обратно к матери.

— Я не поеду.

Девушка успокоилась, но подбородок по-прежнему был упрямо вздернут. Она бросила взгляд на Фергюса, потом на Джейми.

— Он говорит, что мы не спали вместе, но мы спали. Во всяком случае, я так скажу. Если меня отошлют домой, я всем заявлю, что он лишил меня невинности. Поэтому выбор простой: или я выхожу за него замуж, или окажусь опозоренной.

Ее тон был рассудительным и решительным. Джейми закрыл глаза.

— Да избавит меня Господь от женщин, — процедил он сквозь зубы, открыл глаза и хмуро посмотрел на нее. — Ладно! Женитесь, что с вами поделаешь. Но как следует, с венчанием. Мы найдем священника в Вест-Индии, когда сойдем на берег. А пока вы не сподобились благословения церкви, Фергюс не притронется к тебе. Понятно?

Он грозно взглянул на обоих.

— Да, милорд, — сказал Фергюс, сияя от радости. — Merci beaucoup![8]

Марсали сузила глаза, собираясь спорить, но вовремя смекнула, что Джейми ей не прошибить, а потому, покосившись на меня, скромно потупилась и пролепетала:

— Да, отец.

***

Суматоха вокруг бегства и женитьбы Фергюса хотя бы на время отвлекла Джейми от движения корабля, но этот эффект продлился недолго. Мой муж мрачнел, зеленел с каждым мгновением, но ни в какую не хотел уходить с палубы и спускаться вниз, пока побережье Шотландии оставалось на виду.

— Может быть, я уже больше не увижу родной земли, — хмуро сказал Джейми, когда я попыталась убедить его спуститься вниз и лечь, после того как его в очередной раз вырвало.

Он тяжело опирался на поручень и с тоской смотрел на остававшуюся позади невзрачную береговую линию.

— Нет, ты увидишь ее, — уверенно произнесла я. — Ты вернешься. Я не знаю когда, но знаю, что вернешься.

Он озадаченно взглянул на меня, но потом едва заметно улыбнулся.

— Ты видела мою могилу, — тихо сказал он. — Верно?

Я заколебалась, но он не казался расстроенным, и я кивнула.

— Все в порядке. — Он закрыл глаза, тяжело дыша. — Только не говори… не говори мне когда, если не против.

— При всем желании не могу, — ответила я. — Там не было никаких дат. Только твое имя. И мое.

— Твое?

Он вытаращил глаза.

Я снова кивнула, чувствуя, как при воспоминании о гранитной плите у меня встал ком в горле. То был так называемый брачный камень, высеченный таким образом, чтобы в сочетании с другим, парным, образовывать полную дугу. Я, конечно, видела только одну половину.

— На нем значились все твои имена. Поэтому я поняла, что это ты. А ниже было высечено: «Любящий муж Клэр». В то время я не поняла, что это значит, но теперь понимаю.

Он медленно кивнул, вбирая в себя услышанное.

— Понятно. Ну что ж, если я все же вернусь в Шотландию, причем в качестве твоего мужа, то вопрос «когда», пожалуй, не имеет особого значения, — Он слабо улыбнулся и добавил: — А еще это значит, что я обязательно найду Иэна-младшего живым, потому что, говорю тебе, Сассенах, нога моя не ступит в Шотландию без него.

— Мы найдем его, — твердо сказала я, положила руку ему на плечо и стояла рядом, глядя, как Шотландия медленно исчезает вдали.

***

К вечеру скалы Шотландии скрылись в морском тумане, и продрогший до костей, белый как простыня Джейми позволил отвести себя вниз и уложить в постель. Именно в этот момент и обнаружились неожиданные последствия ультиматума, предъявленного им Фергюсу.

На корабле, не считая капитанской, были только две маленькие отдельные каюты, и коль скоро Фергюсу и Марсали было запрещено проживать в одной каюте до венчания, получалось, что Джейми придется делить каюту с Фергюсом, а мне с Марсали. Это весьма усложняло все предстоящее путешествие, причем по многим причинам.

Я надеялась, что морская болезнь утихнет, если Джейми не будет видеть, как медленно поднимается и опадает линия горизонта, но и тут мне не повезло.

— Опять? — спросил сонный Фергюс, приподнявшись на локте в своей койке посреди ночи. — Как он может? Он же весь день ничего не ел!

— Ты ему об этом скажи, — сказала я, стараясь не дышать носом, когда бочком продвигалась к двери с тазиком в руках, протискиваясь через крохотное тесное помещение.

Палуба качалась под моими непривычными ногами, и сохранять равновесие удавалось с трудом.

— Позвольте мне, миледи.

Фергюс сбросил с постели голые ноги, встал и, пошатнувшись, чуть не налетел на меня.

— Вы должны пойти и поспать, миледи, — сказал он, забрав у меня тазик. — Я позабочусь о нем, будьте уверены.

— В общем…

Мысль о сне, бесспорно, искушала. День выдался нелегкий.

— Иди, Сассенах, — пробормотал Джейми, чье покрытое потом лицо казалось призрачно-белым в свете масляной лампы. — Со мной все будет в порядке.

Разумеется, это утверждение представляло собой чистейшее вранье, но, с другой стороны, сомнительно, чтобы от моего присутствия была особая польза. То немногое, что требовалось, мог сделать и Фергюс, а средства от морской болезни все равно не существовало. Оставалось лишь надеться, что Джаред прав, и когда «Артемида» выйдет в Атлантику, где качает не так резко, недомогание пройдет само.

— Хорошо, — уступила я. — Может быть, утром тебе полегчает.

Джейми открыл один глаз, застонал и, дрожа, закрыл его снова.

— А может быть, я умру, — предположил он.

На этой радостной ноте я направилась в темный проход, где споткнулась о мистера Уиллоби, свернувшегося калачиком у двери каюты. Он крякнул от удивления, потом, увидев, что это всего лишь я, медленно поднялся на четвереньки и заполз в каюту, покачиваясь в такт с судном. Оставив без внимания недовольное восклицание Фергюса, китаец свернулся вокруг ножки стола и тут же снова погрузился в сон с выражением полного блаженства на маленьком круглом лице.

Моя собственная каюта находилась как раз напротив сходней, но я задержалась, чтобы подышать свежим воздухом, поступавшим с верхней палубы. Меня окружало невероятное разнообразие шумов: от скрипа и треска досок, щелканья парусов и завывания снастей наверху до слабого эха криков где-то на палубе.

Несмотря на шум и холодный воздух, хлынувшие из открытой двери, Марсали крепко спала, расположившись на одной из коек. Меня порадовало, что не нужно проводить с ней необходимую беседу. Но при этом я невольно ощутила сочувствие: что ни говори, а на свою брачную ночь у девчонки наверняка были другие планы.

Было холодно, и я, не раздеваясь, заползла на свою узкую койку и некоторое время лежала, прислушиваясь к доносившимся со всех сторон звукам. Всего в футе или двух над моей головой плескалась рассекаемая корпусом вода, но это, как ни странно, успокаивало. Под аккомпанемент песни ветра и приглушенные звуки рвоты, доносившиеся из каюты напротив, я мирно заснула.

***

На «Артемиде», как и положено на корабле, старались поддерживать чистоту, но когда на пространстве в восемьдесят футов длиной и двадцать пять шириной вместе с шестью тоннами грубо обработанных шкур, сорока двумя бочками серы и достаточным количеством листов меди и жести обитают тридцать две особи мужского и две — женского пола, о соблюдении всех правил гигиены говорить трудно.

На второй день я уже вспугнула крысу — маленькую, как сказал Фергюс, но все равно крысу! — в трюме, куда отправилась за своим большим ящиком со снадобьями, по ошибке помещенным туда во время погрузки. Ночью в моей каюте было слышно тихое шуршание, издаваемое, как выяснилось, когда зажгли светильник, несколькими дюжинами довольно крупных тараканов, мигом разбежавшихся по щелям.

Два гальюна по обе стороны от корабельного носа представляли собой крошечные дощатые кабинки с дыркой в полу, футах в восьми над волнами, так что пользователя могло в самый неподходящий момент окатить снизу морской водой. По моему предположению, конструктивные особенности отхожих мест способствовали распространению запоров в не меньшей степени, чем рацион, состоящий преимущественно из свиной солонины и галет.

Мистер Уоррен, штурман, гордо сообщил, что палубы драят каждое утро, металлические детали полируют и вообще все находится в полном порядке. Надо полагать, в подобных условиях трудно было требовать большего, однако никакая чистка палубы не могла повлиять на тот факт, что на весьма ограниченном пространстве размещались тридцать четыре человека, причем мылся из них только один.

Учитывая обстоятельства, я сильно удивилась, когда на второе утро в поисках кипятка открыла дверь камбуза.

Вместо ожидаемого привычного неряшливого полумрака моему взору предстали ряды сверкающих на солнце медных кастрюль и чанов, начищенных так, что казалось, будто они светятся изнутри. Я поморгала, привыкая к этому блеску, после чего смогла разглядеть встроенные в стенки камбуза надежные полки и шкафы, сработанные с расчетом на нешуточный шторм.

На полке выше кастрюль мелко подрагивали обернутые в войлок синие и зеленые стеклянные склянки со специями. Впечатляющий набор ножей, тесаков и вертелов позволил бы, возникни такая надобность, разделать и китовую тушу. На полке, подвешенной к переборке, стояли глиняные плошки и стеклянные стаканы, в которых были посажены срезанные верхушки репы — для получения зеленых побегов. Над огромным, тихо побулькивающим котлом поднимался благоухающий пар. А посреди всего этого безупречного великолепия стоял кок, вперивший в меня убийственный взгляд.

— Вон! — приказал он.

— Доброе утро, — сказала я как можно сердечнее. — Меня зовут Клэр Фрэзер.

— Вон! — повторил он тем же неумолимым тоном.

— Я миссис Фрэзер, жена суперкарго и на этот рейс корабельный врач, — четко произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Мне требуется шесть галлонов горячей воды для мытья головы.

Его маленькие яркие голубые глаза сделались еще меньше и ярче, черные зрачки нацелились на меня, как стволы пушек.

— Я Алоизий О'Шонесси Мерфи, — сказал он. — Корабельный кок. И я требую, чтобы ты убрала свои ноги с моей только что надраенной палубы. Я не позволяю женщинам соваться на мой камбуз.

Кок подтвердил свои слова гневным взглядом, брошенным из-под черного хлопкового платка, намотанного на его голову. Ростом он, пожалуй, уступал мне на пару дюймов, но с лихвой возмещал это, превосходя фута на три в обхвате: голова, похожая на пушечное ядро, сидела прямо на широченных борцовских плечах, а завершала весь этот впечатляющий ансамбль деревянная нога.

С достоинством отступив на шаг, я возобновила разговор из относительной безопасности коридора.

— В таком случае, — сказала я, — вы можете послать мне горячую воду с кухонным помощником.

— Могу, — подтвердил он. — А могу и не посылать.

С этими словами кок повернулся ко мне широкой спиной и принялся разделывать тесаком лежащую на колоде баранью тушу.

Пока я стояла в коридоре, слушая ритмичный стук тесака и размышляя, мистер Мерфи потянулся к полке со специями, не глядя ухватил склянку и посыпал немного содержимого на рубленое мясо. Воздух наполнился слабым ароматом шалфея, но его тут же перебил более острый запах лука — нарубленная небрежными взмахами тесака луковица тоже полетела в смесь. По всей видимости, команда «Артемиды» питалась не только солониной и сухарями. Я начала понимать, почему у капитана Рейнса столь цветущий вид.

Я опять просунула голову в дверь, однако сама предусмотрительно осталась снаружи.

— Кардамон, — прозвучал мой решительный голос — Мускатный орех, целый, высушенный в этом году. Свежий экстракт аниса. Корень имбиря, два больших экземпляра без единого пятнышка.

Я сделала паузу. Мистер Мерфи перестал рубить, тесак неподвижно завис над колодой.

— И, — добавила я, — полдюжины целых ванильных бобов. С Цейлона.

Он медленно повернулся, вытерев руки о кожаный фартук. В отличие от его окружения фартук и прочая одежда не были безупречны.

У него было широкое румяное лицо с жесткими, словно колючий кустарник, бакенбардами песочного цвета, которые, когда он посмотрел на меня, слегка дрогнули, как усики какого-то большого насекомого. Он облизал поджатые губы.

— Шафран? — хрипло спросил он.

— Пол-унции, — отозвалась я, постаравшись ничем не выдать своего торжества.

Он глубоко вздохнул, в его маленьких голубых глазках засветилось вожделение.

— Там снаружи есть коврик, мэм. Вытрите ноги и заходите.

***

Ограниченная количеством горячей воды, которую сумел принести для меня Фергюс, я смогла вымыть только голову и вернулась в свою каюту, чтобы привести себя в порядок перед завтраком. Марсали в каюте не было — наверняка отправилась к своему Фергюсу, усилия которого по выполнению моей просьбы можно было счесть почти героическими.

Я протерла руки спиртом, расчесала волосы и, перейдя коридор, вошла в каюту напротив — а вдруг Джейми захочет что-нибудь съесть или выпить. Увы, чтобы расстаться с этими иллюзиями, мне хватило одного-единственного взгляда.

Нам с Марсали отвели самую большую каюту: на каждую приходилось примерно по шесть квадратных футов пространства. Койки, вделанные в переборки полки, имели пять с половиной футов в длину. Марсали на своей могла спать вытянувшись, мне же приходилось съеживаться или подгибать ноги, отчего они затекали.

У Джейми с Фергюсом были аналогичные постели. Мой муж лежал на боку, свернувшись, как улитка в своей раковине. Он и был похож сейчас на улитку, бледный, покрытый испариной. Его посеревшее лицо с зеленовато-желтоватыми прожилками неприятно контрастировало с рыжими волосами. Услышав мои шаги, Джейми приоткрыл глаз, посмотрел на меня затуманенным взором и опять опустил веки.

— Не очень хорошо, да? — посочувствовала я.

Глаз открылся снова. Похоже, Джейми хотел что-то сказать, даже рот открыл, но ограничился коротким «да».

Я робко пригладила его волосы, но он, по-видимому, был слишком погружен в свои страдания, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

— Капитан Рейнс говорит, что к завтрашнему дню море, вероятнее всего, успокоится, — сказала я.

Море и вправду уже не было таким бурным, как раньше, но качка оставалась ощутимой.

— Это неважно, — пробормотал Джейми, не открывая глаз. — К тому времени я умру, во всяком случае, надеюсь на это.

— Боюсь, твоя надежда напрасна, — возразила я, покачав головой. — До сих пор еще никто не умер от морской болезни, хотя, глядя на тебя, это иначе как чудом не назовешь.

— Да не от этого…

Джейми разлепил глаза и приподнялся на локте. От этого усилия он покрылся потом и даже его губы побелели.

— Клэр, будь осторожна. Я должен был сказать тебе раньше, но не хотел тебя волновать, я думал…

Выражение его лица изменилось, а поскольку мне было уже известно, чем это чревато, я успела подставить тазик.

— О господи…

Он повалился на подушку, вялый, обессиленный, белый как полотно.

— Так что ты должен был мне сказать? — спросила я, поморщившись, когда ставила тазик на пол рядом с дверью. — Впрочем, что бы то ни было, говорить следовало перед отплытием: сейчас уже слишком поздно об этом думать.

— Я не думал, что будет настолько плохо, — пробормотал он.

— Ты никогда не думаешь, — язвительно заметила я. — И что же ты хотел мне сказать?

— Спроси Фергюса, — ответил он. — Скажи ему — я велел все тебе рассказать. И еще скажи, что Иннес в порядке.

— О чем ты говоришь?

Я немного забеспокоилась: вообще-то бред не относится к симптомам морской болезни.

Джейми открыл глаза и с большим усилием зафиксировал на мне взгляд. Бусинки пота выступили на лбу и верхней губе.

— Иннес, — пробормотал он. — Это не он. Он не собирается убивать меня.

Легкая дрожь пробежала по моей спине.

— Джейми, что случилось?

Я наклонилась и протерла ему лицо, на котором появилось слабое подобие улыбки. Жара у него не было, и глаза оставались ясными.

— Кто? — спросила я осторожно, с неожиданным ощущением, что в спину мне смотрят чьи-то глаза. — Кто хочет тебя убить?

— Не знаю.

Очередной спазм исказил его черты, но Джейми закусил губу и ухитрился с ним справиться.

— Спроси Фергюса, — прошептал он, когда смог заговорить. — С глазу на глаз. Он скажет тебе.

Меня охватило ощущение беспомощности. Я понятия не имела, о чем он говорит, но если ему грозила опасность, я не собиралась его покидать.

— Подожду, когда он спустится, — сказала я.

Его согнутая рука медленно скользнула под подушку и появилась с кортиком, который он и прижал к груди.

— Со мной все будет в порядке, — заверил Джейми. — Иди, Сассенах. Вряд ли они предпримут попытку среди бела дня. А может, и вовсе не предпримут.

Меня это ничуть не успокоило, но, похоже, делать было нечего. Он лежал совершенно неподвижно, с прижатым к груди кортиком, словно изваяние на надгробной плите.

— Иди, — повторил он едва слышно.

Выйдя из каюты, я заметила в тени какое-то шевеление, а присмотревшись, разглядела мистера Уиллоби, который сидел, уткнув подбородок в колени. При виде меня он раздвинул колени и почтительно склонил голову между ними.

— Почтенная первая жена не бояться, — произнес он свистящим шепотом. — Моя караулить.

— Вот и хорошо, — отозвалась и, пребывая в смятении мыслей, отправилась на поиски Фергюса.

***

Француз обнаружился на корме, где они с Марсали глазели на следовавших за кораблем больших белых птиц. Он постарался успокоить меня, заявив, что уверенности в чьем-то намерении убить Джейми у него нет.

— В конце концов, происшествие с бочками на складе могло быть случайностью, я такие вещи не раз видел, как и пожар в сарае…

— Подожди минутку, Фергюс, — сказала я, схватив его за рукав. — Какие бочки и какой пожар?

— О, — сказал он, удивившись. — Милорд вам не рассказывал?

— Милорд болен, как собака, и все, на что он оказался способен, — это предложить мне расспросить тебя.

Фергюс покачал головой и поцокал языком.

— Милорд никогда не думает, что ему будет так плохо. Он всегда заболевает и все равно каждый раз, когда ему приходится ступать на корабль, настойчиво утверждает, что это лишь вопрос воли и его разум будет повелевать желудком, а не наоборот. А потом весь зеленеет, прежде чем корабль успевает отойти от пристани на девять футов.

— Он ничего мне не рассказывал, — сказала я, позабавленная этим описанием. — Вот упрямый дурашка!

Марсали отиралась позади Фергюса с видом надменной отстраненности и старательно делала вид, будто не замечает моего присутствия, но при этих словах не сдержалась и прыснула. А поймав мой взгляд, вспыхнула и поспешно отвернулась, уставившись на море.

Фергюс улыбнулся и пожал плечами.

— Вы же знаете, каков он, миледи, — произнес он с любовью. — Умирать будет, а никому ничего не скажет, чтобы не огорчать.

— Ты бы пошел да взглянул на него сейчас, — ехидно предложила я.

В то же самое время меня словно окатило приятным теплом. В течение почти двадцати лет Фергюс практически не разлучался с Джейми, однако тот все равно не желал признаваться ему в своей слабости, которую не счел нужным скрывать от меня. Если бы он умирал, я бы узнала об этом обязательно.

— Мужчины, — произнесла я, покачав головой.

— Миледи?

— Не обращай внимания, — отмахнулась я. — Ты начал рассказывать мне о бочонках и пожаре.

— Ну да, конечно.

Фергюс крюком отвел назад прядь волос.

— Это было за день до того, как я снова встретил вас, миледи, у мадам Жанны.

В тот день я вернулась в Эдинбург. Все это произошло не более чем за несколько часов до того, как я нашла Джейми в печатной мастерской. Ночью он, Фергюс и команда из шести человек наведались на пристань в Бернтисленде, чтобы забрать несколько бочек контрабандной мадеры, припрятанных среди вполне невинной муки.

— Мадера не впитывается в древесину так быстро, как другие вина, — пояснил Фергюс — Бренди невозможно пронести под носом у таможни, потому что собаки мигом его учуют. А мадеру — можно, если она только что залита в бочонки.

— Собаки?

— Некоторые из таможенников завели собак, миледи, обученных вынюхивать такие контрабандные товары, как табак и бренди. Так вот, возвращаясь к той истории. Мы благополучно забрали мадеру и принесли ее на склад, один из тех, что формально принадлежат лорду Дандасу, но на самом деле милорду и мадам Жанне.

— Конечно, — сказала я, снова с противной дрожью в желудке, какую чувствовала, когда Джейми открыл дверь борделя на Куин-стрит. — Они ведь партнеры, верно?

— Что-то вроде того, — с сожалением произнес Фергюс — У милорда там всего пять процентов, и это при том, что он и место нашел, и для дела его приспособил. Мадам вложила живые деньги. Печатное дело — занятие гораздо менее прибыльное, чем содержание «дома удовольствий».

Марсали не оглянулась, но мне показалось, что ее спина напряглась еще больше.

— Да уж, пожалуй, — сказала я.

В конце концов, Эдинбург и мадам Жанна остались далеко позади.

— Рассказывай дальше. Кто-то может перерезать Джейми горло, прежде чем я выясню почему.

— Конечно, миледи, — с готовностью кивнул Фергюс.

Контрабандный товар был надежно спрятан, ожидая последующей маскировки и продажи, и контрабандисты устроили передышку, чтобы освежиться напитками перед тем, как с первыми лучами рассвета разойтись по домам. Двое из них сразу попросили свою долю, поскольку нуждались в деньгах для уплаты карточных долгов или покупки провизии своим семьям. Джейми согласился и направился в помещение напротив, где у него в отдельной каморке хранилось золото.

Но стоило людям расслабиться, как все помещение содрогнулось. «Ложись!» — заорал Маклеод, более других искушенный в складском деле, и контрабандисты бросились кто куда за миг до того, как рядом с конторой Джейми со страшным треском разломилась крепежная решетка, удерживавшая пирамиду из бочек. Двухтонная бочка, скатившись с ее вершины, разнесла ограждение в щепки и разлетелась сама, взметнув ароматный фонтан эля, а следом за ней каскадом раскатилась вся пирамида.

— Милорд как раз проходил мимо, — поведал, качая головой, Фергюс, — и уцелел только по милости Пресвятой Девы.

Бочка приземлилась в нескольких дюймах от него, а от следующей он увернулся и запрыгнул в пустую винную клеть, ударившись о которую бочка изменила направление движения.

— В самом происшествии не было ничего необычного, — пожал плечами Фергюс — Каждый год на складах Эдинбурга таким образом гибнет не меньше дюжины человек. Однако в сочетании с другим недавним происшествием…

За неделю до инцидента с бочками загорелся, как раз тогда, когда в нем работал Джейми, маленький сарайчик, полный упаковочной соломы. Светильник, находившийся между ним и дверью, неожиданно упал, солома вспыхнула, и Джейми оказался в ловушке, отрезанный от двери огненной стеной.

— К счастью, сарайчик и сам по себе был довольно хлипким, да и доски вдобавок основательно подгнили. Он вспыхнул как спичка, но милорд сумел пинком вышибить дыру в задней стене и вывалиться наружу, не пострадав. Сначала мы думали, что светильник упал сам, и радовались его спасению, но потом милорд сказал мне, что ему показалось, будто он услышал резкий звук — то ли выстрел, то ли просто треск старых досок. А когда обернулся посмотреть, перед ним взметнулись языки пламени.

Фергюс вздохнул. У него был усталый вид, и я подумала, что бедняга, наверное, караулил Джейми всю ночь.

— Короче говоря, — он снова пожал плечами, — толком мы ничего не знаем. Такое может произойти и случайно, и даже то, что два происшествия последовали одно за другим, может оказаться обычным совпадением. Но может и не оказаться, особенно если сопоставить это с засадой и убийством на дороге в Арброут.

— Может быть, среди контрабандистов есть предатель? — предположила я.

— Именно так, миледи. — Фергюс поскреб голову. — Но больше всего милорда беспокоит тот человек, которого китаец застрелил у мадам Жанны.

— Ты думаешь, что это был таможенник, который проследил за Джейми от пристани до борделя? Но сам Джейми говорит, что этот человек не был чиновником, поскольку не имел при себе никакого удостоверения.

— Это ничего не доказывает, — заметил Фергюс. — Но хуже то, что в кармане у него была брошюра.

— «Новый Завет»? — удивилась я. — Но какая тут связь?

— О, связь как раз есть, миледи! Или, во всяком случае, может быть, — возразил Фергюс — Видите ли, брошюра была из тех, которые напечатал сам милорд.

— Понимаю, — задумчиво произнесла я. — Точнее, начинаю понимать.

Фергюс кивнул с серьезным видом.

— Видите ли, если власти сумели проследить путь контрабандного бренди от побережья до борделя, это, конечно, плохо, но не смертельно. Можно найти другое потайное место, на самом деле у милорда есть договоренности с владельцами двух трактиров, которые… но это неважно.

Он махнул рукой.

— Но если агенты короны связали пресловутого контрабандиста Джейми Роя с уважаемым мистером Малкольмом, печатником из тупика Карфакс… — Фергюс развел руками. — Вы понимаете?

Я поняла. Если бы таможня слишком близко подобралась к контрабандным операциям, Джейми мог попросту распустить временно своих помощников, перестать наведываться в условные места и какое-то время, пока не сочтет, что опасность миновала, существовать только в качестве владельца типографии. Но сумей власти связать обе его личины, это не только лишило бы Джейми обоих источников дохода, но и открыло бы для врагов возможность установить его настоящее имя и бунтарское прошлое. Стало бы ясно, что нынешний распространитель подстрекательских прокламаций и подпольный торговец спиртным есть не кто иной, как уже привлекавшийся к суду за измену мятежник из Лаллиброха. Тогда появились бы улики, позволяющие повесить его дюжину раз, хотя хватило бы и одного.

— Конечно, я поняла.

Значит, когда Джейми сказал Иэну, что нам было бы неплохо на время перебраться во Францию, он тревожился не только из-за Лири и Хобарта Маккензи.

Парадоксально, но, услышав откровения Фергюса, я почувствовала некоторое облегчение. По крайней мере, не я одна несла ответственность за вынужденный отъезд Джейми. Мое появление могло лишь ускорить разрыв с Лири, но ко всему остальному я не имела никакого отношения.

— Именно, миледи. И все же мы не знаем наверняка, предал ли нас один из наших товарищей. Или, даже если среди нас и есть предатель, хочет ли он смерти милорда.

— В том-то и суть.

Собственно говоря, суть в этом если и была, то не вся. Одно дело, если кто-то из контрабандистов задумал предать Джейми ради денег, и совсем другое, если он руководствуется личной местью. В таком случае сейчас, когда Джейми на неопределенное время оказался вне пределов досягаемости ищеек короны, этот человек может решить довести дело до конца сам.

— Если так, — продолжил Фергюс, — это должен быть один из шестерых — тех шести человек, за которыми милорд послал меня, чтобы отплыть с нами. Эти шестеро присутствовали и когда валились бочки, и когда загорелся сарай, все они бывали в борделе.

Он помолчал.

— И все они были на дороге у Арброута, когда нам устроили засаду, а потом мы нашли повешенного таможенника.

— А они все знают о печатной мастерской?

— О нет, миледи! Милорд был весьма осторожен и не посвящал в это никого из контрабандистов. Конечно, всегда существует вероятность, что кто-то из них увидел его на улицах Эдинбурга, проследовал за ним до тупика Карфакс и таким образом узнал о Малкольме.

Он криво улыбнулся.

— Милорд не из самых неприметных людей, миледи.

— Что верно — то верно, — сказала я, под стать его тону. — Но теперь все они знают настоящее имя Джейми: капитан Рейнс называет его Фрэзер.

— Да, — сказал Фергюс с едва заметной мрачной улыбкой. — Вот почему мы должны выяснить, есть ли среди нас предатель, и если да, то кто он.

Я как-то по-новому взглянула на француза, и мне вдруг пришло в голову, что Фергюс теперь взрослый человек — и опасный. Я знала его как живого мальчика лет десяти, с беличьими зубами, и для меня в нем всегда останется что-то от того мальчика. Однако с тех пор, как он был парижским уличным мальчуганом, прошло немало лет.

Большую часть этого разговора Марсали смотрела на море, предпочитая не вступать в разговор. Но слушала она, судя по всему, внимательно, и от меня не укрылось, что по ее худеньким плечам пробежала дрожь, то ли от холода, то ли от дурных предчувствий. Скорее всего, решив бежать с Фергюсом, она не задумывалась о том, что на корабле может оказаться потенциальный убийца.

Я посоветовала Фергюсу отвести Марсали вниз и, предупреждая возможное недовольство девушки, сообщила, что меня в каюте некоторое время не будет.

— А куда вы собрались, миледи? — спросил Фергюс с легким подозрением. — Милорд не захочет, чтобы вы…

— Я не к нему, — заверила я его. — Хочу наведаться на камбуз.

— Камбуз?

Его тонкие черные брови взметнулись.

— Посмотрю, что может предложить мне от морской болезни Алоизий О'Шонесси Мерфи, — сказала я. — Если мы не поставим Джейми на ноги, он не сумеет позаботиться о том, чтобы ему не перерезали горло.

***

Мерфи, ублаженный унцией сушеной апельсиновой корки и бутылочкой лучшего красного вина из запасов Джареда, не просто был готов посодействовать, но воспринял проблему сохранения еды в желудке Джейми как своего рода профессиональный вызов. Он снова и снова пересматривал содержимое своей полки с пряностями и буфетной, но все без толку.

От штормов нас Бог пока миловал, но зимние ветры гнали перед собой тяжелые волны, и временами «Артемида» вздымалась на десять футов, а потом ныряла вниз с этой высоты. Признаться, при виде того, как поднимается и опадает линия горизонта, меня и саму замутило, и я поспешила отвернуться.

Джейми пока не выказывал никаких признаков того, что оправдает предсказания Джареда и, привыкнув к качке, встанет на ноги: он оставался прикованным к койке, с лицом цвета едкой горчицы и неизменным тазиком рядом. Мистер Уиллоби и Фергюс, сменяя друг друга, охраняли его днем и ночью.

По счастью, никто из шести контрабандистов не предпринимал никаких действий, которые можно было бы счесть угрожающими. Все выражали сочувствие и озабоченность по поводу состояния Джейми, и — как следовало из тщательного наблюдения — все приходили проведать его, но ничего подозрительного при этом замечено не было.

Я целые дни проводила в исследовании судна, оказывая мелкую, но срочную медицинскую помощь, надобность в которой постоянно возникает в плавании: у кого-то ушиб, у кого-то порез, то десны кровоточат, то зуб заболит. Я размельчала и смешивала свои травы, составляя снадобья, в уголке камбуза, любезно предоставленном в мое распоряжение мистером Мерфи.

Когда я вставала, Марсали в каюте уже не было, когда возвращалась — она уже спала. А когда нам приходилось встречаться за столом, девушка молчала, не скрывая враждебности. В моем понимании эта враждебность отчасти объяснялась естественной обидой за свою мать, отчасти же тем, что ей приходилось делить каюту — и ночи! — со мной, а не с Фергюсом.

В этом смысле если она и оставалась нетронутой — а ее угрюмый вид наводил на мысль, что дело обстоит именно так, — то это имело место исключительно в силу уважения Фергюса к запрету Джейми. Как бы ни старался мой муж выступать охранителем добродетели своей падчерицы, не будь на то доброй воли француза, помешать чему-то в данный момент Джейми был решительно не способен.

— Что, и этот бульон тоже?! — Широкое красное лицо кока грозно нахмурилось. — Бульон, глотком которого я поднимал людей со смертного одра!

Он взял жестяную кружку у Фергюса, принюхался и сунул мне под нос.

— Вот, понюхайте это, миссис! Мозговая косточка, чеснок, тмин и кусочек свиного сала для аромата, все тщательно процеживается через марлю, потому что люди со слабым желудком не выносят крупных кусков — но вы их там и не найдете, даже не пытайтесь!

Бульон был на самом деле прозрачным, золотисто-коричневым, с таким аппетитным запахом, что у меня слюнки потекли, хотя я превосходно позавтракала менее часа назад. У капитана Рейнса был деликатный желудок, и, как следствие, потребовались некоторые усилия, чтобы найти подходящего кока и снабдить камбуз соответствующей провизией для офицерского стола.

Мерфи с его деревянной ногой и объемами, схожими с ромовой бочкой, что придавало его облику вид свирепого пирата, пользовался в Гавре репутацией лучшего морского кока. Он сам рассказал мне об этом, причем без малейшего хвастовства. При такой репутации он рассматривал любые проявления морской болезни как вызов его мастерству, и тот факт, что Джейми после четырех дней все еще оставался в прострации, был для него личным оскорблением.

— Я уверена, что это замечательный бульон, — сказала я коку. — Просто Джейми вообще ничего не может удержать в себе.

Мерфи недоверчиво хмыкнул, но повернулся и осторожно вылил остатки бульона в один из многочисленных котелков, которые день и ночь испускали пар на плите камбуза.

Хмурясь, он запустил пальцы в свои редкие седые волосы, открыл шкафчик и тут же закрыл его, наклонился и начал шарить в сундуке, бормоча себе под нос:

— Может, немного сухарей, вот что нужно. Может быть, капельку уксуса, скажем, кислый маринад…

Я зачарованно смотрела, как здоровенные, с толстыми, будто сосиски, пальцами ручищи проворно мелькали среди припасов, мигом находя нужное и быстро укладывая его на поднос.

— Пожалуйста, попробуйте это, — сказал он, вручив поднос мне. — Маринованные корнишоны: в его состоянии полезно сначала их пососать, не откусывая. Потом заесть кислый вкус маленьким кусочком сухарика. Но ни в коем случае не запивать водой! После этого кусочек корнишона можно и откусить, разжевать, чтобы потекла слюна, и опять кусочек простого сухаря, и так чередовать. Если это усвоится, можно будет добавить свежей горчицы — как раз приготовлена для капитанского ужина. Ну а уж дальше, если дело пойдет на лад…

Выходя из камбуза, я слышала бормотание мистера Мерфи, перечислявшего имеющиеся в наличии целебные продукты.

— …Гренки, вымочить в только что надоенном козьем молоке… сливки как следует взбить с виски и хорошим яйцом… — доносилось до меня, пока я шла по узкому коридору с нагруженным подносом.

Мистер Уиллоби, как обычно, сидел на корточках перед дверью в каюту Джейми, словно маленькая голубая комнатная собачка.

Увы, стоило мне войти внутрь, как стало ясно, что кулинарные ухищрения Мерфи и на сей раз пропали втуне. Как это водится у недужных страдальцев, Джейми умудрился подладить под себя окружающую обстановку. Крохотная каюта была сырой, промозглой и запущенной, смятая койка забросана пропотевшими одеялами и нестираной одеждой, да к тому же занавешена какими-то тряпками, так что к больному не попадало ни света, ни воздуха.

— Проснись и пой, — бодро сказала я, поставила поднос и отдернула самодельную занавеску, которая оказалась одной из рубашек Фергюса.

Тот скудный свет, что проникал сюда, поступал через большую призму, вделанную в палубу над головой. Он падал на койку, освещая мертвенно-бледную физиономию с весьма зловещим выражением.

Глаз приоткрылся на одну восьмую дюйма.

— Уходи, — с трудом произнес Джейми и снова его закрыл.

— Завтрак прибыл, — решительно сказала я. Глаз открылся снова, голубой и холодный как лед.

— Не упоминай при мне слова «завтрак», — простонал Джейми.

— Тогда давай назовем его полдником, — покладисто согласилась я. — Уже достаточно поздно.

Придвинув табурет к койке, я села рядом с ним, взяла корнишон и поднесла к носу мученика.

— Ты только пососи, а?

Медленно открылся другой глаз. Джейми промолчал, но воззрился на меня столь красноречиво, что мне ничего не оставалось, кроме как поспешно убрать огурец. Веки медленно опустились.

Я обвела хмурым взглядом весь этот кавардак. Джейми лежал на спине, подтянув колени. Хотя встроенную койку не качало так, как матросские гамаки, но рассчитана она была на пассажиров обычного роста, каковой, исходя из ее размера, составлял никак не более пяти футов.

— Тебе тут неудобно, — сказала я.

— Ага.

— Хочешь, заменим ее гамаком? По крайней мере, ты сможешь вытянуться…

— Не хочу.

— Капитан говорит, что ему нужен от тебя список грузов.

Джейми в ответ высказал неприличное предложение насчет того, что может сделать с этим списком капитан Рейнс.

Я вздохнула и взяла его вялую руку. Она была холодной и влажной, пульс — учащенным.

— Что ж, — сказала я, помолчав. — Может быть, нам стоит попробовать что-нибудь из того, что я делала раньше с хирургическими пациентами. Вроде бы иногда помогало.

Он тихо застонал, но возражений не последовало.

У меня укоренилась привычка разговаривать с пациентами в течение нескольких минут перед тем, как их перевозили в операционную. Мое присутствие, похоже, успокаивало их, и я заметила, что, если удавалось отвлечь их внимание от операции, они лучше переносили ее: кровотечение было меньше, снижалась постанестетическая тошнота, сокращался восстановительный период. Поскольку данный эффект наблюдался достаточно часто, я решила, что это не игра воображения. Джейми не так уж не прав, уверяя Фергюса в том, что дух способен восторжествовать над плотью.

— Давай подумаем о чем-нибудь приятном, — сказала я, стараясь говорить как можно более тихим и успокаивающим голосом. — Вспомни Лаллиброх, склон холма над домом. Подумай о соснах, растущих там, — ты ощущаешь запах их иголок? Подумай о дымке, который поднимается из дымохода кухни в погожий денек, и о яблоке в своей руке. Представь, каково оно на ощупь, твердое и гладкое, а потом…

— Сассенах…

Оба глаза Джейми были открыты и сосредоточенно устремлены на меня. На висках блестел пот.

— Да?

— Уйди.

— Что?

— Уйди, — повторил он очень мягко, — или я сверну тебе шею. Уйди сейчас же.

Я поднялась и вышла со всем возможным достоинством. Мистер Уиллоби стоял в коридоре, задумчиво глядя в каюту.

— Нет ли у тебя с собой тех каменных шариков? — спросила я.

— Быть, — ответил он, удивившись. — Нужны здоровые яйца для Дзей-ми?

Он стал шарить в своем рукаве, но я жестом остановила его.

— Чего я хочу, так это чтобы ты ударил его этими камушками по башке, но Гиппократу это, наверное, не понравилось бы.

Мистер Уиллоби неуверенно улыбнулся и несколько раз качнул головой, пытаясь выразить одобрение тому, что я имела в виду.

— Ладно, это все неважно, — буркнула я, хмуро оглянувшись на груду постельных принадлежностей, которая слегка пошевелилась.

Оттуда появилась рука и осторожно стала шарить по полу, пока не нащупала тазик. Ухватив его, рука исчезла в мрачных глубинах койки, откуда донеслись звуки сухой рвоты.

— Черт бы его побрал! — выругалась я от досады, жалости и тревоги.

Десять часов переправы через Ла-Манш — это одно. Но каково будет его состояние после двух месяцев плавания?

— Свиной голова, — согласился мистер Уиллоби с печальным кивком. — Он крыса, как ваша думаешь, или, может быть, дракон?

— От него пахнет как от целого зоопарка, — сказала я. — А почему дракон?

— Люди рождаться в год Дракона, год Крысы, год Овцы, год Лошади, — пояснил мистер Уиллоби. — Каждый год разный, люди тоже быть разный. Ваша не знаешь, Дзей-ми крыса или дракон?

— То есть в каком году он родился?

У меня имелись смутные воспоминания о меню в китайских ресторанах, украшенных изображениями животных из китайского календаря с описанием предполагаемых черт характера людей, родившихся в год того или иного животного.

— Год его рождения тысяча семьсот двадцать первый, это точно, но под каким знаком он родился, так, с ходу не сказать.

— Думать, он крыса, — сказал мистер Уиллоби, задумчиво глядя на скомканный ворох одеял, под которым угадывалось слабое шевеление. — Крыса очень умный, очень везучий. Но дракон тоже может быть. Дзей-ми, он силен в постель, а? Все дракон шибко страстный мужчины.

— Не то чтобы он в последнее время как-то проявлял себя на этом поприще, — ответила я, покосившись на поднимавшуюся и опадавшую кучу скомканного тряпья.

— Моя знать китайский средство, — заявил мистер Уиллоби. — Хорошо для рвота, желудок, голова, все делать очень мирным, спокойным.

Я посмотрела на него с интересом.

— Правда? Мне бы хотелось его увидеть. Ты уже опробовал его на Джейми?

Маленький китаец с сожалением покачал головой.

— Не хочет, — ответил он. — Говорит сильный слово, грозится выбросить за борт, если я подойти поближе.

Мы с мистером Уиллоби понимающе переглянулись.

— Ты знаешь, — сказала я, повысив голос на децибел или два, — продолжительная сухая рвота очень опасна для мужчины.

— О, очень плохо, да.

В то утро мистер Уиллоби заново выбрил переднюю часть черепа, и при его энергичных кивках лысина поблескивала.

— Она разрушает ткани желудка и раздражает пищевод.

— Разрушать и раздражать?

— Именно. Она повышает кровяное давление, вызывает перенапряжение мышц брюшной полости, может даже разорвать их и вызвать грыжу.

— Ох, целый грыжа!

— И, — продолжила я еще громче, — она может привести к тому, что яички перевьются внутри мошонки, окажутся перетянутыми и доступ крови к ним прекратится.

— Ой! — Глаза мистера Уиллоби округлились.

— Если это случается, — произнесла я самым зловещим тоном, на какой была способна, — обычно остается единственный выход. Ампутация, пока не началась гангрена.

Мистер Уиллоби произвел шипящий звук, указывавший на понимание и глубокое потрясение. Тряпичная куча, беспокойно ворочавшаяся на протяжении этого разговора, замерла.

Я посмотрела на мистера Уиллоби. Он пожал плечами. Я сложила руки и стала ждать. Спустя минуту длинная голая нога высунулась из-под кучи одеял и покрывал, а следом за ней на пол опустилась и другая.

— Черт вас побери, — послышался низкий, чрезвычайно сердитый шотландский голос — Заходите, чего уж там.

***

Фергюс и Марсали стояли бок о бок у кормового ограждения. Француз обнимал девушку за талию, ее светлые волосы трепетали на ветру.

Услышав приближающиеся шаги, француз оглянулся, разинул рот, крутанулся вокруг своей оси и перекрестился, вытаращив глаза.

— Ни… слова… пожалуйста, — выдавил Джейми сквозь стиснутые зубы.

Фергюс не издал ни звука, а вот Марсали, обернувшись, пронзительно взвизгнула.

— Папа! Что с тобой случилось?

Очевидный испуг и участие на ее лице удержали Джейми от грубого, язвительного ответа. Его лицо слегка расслабилось, золотые иголки, торчавшие из-за ушей, шевельнулись, как муравьиные усики.

— Все в порядке, — хрипловато проворчал он. — Это все китайские штучки: таким манером он хочет избавить меня от рвоты.

Марсали с расширенными глазами подошла к нему, осторожно протянула руку и коснулась пальцем иголок, торчащих из его запястья. Три такие же поблескивали в ноге, в нескольких дюймах над лодыжкой.

— И что, они помогают? — изумленно спросила она. — Как ты себя чувствуешь?

Рот Джейми дернулся: похоже, к нему начало возвращаться обычное чувства юмора.

— Я чувствую себя чертовой колдовской куклой, которую чародей истыкал булавками, — ответил он. — Но как бы то ни было, меня не выворачивало уже четверть часа, и получается, что эта языческая метода и вправду помогает.

Он хмуро покосился на меня и мистера Уиллоби.

— Правда, желания пососать корнишон у меня как-то не возникло, но, может быть, я не отказался бы посмаковать бокал эля, если ты, Фергюс, знаешь, где его раздобыть.

— О да, милорд. Вы пойдете со мной?

Не в силах оторвать взгляд, Фергюс нерешительно потянулся, чтобы взять Джейми за руку, но, передумав, двинулся к кормовому трапу.

— Скажи Мерфи, чтобы начал готовить тебе полдник, — крикнула я Джейми, когда он повернулся, чтобы последовать за Фергюсом. Джейми обернулся через плечо и окинул меня долгим, внимательным взглядом. Два пучка золотистых иголок торчали из его волос, поблескивая в лучах утреннего солнца, как пара дьявольских рожек.

— Лучше не напрягай меня, Сассенах, — процедил он сквозь зубы. — Я ведь запомнил, что от этого бывает. Перекручивание яичек, а?

Мистер Уиллоби, не обращая внимания на этот диалог, сидел на корточках в тени бочки с питьевой водой для палубной вахты и сосредоточенно производил на пальцах какие-то подсчеты. Когда Джейми отошел, он поднял глаза.

— Не крыса, — сказал он, покачав головой. — И не дракон. Дзейми родиться в год Быка. Бык.

— Правда? — Я проводила взглядом широкие плечи и рыжую голову, упрямо наклоненную против ветра. — Просто удивительно, как это ему подходит.

### Глава 42. ЧЕЛОВЕК НА ЛУНЕ

Доставшаяся Джейми должность суперкарго не налагала на него сколь бы то ни было существенных обязанностей во время плавания. Он проследил за погрузкой и размещением в трюмах соответствующих партий кож, жести и серы, после чего, в море, делать ему было фактически нечего. Это впереди, на Ямайке, его ждали хлопоты по разгрузке товаров, сверке наличия, таможенному оформлению, продаже с учетом комиссионных и заполнению огромного количества бумаг.

Пока же и у него, и у меня занятий было не так много. Хотя боцман, месье Пикар, которому вечно не хватало рук для физической работы, алчно поглядывал на мощную фигуру Джейми, было совершенно очевидно, что моряка из него не выйдет. Физически сильный и ничуть не менее проворный, чем любой из членов команды, он решительно ничего не смыслил в парусах, канатах, морских узлах и всем прочем, что делало его совершенно бесполезным во всех ситуациях, кроме тех, когда требовалась только грубая физическая сила. Он был рожден солдатом, а не моряком.

Правда, Джейми с энтузиазмом принимал участие в проводившихся через день артиллерийских учениях: помогал выкатывать и разворачивать для наводки громадные, страшно громыхавшие пушки и проводил целые часы, обсуждая таинства орудийного дела с Томом Стерджисом, канониром. Во время этих грохочущих упражнений Марсали, мистер Уиллоби и я сидели от греха подальше, под присмотром Фергюса, не привлекавшегося к участию в огненной потехе из-за отсутствия руки.

Я была несколько удивлена, что мою роль судового врача команда восприняла практически без вопросов. Фергюс по этому поводу объяснил, что в отличие от кораблей военного флота далеко не каждое маленькое торговое судно имеет на борту хирурга-костоправа и роль такового порой выполняет жена канонира.

Мне приходилось иметь дело в основном с мелкими травмами, ушибами, ожогами, чирьями, зубными абсцессами да желудочными расстройствами, но поскольку в команде было всего тридцать два человека и в норме они были здоровы, от перегрузки я не страдала. Обычно мне хватало того часа, который каждое утро отводился на прием матросов с их болячками. Соответственно свободного времени у нас с Джейми было хоть отбавляй. Пока «Артемида» постепенно продвигалась на юг по великому Атлантическому кругу, мы все больше часов проводили вдвоем.

В первый раз после моего возвращения в Эдинбург у нас появилось время, чтобы поговорить, заново вспомнить друг о друге то, что мы уже успели наполовину забыть, и узнать что-то новое, произошедшее за период разлуки. Да и просто наслаждаться обществом друг друга, когда от этого не отвлекали не только опасности, но и повседневные заботы.

Мы постоянно разгуливали по палубе, от носа до кормы, наматывали мили, разговаривая обо всем и ни о чем, отмечая диковины, которые можно увидеть только на море. Впечатляющие восходы и закаты, косяки необычных зеленых и серебристых рыб, огромные острова плавающих водорослей, где укрывались тысячи крохотных крабов, медуз и гладких дельфинов, которые по нескольку дней подряд могли плыть параллельно кораблю наперегонки, то и дело выпрыгивая из воды, словно для того, чтобы взглянуть на чудных существ, обитающих над водой.

***

Взошла большущая плоская золотистая луна — огромный светящийся диск поднялся из воды, как восстающий из пепла феникс. Вода была темной, а дельфины — невидимыми, но мне почему-то думалось, что они все еще плывут вровень с кораблем.

От этого зрелища захватывало дух даже у бывалых моряков, наблюдавших его тысячу раз. Нельзя было не замереть от восхищения при виде громадного шара, зависшего над краем света, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой.

Мы с Джейми стояли рядом, с восторгом любуясь луной, такой близкой, что видны были темные пятна и тени на ее поверхности.

— Мы могли бы поговорить с лунным человеком, — с улыбкой сказал Джейми и приветственно помахал рукой смотревшему сверху золотистому лику.

— «К закату рыдают Плеяды, луна под морями»[9], — процитировала я. — Посмотри, видишь, она ведь и там, внизу, тоже.

Я указала за поручень, где лунные блики играли на волнах, словно под поверхностью воды и вправду находился близнец ночного светила.

— Когда я уходила к тебе, у нас как раз готовили полет на Луну. Интересно, удалось ли им это?

— Неужели летательные машины поднимаются так высоко? — удивился Джейми и прищурился на ночное светило. — По-моему, это великое путешествие, хоть сейчас она и кажется близкой. Я читал одну книгу по астрономии, там было написано, что от нас до Луны триста лиг. Автор ошибся? Или эти ваши — аэропланы, да? — могут летать на такое расстояние?

— Для подобного полета требуется особая машина, которая называется ракета, — пояснила я. — Твой автор ошибся, но не в том смысле. Расстояние до Луны гораздо больше, к тому же, удалившись от Земли, ты попадаешь в так называемый космос, где нет воздуха. Поэтому тем, кто туда полетит, придется брать с собой не только запас еды и воды, но и воздух. Все это будет помещено в специальные канистры.

— Надо же!

Его взгляд, устремленный ввысь, светился мечтательностью.

— Интересно, как там, на Луне? Вот бы увидеть!

— Я видела. Конечно, только на снимках. Луна каменистая, бесплодная, но там очень красиво. Есть скалы, горы и кратеры. Кратеры видно отсюда, вон они — те темные пятна.

Я кивнула на улыбающуюся луну и сама улыбнулась Джейми.

— Она похожа на Шотландию — за исключением того, что совсем не зеленая.

Он рассмеялся, потом, очевидно отреагировав на слово «снимки», полез в карман плаща и достал маленький пакет с фотографиями.

Джейми всегда проявлял в их отношении предельную осторожность и не доставал их там, где они могли попасться на глаза даже Фергюсу. Но здесь мы были совсем одни, и представлялось маловероятным, чтобы нам помешали.

Лунного света было достаточно, чтобы видеть лицо Брианны, ее образы, менявшиеся по мере того, как он перебирал снимки. Я заметила, что края карточек слегка обтрепались.

— Прогуляется ли она по Луне, как ты думаешь? — тихо спросил он, глядя на снимок, на котором Бри выглядывала из окна, не подозревая, что ее фотографируют.

Его глаза снова поднялись к диску над нами, и мне стало ясно, что в его понимании путешествие на Луну казалось хоть и неимоверно далеким, но всего лишь более трудным вариантом любого другого дальнего путешествия, например нашего нынешнего. В конце концов, что такое Луна, как не еще один неведомый край?

— Вот уж не знаю, — ответила я с улыбкой.

Он медленно перебирал фотографии, поглощенный, как всегда, созерцанием лица дочери, такого похожего на его собственное. Я наблюдала за ним, разделяя его молчаливую радость от этого зримого обещания нашего бессмертия.

Мне вспомнился тот камень в Шотландии, на котором было высечено его имя, и я втайне порадовалась, что это так далеко. Конечно, наше последнее расставание неизбежно, но, может быть, оно произойдет не скоро. И даже когда произойдет — где бы и когда это ни случилось, — после нас останется Брианна.

И снова в моей памяти всплыли строки Хаусмана:


Остановись у плиты средь могил.
Сердце его не забьется снова.
Но помни, что тот, кто тебя любил,
Всегда держал свое слово.


Я подалась ближе к нему, сквозь плащ и рубашку ощущая тепло его тела, и прижалась головой к его руке.

— Она красивая, — приговаривал он всякий раз, когда видел эти фотографии. — И умница, как ты говорила?

— Вся в отца, — ответила я и услышала его тихий смех.

А потом Джейми слегка напрягся, и я чуть отстранилась, чтобы взглянуть, какую фотографию он смотрит. То был снимок, сделанный на пляже. Брианна — ей тогда было около шестнадцати — стояла по бедра в волнах прибоя с собранными в узел волосами и со смехом плескала воду на своего приятеля, юношу по имени Родни, который пятился, тоже смеясь и закрываясь от брызг руками. Джейми нахмурился, поджав губы.

— Это… — начал он. — Они что…

Он помолчал и прокашлялся.

— Я, конечно, не хочу лезть с назиданиями, Клэр, — произнес он очень осторожно, — но не думаешь ли ты, что это малость… неприлично?

Я с трудом сдержала смех и успокаивающе сказала:

— Нет. Для того времени это всего лишь скромный купальный костюм.

Купальник-бикини очень мало что скрывал: линия трусиков проходила примерно на дюйм ниже пупка Бри.

— Я ведь почему выбрала эту картинку… Мне подумалось, что ты захочешь увидеть ее настолько полно, насколько это возможно.

Хотя было видно, что сама эта мысль его несколько шокировала, снимок притягивал взгляд, и у Джейми не было сил сопротивляться. Он снова посмотрел на дочь, и его лицо смягчилось.

— Ага, ладно, — пробормотал он. — Она очень красивая, и я рад это видеть.

Он поднес фотографию ближе к глазам, внимательно разглядывая.

— И не так важно, что на ней надето: большинство женщин купается нагишом, и ничего тут стыдного нет. Только вот этот парнишка… Разве можно стоять почти раздетой перед мужчиной?

Чтобы не засмеяться, мне пришлось прикусить нижнюю губу. Он всерьез видел в бедном маленьком Родни, которого я хорошо знала, мужчину, способного угрожать добродетели его дочери.

Я понимала, что ступаю на весьма зыбкую почву.

— Нет. Просто у нас принято, чтобы мальчишки и девчонки играли вместе. Ты же знаешь, люди в ее время одеваются совсем по-другому, я тебе говорила. И многое не считается нужным закрывать, если только не холодно.

— Ммфм, — изрек Джейми. — Ну да, ты мне говорила.

В одной этой фразе он сумел дать понять, что не в восторге от моральных устоев общества, в котором живет его дочь.

Он еще раз бросил на снимок угрюмый взгляд, и я порадовалась тому, что ни Бри, ни Родни здесь нет. Мне довелось видеть Джейми в роли возлюбленного, мужа, дядюшки, лэрда и воина, но только не в роли строгого шотландского отца. Воистину пугающей роли.

«Может быть, в том, что Джейми не имел возможности лично надзирать за жизнью Бри, есть и положительная сторона?» — впервые подумала я. Такой папочка представлял бы собой серьезную угрозу для жизни любого молодого человека, который попытался бы за ней ухаживать.

Моргнув пару раз, Джейми сделал глубокий вдох, наверное для того, чтобы вместе с воздухом набраться решимости.

— Как ты думаешь, она… девственница?

Заминка в его голосе была едва уловимой, но я ее ощутила.

— Разумеется, — твердо сказала я.

Это и на самом деле казалось мне достаточно вероятным, но высказывать в подобной ситуации допущения и сомнения было бы крайне неразумно. Кое-что насчет своего времени я могла объяснить Джейми, но это никак не относилось к идее сексуальной свободы.

— Ох!

Облегчение в его голосе было столь явным, что я еле сдержала улыбку.

— То есть, конечно, я и сам был уверен, просто…

Он умолк.

— Бри очень хорошая девушка, — сказала я, слегка пожав его руку. — Конечно, у нас с Фрэнком не все ладилось, но мы оба были для нее хорошими родителями, уж поверь мне.

— Конечно, ничуть не сомневаюсь. И в мыслях не имел ничего другого.

Джейми со смущенным видом засунул пляжную фотографию обратно в конверт, спрятал в карман и некоторое время стоял молча, подняв глаза на луну и задумчиво сдвинув брови. Морской ветер ерошил его шевелюру. Пряди волос то и дело выбивались из-под удерживавшей их ленты, а он с отсутствующим видом их приглаживал. Чувствовалось: у него что-то на уме.

— Ты думаешь… — медленно начал Джейми, не глядя на меня. — Ты правда думаешь, что это было верным решением — вернуться ко мне сейчас, Клэр? Не то чтобы это меня не обрадовало! — поспешно добавил он, почувствовав, как я напряглась, и поймал мою руку, не дав мне отвернуться. — Бога ради, я вовсе не это имел в виду! Ты нужна мне, да еще как!

Он привлек меня к себе и прижал мою руку к своей груди.

— Ты нужна мне так, что иногда мне кажется, будто сердце лопнет от радости, потому что ты со мной. Просто… Брианна сейчас одна. Фрэнка нет, тебя тоже. Она не замужем и не имеет ни единого родственника мужского пола, который мог бы защитить ее и благополучно устроить ее брак. Разве до той поры она не нуждалась в тебе? Я в том смысле, что разве ты не могла немного подождать?

Я помолчала, пытаясь взять чувства под контроль.

— Не знаю, — сказала я наконец, и мой голос, несмотря на все усилия, дрогнул. — Понимаешь, то время, оно совсем не такое, как нынешнее.

— Знаю!

— Нет, не знаешь!

Я вырвала руку и обожгла его взглядом.

— Ты не знаешь, Джейми, и боюсь, у меня нет возможности объяснить это тебе, потому что ты просто мне не поверишь. Но Бри — взрослая женщина, она выйдет замуж тогда, когда захочет, и за того, кого полюбит, а не тогда, когда это кто-то ей «устроит». Не будет у нее такой надобности. Она получает хорошее образование и вполне сможет сама зарабатывать на жизнь. У женщин того времени так принято. Она не будет нуждаться в покровительстве мужчины…

— Если нет нужды в том, чтобы мужчина защищал женщину и заботился о ней, то это несчастливое время!

Его глаза тоже полыхнули яростным огнем.

Чтобы успокоиться, мне пришлось сделать глубокий вдох.

— Речь вовсе не о том, что в этом нет нужды, — промолвила я как можно мягче, положив руку на его плечо. — Речь о том, что она может выбирать. Ей не придется принимать мужчину по необходимости, ее выбор определит любовь.

Его лицо начало расслабляться.

— Ты вышла за меня, потому что тебя вынудила необходимость, — напомнил он.

— Но к тому, чтобы вернуться, меня побудила любовь, — ответила я. — Или ты думаешь, что, когда я могла прокормить себя, ты был нужен мне хоть чуточку меньше?

Черты его лица смягчились, плечо под моей рукой уже не ощущалось таким напряженным.

— Нет, — тихо сказал Джейми. — Я так не думаю.

Он обнял меня и привлек к себе. Я тоже обняла его за талию и положила голову ему на грудь, чувствуя под щекой плотный плоский квадратик — фотографии Брианны.

— Перед расставанием я очень переживала, — прошептала я немного погодя. — Причем это она, можно сказать, заставила меня отправляться в путь: мы боялись, что если я промедлю, то вообще тебя не найду. Но я все равно переживала.

— Понимаю. Я бы и слова сказать не смог.

Он отвел мои локоны от своего подбородка и пригладил их.

— Я оставила ей письмо, — призналась я. — Это все, что я смогла придумать, зная… зная, что больше ее не увижу.

Я сжала губы, чтобы не расплакаться. Джейми нежно погладил меня по спине кончиками пальцев.

— Вот как? Это здорово, Сассенах. И что было в этом письме? Я рассмеялась, правда, смех получился чуточку нервным.

— Все, что только пришло мне на ум. Материнские советы, житейская мудрость в моем понимании. Сугубо практические сведения, касающиеся дома и необходимых бумаг. В общем, все, что я знала или думала насчет того, как жить. Наверное, она прекрасно проживет и без всего этого, но, по крайней мере, будет знать, что я о ней думала.

Примерно неделя ушла у меня на то, чтобы, роясь по ящикам и полкам дома в Бостоне, собрать все деловые бумаги, банковские книжки, закладные и семейные реликвии. Правда, последнее в большей степени относилось к семье Фрэнка: подборки вырезок, генеалогические росписи, альбомы со старыми фотографиями, коробки с письмами. С моей же стороны семейный архив был несравненно скромнее.

Я сняла коробку с полки в своем стенном шкафу. Маленькую коробку. Дядюшка Лэм, как и все ученые, был человеком бережливым, да только беречь тут было особо нечего. Основные документы маленькой семьи: свидетельства о рождении, мое и родителей, брачные свидетельства, акт регистрации автомобиля, который их погубил, — что за странная причуда побудила дядю Лэма сохранить и его? Хотя, скорее всего, он туда и не заглядывал, просто по привычке берег все, что могло содержать любую информацию, потому что кто знает, когда, кому и зачем она может понадобиться.

А вот я, конечно, заглядывала туда и прежде. В юности у меня был период, когда я частенько открывала коробку по ночам, чтобы взглянуть на хранившиеся там снимки. Я помню сильную тоску по матери, о которой у меня не сохранилось никаких воспоминаний, и тщетные попытки представить, какой она была, вернуть ее к жизни с помощью маленьких, нечетких образов из коробки.

Лучшей была ее фотография, сделанная крупным планом: повернув лицо с живыми глазами и изящной линией рта к камере, она улыбалась из-под полей фетровой шляпы-колокол. Снимок был раскрашен от руки: щеки и губы выглядели неестественно розовыми, глаза карими. Дядюшка Лэм говорил, что это неправильно, что на самом деле глаза у нее были золотистыми, как у меня.

Я полагала, что, возможно, время серьезной нужды во мне для Брианны уже прошло, но полной уверенности не было. У меня имелся свой студийный портрет, сделанный на прошлой неделе. Я аккуратно вложила его в коробку, закрыла ее и поставила на середину моего письменного стола, где Брианна должна была ее найти. А потом села писать.

***

«Моя дорогая Бри», — вывела я и остановилась, неспособная продолжать. Может быть, неспособная к такого рода прощанию со своим ребенком. Стоило мне увидеть на бумаге эти три черных слова, как все безумие задуманного предстало передо мной с пронзительной ясностью.

Моя рука дрожала, и кончик пера выводил маленькие кружки по воздуху над самой бумагой. Я положила ручку и зажала ладони между коленями, закрыв глаза.

— А ну, соберись, Бичем! — велела я себе. — Соберись и, черт возьми, пиши! Даже если это ей не понадобится, то вреда уж точно не будет, а если понадобится — тем лучше!

Я снова взялась за перо.

Не знаю, прочтешь ли ты это когда-нибудь, но раз такая возможность существует, излагаю здесь все, что мне известно о твоих дедушках и бабушках (настоящих), твоих прадедушках и прабабушках, и твою историю болезни.

Некоторое время я писала, покрывая строками лист за листом. Обращение к воспоминаниям несколько уняло возбуждение, а осознание необходимости излагать сведения внятно заставило меня вновь остановиться и задуматься.

Что я могла сообщить ей, кроме нескольких голых, бесцветных фактов? Как передать те разрозненные крупицы мудрости, что обрела я за сорок восемь лет весьма богатой событиями жизни? Да разве дочери когда-нибудь прислушиваются к материнским поучениям? Как повела бы себя я, если бы моя матушка захотела меня наставить?

Это, однако, не имело значения: мне просто нужно все записать в надежде, что этому найдется применение.

Правда ли то, что мои слова останутся навсегда, невзирая на смену времен, и смогут принести ей пользу? А главное, смогу ли я донести до нее, как я ее любила?

Я осознала громадность своей задачи, и пальцы вцепились в перо. Думать об этом я не могла, могла только водить пером по бумаге. И надеяться.

«Дитя», — написала я и остановилась. Затем с трудом сглотнула и продолжила:

Ты мое дитя, это навсегда. Тебе не понять, что это значит, пока ты не родишь собственного ребенка, но говорю тебе: ты навсегда останешься частью меня, как и тогда, когда пребывала в моем теле и я чувствовала внутри твое шевеление. Навсегда.

Я могу видеть тебя спящей и воображать, что всю ночь поправляю сбившееся одеяльце, прихожу в темноте услышать твое дыхание, прикоснуться к тебе ладонью, чтобы почувствовать, как поднимается и опускается твоя грудь, зная: что бы ни случилось, раз ты живешь, все в мире хорошо.

Помню все до единого ласковые имена, какими я когда-либо тебя называла: мой цыпленочек, моя тыковка, драгоценная голубка, прелесть, чудо, крошка, солнышко…

Мне понятно, почему у евреев и мусульман для обозначения Бога существует девятьсот имен: невозможно одним коротким словом обозначить любовь.

Я заморгала, чтобы прояснить зрение, и стала писать быстрее, не осмеливаясь задержаться в поисках нужных слов, потому что тогда, возможно, не смогла бы писать вовсе.

Я помню о тебе все: от нежного золотого пушка на твоей головке, когда тебе и было-то несколько часов от роду, до ногтя на большом пальце ноги, сломанного в прошлом году, когда ты, разругавшись с Джереми, пнула дверь его пикапа. Боже, сердце разрывается при мысли о том, что сейчас все прекратится: возможность видеть тебя, следить за тобой, замечать все малейшие изменения. Я так и не узнаю, когда ты перестанешь обкусывать ногти (если вообще перестанешь), не увижу, как ты станешь выше меня ростом, как у тебя полностью сформируются черты лица.

Я всегда буду помнить, Бри, всегда.

Наверное, на земле нет больше никого, кто бы знал, как выглядели сзади твои уши, когда тебе было три года. Я обычно сидела рядом с тобой, читая стишки "Рыбка раз, рыбка два" или «Три сердитых козлика», и видела, как твои ушки розовеют от удовольствия. Твоя кожа была такой чистой и нежной, что при любом прикосновении на ней оставались отпечатки пальцев.

Я говорила тебе, что ты похожа на Джейми. Конечно, что-то тебе досталось и с моей стороны — возьми в коробке фотографию моей мамы и маленькие черно-белые снимки бабушки и прабабушки. Сама увидишь: у тебя такой же чистый, широкий лоб, как у них; у меня такой же. Но от Фрэзеров тебе досталось немало. Думаю, ты надолго сохранишь привлекательность, если будешь заботиться о своей коже.

Заботься обо всем, Бри. О, как мне хочется, как хотелось, чтобы я могла заботиться о тебе всю жизнь! Но я не могу, я должна или остаться, или уйти. Поэтому позаботься о себе сама — ради меня.

Слезы вовсю капали на бумагу, и мне пришлось остановиться и промокнуть их, иначе письмо невозможно было бы прочесть. Я утерла лицо и продолжила.

Ты должна знать, Бри, я не жалею об этом. Несмотря ни на что, не жалею. Сейчас ты немного представляешь себе, как одинока я была столь долгое время без Джейми. Но если цена этой разлуки — твоя жизнь, то ни я, ни Джейми ни о чем не сожалеем. Уверена, он не против того, что я сказала это от его имени.

Бри… ты моя радость. Ты замечательная, прекрасная… И я сейчас слышу, как ты в ответ на это раздраженно замечаешь: "Ну конечно, ты так говоришь, потому что ты — моя мама". Но я на самом деле так думаю.

Бри, ты для меня ценнее всего на свете. В своей жизни я много чего повидала и понаделала, но важнее всего в ней была любовь к твоему отцу и к тебе.

Высморкавшись, я потянулась за следующим чистым листом бумаги. Я все равно не могла выразить все свои чувства, но написать письмо казалось лучшим из того, что было в моих силах. Но что я могла добавить такого, что пригодилось бы в жизни, во взрослении? Чему такому, что стоило бы передать ей, я научилась сама?

«Выбирай таких мужчин, как твой отец. Как оба твоих отца», — написала я и покачала головой, ибо трудно было представить себе двух менее похожих людей. Но, подумав о Роджере Уэйкфилде, я оставила эти слова.

«Но уж если выбрала мужчину, не пытайся изменить его, — добавила я уже с большей уверенностью. — И что еще важнее, не позволяй ему пытаться изменить тебя. Он все равно не сможет, но мужчины всегда пытаются».

Я прикусила кончик пера, ощутив горький привкус индийских чернил, и приписала под конец самый лучший совет, который сама усвоила, став взрослой:

Держись прямо и постарайся не толстеть.

Всегда любящая тебя мама.

***

Плечи склонившегося над ограждением Джейми дрогнули, не знаю уж, от смеха или от чего-то другого. Его белая рубашка отражала лунный свет, а голова вырисовывалась темным силуэтом. Наконец он повернулся и притянул меня к себе.

— Думаю, у нее все будет хорошо, — шепнул Джейми, — Потому что не так уж важно, что за несчастный олух был ее отцом, главное, что ни у одной девчонки не было лучшей матери. Поцелуй меня, Сассенах, и поверь мне: я не променял бы тебя на целый мир.

### Глава 43. ФАНТОМНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ

Фергюс, мистер Уиллоби, Джейми и я с самого отплытия из Шотландии внимательно следили за шестерыми контрабандистами, однако ни за кем из них не было замечено и намека на подозрительное поведение, и по прошествии времени мои опасения стали ослабевать. Но некоторая настороженность в отношении их всех, кроме Иннеса, сохранялась. До меня наконец дошло, почему ни Джейми, ни Фергюс не принимали его в расчет как возможного предателя: будучи одноруким, он никак не смог бы придушить на дороге акцизного служителя.

Иннес отличался чрезвычайной сдержанностью. Шотландцы вообще не склонны к излишней болтовне, но он был неразговорчив даже по их меркам. Поэтому меня не удивило, когда как-то поутру я застала его скорчившимся за крышкой люка со страдальческой гримасой на лице.

— Что-то болит, Иннес? — спросила я, остановившись.

Он удивленно охнул и выпрямился, но тут же скорчился снова, а худощавое лицо покраснело оттого, что его раскусили.

— Пойдем со мной, — предложила я, взяв его за локоть.

Иннес затравленно огляделся, словно в поисках спасения, но я твердо направляла его, чуть сопротивлявшегося, но не возражавшего вслух, назад, к своей каюте, где заставила снять рубаху и лечь на стол для осмотра.

Пальпируя его тощий волосатый торс, я нащупала плотную, гладкую массу печени с одной стороны и слегка раздутый изгиб желудка — с другой. Перемежающийся характер болей, то заставлявших его извиваться, как червяк на крючке, то отпускавших, подсказал мне, что, скорее всего, причиной его страдания является банальный метеоризм, но догадку следовало проверить.

Я прощупала попутно желчный пузырь, проверяя, не имеет ли место острый приступ холецистита или воспаление аппендикса, при этом мысленно видела брюшную полость вскрытой, со всем сложным комплексом жизненно важных органов. В действительности вскрытие полости оставалось рискованным делом даже при наличии современных средств анестезии и антибиотиков. Конечно, я понимала, что рано или поздно столкнусь с такой необходимостью, но искренне считала, что чем позже, тем лучше.

— Вдох! — скомандовала я, держа ладони на его груди и видя мысленным взором, как розовеет зернистая поверхность здорового легкого. — Теперь выдох.

С оттоком воздуха цвет становился бледнее, приобретая голубоватый оттенок. Дыхание было ровным, не прерывистым, без хрипов. Я потянулась за одним из плотных листов веленевой бумаги, которые использовала в качестве стетоскопа.

— Когда вы в последний раз опорожняли кишечник? — спросила я, скатывая бумагу в трубочку.

Под моим пристальным взглядом физиономия шотландца приобрела цвет свежей печенки. Он пробормотал нечто невразумительное, из чего разобрать удалось лишь слово «четыре».

— Четыре дня назад?!

Я пресекла его попытки удрать, надавив ладонью ему на грудь и прижав к столу.

— Спокойно! Я только прослушаю вот здесь для большей уверенности.

Сердечные шумы были нормальными: я слышала, как методично, в правильном ритме и с правильным звуком открываются и закрываются клапаны. Собственно говоря, диагноз я поставила с первого взгляда, но сейчас в дверь просовывались головы любопытствующих приятелей больного, и я для пущей важности переместила трубку стетоскопа ниже, прослушивая звуки кишечника.

Как и предполагалось, в верхнем отделе толстой кишки было отчетливо слышно бурчание газа. А вот нижняя сигмовидная кишка была блокирована, там никакие звуки не прослушивались.

— Газы в животе, — констатировала я. — И запор.

— Уж мне ли этого не знать, — пробормотал Иннес, в отчаянии глядя на свою рубаху.

Я положила руку на этот предмет одежды, чтобы не дать ему уйти, не ответив на мой вопрос относительно того, чем он в последнее время питался. Оказалось, что рацион состоял почти исключительно из свиной солонины и сухарей.

— А как насчет сухого гороха и овсянки? — с удивлением спросила я.

Наведя справки о том, каков обычный корабельный рацион, я заодно с бочонком лимонного сока и набором лечебных трав запаслась тремястами фунтами сушеного гороха и таким же количеством овсяной муки в расчете пополнить этим морской паек.

Иннес промолчал, но вот стоявшие в дверях зеваки в ответ на мой вопрос разразились потоком жалоб и разоблачений.

Джейми, Фергюс, Марсали и я ежедневно обедали вместе с капитаном Рейнсом, вкушая пищу богов, сотворенную Мерфи, так что относительно неполноценности питания команды я пребывала в полном неведении. Очевидно, суть проблемы коренилась в самом Мерфи: придерживаясь высочайших стандартов во всем, что касалось капитанского стола, он совсем по-другому относился к кормежке команды. Эту рутинную работу он выполнял быстро, умело, но категорически отвергал любые предложения разнообразить меню, требовавшие дополнительного времени и усилий. И уж совсем наотрез отказывался заниматься такой ерундой, как приготовление моченого гороха или вареной овсянки.

Часть проблемы состояла в глубоко укоренившемся у Мерфи предубеждении против грубой шотландской овсянки, оскорблявшей его эстетическое чувство. Что именно думает он об этом блюде, я могла догадаться по таким словам, как «блевотина собачья». Их и им подобные он бормотал над подносами с завтраком, включавшими плошки с кашей, столь любимой Джейми, Марсали и Фергюсом.

— Мистер Мерфи говорит, что поскольку свиная солонина и сухари, не говоря уже о пудинге и говядине (хотя если это говядина, то я китаец) по воскресеньям, годились для любой команды из тех, что он кормил тридцать лет, то они сойдут и для нас! — возмущался Гордон.

Имевший дело со смешанными командами из французских, итальянских, испанских и норвежских моряков, Мерфи привык, что матросня жадно поедает все подряд, независимо от национальных вкусов. Упрямство шотландцев, желавших во что бы то ни стало получать свою овсянку, натолкнулось на его ирландскую неуступчивость. И если поначалу конфликт лишь слегка разогревался, то теперь начинал закипать.

— Мы-то думали, нас будут кормить по-людски, — пояснил Маклеод. — Во всяком случае, так обещал Фергюс, когда звал нас. Но с тех пор, как мы покинули Шотландию, никто из нас в глаза не видел ничего, кроме солонины и сухарей, а непривычный желудок это не больно-то усваивает.

— Неохота нам было беспокоить Джейми Роя по такому поводу, — вставил Риберн. — У Джорджи есть сковорода, и мы сами жарили себе овсяные лепешки на огне лампы в нашем кубрике. Но весь овес, что был у нас в мешке, уже кончился, а ключи от кладовки у мистера Мерфи.

Он смущенно посмотрел на меня из-под светлых ресниц.

— А просить его не больно-то хочется, зная, что он о нас думает.

— Кстати, миссис Фрэзер, вы не знаете, что он подразумевает под словом «негодяи»? — осведомился Макри, подняв кустистую бровь.

Выслушивая сии горестные излияния, я одновременно подбирала травы для отвара: анис и дягиль, две большие щепотки конской мяты и несколько побегов мяты перечной. Завязав все это в марлю, я закрыла коробку и вручила Иннесу его рубаху, в которую он поспешно облачился.

— Непременно поговорю с мистером Мерфи, — пообещала я шотландцам. — Тем временем, — эти слова были адресованы уже Иннесу, который получил от меня марлевый узелок, — нужно будет заварить это в чайнике, дать настояться и пить по полной чашке каждую смену вахты. Если до завтра результатов не будет, прибегнем к более сильнодействующим средствам.

Словно в ответ на эту угрозу, чрево несчастного издало высокий трескучий звук, и шотландцы покатились со смеху.

— Славно вы его напугали, миссис Фрэзер, этак из него со страху все дерьмо выйдет, — с широкой ухмылкой заметил Маклеод.

Иннес, красный, как артериальная кровь, взял узелок, закивал и удалился, последовав за остальными контрабандистами.

Спор с Мерфи, хоть и довольно язвительный, завершился не кровопролитием, а достижением компромисса: я брала на себя ответственность за приготовление завтрака для шотландцев в отдельном котле и с отдельным черпаком, обязуясь при этом не петь за стряпней и вообще не нарушать установившегося порядка в его святилище.

Только ночью, ворочаясь без сна в своей тесной и холодной постели, я сообразила, сколь необычным был утренний инцидент. Будь эти шотландцы арендаторами Джейми из Лаллиброха, у них не только не возникло бы ни малейших колебаний насчет того, чтобы обратиться к нему с подобным вопросом, но и надобности бы такой не появилось. Он всегда был в курсе всего происходящего, знал, где что не так, и вовремя принимал меры к исправлению ситуации. Привыкшая к преданности и доверию, которым всегда пользовался Джейми со стороны своих людей, я не могла не обеспокоиться таким проявлением отчужденности.

На следующее утро Джейми не завтракал за капитанским столом, потому что отправился с двумя матросами в шлюпке на ловлю снетков, и встретились мы только в полдень, когда он вернулся — веселый, загоревший, весь в чешуе и рыбьей крови.

— Что ты такое сделала с Иннесом, Сассенах? — ухмыляясь, спросил Джейми. — Он укрылся в гальюне справа по борту и говорит, что ты не велела ему вылезать оттуда, пока он не опорожнится.

— Не совсем так. На самом деле я сказала, что, если к вечеру у него не заработает желудок, я поставлю ему клизму.

Джейми посмотрел в сторону гальюна.

— Будем надеяться, что с кишками у него дело утрясется, иначе ему придется все плавание проторчать в гальюне.

— Тут особо волноваться нечего: и он, и остальные снова будут получать овсянку, так что их кишки позаботятся о себе сами, без моего чрезмерного участия.

Джейми взглянул на меня с удивлением.

— Снова будут получать? О чем ты, Сассенах?

В то время как он ходил за тазиком, чтобы помыть руки, я рассказала ему о причинах и результатах овсяной войны. Закатывая рукава, Джейми нахмурился.

— Они должны были прийти с этим ко мне, — пробурчал он.

— Думаю, рано или поздно они бы так и сделали. Я-то узнала это случайно, обнаружив Иннеса, ворчавшего за крышкой люка.

Джейми хмыкнул и принялся счищать пятна крови с пальцев, оттирая налипшие чешуйки маленьким кусочком пемзы.

— Эти люди, они ведь не то же самое, что твои арендаторы из Лаллиброха? — спросила я.

— Верно, — тихо подтвердил он, окуная пальцы в тазик. По воде пошли круги, в которых поблескивали плавающие чешуйки. — Я не их лэрд; я всего лишь человек, который им платит.

— Однако они хорошо к тебе относятся, — возразила я, но, припомнив историю Фергюса, уточнила: — Во всяком случае, пятеро из них.

Джейми, коротко кивнув, взял у меня полотенце, вытер руки и, задумчиво глядя вниз, покачал головой.

— Ну да, Маклеод и остальные относятся ко мне достаточно хорошо. Во всяком случае, пятеро из них, — с иронией повторил он. — И они постоят за меня, если потребуется, все пятеро. Но ни они не знают меня по-настоящему, ни я их. Кроме Иннеса.

Выплеснув грязную воду за борт, Джейми сунул тазик под мышку и, собираясь спуститься вниз, предложил мне руку.

— При Каллодене погибло нечто большее, чем дело Стюартов, Сассенах, — проговорил он. — Ну что, идем обедать?

***

Что такого особенного в Иннесе, я узнала только на следующей неделе. Видимо, мое слабительное подействовало хорошо, потому что через неделю он сам явился ко мне в каюту.

— Прошу прощения, миссис, — вежливо произнес он, — мне хотелось бы узнать, бывает ли такое лекарство, чтобы лечить то, чего нет?

— Что?

Поняв, что его вопрос поверг меня в замешательство, Иннес продемонстрировал мне пустой рукав.

— Моя рука, — пояснил он. — Как видите, ее у меня нет. Но она болит, иногда очень сильно.

Иннес слегка покраснел.

— Некоторое время я даже думал, что малость тронулся, — признался он, понизив голос, — но потом как-то разговорился с мистером Мерфи, и оказалось, что у него с его ногой бывает то же самое. Да и Фергюс рассказывал, будто порой чувствует, как его отрубленная ручонка лезет в чей-то карман. Вот я и подумал: если чувствовать несуществующую конечность — дело обычное, может быть, против этой боли есть какое-то средство?

— Понимаю. — Я потерла подбородок, размышляя. — Да, это обычное явление, когда человек продолжает чувствовать утраченную конечность, это называется «фантомные ощущения». Касательно же того, что с этим делать…

Я нахмурилась, пытаясь припомнить, слышала ли я что-то о терапии фантомного эффекта, и, чтобы выиграть время, спросила:

— Как вышло, что вы лишились руки?

— Это было заражение крови, — ответил он. — Однажды я оцарапал руку гвоздем, и рана загноилась.

Я невольно посмотрела на рукав, пустой от плеча.

— Сочувствую.

— О, не стоит. Это была удача, благодаря которой меня не сослали вместе с остальными.

— С какими «остальными»?

Он удивленно взглянул на меня.

— Как это с какими? С остальными узниками Ардсмура. Разве Макдью вам не рассказывал? Когда англичане закончили работы в крепости, они сослали всех заключенных шотландцев на принудительные работы в колонии, но двоих оставили: Макдью, поскольку он был большим человеком и они боялись выпустить его из-под надзора, и меня, так как без руки работник из меня никудышный. Его держали где-то в Англии, а меня — что с меня было взять? — помиловали и освободили. Так что сами видите: если бы не боли, которые порой донимают по ночам, этот случай можно было бы назвать крупной удачей.

Он поморщился, сделал вид, будто растирает несуществующую руку, и пожал плечами.

— Понятно. Значит, вы сидели вместе с Джейми в тюрьме. Не знала.

Я стала рыться в ларце со снадобьями, гадая, способно ли обычное болеутоляющее средство вроде ивовой коры или конской мяты с фенхелем помочь против фантомных болей.

Иннес справился со стеснительностью и заговорил более свободно:

— Ну да. Я наверняка умер бы с голоду, не найди меня Макдью после своего освобождения.

— Он отправился вас разыскивать?

Краешком глаза я приметила блеск голубого шелка и поманила мистера Уиллоби к себе.

— Ага. Как только его освободили, он начал выяснять, что стало с его товарищами, пытался разузнать о тех, кого отправили в Америку: нельзя ли вернуть их обратно. — Иннес пожал плечами; отсутствие руки сделало этот жест более выразительным. — В Шотландии из наших не осталось никого, кроме меня.

— Понятно. Мистер Уиллоби, есть соображения насчет того, что тут можно сделать?

Жестом пригласив китайца подойти и взглянуть, я объяснила ему суть проблемы и была рада услышать, что соображения у него имеются. Мы снова сняли с Иннеса рубашку, и я, стараясь все запомнить, внимательно проследила, как мистер Уиллоби сильно надавил пальцами на несколько точек в области шеи и спины, объясняя по мере возможности суть своих манипуляций.

— Рука пребывать в царство духов, — пояснил он. — Тело нет, оно оставаться в верхний мир. Рука пытаться вернуться; ей не нравится быть отдельно от тело. Это ан-мо, жать-пожать, это остановить боль. Но еще мы будем сказать рука, что она не возвращаться.

— И как ты это сделаешь?

Иннес начинал проявлять заинтересованность. Моряки не позволяли мистеру Уиллоби прикасаться к себе, поскольку считали его нечистым язычником и извращенцем до мозга костей, но Иннес знал китайца и работал с ним уже два года.

Мистер Уиллоби, видимо по причине нехватки слов, покачал головой и стал рыться в моей коробке с медикаментами. Обнаружив склянку сухого перца, он встряхнул ее, отсыпал щепотку и поместил на маленькое блюдо.

— Есть огонь? — спросил он.

У меня имелись кремень и кресало. Искра легко воспламенила сухой растительный порошок. Каюту заполнил едкий запах, белый дымок поднялся над блюдом и завис в виде парящего облачка.

— Направить дым от фан-яо посланцем в мир призраков, говорить о рука, — пояснил мистер Уиллоби.

Набрав полную грудь воздуха и надув щеки, он с силой дунул на облачко, рассеяв его. А затем без промедления повернулся и смачно плюнул Иннесу на культю.

— Ты что, спятил, содомит нечестивый? Да как ты смеешь в меня плеваться?

— Плевать на призрак, — пояснил мистер Уиллоби, отступив шага на три к двери. — Призраки боятся плевок. Уходить и скоро-скоро не возвращаться.

Я взяла Иннеса за здоровую руку.

— Ну что, сейчас болит?

Он задумался, и гнев на его лице стал ослабевать.

— А ведь, пожалуй, нет, — признал он, после чего хмуро воззрился на мистера Уиллоби. — Но это не значит, что я позволю тебе плеваться, что бы тебе ни взбрело в голову, червяк надутый!

— О нет, — довольно холодно изрек мистер Уиллоби. — Моя не плевать. Сейчас плевать твоя. Пугать твоя собственный призрак.

Иннес почесал затылок, не зная, сердиться ему или смеяться.

— Будь я проклят, — пробормотал он, качая головой, поднял свою рубаху и натянул ее. — Ладно, миссис Фрэзер, может быть, в следующий раз я попробую ваш чай.

### Глава 44. СИЛЫ ПРИРОДЫ

— Я дурак! — задумчиво сказал Джейми, созерцая стоявших у противоположного борта, всецело поглощенных друг другом Фергюса и Марсали.

— Что подтолкнуло тебя к этому выводу? — осведомилась я, хотя у меня имелись соображения на сей счет.

Сам факт, что обе семейные пары, находившиеся на борту, при их столь очевидной тяге друг к другу не могли удовлетворить свою страсть, забавлял остальных членов команды, для которых воздержание являлось вынужденным.

— Двадцать лет я мечтал о том, чтобы снова разделить с тобой постель, — начал объяснять Джейми, — а в результате через месяц после твоего возвращения не могу даже поцеловать тебя, не спрятавшись где-нибудь за переборкой. Да и то вынужден озираться по сторонам, не подглядывает ли за мной этот пройдоха Фергюс! Каково? О чем я, спрашивается, думал?

Этот риторический вопрос он задал, глядя на Фергюса и Марсали, которые прижимались друг к другу, ничуть не стесняясь.

— Марсали всего пятнадцать, — мягко напомнила я. — Ты думал, что поступаешь по отношению к ней как отец. Или как приемный отец.

— Ага, так оно и было, — буркнул он с недовольной усмешкой. — Только вот чудная награда досталась мне за отеческую заботу — невозможность прикоснуться к собственной жене.

— О, прикасаться ко мне ты вполне можешь, — возразила я, взяв его за руку и поглаживая ладонь подушечкой своего большого пальца. — Ты просто не можешь дать волю своей разнузданной похоти.

Мы предприняли несколько бесплодных попыток, каждая из которых была расстроена несвоевременным появлением кого-нибудь из членов команды или просто острой нехваткой на борту «Артемиды» укромных местечек, способных обеспечить хоть какую-то приватность. Одна ночная вылазка в кормовой трюм завершилась тем, что здоровенная крыса спрыгнула со стопки кож на голое плечо Джейми, повергнув меня в истерику и отбив у Джейми всякое желание продолжать начатое.

Он взглянул на наши сцепленные руки, где мой палец совершал тайное любовное действо на его ладони, прищурился, нежно обхватил мое запястье, ласково коснувшись большим пальцем пульсирующей впадинки. Мы не могли удержаться от постоянных прикосновений друг к другу, прекрасно зная, что ни к чему, кроме еще большего разочарования, это не приведет.

— Ну ладно, могу оправдаться тем, что намерения у меня были благие, — сказал Джейми, с улыбкой глядя мне в глаза.

— Ага, а знаешь, что говорят о благих намерениях?

— Что о них говорят?

Его большой палец мягко поглаживал мое запястье, вызывая трепет во всем моем теле. Видимо, прав был мистер Уиллоби, утверждавший, что прикосновение к одной части тела может оказывать воздействие на другую.

— Что ими вымощена дорога в ад.

Я пожала ему руку и попыталась высвободить свою, но он не отпустил, а только хмыкнул, не сводя глаз с Фергюса, поддразнивавшего Марсали пером альбатроса: одной рукой он обнимал ее, а другой щекотал под подбородком, в то время как она безуспешно пыталась вырваться.

— Истинная правда, — согласился Джейми. — Я ведь чего хотел? Чтобы девица имела возможность как следует поразмыслить, что к чему, пока еще есть возможность все исправить. Конечный результат моего вмешательства свелся к тому, что я полночи лежу без сна, пытаясь не думать о тебе и прислушиваясь к Фергюсу с его вожделением. Ну а утром при виде меня все проходящие мимо матросы ухмыляются в бороды!

При этих словах он бросил испепеляющий взгляд на спешившего мимо Мейтленда, перепугав безбородого юнгу до такой степени, что бедняга заторопился еще пуще, опасливо оглядываясь через плечо.

— Как ты можешь слышать чье-то вожделение? — изумилась я. Джейми смутился.

— О? Ну, это… просто… — Он помолчал, потирая переносицу, начавшую краснеть на резком ветру. — Ты имеешь какое-нибудь представление о том, чем занимаются в тюрьме мужчины, очень надолго оторванные от женщин?

— Могу себе представить, — буркнула я, подумав, что мне не очень хотелось бы выслушивать признания на сей счет.

До сих пор Джейми практически не говорил со мной об Ардсмуре.

— Воображаю, что ты там представляешь, — сухо произнес он. — Впрочем, может быть, ты и права. Так или иначе, заключенным приходится выбирать между тремя возможностями: использовать друг друга, сойти с ума или удовлетворяться самим, понимаешь?

Он взглянул на море, слегка наклонил голову, чтобы посмотреть на меня, и улыбнулся.

— Как думаешь, Сассенах, я сумасшедший?

— Большую часть времени — нет, — честно ответила я.

Джейми рассмеялся и печально покачал головой.

— Мне казалось, я этого не вынесу, и порой приходила мысль, что неплохо бы на самом деле сойти с ума: это казалось лучшим выходом. Содомия, как ты понимаешь, не для меня.

— Да уж, понимаю.

Люди, у которых в обычных обстоятельствах сама мысль о подобном использовании другого мужчины вызвала бы ужас и отвращение, могли, однако, пойти на это в отчаянных обстоятельствах. Но не Джейми. Зная, что довелось ему пережить в руках Джека Рэндолла, я подозревала, что он и вправду скорее сошел бы с ума, чем прибегнул бы к такой разрядке.

Он пожал плечами, молча глядя на море, а потом перевел взгляд на свои руки, лежащие на бортовом ограждении.

— Я дрался с ними, с солдатами, которые меня схватили, несмотря на данное Дженни обещание не сопротивляться. Она очень боялась, как бы меня не убили при аресте. Я сам все это затеял, но в последний момент не смог сдаться просто так.

Он медленно разжал и сжал правую, поврежденную руку — вдоль двух фаланг среднего пальца тянулся глубокий шрам, второй сустав безымянного не сгибался, и палец торчал, даже когда рука сжималась в кулак.

— Я сломал его снова, о челюсть драгуна, — печально признался Джейми, слегка покачав пальцем. — Это бы третий перелом, второй случился при Каллодене. Пустяки. А вот то, что меня заковали в цепи, проигнорировать было трудно.

— Да уж наверное.

Мне было не просто тяжело, а физически больно вообразить это полное жизни, сильное тело в жестоких, беспощадных оковах.

— В тюрьме нет места ничему личному, и я думаю, что это хуже кандалов. Днём и ночью каждый находится под надзором, и забыть об этом можно разве что во сне. Скрыть удается только мысли, а вот все остальное…

Он фыркнул и убрал выбившиеся волосы за ухо.

— Ты с нетерпением ждешь, когда стемнеет, потому что только темнота способна хоть чуточку тебя оградить.

Камеры были невелики, и люди, чтобы согреться, по ночам жались друг к другу. Кроме темноты, не было ничего, что защищало бы личные потребности человека.

— Сассенах, я провел в оковах больше года, — сообщил Джейми и поднял перед собой руки, разведя их на восемнадцать дюймов и резко остановившись, словно свободу движения ограничили кандалы. — Я мог двигать руками вот настолько — и ни на дюйм больше. И вовсе не мог шевелить ими без того, чтобы цепи не зазвенели.

Разрываемый между стыдом и потребностью, он таился во тьме, вдыхая спертый, затхлый запах множества тел, слыша бормочущие голоса, пока тайные звуки неподалеку не сообщали ему о том, что теперь на предательское позвякивание цепей не обратят внимания.

— Если я что и запомнил, Сассенах, — сказал он, бросив взгляд на Фергюса, — так это звуки, издаваемые мужчиной, занимающимся любовью с женщиной, которой с ним нет.

Он вдруг широко развел руки, будто разрывая невидимые оковы, посмотрел на меня сверху вниз с легкой улыбкой, и я увидела в его глазах тень мрачных воспоминаний.

А еще я видела там необоримую потребность, желание, достаточно сильное, чтобы перенести одиночество и упадок, запустение и разлуку.

Мы стояли совершенно неподвижно, глядя друг на друга, не замечая кипевшей вокруг нас обычной палубной суеты. Джейми умел скрыть свои мысли лучше кого бы то ни было, но от меня он их не таил.

Вожделение пронизывало его до мозга костей, и мои собственные кости плавились, откликаясь на это желание. Его рука, такая сильная, с длинными пальцами, лежала на деревянном ограждении в дюйме от моей.

«Стоит сейчас к нему прикоснуться, — подумалось мне, — и он овладеет мной прямо здесь, на досках палубы».

Словно подслушав мои мысли, Джейми взял мою руку и сильно прижал ее к своему крепкому бедру.

— Сколько раз мы с тобой были близки с тех пор, как ты вернулась? — прошептал он. — Пару раз в борделе, три раза в вереске. Потом в Лаллиброхе и в Париже.

Он легонько постучал по моему запястью в такт пульсу сначала одним, потом другим пальцем.

— Всякий раз я покидаю твою постель таким же ненасытным, каким в нее лег. Чтобы возбудить меня, достаточно запаха твоих волос, коснувшихся моего лица, или прикосновения твоего бедра, когда мы сидим рядом за обедом. Или вот сейчас — ты стоишь на палубе, а платье на ветру льнет к твоему телу.

Джейми смотрел на меня, и я видела, как бьется пульс в его горле, а кожа покраснела от ветра и желания.

— Бывают моменты, Сассенах, когда за один медный пенни я мог бы задрать тебе юбку, прижать тебя спиной к мачте… и пошла она к дьяволу, вся эта команда!

Я судорожно сжала его ладонь, и он ответил усиленным пожатием, одновременно ответив вежливым кивком на приветствие канонира, проходившего мимо.

Колокол, возвещавший о капитанском обеде, зазвонил прямо у меня под ногами: вибрация металла передалась через подошвы, пронизав меня снизу доверху. Фергюс и Марсали оставили свою игру и направились вниз, команда готовилась к смене вахт, и только мы с Джейми продолжали стоять у бортового ограждения, не сводя друг с друга горящих глаз.

— Мистер Фрэзер, капитан велел вам кланяться и спросить, не отобедаете ли вы с ним?

Юнга Мейтленд передал это послание, держась на почтительном расстоянии.

С глубоким вздохом Джейми отвел от меня глаза.

— Да, мистер Мейтленд, мы скоро там будем.

Он снова вздохнул, повел плечами и предложил мне руку.

— Пойдем вниз, Сассенах?

— Минуточку.

Нащупав в кармане то, что искала, я вытащила руку и сунула найденный предмет ему в ладонь.

Джейми воззрился сначала на монетку с изображением короля Георга Третьего в своей руке, потом на меня.

— Это аванс, — сказала я. — Пойдем поедим.

***

Следующий день снова застал нас на палубе: воздух оставался холодным, но мы предпочитали холод спертой затхлости кают. Как всегда, мы расхаживали вдоль одного борта в одну сторону и вдоль другого — в другую. Джейми задержался у ограждения, чтобы рассказать мне одну историю, касавшуюся печатного дела.

В нескольких футах от нас, под сенью грот-мачты, сидел, скрестив ноги, с плиткой влажной черной туши на носке туфли и лежащим перед ним на палубе большим листом белой бумаги мистер Уиллоби. Кончик его кисточки касался бумаги с легкостью мотылька, оставляя поразительно четкие следы.

Я зачарованно следила за тем, как сверху вниз ложились на бумагу причудливые значки. Движения китайца были быстрыми и уверенными, словно у хорошо знающего свое дело танцора или фехтовальщика.

Один из палубных матросов прошел в опасной близости от края листа, едва не наступив грязной ногой на белоснежную бумагу. Чуть погодя точно так же прошествовал еще один, хотя места было вполне достаточно. Затем первый появился снова, задел-таки и опрокинул маленькую плитку туши.

Возвращавшийся второй матрос задержался с заинтересованным видом.

— Это ж надо, а, посадить кляксу на чистую палубу! Капитану Рейнсу это не понравится. — Он кивнул мистеру Уиллоби с издевательской улыбкой. — Ну-ка, коротышка, быстро слижи это, пока капитан не увидел…

— Ага, а ну давай вылизывай! Живо!

Первый моряк шагнул по направлению к сидящей фигуре, его тень упала на бумагу. Губы мистера Уиллоби напряглись, но он, не отрывая глаз от бумаги, закончил второй столбик, вернул на место плитку, обмакнул свою кисточку и принялся твердой рукой выводить знаки третьего столбца.

— Я кому сказал… — начал было первый моряк, но осекся, когда большой белый носовой платок лег перед ним на палубу, накрыв чернильную кляксу.

— Прошу прощения, джентльмены, — пророкотал Джейми. — Кажется, я что-то уронил.

Сердечно кивнув моряку, он наклонился и поднял носовой платок, оставив на палубе лишь едва заметный мазок.

Матросы неуверенно переглянулись, потом посмотрели на вежливо улыбающегося Джейми. Один моряк поймал взгляд его голубых глаз, заметно побледнел и потянул своего приятеля за рукав.

— Ну что вы, сэр, — пробормотал он, — Пойдем, Джо, нас ждут на корме.

Джейми, не глядя ни на уходящих матросов, ни на китайца, направился ко мне, засовывая на ходу носовой платок за обшлаг.

— Чудесный день, Сассенах, не правда ли? — сказал он, запрокинув голову и сделав глубокий вдох. — Такой свежий воздух!

— По-моему, день как день, — откликнулась я с некоторым удивлением. — И воздух как воздух.

По правде говоря, как раз на том месте, где мы находились, в воздухе ощущался сильный запах хранившихся в трюме дубленых кож.

— Это, конечно, мило с твоей стороны, — добавила я, когда он встал у борта рядом со мной. — Но как думаешь, может быть, мне предложить мистеру Уиллоби для его художеств свою каюту?

Джейми коротко фыркнул.

— Нет, не стоит. Я сказал ему, что он может использовать мою каюту или обеденный стол в кают-компании, когда никто не ест, но он предпочел остаться здесь. Чертов упрямец.

— Может, здесь освещение лучше? — с сомнением предположила я, глядя на маленькую фигурку, скорчившуюся под мачтой. — Но мне это место кажется не самым удобным.

Тем временем порыв ветра чуть не вырвал лист бумаги из рук мистера Уиллоби. Китаец едва успел придержать его одной рукой, не прекращая уверенно выводить кисточкой знаки.

— Да уж, с этим не поспоришь. — Джейми в раздражении запустил пальцы в волосы. — Он торчит у всех на виду намеренно, чтобы позлить матросов.

— Ну, если такова его цель, то он ее добивается, — заметила я. — Непонятно только, зачем ему это нужно?

Джейми облокотился о перила.

— Это дело непростое. Ты вообще как, встречалась раньше с китайцами?

— Было дело, — сухо ответила я. — Но боюсь, в мое время они другие. Не носят косы, не щеголяют в шелковых пижамах и не одержимы навязчивыми идеями насчет женских ног. Во всяком случае, при мне они на сей счет помалкивали, — добавила я.

Джейми рассмеялся и придвинулся ближе, так что его лежащая на перилах рука теперь касалась моей.

— Именно с ногами все и связано, — пояснил он. — Во всяком случае, с этого началось. Жози, одна из девочек мадам Жанны, рассказала об этом Гордону, ну а уж тот, понятное дело, раззвонил всем и каждому.

— И что там насчет ног? — спросила я, охваченная любопытством. — Что с ними делает мистер Уиллоби?

Джейми закашлялся, его щеки слегка порозовели.

— Видишь ли, это несколько…

— Ой, только не воображай, ради бога, будто ты можешь чем-то меня шокировать. Я в жизни всякого повидала, причем немало из этого — вместе с тобой. Выкладывай!

— Ну ладно. Дело в том, что у них в Китае девочкам из хороших семей бинтуют ноги.

— Я об этом слышала, — сказала я, удивляясь, неужели весь переполох только из-за этого. — Говорят, благодаря этому у них маленькие, изящные ножки.

Джейми фыркнул.

— Изящные, да? А ты знаешь, как они этого добиваются? Они берут маленькую девочку — не старше годика, представляешь? — подгибают пальцы ее ног так, что они касаются пяток, и туго-туго бинтуют ступни в таком положении.

— Ох! — невольно вырвалось у меня.

— Да уж, — сухо сказал Джейми. — Нянюшка время от времени разбинтовывает ноги, чтобы их вымыть, но сразу же бинтует снова. Через некоторое время пальчики сгнивают и отваливаются. И к тому времени, когда бедняжка вырастает, вся стопа у нее представляет собой комок из костей и кожи не больше моего кулака. — Для наглядности он постучал кулаком по перилам. — Зато девушка считается очень красивой.

— Какая гадость! — ужаснулась я. — Но какое это имеет отношение к…

Я покосилась на мистера Уиллоби, но он, похоже, нас не слышал, поскольку ветер дул в нашу сторону, унося слова в море.

— Представь себе, что это стопа девушки, — сказал Джейми, раскрыв правую ладонь. — Если пальцы ноги подогнуть так, что они коснутся пятки, то что получится?

В качестве иллюстрации он согнул пальцы.

— Что? — переспросила я, сбитая с толку.

Джейми вытянул средний палец левой руки и несколько раз сунул его в середину неплотно сжатого кулака в недвусмысленном жесте.

— Дырка, — кратко пояснил он.

— Да ты врешь! Неужели они для этого так делают?

Он слегка наморщил лоб, но тут же расслабился.

— Думаешь, я шучу? Вовсе нет, Сассенах. Этот малый говорит, — он кивнул в сторону мистера Уиллоби, — что это самое удивительное ощущение. Для мужчины.

— Ах он маленький извращенец!

Джейми мое возмущение насмешило.

— Ну да, так и команда считает. Разумеется, он не может добиться того же от европейской женщины, но, как я подозреваю… пытается то здесь, то там.

Я начинала понимать, почему команда настроена по отношению к маленькому китайцу недружелюбно. Даже краткого знакомства хватило, чтобы понять, что моряки в большинстве своем натуры романтические и к женщинам относятся соответственно, потому что большую часть года лишены женского общества.

Я хмыкнула, взглянув на мистера Уиллоби с подозрением.

— Ладно, с ними все ясно, но как насчет него?

— Тут все чуточку сложнее, — с усмешкой ответил Джейми. — Видишь ли, с точки зрения мистера И Тьен Чо, все, кто не проживает в Поднебесной, — варвары.

— Правда?

Я непроизвольно бросила взгляд на Броди Купера, спускавшегося сверху по вантам: снизу были хорошо видны его грязные, мозолистые ступни. Поневоле подумаешь, что нет дыма без огня.

— Даже ты?

— О, разумеется. Послушать его, так я грязный, дурно пахнущий гао-фе, что означает «демон-чужеземец», и к тому же вонючий, как хорек — кажется, именно так переводится выражение «хуан-шу-лан», — а морда у меня как у горгульи.

— Он что, правда тебе все это сказал?

Мне это показалось более чем странной формой благодарности за спасение жизни. Джейми посмотрел на меня, выгнув бровь.

— Может, ты замечала, сколько всего могут наговорить самые плюгавые мужчины, стоит им выпить? — спросил Джейми. — Думаю, бренди помогает им забыть, что они маломерки, и вообразить себя могучими волосатыми великанами, вот они и начинают хвастаться.

Он кивнул на мистера Уиллоби, корпевшего над своим художеством.

— Трезвый, он ведет себя малость осмотрительнее, но мысли-то его при этом не меняются. Он вечно злится. Главным образом из-за того, что понимает: не будь меня, кто-нибудь запросто мог бы треснуть его по голове или тихой ночью выбросить через окно в море.

Он произнес это словно между делом, но от меня не укрылись косые взгляды проходивших мимо матросов, и я поняла, почему Джейми проводил время со мной в праздном разговоре у борта. Если кто-то здесь сомневался в том, что мистер Уиллоби находится под защитой Джейми, у него была возможность быстро избавиться от подобного заблуждения.

— Итак, ты спас ему жизнь, дал работу и оградил от неприятностей, а он оскорбляет тебя, считая невежественным варваром, — констатировала я. — Ничего не скажешь, славный малый.

— Ага.

Легкий ветерок кинул прядь волос на лицо Джейми. Он убрал ее большим пальцем за ухо и придвинулся ко мне поближе, так что наши плечи почти соприкоснулись.

— Да пусть говорит что угодно; я ведь единственный, кто его понимает.

— Правда?

Я накрыла ладонью лежавшую на борту руку Джейми.

— Ну, может быть, не так уж хорошо понимаю, — признал он, глядя на палубу, и тихо добавил: — Но я очень хорошо помню, каково это — не иметь ничего, кроме гордости. И друга.

Припомнив о том, что рассказывал Иннес, я подумала, уж не этот ли однорукий проявил себя как настоящий друг в трудный час. Я понимала, что имеет в виду Джейми, благо у меня у самой был Джо Абернэти.

— У меня тоже был друг в госпитале… — начала я.

Но неожиданно меня прервали громкие восклицания, раздавшиеся прямо у меня под ногами:

— Будь ты проклят! Гореть тебе в аду! Пожиратель дерьма! Грязный свинячий ублюдок!

Вздрогнув от неожиданности, я не сразу поняла, что этот поток брани доносится снизу, с камбуза, над которым мы стояли. Ругательства звучали все громче и привлекли внимание находившихся рядом матросов, которые, обернувшись, как и я, на звук, увидели высунувшуюся из люка, повязанную черным платком голову разъяренного кока.

— Увальни толстозадые! — орал он. — Чего вылупились? А ну, подать сюда двоих ленивых ублюдков, пусть пошевелят задницами! Живо вниз — вытащить это дерьмо и выбросить за борт! Или вы думаете, что я буду целый день ковылять по трапу вверх-вниз, вынося эту гадость ведрами на одной ноге?

Голова исчезла в люке, и Пикар, добродушно пожав плечами, жестом отослал вниз матроса помоложе.

Вскоре снизу донесся шум и грохот, как при перемещении чего-то тяжелого и громоздкого, а потом мне в ноздри ударил мерзкий запах.

— Боже, что за гадость?!

Я выхватила носовой платок и прижала к носу. Сталкиваться с вонью на борту мне было не впервой, и у меня вошло в привычку всегда иметь при себе холщовый квадрат, вымоченный в настое грушанки.

— Что это такое?

— Судя по запаху, дохлая лошадь. Очень старая кляча, сдохшая давным-давно.

Джейми слегка зажал ноздри своего длинного носа, да и все моряки вокруг нас морщились, затыкали носы и по-матросски откровенно высказывались насчет этой вонищи.

Мейтленд и Гросман, отвернув от своей ноши позеленевшие физиономии, вытащили из люка и теперь кантовали по палубе большую бочку. В крышке была щель, и я мельком увидела, как колышется внутри желтовато-белая масса. Похоже, в ней что-то шевелилось, не иначе как черви или личинки.

— Фу! — не удержалась я.

Двое матросов молчали, крепко сжав губы, но, судя по всему, вполне разделяли мои чувства. Они подкатили бочку к ограждению, поднатружившись, подняли и перебросили через борт.

Свободные от вахты матросы сгрудились у борта, глядя, как качается в кильватере бочка, и забавляясь многословными, выразительными характеристиками, которыми мистер Мерфи награждал продавшего ее поставщика. Манцетти, низкорослый итальянский матрос с густыми, собранными на затылке в хвост волосами, стоя у ограждения, заряжал мушкет.

— Акула, — пояснил он, когда увидел меня, блеснув из-под усов белыми зубами. — Прекрасная еда.

— Ага, — подтвердил Стерджис.

Все свободные матросы собрались на корме поглазеть.

Я уже знала, что это акулы: прошлым вечером Мейтленд показал мне две темные гибкие тени, следовавшие наравне с кораблем без видимых усилий, не считая легких, но непрерывных колебаний серповидных хвостов.

— Смотрите!

Крик вырвался из нескольких глоток сразу, когда бочка от неожиданного толчка дернулась и завертелась в воде.

Последовала пауза. Мушкет в руках Манцетти был наведен в сторону бочки. Она дернулась еще раз, потом еще, как от сильного удара.

Вода была грязно-серой, но мне удалось разглядеть под самой поверхностью стремительное движение. Еще один толчок — бочка крутанулась, и над водой неожиданно появился рассекающий ее острый спинной плавник акулы.

Мушкетный выстрел прозвучал рядом со мной не так уж громко, но облачко едкого порохового дыма снесло ветром в мою сторону, и у меня защипало глаза.

У наблюдателей вырвался дружный крик. Когда мои глаза перестали слезиться, я увидела расползающееся вокруг бочки бурое пятно. Он попал в акулу или в конину? — спросила я Джейми, понизив голос.

— В бочку угодил, — прозвучал ответ. — Но все равно это был славный выстрел.

Раздалось еще несколько выстрелов. Бочка выплясывала Неистовую джигу, взбешенные акулы вновь и вновь ее атаковали. Во все стороны летели обломки и щепки вокруг разбитой бочки, на месте акульего пиршества расползалось вместе с ошметками большое пятно крови. Как по волшебству начали появляться морские птицы. По одной, по две, они ныряли за добычей.

— Не получится, — сказал наконец Манцетти, опустив мушкет и отирая лицо рукавом. — Слишком далеко.

Он вспотел, вся физиономия, от шеи до линии волос, покрылась пороховой гарью, оставшаяся после рукава белая полоса на уровне глаз придала ему сходство с енотом.

— Я бы полакомился акульей вырезкой, — раздался рядом со мной голос капитана, задумчиво созерцающего кровавую сцену. — Может быть, спустим лодку, а, месье Пикар?

Боцман, повернувшись, проревел приказ, и «Артемида», заложив круто к ветру, подошла к плавающим обломкам бочки. На воду спустили маленькую лодку, вместившую Манцетти с мушкетом и трех матросов с острогами и веревками.

К тому времени, когда они добрались до места, от бочки остались лишь обломки, однако бурная активность продолжалась. Вода вокруг кипела, спинные плавники акул разрезали поверхность, а детали происходящего скрывала от взора галдящая туча морских птиц.

Неожиданно из воды вынырнуло заостренное рыло, зубастая пасть схватила одну из птиц и в мгновение ока исчезла под водой.

— Видел? — с благоговейным трепетом спросила я.

Разумеется, тот факт, что акулы весьма зубасты, не был для меня тайной. Правда, выяснилось, что демонстрация этих зубов вживую производит несравненно более сильное впечатление, чем любые фотографии из «Нэшнл джиографик».

— «Бабушка, для чего тебе такие большие зубы?» — процитировал Джейми, явно находившийся под впечатлением.

— О да, с зубами у них порядок, — послышался рядом веселый голос Мерфи, на чьем широком лице светилась кровожадная улыбка. — А мозгов — капля, и если пуля пробьет их насквозь, этой твари хоть бы что.

Он поднял над бортом мясистый кулак и крикнул:

— Эй, Манцетти, добудь мне одну из этих зубастых гадин, и тогда на камбузе тебя будет дожидаться бутылка бренди!

— Тут замешано что-то личное, мистер Мерфи? — учтиво осведомился Джейми. — Или это профессиональный интерес?

— И то и другое, мистер Фрэзер, и то и другое, — ответил возбужденный кок и притопнул своей деревянной ногой. — Эти твари отведали, каков я на вкус, — мрачно пояснил он, — но уж будьте спокойны, с тех пор я пробовал их не раз и не два!

Лодка была едва видна за тучами птиц, а их крики заглушали все, кроме воинственных восклицаний Мерфи.

— Акулий стейк с горчицей! — ревел Мерфи, закатывая глаза в мстительном экстазе. — Тушеная печень с пикулями! Из плавников я сделаю суп, а твои глазные яблоки пойдут на желе! И поделом тебе, мерзкая тварь!

Я видела, как Манцетти, припав на колено, целился из мушкета: белый дымок возвестил о произведенном выстреле. A потом я увидела мистера Уиллоби.

Я не заметила, как он прыгнул с борта, а остальные тем более, ибо все взоры были прикованы к охоте. Но он находился там, совсем недалеко от кипевшей вокруг лодки схватки. Его бритая макушка подскакивала на волнах, как поплавок, руки же удерживали громадную птицу, взбивавшую крыльями воду, как миксер.

Встревоженный моим испуганным криком, Джейми отвлекся от зрелища охоты, на миг замер и, прежде чем я успела шевельнуться или что-то сказать, взлетел на поручни.

Вырвавшийся у меня вопль ужаса совпал с удивленным восклицанием Мерфи, но Джейми этого уже не слышал: нырнув с борта головой вниз, он почти без всплеска ушел под воду.

Когда до всех дошло, что происходит, с палубы послышались крики и истошный визг Марсали. Мокрая рыжая макушка вынырнула рядом с мистером Уиллоби, и вот уже Джейми обхватил китайца рукой за шею. Однако тот упорно не выпускал птицу, и на миг мне показалось, что Джейми колеблется, спасать ли ему Уиллоби или придушить на месте, но в конце концов он стал грести к кораблю, увлекая с собой и китайца, и пойманную птицу.

Из лодки тем временем неслись торжествующие возгласы, по воде расплывалось красное пятно. Отчаянно бившейся, попавшей под острогу акуле накинули на хвост петлю и тащили ее за лодкой. Но спустя миг крики смолкли: люди в лодке увидели, что происходит неподалеку.

Троса полетели в воду с одного борта, потом с другого, и матросы метались туда-сюда, не зная, кому помогать.

Но наконец Джейми, обремененный китайцем и птицей, был втянут на правый борт и обмяк на палубе, тогда как пойманная акула — несколько больших кусков мяса были вырваны из ее боков голодными сородичами — слабо трепыхалась у левого борта.

— Боже… мой… — выдохнул Джейми.

Грудь у него ходила ходуном. Он лежал плашмя на палубе, хватая ртом воздух, как вытащенная из воды рыба.

— Как ты? — спросила я, опускаясь рядом с ним на колени и утирая его лицо подолом юбки.

Он криво улыбнулся и кивнул, все еще тяжело дыша.

— Боже мой! — пробормотал наконец Джейми, сел, покачал головой и чихнул. — А ведь я думал — все, сейчас меня слопают. Эти дурни на лодке рванули прямо к нам, а за ними и все акулы, привлеченные кровью той, которую загарпунили.

Он осторожно массировал свои икры.

— Ты уж не сердись на меня, Сассенах, но я всегда чертовски боялся лишиться ноги. По мне, так лучше уж и вовсе с жизнью расстаться.

— Не стану, раз ты сохранил и то и другое, — сурово произнесла я.

Джейми начинал дрожать, и я закутала его в свою шаль, после чего огляделась, ища мистера Уиллоби.

Маленький китаец, полностью поглощенный своим трофеем молодым пеликаном размером чуть ли не с него самого, не обращал внимания ни на Джейми, ни на отборную брань в свой адрес. Вполне возможно, матросы не ограничились бы руганью, но защитой китайцу служил здоровенный клюв его пленника, приближаться к которому никто не решался.

Противный хряпающий звук и последовавший за ним общий торжествующий вопль с другой стороны палубы возвестили о том, что Мерфи воспользовался топором для совершения акта возмездия. Матросы столпились вокруг с ножами, полосуя шкуру. Еще несколько рубящих ударов, и сияющий Мерфи прошествовал мимо нас с окровавленным топором на плече, неся под мышкой обрубок хвоста, а в руке — сетку с увесистой желтой печенью.

— Не потонули, а? — осведомился он, взъерошив волосы Джейми свободной рукой. — Не скажу, что, на мой взгляд, желтый содомит стоит такого беспокойства, но то был смелый поступок. Я сварю вам из хвоста прекрасную похлебку, помогает от простуды, — пообещал кок и направился к люку, вслух обдумывая меню.

— Зачем мистеру Уиллоби это понадобилось? — спросила я.

Джейми покачал головой и высморкался в подол рубашки.

— Будь я проклят, если знаю. Он хотел заполучить птицу, но для какой надобности, бог весть. Может, съесть хочет?

Мерфи, услышав это, оглянулся с трапа, ведущего на камбуз.

— Ну уж для еды пеликан никак не годится, — заявил он, неодобрительно качая головой. — Эта птица так воняет рыбой, что ничем не перешибить. И вообще непонятно, откуда он здесь взялся. В открытом море пеликаны не водятся. Они такие нескладные, потешные. Наверное, штормом занесло.

Его лысая голова исчезла — он удалился в свое царство, радостно бормоча что-то начет сушеной петрушки и кайенского перца. Джейми рассмеялся и встал.

— Возможно, он просто хочет надергать из птицы перьев для письма. Пойдем-ка вниз, Сассенах, поможешь мне обсушиться.

Говорил Джейми шутливо, но после этих слов лицо его приобрело заговорщицкое выражение. Он бросил быстрый взгляд налево, где матросы теснились вокруг останков акулы, а Фергюс и Марсали осторожно исследовали отделенную голову, лежащую на палубе с разинутой пастью. Затем мы с Джейми обменялись взглядами, превосходно понимая друг друга.

Спустя тридцать секунд мы уже были внизу, в каюте. Холодные капли падали с его мокрых волос мне на плечи и проскальзывали под платье, но губы были жаркими и настойчивыми. Сквозь мокрую ткань рубахи я ощущала горячие и твердые изгибы его спины.

— Черт возьми! — выдохнул Джейми, отстранившись, чтобы развязать шнур на штанах. — Надо же, они ко мне прилипли! Мне их не снять!

Фыркая от смеха, он несколько раз дернул за шнурок, но набухший от воды узел поддаваться не собирался.

— Нужен нож! — воскликнула я. — Где у тебя нож?

Фыркая при виде того, как Джейми отчаянно пытается выпростать из штанов мокрую рубашку, я принялась шарить на письменном столе, среди вороха бумаг. Под руку, естественно, попадалось все, что угодно, кроме ножа. Я нашла только костяной ножик для вскрытия писем, выполненный в виде руки с заостренным пальцем. Взяв его со стола, я ухватила Джейми за шнур и потянула, пытаясь разрезать мокрый узел.

Он вскрикнул и отпрянул.

— Сассенах, бога ради, осторожнее! Что толку снимать с меня штаны, если по ходу дела ты меня оскопишь?

Нам, ошалевшим от вожделения, это показалось достаточно забавным, чтобы покатиться со смеху.

— Вот!

Порывшись в хаосе своей койки, он достал кортик и принялся торжествующе им размахивать. Спустя мгновение шнурок был разрезан и мокрые штаны свалились на пол.

Джейми схватил меня, поднял и повалил на стол, сбрасывая бумаги и перья. Задрав юбки выше талии, он схватил меня за бедра и навалился, раздвинув мои ноги. Он был как огненная саламандра в холодной шкуре: когда мокрая рубаха коснулась моего голого живота, я охнула, а потом охнула снова, услышав шаги.

— Прекрати! — прошипела я ему в ухо. — Кто-то идет!

— Слишком поздно! — выдохнул он. — Или я сейчас же возьму тебя, или умру!

Он стремительно вошел в меня. Я впилась зубами в его плечо, покрытое мокрой, просоленной рубахой, но он не издал ни звука.

Два толчка, три… Я обхватила ногами его ягодицы, и лишь его рубашка приглушала мои стоны. Мне уже было все равно, что кто-то может войти.

Он овладел мною быстро и всецело, входя в меня снова, снова и снова, конвульсивно содрогаясь в моих объятиях с торжествующим рычанием.

Спустя пару минут дверь распахнулась и в разгромленную каюту заглянул Иннес. Его карие глаза отметили беспорядок на письменном столе, скользнули по мне, сидящей на койке, вспотевшей и взъерошенной, но одетой, и остановились на Джейми, который рухнул на табурет, как был, в одной мокрой рубашке, тяжело дыша и убирая с лица рыжие волосы.

Ноздри Иннеса слегка расширились, но он ничего не сказал. Он вошел в каюту, кивнул мне, наклонившись, полез под койку и вытащил оттуда бутылку бренди.

— Для китаезы, — пояснил мне Иннес. — Ему от простуды нужно.

Он повернулся к двери, но задержался, задумчиво покосившись на Джейми.

— Вы могли бы потребовать от мистера Мерфи сварить вам какой-нибудь бульон на том же основании, Макдью. Говорят, что, взмокнув после тяжелой работы, запросто можно простудиться. Кому охота подцепить лихорадку?

В глубине его печальных карих глаз что-то блеснуло. Джейми пригладил просоленные спутанные волосы, и на лице его медленно расплылась улыбка.

— Ну что ж, Иннес, если дело дойдет до этого, то я, по крайней мере, умру счастливым человеком.

***

Зачем мистеру Уиллоби понадобился пеликан, выяснилось на следующий день, когда я обнаружила его на корме. Пеликан сидел на сундуке для парусины, обмотанный несколькими полосками ткани так, что не мог расправить крылья. Он уставился на меня круглыми желтыми глазами и предостерегающе щелкнул клювом.

Мистер Уиллоби вытягивал леску, на другом конце которой извивался маленький пурпурный кальмар. Отцепив добычу, он поднял ее, показывая пеликану, и сказал что-то по-китайски. Птица посматривала на него с подозрением, но не шевелилась. Неожиданно китаец схватил пеликана за верхнюю часть клюва, поднял ее и сунул кальмара в мешок.

Пеликан с удивленным видом проглотил подачку.

— Хао-ляо, — одобрительно проговорил Уиллоби, поглаживая птицу по голове.

Увидев мою заинтересованность, китаец жестом подозвал меня ближе. С опаской поглядывая на внушительный клюв, я подошла.

— Пинг Ан, — пояснил Уиллоби, указывая на пеликана. — Хороший птица.

При этих словах пеликан встопорщил хохолок из белых перьев, словно отреагировал на свое имя и понял похвалу. Я рассмеялась.

— Правда? И что вы собираетесь с ним делать?

— Я учить его охотиться для моя, — пояснил маленький китаец. — Ваша смотреть.

Я так и сделала. После того как пеликану скормили нескольких кальмаров и пару мелких рыбешек, мистер Уиллоби достал полоску ткани и плотно обмотал вокруг птичьей шеи.

— Его не мочь глотать рыба, — пояснил он, — не хотеть задохнуться.

Прикрепив к ошейнику тонкий, но прочный линь, китаец дал мне знак отступить и сорвал путы, удерживавшие крылья птицы.

Удивившись неожиданно обретенной свободе, пеликан прошелся взад-вперед по сундуку, раз или два пробно раскинул крылья и всполохом перьев взмыл в воздух.

На земле пеликан представляет собой неуклюжее, потешное создание, но стоит ему подняться в воздух, как он преображается. В своей первозданной мощи и грации кружащий над водами пеликан выделяется среди чаек и альбатросов, напоминая птеродактиля.

Пинг Ан воспарил, насколько позволяла привязь, попытался подняться выше, а потом, видимо смирившись, начал летать кругами. Мистер Уиллоби, щурясь на солнце, неотрывно следовал взглядом за полетом пеликана, словно за воздушным змеем. Все матросы, и на реях, и на палубе, побросали свои занятия, зачарованные этим зрелищем.

Внезапно пеликан сложил крылья и, как пущенная из арбалета стрела, почти без плеска ушел под воду, а когда с несколько удивленным видом вынырнул на поверхность, Уиллоби начал подтягивать его обратно. Оказавшись снова на палубе, пеликан поначалу не хотел делиться добычей, но в конце концов уступил и позволил китайцу выудить из его кожаного подклювного мешка жирного морского леща.

Любезно улыбнувшись таращившемуся с ошалевшим видом Пикару, мистер Уиллоби взял маленький нож и разрезал продольно еще живую рыбину. Прижимая одной жилистой рукой крылья, он расслабил ошейник и предложил пеликану трепыхавшуюся половинку леща, которую тот выхватил из его пальцев и проглотил.

— Для ему, — пояснил мистер Уиллоби, стряхивая кровь и чешуйки со штанины. — Для моя.

Он кивнул на вторую половину рыбы, оставшуюся на сундуке. Она уже не билась.

По прошествии недели пеликан сделался совершенно ручным и уже летал свободно, с ошейником, но без привязи, регулярно возвращаясь к хозяину, чтобы изрыгнуть к его ногам сверкающую кучку пойманной рыбы. Когда же Пинг Ан не был занят рыбной ловлей, он, к неудовольствию матросов, которым выпадало драить палубу внизу, пристраивался на салинге или таскался по палубе за мистером Уиллоби, потешно переваливаясь и наполовину расправив для равновесия восьмифутовые крылья.

Матросы, с одной стороны пребывавшие под впечатлением от рыболовных успехов, а с другой — опасавшиеся здоровенного, щелкающего клюва, держались подальше от мистера Уиллоби, который ежедневно, если позволяла погода, сидел под мачтой и под бдительным желтым оком своего нового друга наносил кисточкой на бумагу таинственные письмена.

Как-то раз, заметив мистера Уиллоби за работой, я понаблюдала за ним из укрытия за мачтой. Он присел, с видом глубокого удовлетворения созерцая исписанную страницу. Разумеется, понять, что это за символы, я не могла, но сама их форма и расположение производили приятное впечатление.

Затем китаец быстро огляделся по сторонам, желая удостовериться, что никто не приближается, подхватил кисточку и с величайшим старанием добавил в верхнем левом углу страницы последний символ. Мне без лишних объяснений было ясно, что это подпись.

С глубоким вздохом китаец поднял глаза и бросил взгляд куда-то вдаль. На его мечтательном лице было написано удовлетворение, и я знала: сейчас он видит не корабль и не волнующийся простор океана.

Наконец он снова вздохнул, покачал головой, словно в ответ на какие-то собственные мысли, взял бумагу и аккуратно сложил ее вдвое, потом еще раз, потом еще. Поднявшись на ноги, китаец подошел к ограждению и, вытянув руки, уронил сложенную бумагу в воду.

Однако до воды она так и не долетела: ветер подхватил ее, приподнял, понес, и белое пятнышко стало стремительно удаляться, напоминая издалека чаек и крачек, с криками следовавших за кораблем, собирая с воды объедки.

Но на это мистер Уиллоби смотреть не стал, отвернулся от борта и направился вниз. На его маленьком круглом личике застыла мечтательная улыбка.

### Глава 45. ИСТОРИЯ МИСТЕРА УИЛЛОБИ

Как только мы прошли центр Атлантического круга, держа курс на юг, дни и вечера стали теплее, и свободные от вахты матросы стали собираться после ужина на полубаке, где пели песни, отплясывали под скрипку Броди Купера джигу или травили байки.

После того как, продвинувшись дальше на юг, мы покинули владения кракена[10] и морского змея, интерес к чудовищам спал и моряки принялись рассказывать о своих родных краях. А когда все рассказы были исчерпаны, наш юнга Мейтленд обратился к мистеру Уиллоби, который сидел, как обычно, у подножия мачты, прижимая к груди кружку.

— Как ты вообще попал сюда из Китая? — спросил Мейтленд. — Я и моряков-то китайских видел редко, хотя говорят, что в этом вашем Китае живет уйма народу. Может, там так хорошо живется, что мало кому охота бывать в других местах?

Маленький китаец поначалу отнекивался, но все же казался польщенным проявленным к нему интересом, и стоило проявить чуточку настойчивости, согласился поведать о том, как покинул родину. Он попросил Джейми быть его переводчиком, поскольку недостаточно хорошо владел английским. Джейми охотно согласился, присел рядом с мистером Уиллоби и склонил к нему голову, готовый слушать и переводить.

— Я был мандарином, — начал Уиллоби устами Джейми, — мастером словесности, обладающим даром сочинительства. Я носил шелковый халат с многоцветной вышивкой, а поверх него еще и верхний синий шелковый халат, служащий отличием ученого сословия. На груди и спине этого одеяния было вышито изображение фен-ху-ан, огненной птицы.

— Думаю, это что-то вроде феникса, — вставил Джейми и тут же вернул свое внимание терпеливо ожидавшему мистеру Уиллоби.

Тот продолжил:

— Родился я в Пекине, столице Сына Неба…

— Так они называют своего императора, — шепнул мне Фергюс. — Какая наглость равнять своего царя с Господом Иисусом!

-Ш-ш, — зашипели несколько человек, поворачивая возмущенные лица к Фергюсу. Тот показал неприличный жест Максвеллу Гордону, но замолчал, повернувшись к маленькой фигуре, сидящей возле мачты.

— Во мне рано обнаружилась склонность к сочинительству. Поначалу я не слишком-то ладил с кисточкой и тушью, но со временем, с превеликим трудом, мне удалось научиться воплощать в письменах образы, танцевавшие, подобно журавлям, в моем сознании. После того как я преподнес образцы своего творчества придворному Сына Неба, мандарину By Сену, тот взял меня под свое покровительство, поселил у себя и создал мне все условия для совершенствования. Моя известность росла сообразно признанным заслугам, и к двадцати шести годам я получил право носить на шапке красный коралловый шар. Но затем повеял злой ветер, занесший в мой сад семена злосчастья. Возможно, меня постигло вражеское проклятие или я по высокомерию пропустил нужное жертвоприношение. Хотя, конечно же, я высоко чтил своих достойных предков, ежегодно посещал фамильную гробницу и возжигал жертвенные свечи в зале предков…

— Если его сочинения были столь же многословны, то не удивлюсь, что Сын Неба потерял терпение и приказал бросить его в реку, — пробормотал Фергюс.

— Но как бы то ни было, — продолжил мистер Уиллоби голосом Джейми, — мои стихи попали на глаза Ван Мей, второй жене императора, женщине весьма могущественной, родившей государю четверых сыновей. Естественно, что когда она попросила зачислить меня в штат ее придворных, эту просьбу незамедлительно удовлетворили.

— Ну и что здесь не так? — поинтересовался, подавшись вперед, Гордон. — По-моему, такой шанс выпадает раз в жизни.

Мистер Уиллоби явно понял вопрос, ибо, продолжая, кивнул в сторону Гордона:

— О, то была неоценимая честь: я должен был получить собственный дом в стенах дворцового комплекса, почетную стражу для сопровождения моего паланкина, тройной зонт, который следовало нести передо мной в знак моего сана, а возможно, даже павлинье перо на шапку. Имени же моему предстояло быть занесенным в Книгу заслуг золотыми письменами.

Маленький китаец умолк и почесал голову. Волосы на ее бритой части уже начали отрастать, делая гладкую макушку похожей на теннисный мячик.

— Однако существовало непреложное условие: все служители императорского двора становились евнухами.

У всех разом перехватило дыхание, а потом люди возбужденно загомонили. Из всех комментариев, какие мне удалось разобрать, выражения «Чертовы язычники!» и «Желтомордые ублюдки!» были самыми скромными.

— А что такое «евнух»? — с интересом спросила Марсали.

— Это тебя совершенно не должно волновать, chère [11] , — ответил Фергюс, обнимая девушку за плечи. — Итак, ты бежал, mon ami [12]? — спросил он китайца с явным сочувствием. — На твоем месте я поступил бы так же.

Его заявление было встречено многоголосым гомоном понимания, и мистера Уиллоби, похоже, приободрила эта дружная поддержка: он кивнул слушателям и возобновил рассказ.

— Отклонить дар императора означало для меня лишиться чести, но — о прискорбная слабость! — я пребывал во власти любви к женщине.

Эти слова были встречены сочувственными вздохами: многие моряки были по натуре романтиками, но мистер Уиллоби остановился, дернул Джейми за рукав и что-то ему сказал.

— О, я ошибся, — поправился Джейми, — Я сказал «женщина», но он имел в виду не конкретную женщину, а всех женщин вообще. Правильно? — спросил он у мистера Уиллоби.

Китаец удовлетворенно кивнул. Луна освещала воодушевленное лицо маленького мандарина.

— Да. Я много думал о женщинах, об их красоте и грации, цветущей, как лотос, плывущей, как молочай на ветру. О мириадах присущих только им звуков, иногда подобных щебету рисовки, иногда — нежным соловьиным трелям, но иногда и вороньему карканью, — добавил китаец с улыбкой, превратившей его глаза в щелочки и вызвавшей смех у слушателей, — но я любил их даже тогда. Все мои стихи были посвящены женщине. Иногда какой-то определенной госпоже, но чаще женщине как таковой. Абрикосовому вкусу ее грудей, теплому аромату ее сосков, когда она пробуждается поутру, нежности лобка, наполняющего вашу руку, как спелый сочный персик.

Фергюс, шокированный услышанным, закрыл руками уши Марсали, но остальные подобной стыдливости не выказали и внимали с интересом.

— Неудивительно, что этот малый считался у них хорошим поэтом, — одобрительно заметил Риберн. — Конечно, это все по-язычески, но мне нравится.

— Да уж, заслуживает красного помпона на шапке, это как пить дать, — согласился Мейтленд.

— Я уж подумываю, не стоит ли малость подучить китайский, — подал голос помощник шкипера, глядя на мистера Уиллоби с новым интересом. — А есть у него эти стихи?

Джейми помахал рукой, призывая слушателей к молчанию, — к тому моменту здесь собрались почти все свободные матросы.

— Я бежал в ночь фонарей, — продолжил китаец. — Это великий праздник, когда улицы заполняют огромные толпы, в которых ничего не стоит затеряться. С наступлением сумерек, когда, собственно, и начинаются торжества, я облачился в одежды странника.

— Это вроде паломничества, — пояснил от себя Джейми. — Они совершают путешествие к дальним гробницам предков, облачившись в белые одежды: у них это цвет траура.

— Я покинул свой дом и без затруднений пробрался сквозь толпу, неся в руках купленный мною анонимный, без указания моего имени и места жительства, фонарь. Караульные били в бамбуковые барабаны, многочисленные служители огромного дворцового комплекса — в гонги, а над дворцовыми крышами взлетали и вспыхивали великолепные фейерверки.

Воспоминания окрасили маленькое круглое лицо грустью.

— Это было наиболее подобающее прощание для поэта — бежать безымянным, под громовые звуки торжества и ликования. Минуя стражу у городских ворот, я в последний раз оглянулся на сияющие пурпуром и золотом дворцовые крыши, казавшиеся дивными цветами, распустившимися в волшебном и отныне запретном для меня саду.

Ночью И Тьен Чо проделал свой путь без происшествий, но днем едва не попался.

— Я совсем забыл про свои ногти, — пояснил он, вытягивая маленькую руку с короткими пальцами и обстриженными под корень ногтями. — Все мандарины в знак того, что им не приходится заниматься физическим трудом, носили длинные ногти, и мои были длиной с фалангу пальца.

В доме, где он на другой день остановился отдохнуть, его узнал слуга, тут же побежавший с доносом к начальнику стражи. И Тьен Чо бежал в последний момент и спасся от погони лишь благодаря тому, что бросился в сырой, заросший кустами ров и лежал там, пока преследователи не удалились.

— В этой канаве, разумеется, я обрезал свои ногти. — Мистер Уиллоби поднял мизинец правой руки. — Это было необходимо, ибо в них были вделаны золотые да-ци, от которых иначе было не избавиться.

Он украл с куста вывешенную для просушки одежду какого-то крестьянина, оставив взамен загнутые, расписанные золотыми иероглифами ногти, и медленно двинулся к побережью моря. Поначалу он расплачивался за еду теми немногими деньгами, что сумел унести с собой, но на сельской дороге ему повстречалась шайка разбойников, которые и забрали деньги, оставив ему жизнь.

— После этого, — честно признался Уиллоби, — я воровал еду, когда мог, и голодал, когда такой возможности не было. Наконец ветер удачи повернул в мою сторону, и я прибился к странствующим торговцам снадобьями, направлявшимся к побережью на лекарственную ярмарку. Они всю дорогу давали мне пищу и кров, я же за это расписывал иероглифами стяги, которые они поднимали над своими палатками, и сочинял надписи для ярлыков, восхваляющих их снадобья.

Добравшись до побережья, он отправился в порт, где попытался выдать себя за моряка и наняться на уходящий корабль, но потерпел неудачу. Его тонкие, изящные пальцы, привычные к кисточке и туши, не умели вязать узлы и крепить снасти. В порту стояло несколько иностранных судов, и он выбрал то, экипаж которого имел наиболее варварское обличье, а стало быть, прибыл из самых удаленных от Поднебесной краев. Мистер Уиллоби незаметно проскользнул мимо вахтенного у трапа и спрятался в трюме. Так китаец оказался на борту «Серафимы», приписанной к Эдинбургу.

— Ты, значит, решил окончательно покинуть страну? — осведомился Фергюс. — Это отчаянное решение.

— Император иметь длинные руки, — ответил мистер Уиллоби по-английски, не дожидаясь перевода. — Моя стоять перед выбор: бежать или умирать.

Слушатели дружно вздохнули, устрашенные подобным проявлением беспощадной власти, и на миг на палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей. Мистер Уиллоби взял свою кружку и допил грог. Потом он облизал губы и положил руку на предплечье Джейми.

— Странно, — задумчиво промолвил китаец устами Джейми, — но в моих стихах вторую жену более всего привлекала как раз моя чувственная любовь к женщинам. Однако, желая обладать мной и моими стихами, она готова была уничтожить то, чем восхищалась.

Мистер Уиллоби издал иронический смешок.

— Но на этом противоречия моей жизни не закончились, ибо, не желая поступиться мужским началом, я лишился всего остального: чести, средств к существованию, родины. Под последним словом я подразумеваю не просто поросшие благородной елью горные склоны в Монголии, где я проводил лето, или великие равнины юга и полноводные, изобилующие рыбой реки, но и себя самого. Мои родители обесчещены, могилы моих предков прозябают в небрежении, и никто не приносит жертв перед их образами. Вся гармония, вся красота — все потеряно! Я прибыл туда, где золотые слова моих стихов воспринимаются как кудахтанье кур, а сам я оказался ниже последнего нищего или балаганного шута, глотающего змей на потеху толпе и позволяющего любому прохожему вытащить змею у него из глотки за хвост, заплатив ничтожные гроши, дающие возможность прожить еще один ничтожный день.

Мистер Уиллоби обвел слушателей пылающим взглядом.

— Я прибыл в страну, где женщины грубые и волосатые, как медведицы, — страстно возгласил он, хотя Джейми сохранял ровный тон, произнося слова четко, но не вкладывая в них чувств. — Они понятия не имеют об изяществе, не знают церемоний, невоспитанны, невежественны, плохо пахнут и обросли волосами, как собаки! И они — они! — презирают меня! Называют желтым червяком, и даже последняя шлюха не желает ложиться со мной постель!

Тут мистер Уиллоби горько произнес по-английски:

— Ради любовь к женщинам я прибыть туда, где женщины не заслуживают любви!

На этом месте, увидев, как помрачнели моряки, Джейми прекратил переводить и, желая унять китайца, положил большую руку на обтянутое синим шелком плечо.

— Ну-ну, приятель, вполне понимаю. И не думаю, что среди присутствующих найдется мужчина, который поступил бы иначе, будь у него выбор. Правильно я говорю, парни? — спросил он, оглянувшись через плечо и многозначительно подняв брови.

Этого оказалось достаточно, чтобы все ворчливо согласились, но сочувствие, вызванное перечислением тягот, выпавших на долю мистера Уиллоби, сошло на нет из-за его оскорбительного заключения. Прозвучали резкие замечания в адрес распущенных, неблагодарных язычников, меня же и Марсали моряки осыпали множеством восхищенных комплиментов, после чего удалились на корму.

За ними ушли и Фергюс с Марсали. Правда, последний счел нужным задержаться и сообщить мистеру Уиллоби, что дальнейшие высказывания в том же духе относительно европейских женщин вынудят его, Фергюса, намотать его, Уиллоби, косу на шею да этой косой его и удавить.

Мистер Уиллоби оставил эти замечания и угрозы без внимания. Он стоял и смотрел прямо перед собой, его черные глаза блестели от воспоминаний и грога. Джейми тоже поднялся и протянул мне руку, помогая встать с бочки.

Когда мы с Джейми собрались уходить, китаец потянулся к своему паху. Без малейших призраков похотливости он взял свои яички в сложенную чашечкой руку, так что их округлость обрисовалась пол тонким шелком, и стал медленно перекатывать в своей ладони, сосредоточенно созерцая сей процесс.

— Иногда, — произнес он, словно говорил с самим собой, — моя думать, что это того не стоить.

### Глава 46. ВСТРЕЧА С «ДЕЛЬФИНОМ»

С некоторых пор мне казалось, что Марсали пытается набраться решимости для разговора со мной, и я полагала, что рано или поздно это случится: какие бы чувства она ко мне ни испытывала, других женщин на борту не было. Со своей стороны я любезно ей улыбалась и говорила «доброе утро», но первый шаг должна была сделать она.

И наконец она сделала его, посреди Атлантического океана, спустя месяц после нашего отплытия из Шотландии.

Сидя в нашей каюте, я вносила в журнал запись о проведенной малозначительной ампутации — одному матросу пришлось удалить два расплющенных пальца, — когда в дверном проеме возникла Марсали, задиристо подняв голову.

— Мне нужно кое-что узнать, — решительно заявила она. — Вы мне не нравитесь, и, наверное, для вас это не секрет, но папа говорит, что вы вроде как ведунья, а мне кажется, что вы, даже если и шлюха, женщина честная, так что врать мне не станете.

Существовало множество способов достойно отреагировать на столь примечательное вступление, но я от них отказалась.

— Очень может быть, — сказала я, положив перо. — А что ты хочешь узнать?

Убедившись, что я не разозлилась, девушка проскользнула в каюту и села на табурет, единственное свободное место.

— Ну, это касается младенцев, — пояснила она. — Что с этим делать?

Я подняла брови.

— Тебе что, мать не рассказала, откуда берутся дети?

Она нетерпеливо фыркнула и презрительно усмехнулась, сдвинув светлые брови.

— Вот еще! Разумеется, я знаю, откуда берутся дети. Это любая дурочка знает. Женщина дает мужчине засадить ей между ног свою штуковину, и девять месяцев спустя — готово, младенчик. Но я-то хочу узнать, как сделать, чтобы этого не было.

— Понимаю, — произнесла я, глядя на нее с немалым интересом. — Значит, ты не хочешь ребенка? Даже состоя в законном браке? Странно! Считается, что большинству молодых женщин хочется иметь детей.

— Ну, — медленно проговорила она, теребя подол платья, — не то чтобы мне вовсе не хотелось. Может быть, когда-нибудь я и заведу ребеночка. Будет такой красавчик, черноволосый, как Фергюс. — На миг на ее лице появилось мечтательное выражение, но она тут же опять посуровела. — Однако сейчас я не могу.

— Почему?

Задумавшись, Марсали надула губки.

— Из-за Фергюса. Мы с ним до сих пор не ложились в постель. Только и удается, что целоваться здесь и там, прячась за переборками. Все из-за отца да его чертовых дурацких понятий.

— Аминь! — усмехнулась я.

— Что?

— Неважно, — отмахнулась я. — Какое это имеет отношение к нежеланию заводить детей?

— Я хочу, чтобы мне это нравилось, — призналась девушка. — Ну, когда мы с ним все-таки ляжем в постель.

Я прикусила изнутри нижнюю губу.

— Я… хм… понимаю, что это, конечно, может иметь отношение к Фергюсу, но решительно не возьму в толк, при чем здесь дети.

Марсали смотрела на меня настороженно. Не враждебно, скорее оценивающе.

— Фергюс хорошо к вам относится, — сказала она.

— Мне он тоже симпатичен, — осторожно ответила я, не понимая, к чему этот разговор. — Я ведь знала его давно, еще мальчишкой.

Неожиданно она заметно расслабилась, худенькие плечи слегка опустились.

— О, так вы знаете это? Я имею в виду, где он родился?

Неожиданно я поняла, что ее тревожило.

— Насчет борделя в Париже? Конечно знаю. Он и тебе рассказал?

Марсали кивнула.

— Да, уже давно. На прошлый Новый год.

Ну конечно, в пятнадцать лет кажется, что год — это огромный период времени.

— Это случилось, когда я призналась, что люблю его, — продолжила Марсали, не отрывая глаз от своей юбки. Ее щеки слегка порозовели. — Он ответил, что тоже меня любит, но что моя матушка ни за что не согласится на нашу свадьбу. «Почему? — удивилась я. — Что страшного в том, что ты француз? Не всем же быть шотландцами». И в руке его я тоже ничего особенного не видела: вон мистер Муррей ковыляет себе на деревянной ноге, а матушка относится к нему со всем уважением. Тут он и сказал, что это не самое дурное, да все и выложил. О Париже, о том, что родился в борделе и был карманником, пока не повстречал отца.

Она подняла глаза, в светло-голубой глубине которых светилось удивление.

— Мне кажется, он думал, что меня это испугает. Порывался уйти, говорил, что не должен больше меня видеть. Ну да ладно. — Марсали повела плечами, отбрасывая светлые волосы. — С этим я разобралась быстро.

Она взглянула прямо на меня.

— Я бы вообще не стала об этом упоминать, если бы вы уже не знали. Но раз так вышло… да, признаюсь, что меня беспокоит вовсе не Фергюс. Он-то уверяет, будто знает, что да как, и мне самой понравится, не с первого раза, так со второго. Но вот матушка моя говорила совсем другое.

— Что именно она тебе говорила? — заинтересовалась я.

Марсали слегка нахмурилась.

— Ну, — медленно проговорила девушка, — в сущности, не так много она и сказала. Правда, когда узнала от меня про Фергюса, пригрозила, что он будет вытворять со мной ужасные вещи, потому что жил среди шлюх и мать его… мать его тоже была шлюхой.

Щеки Марсали порозовели, глаза уставились в пол, а пальцы вцепились в подол юбки. Проникавший в окно морской бриз мягко шевелил ее светлые волосы.

— Когда у меня впервые отошли крови, мама сказала мне, что это часть проклятия Евы, с которым ничего не поделаешь и надо просто смириться. Я спросила, что это за проклятие, и она прочла мне из Библии все, что святой Павел говорил о женщинах как о порочных, грязных, греховных существах, на которых лежит проклятие их праматери Евы, из-за чего они обречены вынашивать и рожать детей в муках.

— Никогда особо не задумывалась о святом Павле, — заметила я, и Марсали изумленно вскинула глаза.

— Но ведь о нем написано в Библии!

— Как и о многом другом, — отрезала я. — Ты слышала историю о Гедеоне и его дочери? Или о малом, который отдал свою жену на растерзание толпе разбойников, чтобы они не добрались до него? Тоже был божий человек, как и Павел. Но продолжай.

Она какое-то время изумленно взирала на меня, потом неуверенно продолжила:

— Матушка говорила, что, раз такое случилось, можно считать, что я уже подросла, скоро буду годиться в невесты и, того и гляди, выйду замуж. А потому мне следует знать, что долг женщины состоит в выполнении всех желаний мужа независимо от того, нравится ей это или нет. И выглядела она при этих словах очень печальной… Я тогда подумала: в чем бы ни заключался женский долг, он должен быть ужасен, недаром святой Павел говорил о вынашивании и рождении детей в муках…

Марсали умолкла и вздохнула. Я сидела тихо, дожидаясь продолжения. Оно последовало, но сбивчивое, словно ей было непросто подобрать нужные слова.

— Я не помню своего настоящего отца: англичане забрали его, когда мне было всего три года. Но вот когда матушка вышла замуж за Джейми, я уже была достаточно большой, чтобы обратить внимание на то, какие между ними отношения.

Девушка шлепнула себя по губам: ей было непривычно называть Джейми по имени.

— Оте… то есть Джейми, он добрый человек, во всяком случае, всегда был таким со мной и Джоан. Но я примечала: стоило отцу обнять матушку за талию и попытаться привлечь к себе, как она отстранялась.

Девушка пожевала губу.

— Видно было, что она боится; она не хотела, чтобы он к ней даже притрагивался. Но я ни разу не видела, чтобы он сделал ей что-то плохое, как-то напугал ее при нас, и думала, что это имеет отношение к происходящему между ними наедине, в постели. Мне и Джоан было интересно узнать, что же там за страсти такие, ведь у матушки никогда не было синяков ни на руках, ни на лице. Не то что у Магдален Уоллес, которую муж лупасил каждый; базарный день, напившись пьян. Но нет, папа матушку не бил.

Марсали облизала высушенные жарким соленым воздухом губы, и я подвинула к ней кувшин с водой. Она кивнула в знак благодарности и налила себе полную чашку.

— Мне кажется, — продолжила она, глядя на воду, — все дело в том, что у матушки были дети, то есть мы, и, наверное, это было ужасно и она боялась, что они заведутся снова, и будет так же ужасно. Поэтому она и не хотела ложиться в постель с отц… с Джейми, из-за этого страха.

Она сделала глоток, поставила чашку и вызывающе посмотрела на меня.

— Я видела вас с отцом, — сказала Марсали. — За миг до того, как он меня заметил. Мне показалось, вам нравилось, что он делал с вами в постели.

У меня отвисла челюсть.

— Ну да, — слабо проговорила я. — Нравилось.

Марсали удовлетворенно хмыкнула.

— Вам нравится и когда он прикасается к вам, я видела. Однако детей у вас не было. А я слышала, что существуют способы не заводить их. Правда, их, похоже, никто не знает, но уж вы-то женщина сведущая, вам сам бог велел.

Она склонила головку набок, внимательно глядя на меня.

— Вообще-то я бы хотела иметь ребенка, — пояснила она, — но Фергюс для меня важнее. Поэтому ребенка пока не будет, если вы научите меня, как беречься.

Я убрала волосы за уши, размышляя, с чего начать.

— Прежде всего, — сказала я с глубоким вздохом, — дети у меня были.

При этих словах глаза девушки стали круглыми.

— Правда? А отец… Джейми знает?

— Естественно, — раздраженно ответила я. — Это же его дети.

— Никогда не слышала, чтобы папа упоминал о каких-либо детях.

Ее светлые глаза подозрительно прищурились.

— Видимо, он решил, что это не твое дело, — язвительно сказала я. — И был прав.

Марсали по-прежнему смотрела на меня с подозрением, и я сдалась.

— Первая девочка умерла. Во Франции. Там она и похоронена. Моя… наша вторая дочка родилась после Каллодена, она уже взрослая.

— Выходит, он ни разу ее не видел? Она так и выросла? — медленно произнесла Марсали, нахмурившись.

Я лишь покачала головой, на миг лишившись способности говорить: казалось, что-то застряло у меня в горле, так что я даже потянулась за водой. Марсали, слегка отклонившись в сторону, противоположную той, куда качнулся корабль, пододвинула кувшин ко мне.

— Это очень печально, — тихо сказала она, скорее самой себе, и снова подняла на меня глаза, сосредоточенно морща лоб и силясь подобрать верные слова. — Итак, у вас были дети, но это ничего для вас не изменило? Ммфм… Но это было давно, и, потом, у вас ведь был другой мужчина, пока вы жили во Франции?

Она вытянула нижнюю губу, прикрыв ею верхнюю, и это сделало девушку похожей на маленького упрямого бульдога.

— Это, — твердо заявила я, — определенно не твое дело. Что же до того, меняют ли что-то для женщин роды, то да, бывает, хотя не всегда и не для всех. И в любом случае у женщины могут быть свои соображения насчет того, когда стоит заводить ребенка, а когда нет.

— Значит, существуют способы?

— Способов полно, только вот, к сожалению, в большинстве своем они ненадежны, — ответила я, с сожалением вспоминая о пилюлях для контрацепции.

Однако мне достаточно хорошо запомнились и наставления опытных повитух из «Обители ангелов» в Париже, где я работала двадцать лет назад.

— Дай-ка мне небольшую коробку, вон оттуда, из шкафчика, — попросила я, указывая на дверцы над ее головой. — Ага, вот эту. Так вот, некоторые французские повитухи используют отвар гвоздичного перца и валерианы, — продолжила я, копаясь в коробке. — Но это довольно опасно и, думаю, не вполне надежно.

— Вы по ней скучаете? — неожиданно спросила Марсали и в ответ на мой непонимающий взгляд пояснила: — По вашей дочери?

Лицо ее стало каким-то отстраненным, и мне показалось, что этот вопрос имел отношение скорее к Лири, чем ко мне.

— Да, — просто ответила я. — Но она выросла, у нее своя собственная жизнь.

В горле у меня снова встал ком, и мне пришлось склониться над коробкой, чтобы спрятать лицо. Шансы на то, что Лири когда-нибудь снова увидит Марсали, были примерно таковы, как и мои — увидеть Брианну. Думать об этом мне совсем не хотелось.

— Смотри, — сказала я, доставая большой кусок очищенной губки.

Я вынула один из вложенных в пазы крышки хирургических ножей и аккуратно отрезала несколько маленьких кусочков, каждый примерно в три дюйма в длину и ширину. Снова порывшись в коробке, я нашла маленький флакончик масла из пижмы и под зачарованным взглядом Марсали пропитала им один квадратик.

— Вот, это чтобы ты знала, сколько масла нужно использовать. Если нет масла, можешь пропитать губку уксусом, в крайнем случае сойдет даже вино. Кусочек губки помещаешь в себя перед тем, как лечь с мужчиной в постель. Не забудь сделать это даже в первый раз. Чтобы забеременеть, хватит и одного раза.

Марсали кивнула и осторожно коснулась губки указательным пальцем.

— Да? И что потом? Я должна вытащить это обратно или…

Истошный вопль сверху, сопряженный с внезапным креном «Артемиды», как будто она вдруг свернула свои паруса, прервал нашу беседу. Наверху что-то случилось.

— Потом расскажу, — пообещала я, сунула ей бутылку с губкой и поспешила в проход.

Джейми, стоя на корме рядом с капитаном, наблюдал за тем, как сзади к нам приближалось большое, раза в три больше «Артемиды», трехмачтовое судно с целым лесом снастей и парусов. Черные фигурки матросов сновали по оснастке, как блохи по простыне. За кораблем тянулся белый дымок, след недавнего выстрела.

— Они что, в нас стреляют? — удивилась я.

— Нет, — мрачно ответил Джейми. — Пока это только предупредительный выстрел. Они хотят произвести досмотр.

— А могут?

Этот мой вопрос адресовался капитану Рейнсу, выглядевшему еще более мрачно, чем обычно: опущенные уголки его рта утонули в бороде.

— Могут, — ответил он. — При постоянном ветре, как сейчас, в открытом море нам от них не уйти.

— А что это вообще за корабль?

Над мачтой реял флаг, но на таком расстоянии, да еще когда приходилось смотреть против солнца, он казался черным.

— Военный корабль британского флота, — ответил Джейми, невыразительно глядя на меня. — Семьдесят четыре пушки. Сдается мне, тебе лучше спуститься вниз.

Это была скверная новость. Хотя Британия больше не находилась в состоянии войны с Францией, отношения между двумя странами никак нельзя было назвать сердечными. «Артемида» была вооружена, но ее четыре двенадцатифунтовые пушки предназначались для защиты от легких суденышек пиратов и, разумеется, не позволяли дать отпор военному кораблю.

— Что им от нас надо? — спросил Джейми капитана. Рейнс покачал головой, его пухлое лицо потемнело.

— Скорее всего, принудительная вербовка, — буркнул он. — У них не хватает матросов. Взгляните на их такелаж, на бак… — Капитан неодобрительно махнул рукой в сторону военного корабля. — Они могут призвать всех наших матросов, которые выглядят британскими подданными, — это половина команды. И вас, мистер Фрэзер, тоже, если вы не захотите выдать себя за француза.

— Проклятье! — тихо выругался Джейми, взглянул на меня и нахмурился. — Я разве не сказал, чтобы ты отправлялась вниз?

— Сказал, — ответила я, но вместо того, чтобы уйти, придвинулась к нему, не сводя глаз с военного корабля.

Офицер в расшитом золотом мундире и шляпе с галуном спускался с его борта в корабельную шлюпку.

— Если британских матросов призовут, — спросила я капитана Рейнса, — что с ними будет?

— Им придется служить на борту «Дельфина», — он кивнул в сторону военного корабля с носовым украшением в виде головы губастого морского животного, — в качестве моряков военного флота. По прибытии в порт их могут отпустить, а могут и не отпустить.

— Что? Ты хочешь сказать, что они имеют право просто захватывать первых попавшихся людей и заставлять их служить матросами, сколько им вздумается?

При одной мысли о том, что Джейми может вот так, неожиданно, исчезнуть, меня пробрал ужас.

— Имеют, — подтвердил капитан. — И если они это сделают, нам придется добираться до Ямайки с половиной команды.

Он повернулся и отправился встречать шлюпку. Джейми сжал мой локоть.

— Иннеса и Фергюса никто не заберет, — сказал он. — Они помогут тебе в поисках Иэна. Если нас заберут, — (это «нас» больно укололо меня), — отправляйся на плантацию Джареда у Сахарного залива и начинай поиски оттуда.

Джейми посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

— Там мы с тобой и встретимся, — добавил он, сжимая мой локоть. — Трудно сказать, как скоро, но я непременно туда прибуду.

— Но ты можешь выдать себя за француза! — попыталась протестовать я. — Никто тебя не уличит.

Он смерил меня долгим взглядом и покачал головой.

— Нет. Неужели ты думаешь, что я позволю им забрать моих людей, а сам спрячусь, прикрывшись французским именем?

— Но…

Я хотела сказать, что шотландские контрабандисты вовсе не «его люди» и ему совсем не обязательно идти ради них на такие жертвы, но не стала, поняв, что возражения бесполезны. Шотландцы не были его родичами или арендаторами, среди них мог оказаться предатель, но это он, Джейми, завел их сюда, а значит, он в ответе за них, что бы ни случилось.

— Не бери в голову, Сассенах, — тихо сказал он. — Со мной все будет в порядке. Но на данный момент нам лучше называться супругами Малкольм.

Он похлопал меня по руке и двинулся вперед, готовый встретить любую судьбу. Я поплелась за ним. Когда лебедка подтянула визитера, брови капитана Рейнса полезли на лоб.

— Господи помилуй, что это? — пробормотал он, увидев появившуюся над бортом «Артемиды» голову.

То был молодой человек лет двадцати пяти, его осунувшееся лицо и понурые плечи свидетельствовали о крайней усталости. Мундир был ему велик, рубаха под ним — грязна; ступив на палубу «Артемиды», он пошатнулся.

— Вы капитан этого корабля? — Глаза молодого англичанина покраснели от усталости, однако это не помешало ему мигом вычленить капитана Рейнса из толпы угрюмых матросов. — Я Томас Леонард, исполняющий обязанности капитана корабля «Дельфин», флота его величества. Ради бога, — прохрипел он, — у вас на борту есть хирург?

***

Внизу, за стаканом портвейна, капитан Леонард объяснил, что четыре недели назад на «Дельфине» разразилась эпидемия — какое-то моровое поветрие.

— Половина команды слегла, — сказал он, вытирая с подбородка малиновую каплю. — Тридцать человек мы уже потеряли, и есть основания опасаться, что потеряем гораздо больше.

— Капитана вы тоже лишились? — спросил Рейнс. Леонард покраснел.

— Наш… наш капитан и оба его старших помощника умерли на прошлой неделе, а также хирург и помощник хирурга. Я был третьим помощником и принял командование на себя.

Это объясняло и необычную молодость командира, и его нервное состояние: в один миг превратиться из младшего офицера в командира военного корабля с экипажем в шестьсот человек и эпидемией на борту — такое испытание повергнет в дрожь кого угодно!

— Если бы у вас нашелся кто-нибудь обладающий медицинскими познаниями…

Его взгляд с надеждой перебегал с капитана Рейнса к слегка хмурившемуся Джейми.

— Хирург на «Артемиде» я, капитан Леонард, — прозвучал из дверного проема мой голос. — Опишите симптомы болезни.

— Вы?

Голова молодого капитана дернулась в мою сторону, челюсть отвисла, открыв взгляду язык с белесым налетом и зубы в пятнах от табачной жвачки.

— Моя жена — редкостная целительница, капитан, — мягко пояснил Джейми. — Если вы нуждаетесь в помощи, я рекомендовал бы вам рассказать ей о том, что у вас происходит, выслушать ее рекомендации и неукоснительно им следовать.

Леонард моргнул, сделал глубокий вздох и кивнул.

— Хорошо. Так вот, кажется, все начинается со спазмов в животе, сопровождающихся поносом и рвотой. Заболевшие жалуются на сильную головную боль, их бросает в жар. Они…

— Есть ли у больных сыпь на животе? — спросила я, и он энергично закивал.

— Есть. А у некоторых еще и кровотечение из заднего прохода. О, прошу прощения, мэм! — Молодой человек покраснел. — Мне не следовало в присутствии дамы…

— Кажется, я знаю, что это может быть, — прервала я его извинения.

Во мне нарастало знакомое воодушевление врача, ставящего правильный диагноз и знающего, как бороться с недугом. «Труба зовет!» — подумала я с кривой усмешкой.

— Конечно, для полной уверенности мне лучше бы осмотреть больных, но…

— Моя жена будет рада помочь вам советом, капитан, — встрял Джейми. — Но, боюсь, подняться к вам на борт она не может.

— Вы уверены? — Глаза капитана Леонарда были полны отчаяния. — Если бы миссис Малкольм хотя бы взглянула на мою команду…

— Нет! — произнес Джейми в тот же самый миг, когда я сказала:

— Да, конечно.

Джейми встал и со словами: «Прошу прощения, капитан Леонард» — вытащил меня из каюты в проход, ведущий к кормовому трюму.

— Ты с ума сошла? — прошипел он, схватив меня за руку. — Это надо додуматься — отправиться на чумной корабль! Рискнуть жизнями — своей, команды, юного Иэна — из-за какой-то шайки чертовых англичан!

— Это не чума, — возразила я, пытаясь высвободить руку. — Никакой опасности для меня нет. Да отпусти ты меня, чертов шотландец!

Отпустить он, правда, отпустил, но по-прежнему загораживал трап, сверкая глазами.

— Послушай меня, — терпеливо сказала я. — Это не чума. Судя по описанию болезни, у них там эпидемия брюшного тифа. А тифом я заразиться не могу, я же рассказывала тебе про вакцинацию.

По его лицу пробежала тень сомнения. Несмотря на все мои объяснения, микробы и вакцины казались ему чем-то относящимся к области черной магии.

— Да? — скептически пробормотал он. — Может, оно и так, но…

— Послушай! — с нажимом повторила я. — Я врач. Они больны, и я могу что-то для них сделать… и… и обязана сделать!

Определенное воздействие этот образец красноречия произвел. Джейми приподнял бровь, как бы предлагая мне продолжить.

Я глубоко вздохнула. Как могла я объяснить это — необходимость, внутреннюю потребность исцелять? Фрэнк, хоть и на свой манер, понимал. Значит, должен существовать способ донести это и до Джейми.

— Я дала клятву. Когда стала врачом…

Брови его полезли на лоб.

— Клятву? — повторил он за мной. — Что за клятву?

До сих пор мне довелось произнести клятву Гиппократа вслух только один раз, однако ее текст, заключенный в рамочку, висел в моем кабинете. Это был подарок Фрэнка в честь окончания медицинской школы.

Я сглотнула ком в горле, закрыла глаза и заговорила, словно перед моим внутренним взором развернули свиток:

— «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство… Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла… Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Я открыла глаза и увидела, что Джейми внимательно меня разглядывает.

— Э… часть этого только дань традиции, — пробормотала я.

Уголок его рта слегка дернулся.

— Понятно, да, начало звучит малость по-язычески, но мне понравилось место, где ты обязуешься никого не совращать.

— Так и думала, что тебе понравится, — буркнула я. — Со мной добродетели капитана Леонарда ничто не грозит.

Он слегка фыркнул и запустил пальцы в волосы.

— Значит, у вас, у врачей, так принято? Вы считаете себя обязанными помогать каждому, кто к вам обратится, даже врагу?

— Да, если он болен или ранен, — ответила я, ища понимания в его глазах.

— Ну ладно, — неохотно согласился он. — Мне самому случалось порой давать клятвы, и я держал слово, хотя это всегда было нелегко.

Джейми дотронулся до моей правой руки, и его пальцы замерли на серебряном колечке.

— Одни обеты, однако, перевешивают другие, — произнес он, глядя мне в лицо.

Солнце, падая из люка над головой, высвечивало рукав его рубашки, золотило кожу руки и вспыхивало на серебре моего обручального кольца.

— Да, — тихо сказала я. — Ты знаешь, так оно и есть. — Я положила другую руку ему на грудь, и золотое кольцо блеснуло, поймав луч солнца. — Но когда держишь одну клятву, иногда неминуемо нарушаешь другую…

Джейми вздохнул и нежно поцеловал меня.

— Ну ладно. Не становиться же тебе клятвопреступницей. — Он выпрямился и с сомнением добавил: — А эта твоя… вакцинация и вправду работает?

— Еще как работает, — заверила я его.

— Может, мне все-таки стоит пойти с тобой?

— Тебе нельзя: ты ведь не был привит, а брюшной тиф — ужасно заразная штука.

— Ты сделала вывод о тифе только на основании слов капитана Леонарда, — заметил он, — и пока не можешь быть в этом уверена.

— Не могу, — признала я. — Но есть только один способ удостовериться.

***

На борт «Дельфина» меня подняли в подвесной боцманской люльке, жутко раскачивавшейся в воздухе над пенящимся морем. После неуклюжего приземления ощутив под ногами твердь, я подивилась тому, как прочна и солидна палуба военного корабля по сравнению с хлипким дощатым настилом «Артемиды», оставшимся далеко внизу. Я взирала на наше суденышко, как с Гибралтарской скалы.

Пока я переходила с корабля на корабль, ветер растрепал мои волосы. Я собрала их наверх и заколола как смогла, после чего потянулась за медицинским саквояжем, который дала подержать гардемарину.

— Лучше всего сразу покажите мне больных, — велела я.

Ветер был свежим, и я подумала, что обеим командам будет не так-то просто удерживать корабли борт к борту.

Под палубой было сумрачно, маленькие масляные лампы, мягко покачивавшиеся вместе с корпусом корабля, давали мало света, и ряды подвесных коек с лежащими на них людьми прятались в глубоких, лишь кое-где разрежавшихся тенях. Все это напоминало лежбище китов или еще каких-то морских животных, сбившихся в тесную стаю и покачивающихся на волнах.

Внизу стояла ужасающая вонь. Воздух поступал сюда с палубы через узкие вентиляционные отверстия, чего было явно недостаточно.

К смраду немытых матросских тел примешивалось отвратительное зловоние рвоты и кровавого поноса. Жидкие фекалии то здесь, то там пятнали палубу под гамаками, ибо некоторые больные были слишком слабы, чтобы дотянуться до какого-нибудь из немногих имеющихся в наличии горшков. Пока я осторожно продвигалась вперед, мои подошвы прилипали к полу и отрывались с противным, чмокающим звуком.

— Мне нужно больше свету! — бросила я приставленному ко мне в качестве сопровождающего унылому, перепуганному гардемарину.

Он прикрывал лицо шарфом с самым несчастным видом, однако повиновался — подняв фонарь, продвинулся ко мне, насколько мог среди гамаков.

Лежавший человек застонал и отвернулся, словно свет причинял ему боль. Он раскраснелся от жара, кожа на ощупь была горячей. Я задрала ему рубашку и осмотрела живот, раздутый и твердый. Когда я попыталась осторожно пальпировать, больной изогнулся, как червь, издавая жалобные стоны.

— Все в порядке, — успокаивающе сказала я. — Вам помогут, скоро вы почувствуете себя лучше. Только позвольте заглянуть вам в глаза. Да, вот так.

Я оттянула веко: зрачок на свету сузился, веки покраснели.

— Боже, уберите свет! — выкрикнул больной, отдергивая голову. — У меня от него голова раскалывается!

Итак, лихорадка, рвота, брюшные спазмы, головная боль.

— Знобит? — спросила я, махнув рукой гардемарину, чтобы убрал фонарь.

Ответом послужил утвердительный стон.

Даже в полутьме я видела, что многие люди на подвесных койках завернуты в одеяла, хотя здесь, внизу, было душно и жарко.

Если бы не головная боль, можно было бы подумать, что это обычный гастроэнтерит, но эта хворь не поражает столько людей сразу. Сомнений нет, это не отравление, а какая-то цепкая зараза. Не малярия, пришедшая в Европу с Карибских островов. Скорее всего, брюшной тиф, носителем которого является обыкновенная вошь. Эта болезнь стремительно распространяется при скоплении большого количества людей в тесном пространстве, что как раз и имело место. Да и симптомы на первый взгляд были схожими. С одним лишь отличием.

Первый осмотренный мною моряк не имел характерной сыпи на животе, второй тоже, но у третьего этот симптом обнаружился, так же как и розовые, в форме розеток пятна на липкой белой коже. Я крепко надавила на одно такое пятнышко, и оно исчезло, появившись снова, как только кровь прилила к коже. С трудом протиснувшись между гамаками, я вернулась к трапу, где меня дожидался капитан Леонард.

— Это брюшной тиф, — заявила я со всей уверенностью, какая только была возможна без микроскопа и анализа бактериального посева.

— О! — Судя по выражению осунувшегося лица, капитан был полон дурных предчувствий. — И как по-вашему, миссис Малкольм, можно с этим что-нибудь сделать?

— Да, можно, но это будет непросто. Больных необходимо вынести наверх, вымыть и уложить там, где они смогут дышать чистым воздухом. Кроме того — это уже вопрос выхаживания, — им необходимо жидкое питание. Очень много воды — кипяченой, это очень важно! — и обтирания, чтобы остановить лихорадку. Однако главное — воспрепятствовать дальнейшему распространению заразы. Тут потребуется кое-что сделать…

— Так сделайте, — прервал он меня. — Я прикажу выделить столько трудоспособных людей, сколько возможно, чтобы они выполняли все ваши распоряжения.

— Хорошо, — пробормотала я, неуверенно озираясь по сторонам. — Я начну и объясню вашим людям, что надо делать, но работа предстоит большая. А капитан Рейнс и мой муж торопятся.

— Миссис Малкольм, — с воодушевлением произнес капитан. — Я буду весьма признателен за любую помощь, какую вы сможете оказать. Нам необходимо как можно скорее попасть на Ямайку, но если поветрие охватит и оставшуюся часть команды, мы можем вообще туда не добраться.

Говорил он весьма серьезно, и я вдруг ощутила жалость к нему.

— Хорошо, — вздохнула я. — Для начала выделите мне дюжину матросов.

Взобравшись на шканцы, я подошла к борту и помахала Джейми, который стоял у руля «Артемиды», глядя наверх. Несмотря на расстояние, я хорошо видела его лицо: оно было встревоженным, но при виде меня на нем появилась широкая улыбка.

— Ты спускаешься? — крикнул он, сложив рупором ладони.

— Пока еще нет! — крикнула я в ответ. — Мне нужно два часа!

Показав два пальца для наглядности, я отступила от борта и увидела, как растаяла его улыбка.

Убедившись, что больных вынесли на корму, сняли грязную одежду и принялись мыть их морской водой, я отправилась на камбуз, чтобы проинструктировать кока и его помощников насчет гигиенических предосторожностей, и вдруг ощутила движение под ногами.

Кок, с которым я разговаривала, стремительно выбросил руку и закрыл на задвижку буфет позади себя. С той же привычной ловкостью он подхватил кастрюлю, свалившуюся с полки, сунул нанизанный на вертел окорок в нижний ящик и, развернувшись, накрыл крышкой кипятившийся над кухонным очагом котел.

Я воззрилась на него в удивлении. Мерфи проделывал у себя на камбузе такие же чудные пляски, но лишь перед тем, как «Артемида» должна была резко тронуться с места или изменить курс.

— Что… — начала было я и, не закончив вопроса, со всех ног кинулась на шканцы.

Огромная масса «Дельфина» пребывала в движении: паруса поймали ветер и под ногами ощущалась дрожь, пронизывавшая весь корпус до киля.

Выскочив на палубу, я увидела, что паруса «Дельфина» подняты и наполнены ветром. Он уходил, оставляя «Артемиду» позади. Капитан Леонард стоял рядом с рулевым, отдавая команды работавшим со снастями матросам.

— Что вы делаете? — закричала я. — Вы, чертов сопляк, что здесь происходит?

Капитан явно пребывал в смущении, но, посмотрев на меня, упрямо выставил челюсть.

— Мы должны сделать все возможное, чтобы в кратчайшие сроки прибыть на Ямайку. Я весьма сожалею, но…

— Никаких «но»! — яростно возразила я. — Остановитесь! Бросьте ваш чертов якорь! Вы не можете увезти меня с собой!

— Я сожалею, — повторил он угрюмо, — но это необходимо. Мы настоятельно нуждаемся в ваших услугах, миссис Малкольм. И не волнуйтесь вы так, — добавил капитан, стараясь говорить доверительно. Он даже потянулся, чтобы коснуться моего плеча, но не решился и уронил руку. — Я обещал вашему мужу, что флот обеспечит ваше пребывание на Ямайке до прибытия туда «Артемиды».

Увидев выражение моего лица, он отпрянул из опасения, что я могу ударить его, и на то были основания.

— Что значит «обещал моему мужу»? — процедила я сквозь зубы. — Уж не хотите ли вы сказать, что Дж… мистер Малкольм согласился на это похищение?

— Э… нет. — Похоже, капитану эти вопросы не нравились. Он достал из кармана грязный носовой платок и вытер лоб и затылок. — Боюсь, он был непреклонен.

— Непреклонен, да? Ну а как насчет меня? — Я топнула ногой по палубе, целя ему по пальцам, но он сумел отскочить. — Если вы, чертов похититель, полагаете, будто после этого можете рассчитывать на мою помощь, то подумайте как следует!

Капитан убрал свой носовой платок и вскинул подбородок.

— Миссис Малкольм, вы заставляете меня повторить то, что я уже говорил вашему мужу. «Артемида» шла под французским флагом и с французскими судовыми документами, но большую часть команды составляли англичане или шотландцы, которых я в сложившихся обстоятельствах имел право призвать на службу: люди мне, как вы понимаете, нужны позарез. Я согласился не трогать никого из них в обмен на ваши медицинские познания.

— Ага, то есть решили вместо них призвать меня. Замечательно. И мой муж согласился на эту… сделку?

— Нет, не согласился, — сухо ответил молодой человек. — Однако капитан «Артемиды» признал весомость моих аргументов.

Он моргнул. Глаза у него опухли и покраснели от недосыпания капитанский мундир был слишком велик и болтался на худощавом теле, как на пугале, но тем не менее ему как-то удавалось сохранять в своем облике достоинство.

— Мне следует принести извинения за свое поведение, которое конечно, может показаться неджентльменским, — сказал юный командир, — но постарайтесь понять, миссис Малкольм, мною двигало отчаяние. Вы были нашим единственным шансом. И я был обязан его использовать.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то нелицеприятное, но передумала. Несмотря на свой гнев и беспокойство насчет того, что скажет Джейми, когда я увижусь с ним снова, я не могла не отнестись к молодому капитану с сочувствием и пониманием. Что ни говори, а без помощи он и вправду рисковал остаться без большей части своей команды. Да и с моей помощью без потерь, скорее всего, не обойтись. Но об этой перспективе мне не хотелось думать.

— Ладно, — процедила я сквозь зубы, глядя на быстро уменьшающиеся паруса «Артемиды». Не будучи подвержена морской болезни, я вдруг ощутила противную пустоту в желудке при виде остающегося позади корабля, а с ним и Джейми. — Выбора у меня все равно нет, так что будьте добры выделить сколько сможете людей для наведения чистоты под палубами. И вот еще: надо полагать, у вас на борту имеется алкоголь?

Мой вопрос его удивил.

— Алкоголь? Ну конечно, есть ром для матросского грога и, думаю, некоторое количество вина для кают-компании. А в чем дело?

— А в том, что я должна выяснить, на что могу рассчитывать, — ответила я, пытаясь отодвинуть в сторону собственные эмоции и в первую очередь разобраться со сложившейся ситуацией. — Мне нужно потолковать с вашим экономом.

Леонард направился к сходному трапу, но, видимо сообразив, что при спуске мои нижние юбки окажутся на виду, покраснел и неловким жестом предложил мне спускаться первой. Закусив губу то ли от смеха, то ли от злости, я полезла в люк. И уже спустилась по трапу, когда сверху донеслись голоса:

— Нет, кому говорят! Капитан занят. Что бы там у тебя ни было, приходи позже.

— Пустите меня. Потом будет поздно.

Затем послышался голос Леонарда.

— Эй, Стивенс, что там такое? В чем дело?

— Ничего особенного, сэр, — снова прозвучал первый голос, но на сей раз почтительно. — Просто матрос Томпкинс уверяет, будто знает что-то важное про того малого с корабля. Ну, того верзилу с рыжими волосами. Он говорит…

— У меня нет времени, — отрезал капитан. — Изложи свое дело помощнику, а я потом решу, заслуживает ли оно внимания.

К тому времени, когда разговор закончился, я снова поднялась до середины трапа и прекрасно все слышала. И уж конечно, моего внимания это дело заслуживало.

Проем люка затемнился: капитан Леонард спускался по трапу. Молодой человек бросил на меня настороженный взгляд, но я, сохраняя невозмутимый вид, осведомилась:

— Как у вас на борту с провизией, капитан? Больным, знаете ли, требуется особое питание. Я, конечно, не рассчитываю, что здесь найдется молоко, но…

— О, как раз молоко у нас есть! — неожиданно оживился капитан. — Представьте себе, на борту шесть молочных коз! Миссис Йохансен, супруга канонира, превосходно с ними управляется. После того как мы встретимся с экономом, я пришлю ее к вам.

Капитан Леонард представил меня мистеру Оверхолту, корабельному эконому, и отбыл, велев оказывать мне всевозможное содействие. Мистер Оверхолт, толстый коротышка с блестящей от пота лысиной, сущий Шалтай-Болтай, тут же принялся с несчастным видом бормотать об истощении припасов к концу плавания и своем затруднительном положении, но, признаться, поначалу я почти не обращала на его слова внимания. Слишком уж взволновало меня то, что я нечаянно подслушала.

Кто он такой, этот Томпкинс? Голос был незнакомым, и имени этого я совершенно точно раньше не слышала. Но важнее другое: что он знает о Джейми? И как поступит с этой информацией капитан Леонард?

Правда, в настоящий момент я все равно не могла найти ответы на эти вопросы, и в то время как часть моего сознания предавалась бесплодным гаданиям, я вела разговор с мистером Оверхолтом об имеющихся в наличии продуктах и возможности организации лечебного питания.

— Нет, солониной их кормить нельзя, — решительно заявила я. — И сухарями тоже, разве что размочив их в молоке: это годится для восстановления сил. Если, конечно, вы сначала вытряхнете оттуда долгоносиков, — добавила я.

— Тогда остается только рыба, — не слишком обнадеживающе произнес мистер Оверхолт. — С приближением к Карибским островам часто встречаются крупные косяки макрели или даже тунца. Может, нам повезет с ловлей на наживку.

— Очень на это надеюсь, — рассеянно ответила я. — На ранней стадии будет достаточно кипяченого молока и воды, но когда люди начнут выздоравливать, им потребуется легкая и полезная пища, например суп. Полагаю, мы сможем кормить их рыбным супом? А чего-нибудь более подходящего у вас нет?

— Ну… — Мистер Оверхолт замялся, явно чувствуя неловкость. — Вообще-то да, у нас есть немного сушеной рыбы, десять фунтов сахара, немного кофе, немного неаполитанского печенья и большой бочонок мадеры, но мы, конечно, не можем все это трогать.

— Почему? — удивилась я.

Он неловко переступил с ноги на ногу.

— Эти припасы предназначены для нашего пассажира.

— Какого еще пассажира? — спросила я.

Мистер Оверхолт выглядел удивленным.

— А разве капитан вам не сказал? У нас на борту новый губернатор Ямайки. Вот в чем причина, э-э, одна из причин, — тут же поправился он, нервно вытирая потную лысину носовым платком, — нашей спешки.

— Если губернатор не болен, он может есть солонину. Не сомневаюсь, ему не повредит. А сейчас будьте любезны принести вино на камбуз: мне надо работать.

***

В сопровождении одного из уцелевших гардемаринов, низкорослого коренастого юноши по фамилии Паунд, я совершила быструю обзорную экскурсию по кораблю, безжалостно реквизируя припасы и набирая рабочие команды. Паунд, семенящий возле меня, словно маленький свирепый бульдог, сурово сообщал удивленным и возмущенным поварам, плотникам и прочим матросам из трюмных и палубных команд, что все мои указания — пусть даже они покажутся бредовыми — следует выполнять немедленно и неукоснительно. Таков приказ капитана.

Важнее всего было установить карантин. Как только межпалубное помещение будет отмыто и проветрено, больных вернут обратно, но подвесные койки натянут не впритык (это займет больше места, но не заразившиеся могут поспать и на палубе) и снабдят всех туалетными принадлежностями. Я уже присмотрела на камбузе два большущих котла, которые собиралась задействовать. На сей счет в моем мысленном списке имелась соответствующая пометка. Хотелось лишь надеяться, что здешний кок будет не столь упрямым собственником по отношению к своему «святилищу», как Мерфи.

Я последовала за круглой, покрытой короткими каштановыми кудряшками головой Паунда в трюм за старыми парусами, которые собиралась пустить на тряпки. Попутно я размышляла о том, откуда могла пойти зараза. Возбудителем служила бацилла сальмонелла, обычно попадавшая в организм при приеме пищи с немытых рук, контактировавших с мочой или фекалиями.

Учитывая отношение матросов к гигиене, каждый в команде мог оказаться источником инфекции, но, скорее всего, им являлся кто-то имевший доступ к приготовлению и раздаче пищи: сам кок, один из двух его помощников или один из стюардов. Мне нужно было выяснить, сколько человек имело доступ к котлам, кто, когда и где подавал на стол и не случилось ли так, что на кого-то эти обязанности впервые возложили четыре… нет, поправила я себя, пять недель назад. Четыре недели назад разразилась вспышка, но нужно сделать поправку на инкубационный период.

— Мистер Паунд! — позвала я, и круглое лицо обратилось ко мне с нижних ступеней трапа.

— Да, мэм?

— Мистер Паунд, а можно узнать, как вас назвали при крещении?

— Элиас, мэм, — ответил он смущенно.

— Вы не против, если я буду обращаться к вам по имени?

Я улыбнулась ему, и он, помедлив, улыбнулся в ответ.

— Э… нет, мэм. Но капитан… может быть против. На флоте так не принято, мэм.

Элиасу Паунду было никак не больше семнадцати-восемнадцати лет. Впрочем, что уж тут говорить, если сам капитан Леонард был старше лет на пять, не более того. Однако этикет есть этикет.

— На людях я постараюсь вести себя по-флотски, — заверила я его, подавляя улыбку. — Но мы с вами собираемся работать вместе, и мне будет проще обращаться к вам по имени.

В отличие от него я знала, что ждет нас впереди: часы, дни, а может быть, и недели работы без отдыха, до полного изнеможения, когда все ощущения притупляются и лишь привычка, слепой инстинкт и разумеется, неутомимый лидер заставляют тех, кто заботится о больных, держаться на ногах.

Я неутомимой не была, но считала необходимым поддерживать эту иллюзию, для чего мне требовалось двое-трое помощников, способных стать моими глазами и ушами на то время, пока я буду отдыхать. И раз уж судьба и капитан Леонард отвели роль моей правой руки Элиасу Паунду, нам нужно сработаться.

— Как давно вы на море, Элиас? — поинтересовалась я, наблюдая, как он поднырнул под низкую платформу, на которой свернулась кольцами толстенная, со звеньями в два моих запястья, цепь.

«Якорная, наверное», — подумала я, потрогав ее. Мне показалась, что такая штуковина удержала бы и лайнер «Королева Елизавета». Мысль эта несколько успокаивала.

— С семи лет, мэм, — ответил он, пятясь обратно задом и таща тяжелый сундук. — Мой дядюшка командовал на «Тритоне», так что там нашлась койка и для меня. Но на «Дельфине» это мой первый рейс из Эдинбурга.

Он выпрямился, отдуваясь, утер свое круглое простодушное лицо и откинул крышку сундука, открыв взору набор тронутых ржавчиной (во всяком случае, я надеялась, что это ржавчина) хирургических инструментов и кучу закупоренных бутылочек, флаконов и склянок.

Одна из склянок была разбита, и все в сундуке запорошило белым порошком, похожим на тонкую парижскую пудру.

— Мэм, вот все, что осталось после нашего хирурга, мистера Хантера. Вам это пригодится?

— Бог знает, — ответила я, заглядывая в сундук. — Посмотрим. Найдите кого-нибудь, чтобы отнести это в лазарет. А вы, Элиас, понадобитесь мне для того, чтобы серьезно поговорить с коком.

***

Пока я наблюдала за очисткой межпалубного пространства, меня обуревали самые разные мысли.

Прежде всего я размышляла над тем, какие шаги необходимо предпринять для противостояния болезни. Двое моряков, находившихся в тяжелой стадии обезвоживания и истощения, скончались при переноске и сейчас лежали в дальнем углу кормовой палубы, где мастер по шитью парусов зашивал усопших в их собственные подвесные койки для погребения в пучине. В каждый такой мешок в ноги покойному помещали пару пушечных ядер. Остальные сорок больных имели различные, от значительных до ничтожных, шансы остаться в живых. При наличии не только умения, но и везения мне, может быть, удастся спасти большую их часть. Но сколько случаев заболевания еще не выявлено?

По моему распоряжению на камбузе в огромных количествах кипятили воду: горячая морская вода предназначалась для уборки, а кипяченая пресная — для питья. Я поставила еще одну галочку в своем мысленном списке: надо повидаться с миссис Йохансен, занимавшейся козами, и договориться о том, чтобы молоко тоже стерилизовали.

Надо переговорить со всеми, работающими на камбузе: если удастся выявить и изолировать источник инфекции, я смогу остановить ее распространение. Галочка.

Все имеющееся в наличии крепкое спиртное, к ужасу мистера Оверхолта, было приказано доставить в лазарет. Частично его можно будет использовать в том виде, в каком есть, но было бы лучше получить чистый спирт. Есть ли возможность соорудить перегонный куб? Надо посоветоваться с мистером Оверхолтом. Галочка.

Все подвесные койки следует прокипятить и высушить, только после этого здоровым матросам можно будет в них спать. И сделать это следует быстро, до того как сменившаяся вахта отправится на отдых. Послать Элиаса, пусть приведет команду, которая займется подметанием и мытьем нижних палуб. И еще надо будет назначить наряд для стирки. Галочка.

Мысленный список необходимых дел неуклонно расширялся, но при этом в моем сознании оставался уголок для мыслей о таинственном Томпкинсе и его неведомой информации. Какой бы она ни была, это не привело к изменению курса и возвращению к «Артемиде». Или капитан Леонард не воспринял ее всерьез, или просто слишком стремился поскорее попасть на Ямайку и не желал отвлекаться на что бы то ни было.

На миг я задержалась у борта, приводя в порядок мысли. Я убрала волосы со лба и подставила лицо очищающему ветру, предоставив ему возможность сдуть и развеять зловоние болезни. Над ближайшим люком поднимался дурно пахнущий пар: по моему указанию помещения внизу отдраивали горячей водой. После этого, конечно, будет лучше, чем было, но по большому счету нужен свежий воздух, а до этого еще далеко.

Я бросила взгляд за борт, тщетно надеясь увидеть хотя бы проблеск паруса, но «Дельфин» плыл в одиночестве. «Артемида» и Джейми остались далеко позади.

Я решительно подавила накатившую волну одиночества и паники. Мне, конечно, надо будет поговорить с капитаном Леонардом: некоторые из заботивших меня проблем были связаны с ним. Это имело отношение и к возможному источнику тифозной заразы, и к роли неизвестного мистера Томпкинса в делах Джейми. Но в настоящий момент у меня имелись более неотложные заботы.

— Элиас, — позвала я, зная, что он находится где-то в пределах слышимости. — Будьте добры, отведите меня к миссис Йохансен и ее козам.

### Глава 47. ЧУМНОЙ КОРАБЛЬ

Прошло два дня, а мне так и не удалось поговорить с капитаном Леонардом. Дважды я наведывалась в его каюту, но молодой командир всякий раз оказывался недоступен — мне говорили, что он определяет курс, сверяется с картами или занят какими-то другими мореходными таинствами.

Мистер Оверхолт попытался укрыться от меня и моих бесконечных требований в своей каюте, обвешавшись ароматическим шариками сушеного шалфея и иссопа, предохранявшими, как считалось, от поветрия. Матросы, выделенные для наведения чистоты и порядка, поначалу не видели в этом смысла и работали вяло, и мне пришлось кричать, топать ногами и грозить всеми карами, чтобы их расшевелить. Правда, чувствовала я себя не врачом, а пастушьей овчаркой, подгоняющей стадо ленивых и упрямых баранов рычанием, лаем и клацаньем зубов.

Но, несмотря ни на что, я работала и чувствовала, что среди команды стала возрождаться надежда. Да, сегодняшний день принес четыре смерти и десять новых случаев заболевания, но стонов безнадежности стало меньше, а на лицах остававшихся здоровыми матросов было написано явное облегчение оттого, что они уже не ждали своей участи, опустив руки, а хоть что-то делали. Но выявить источник заразы мне пока не удалось, а лишь сделав это я могла остановить распространение болезни, пока на борту еще остается достаточно людей, чтобы управляться с парусами.

После быстрого обсуждения в мое распоряжение были выделены двое матросов, завербованных в тюрьме графства, куда они угодили за незаконное производство спиртного. Им было поручено соорудить куб для перегонки — к великому ужасу и их самих, и всей остальной команды — половины корабельного запаса рома на спирт.

Одного из уцелевших гардемаринов я поставила у входа в лазарет, а другого — у камбуза, каждого с плошкой чистого спирта и строжайшим указанием не разрешать никому ни входить, ни выходить, не стерилизовав руки. Рядом с каждым гардемарином пришлось поставить по морскому пехотинцу с мушкетом, чьей задачей было отгонять жаждущих выпивки матросов от бадьи, куда сливали спирт, ставший слишком грязным для дальнейшего использования.

Неожиданную союзницу я обрела в лице жены пушкаря, миссис Йохансен, смышленой женщины лет тридцати. Она с трудом изъяснялась по-английски, я ни слова не знала по-шведски, но миссис Йохансен всегда прекрасно понимала, что мне от нее требуется, и делала все как надо.

Если Элиас был моей правой рукой, то Аннеке Йохансен — левой. Эта рука кипятила козье молоко, терпеливо толкла сухари, по ходу дела удаляя из них долгоносиков, и пичкала полученной смесью тех матросов, у которых хватало сил это есть.

Ее муж, главный канонир, тоже заразился брюшным тифом, но, с счастью, кажется, в легкой форме, и имелись основания надеяться на его выздоровление — благодаря как самоотверженному уходу жены, так и могучему организму.

— Мэм, Рутвен говорит, что кто-то опять пил чистый спирт.

Элиас Паунд неожиданно возник у моего локтя. Его лицо, от природы круглое и розовое, выглядело усталым, осунувшимся и за последние несколько дней заметно похудело.

Услышав это сообщение, я не сдержалась и выругалась столь замысловато, что карие глаза Элиаса расширились.

— Прошу прощения, — сказала я, пытаясь убрать волосы с лица. — У меня не было намерения оскорбить ваш нежный слух, Элиас.

— О, мне случалось слышать и не такое, мэм, — заверил он меня. Правда, не от леди.

— Здесь я не леди, — доверительно сообщила я, — а врач. Надо найти их, наверняка валяются где-то в беспамятстве.

Элиас вскочил и развернулся на одной ноге.

— Я поищу в канатных бухтах, — сказал он. — Проверю места, где они обычно прячут выпивку.

Это был четвертый случай за последние три дня. Несмотря на все попытки уберечь от них алкоголь, матросы, получавшие лишь половину своей обычной порции грога, шли на все и ухитрялись каким-то образом добывать чистый зерновой спирт, предназначенный для стерилизации.

— Помилуйте, миссис Малкольм! — покачал головой эконом, когда я изложила ему проблему. — Матрос всегда будет пить все, что опьяняет! Прокисшую сливовую брагу, всякую перебродившую дрянь. Боже мой, я знал случай, когда один матрос стащил у хирурга использованные бинты в надежде выжать из них остатки спирта. Нет, мэм, говорить им, что пьянство может убить их, бесполезно.

Между тем оно уже их убивало. Один из четверых напившихся матросов умер, еще двое находились в отгороженной секции лазарета в коматозном состоянии. Скорее всего, если они и выживут, то повредятся умом.

«Хотя, — подумала я, — разве одного пребывания на этой чертовой плавучей дыре недостаточно, чтобы кто угодно повредился умом?»

Неподалеку на бортовое ограждение уселась крачка.

— Пока я пытаюсь спасти половину этого сумасшедшего дома от брюшного тифа, другая половина упорно травит себя алкоголем. Чтоб их всех черт побрал! — пожаловалась я птице.

Крачка склонила головку набок и, видимо сочтя меня несъедобной, улетела. Вокруг расстилался пустынный океан. Где-то впереди лежала загадочная Вест-Индия, скрывавшая судьбу Иэна-младшего. Позади осталась давно пропавшая из вида «Артемида». А посередине, в компании шестисот обезумевших от пьянства английских матросов и рядом с трюмом, набитым больными с гниющими кишками, оказалась я.

Я постояла, закипая от злости, а потом решительно повернулась к переднему трапу. Плевать, что капитан Леонард собственноручно откачивает воду из трюма: ему придется со мной поговорить.

***

Я остановилась на пороге каюты. Дело шло к полудню, но капитан спал, положив голову на руку, покоящуюся на большой раскрытой тетради. Перо выпало из его пальцев, чернильница, предусмотрительно установленная в выемку, покачивалась в такт волнам. Несмотря на отросшую щетину, капитан выглядел очень молодым.

Я повернулась, решив зайти позже, но зацепилась за рундук, на котором среди вороха бумаг, навигационных инструментов и полуразвернутых карт неустойчиво балансировала стопка книг. Верхний томик шлепнулся на пол.

На фоне обычных корабельных шумов этот звук был почти неслышным, но капитан проснулся, вскинул глаза и заморгал.

— Миссис Фрэ… О, миссис Малкольм! — пробормотал он, потер лицо ладонью и потряс головой, пытаясь отогнать сон. — Вы… Вам что-то нужно?

— Не хотела вас будить, — сказала я. — Но мне нужно больше спирта. При необходимости я могу использовать крепкий ром или бренди. А вы должны поговорить с матросами или найти какой-то другой способ удержать их от попыток пить чистый спирт. Сегодня еще один моряк отравился алкоголем. Кроме того, нужно, чтобы в лазарет поступало больше свежего воздуха.

Я замолчала, сообразив, что в его полусонном состоянии и этого слишком много. Он поморгал и потянулся, стараясь собраться с мыслями. Пуговицы с манжеты оставили на его щеке два красных отпечатка, волосы с одного боку были примяты.

— Понятно, — тупо сказал Леонард. Постепенно его взгляд начал проясняться. — Да. Конечно. Я отдам приказ открыть все люки, чтобы вниз поступало как можно больше воздуха. А насчет спиртного мне нужно поговорить с экономом: сам я, к сожалению, не знаю наших запасов.

Он обернулся и, видимо, хотел позвать стюарда, но сообразил, что тот находится сейчас в лазарете, вне пределов слышимости. В этот момент наверху ударили в корабельный колокол.

— Прошу прощения, миссис Малкольм, — учтиво промолвил он. — Сейчас почти полдень, и мне нужно идти определять координаты. Если вы задержитесь здесь ненадолго, я пришлю вам эконома.

— Спасибо.

Я села на единственный свободный стул. Перед уходом Леонард одернул расшитый галунами капитанский мундир, слишком большой для него.

— Капитан Леонард! — окликнула я его, повинуясь неожиданному импульсу.

Он обернулся с вопросительным выражением на лице.

— Позвольте спросить, сколько вам лет?

Он заморгал и напрягся, но ответил:

— Мне девятнадцать, мэм. Всегда рад служить вам, мэм.

И с этими словами он исчез.

Девятнадцать! Признаться, на миг я остолбенела. Разумеется, я видела, что он молод, но не думала, что настолько. Обветренное, загорелое и осунувшееся от напряжения, усталости и недосыпания лицо выглядело самое меньшее лет на двадцать пять.

«О боже! — мысленно воскликнула я. — Да он чуть постарше ребенка!»

Девятнадцать. Ровесник Брианны. И в таком возрасте он неожиданно оказался командиром, и не просто командиром, а командиром корабля, да не просто корабля, а военного корабля королевского флота, и не просто военного корабля, а корабля, который поветрие лишило четверти экипажа и фактически всего командного состава. Я чувствовала, как страх и ярость, клокотавшие во мне первые несколько дней, начали убывать по мере понимания того, что он похитил меня не из-за высокомерия или невежества, а от полнейшего отчаяния.

Ему требовалась помощь, так он сказал. Ну что ж, тут он был прав, и я действительно ее оказывала. При воспоминании о том, что творилось в лазарете, у меня вырвался глубокий вздох. Как бы то ни было, я должна была сделать все, что в моих силах.

На столе лежал открытый судовой журнал с незаконченной записью. На странице осталось влажное пятнышко: во сне капитан пустил слюну. Чувствуя одновременно и жалость, и раздражение, я перевернула страницу, желая скрыть еще одно свидетельство его уязвимости.

Мой взгляд скользнул по слову на странице, и по моей спине пробежал холодок. Я кое-что вспомнила. Когда я разбудила его, капитан, увидев меня, произнес «миссис Фрэ…», прежде чем спохватился. И на странице мое внимание привлекло то же самое имя — «Фрэзер»! Он знал, кто я такая и кто такой Джейми!

Быстро поднявшись, я заперла дверь на засов, обезопасив себя от чьего-либо внезапного появления, после чего села за капитанский стол, разгладила страницы и принялась за чтение.

Я перелистала журнал назад в поисках записи трехдневной давности о встрече с «Артемидой». Манера ведения судового журнала капитана Леонарда отличалась от его предшественника и была очень лаконичной, чему, учитывая его крайнюю занятость в последнее время, удивляться не приходилось. Большая часть записей касалась навигации, курса и координат, с перечислением имен умерших за день людей. Встреча с «Артемидой», равно как и моя скромная персона тоже удостоилась занесения в журнал.

«3 февраля 1767 г. Около девятой склянки мы повстречали "Артемиду", небольшой двухмачтовый бриг, следовавший под французским флагом, и запросили помощь тамошнего корабельного врача. Судовой хирург К. Малкольм, поднявшись к нам на борт, по сию пору находится у нас и заботится о больных».

«К. Малкольм», а? Ни слова о том, что я женщина. Возможно, он считал это не относящимся к делу, но не исключено, что не хотел привлекать внимания к этому факту. Я перешла к следующей записи.

«4 февраля 1767 г. от палубного матроса Гарри Томпкинса мною получена информация о том, что суперкарго брига "Артемида" известен ему как преступник по имени Джеймс Фрэзер, скрывавшийся также под именами Джейми Рой и Александр Малкольм.

Названный Фрэзер является мятежником и вожаком контрабандистов, за чью поимку королевской таможней объявлена награда. Сведения получены от Томпкинса после того, как оный побывал на "Артемиде". Я не счел возможным преследовать "Артемиду" в силу полученного приказа считать первоочередной задачей доставку нашего пассажира на Ямайку, однако обещал вернуть на "Артемиду" их корабельного хирурга, и когда это произойдет, Фрэзер может быть арестован.

Двое членов экипажа скончались от поветрия, которое лекарь с "Артемиды" называет брюшным тифом. Джо Джасперс, палубный матрос, СС. Гарри Кеппл, помощник кока, СС».

На этом ценные сведения исчерпывались: записи следующего дня касались навигации и фиксировали смерть шести человек, к имени каждого были приписаны буквы «СС». Что они означают, я не знала, но сейчас мне было не до этого.

За дверью раздались шаги, и я едва успела отодвинуть засов, когда постучался мистер Оверхолт. Его извинения я почти не воспринимала, ибо мое сознание было поглощено только что сделанным открытием.

Кто он, это чертов Томпкинс, чтоб ему провалиться? Я была уверена, что видеть его не видела и слышать о нем не слышала, а вот ему было известно о деятельности Джейми слишком много. Опасно много. Это порождало два вопроса: где английский моряк мог раздобыть такие сведения и кто еще ими располагает.

— …урезать на будущее порцию грога, чтобы иметь возможность выделить вам дополнительный бочонок рома, — с сомнением в голосе произнес мистер Оверхолт. — Матросам это сильно не понравится, хотя, может быть, мы это и устроим: в конце концов, до Ямайки всего неделя пути.

— Нравится им это или нет, но я нуждаюсь в спирте больше, чем они в гроге, — безапелляционно заявила я. — Если они станут слишком сильно выражать недовольство, скажите им, что, если у меня не будет спиртного, возможно, никто из них не доплывет до Ямайки.

Мистер Оверхолт вздохнул и вытер мелкие капельки пота со своего лоснящегося лба.

— Я скажу им, мэм, — пообещал он, не зная, что возразить против подобного аргумента.

— Вот и прекрасно. Минуточку, мистер Оверхолт!

Он обернулся.

— Могу я узнать, что означают литеры «эс-эс»? Я видела, как капитан делал такие пометки в судовом журнале.

В глубоко посаженных глазах эконома промелькнула искорка юмора.

— Это сокращение, мэм, означает «списан в связи со смертью». Для большинства из нас это единственный способ гарантированно расстаться с королевским военным флотом.

***

Пока я надзирала за обмыванием тел и раздачей подслащенной воды и кипяченого молока, мысли мои вертелись вокруг проблемы неведомого Томпкинса.

Я ничего не знала о нем, за исключением его голоса. Он мог оказаться любым из множества тех, чьи силуэты я мельком замечала на реях, когда выходила на палубу глотнуть свежего воздуха, или тех, кто метался по трапам между палубами и трюмами в тщетной попытке справиться в одиночку с работой, рассчитанной на троих.

Конечно, подцепи он заразу, ему бы меня не миновать: я знала имена всех пациентов в лазарете. Но ждать, когда это случится (если вообще случится), я не могла, а потому пришла к выводу, что придется пойти путем расспросов. Хуже не будет, скорее всего, он знает, кто я такая. Ну узнает еще и то, что я о нем спрашивала, — велика ли беда? Проще всего было подступиться к Элиасу. Правда, я повременила с расспросами до конца дня в расчете на то, что усталость притупит его природное любопытство.

— Томпкинс? — Круглое юное лицо сморщилось в попытке вспомнить, затем прояснилось. — Ах да, мэм. Матрос из команды полубака.

— А вы знаете, где его приняли на борт?

Разумеется, мой внезапно возникший интерес к тому, откуда взялся на корабле незнакомый мне матрос, трудно было назвать естественным, но, к счастью, Элиас был слишком усталым, чтобы это заметить.

— О, — неуверенно сказал он, — наверное, в Спитхеде. Или… Ах да, вспомнил! Это было в Эдинбурге. — Элиас потер костяшками пальцев под носом, сдерживая зевоту. — Точно, в Эдинбурге. Всего и не припомню, скажу только, что, когда его прибрали вербовщики, он поднял страшный шум, утверждая, что его нельзя трогать, потому что он работает на сэра Персиваля Тернера, то есть на таможню и акцизное ведомство.

Тут он не удержался и все-таки широко зевнул, после чего, моргая, продолжил:

— Только вот никаких письменных свидетельств, заверенных сэром Персивалем, он не представил, так что и говорить было не о чем.

— Значит, он был агентом таможни?

Интересно… Это объясняло кое-какие странности.

— Хм… Да, мэм, что-то в этом роде.

Элиас мужественно пытался изображать бодрость, но его глаза были сфокусированы на покачивающемся фонаре в дальнем конце лазарета и он сам покачивался в такт светильнику.

— Отправляйтесь в постель, Элиас, — сказала я, пожалев бедолагу. — Я здесь сама закончу.

Молодой человек затряс головой, стараясь отогнать сонливость.

— О нет, мэм, я совсем не хочу спать, ничуточки! — Он неуклюже потянулся к бутылке и чашке в моих руках. — Дайте это мне, а сами идите отдыхать.

Он едва держался на ногах, но упрямо настаивал на том, чтобы помогать мне при последнем обносе водой, и только после этого шатаясь побрел к своей койке.

Когда мы закончили, я была измотана почти так же, как Элиас, но сон не шел. Я лежала в каюте покойного корабельного хирурга, глядя на теряющийся в тенях брус над моей головой, прислушиваясь к скрипу и потрескиванию корабельного корпуса, и размышляла.

Итак, Томпкинс работал на сэра Персиваля. А сэр Персиваль несомненно знал, что Джейми контрабандист. Но только ли это? Томпкинс знал Джейми в лицо. Откуда? Опять же, сэр Персиваль был склонен закрывать глаза на делишки Джейми, получая за это взятки, но сомнительно, чтобы с этих взяток хоть что-то перепадало Томпкинсу. Однако в таком случае… Впрочем, все это никак не объясняет засаду в бухте Арброут. Должно быть, в шайку контрабандистов затесался предатель. Но если так…

Мои мысли теряли связность, бегая по кругу и исчезая, словно кольца волчка. Белое, напудренное лицо сэра Персиваля сменялось ужасным, налитым кровью лицом таможенного агента, повешенного на дороге, красные и золотые отблески взорвавшегося фонаря высвечивали самые дальние закоулки моего сознания. Я перекатилась на живот, прижимая к груди подушку. Последняя моя мысль была о том, что мне необходимо найти Томпкинса.

***

Но вышло так, что это Томпкинс нашел меня. На притяжении двух дней ситуация была столь напряженной, что я практически не покидала лазарет и лишь на третий позволила себе уйти в каюту судового хирурга, чтобы умыться и чуть-чуть отдохнуть, пока полуденный барабан не подаст сигнал к обеду.

Я лежала на койке, накрыв усталые глаза полотенцем, когда за дверью послышался топот, раздались голоса и кто-то, постучавшись, произнес:

— Просим прощения, мэм, но у нас тут несчастный случай…

Я открыла дверь и увидела двух моряков, поддерживавших третьего. Он стоял на одной ноге, подогнув другую, с искаженным от боли лицом.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, кто передо мной. Лицо моряка было испещрено шрамами от страшных ожогов, одно веко открывало мутный, молочного цвета хрусталик невидящего глаза.

Ну а еще одним подтверждением того, что передо мной тот самый моряк, которого Иэн-младший считал погибшим от его руки, явились гладкие светло-каштановые волосы, зачесанные с лысеющего лба назад и собранные в косичку, которая падала на плечо, открывая большие, оттопыренные прозрачные уши.

— Мистер Томпкинс, — уверенно сказала я, и его здоровый глаз стал круглым от удивления. — Посадите его, будьте добры.

Матросы усадили Томпкинса на табурет возле стены и вернулись к своей работе. Отвлекаться не позволяли обстоятельства: на корабле каждые руки были на счету.

С тяжело бьющимся сердцем я опустилась на колени, чтобы осмотреть раненую ногу.

Он знал, кто я такая: я поняла это по его физиономии, едва открыв дверь. Нога под моей рукой сильно напряглась. Рана была кровавой, страшной с виду, но не слишком опасной, из тех, которые при своевременной и правильной обработке заживают без последствий. Порез на икре, глубокий, но не задевший ни одной важной артерии, туго забинтовали обрывком чьей-то рубашки, и когда я размотала эту самодельную повязку, кровотечение почти прекратилось.

— Как это вас угораздило, мистер Томпкинс? — спросила я, встав и потянувшись за бутылью со спиртным.

Единственный глаз моряка наблюдал за мной настороженно и тревожно.

— Щепка попала, мэм, — ответил он гнусавым голосом, который я уже слышала прежде. — Рангоутное дерево лопнуло, а я, как назло, случился рядом.

Кончик его языка воровато высовывался, облизывая нижнюю губу.

— Понятно.

Я повернулась и подняла крышку моего пустого медицинского короба, делая вид, будто подбираю нужные снадобья, а сама наблюдала за ним краешком глаза и гадала, с какого бы боку к нему подступиться. Малый держался настороже — на то, чтобы вызвать его на откровенность или вкрасться к нему в доверие, надеяться не приходилось.

Мои глаза заметались по столу в поисках чего-нибудь впечатляющего. И таковое нашлось. Мысленно поблагодарив врачевателя Асклепия, я взяла в руки ампутационную пилу — устрашающего вида инструмент из нержавеющей стали в восемнадцать дюймов длиной. Задумчиво посмотрев на зубастое полотно, я, словно примериваясь, приложила его к раненой ноге чуть повыше колена и, увидев ужас в его единственном зрячем глазу, очаровательно улыбнулась.

— Мистер Томпкинс, — начала я, — давайте поговорим откровенно.

***

По прошествии часа годный к службе моряк Томпкинс с зашитой и перевязанной раной был уложен в гамак. Дрожь сотрясала тело матроса, но его трудоспособности ничто не угрожало. А вот меня после всего услышанного бил озноб. Томпкинс, по его собственным словам, служил прежде в отряде вербовщиков и являлся агентом сэра Персиваля Тернера. В этом качестве он шатался по причалам, пакгаузам да кабакам всех портов на заливе Фёрт-оф-Форт от Кулросса и Донибристла до Ресталрига и Масселборо, собирая слухи и сплетни, выслушивая и высматривая все, что могло иметь отношение к незаконной деятельности.

Ну а поскольку отношение шотландцев к установленным англичанами налогам было таким, каким оно было, недостатка в материале для донесений не наблюдалось. Другое дело, что судьба этих донесений была разной. Мелких контрабандистов, пойманных с поличным, с бутылкой-другой нелегального рома или виски, арестовывали, судили в упрощенном порядке и приговаривали, как правило, к отправке на исправительные работы в колонии с конфискацией имущества в пользу короны.

Вопрос с рыбкой покрупнее решался самим сэром Персивалем в частном порядке. Иными словами, за основательные взятки им предоставлялась возможность обделывать свои делишки под носом у ослепших (тут Томпкинс со смехом показал на свой слепой глаз) служителей короля и закона.

— Но у сэра Персиваля имелись амбиции, понимаете? — Томпкинс выпрямился и подался вперед, подкрепляя свои объяснения выразительным жестом и прищурив здоровый глаз. — Очень уж ему хотелось стать не простым рыцарем, а пэром. Но в подобном деле одними деньгами не обойтись.

Что тут могло помочь, так это наглядная демонстрация своей компетентности и верности короне.

— Например, арест преступника, но не простого, а такого, чтобы это наделало шуму, понятно? О, миссис, щиплется! Вы уверены, что это правильно: этак добро расходовать?

Томпкинс с сомнением покосился вниз, где я протирала края его раны смоченной в спиртном губкой.

— Вполне уверена. Продолжайте. Думаю, поимка всего лишь контрабандиста, даже вожака, вряд ли возымела бы нужный эффект?

Возможно. Но когда сэру Персивалю стало известно, что в его руках может оказаться важный государственный преступник, старый джентльмен чуть не получил удар.

— Однако подстрекательство к мятежу доказать труднее, чем контрабанду. Одно дело сцапать кого-то из мелкой рыбешки и вызнать у него про вожака: контрабандисты свою выгоду понимают и всегда готовы поторговаться. А вот бунтовщики — они же все сплошь идеалисты.

Томпкинс неодобрительно покачал головой.

— Поди найди среди них доносчика.

— Итак, вы не знали, кого именно искали?

Я встала, взяла шовную нить и вдела ее в иголку. Поймав встревоженный взгляд Томпкинса, я не сделала ничего, чтобы унять его беспокойство. Мне он нужен был напуганный — и разговорчивый.

— Нет, мы знать не знали, кто там заправила, до тех пор пока агентам сэра Персиваля не удалось сговориться с одним из помощников Фрэзера, который дал им кончик ниточки, ведущей к печатнику Малкольму, и раскрыл его настоящее имя. Тут, конечно, все прояснилось.

Сердце мое подпрыгнуло.

— Кто был осведомителем? — спросила я.

В моей памяти всплыли имена и лица шести контрабандистов — мелкой рыбешки. Идеалистов, прямо скажем, среди них не наблюдалось. Но кто же из них оказался предателем?

— Не знаю. Ей-богу, миссис. Ой!

Он дернулся, когда я вонзила иголку в кожу.

— Я вовсе не хочу причинять вам боль, — проворковала я фальшивым голосом. — Но рану-то зашить надо, тут уж ничего не поделаешь.

— Ох! Ой! Да что вы? Клянусь вам, я не знаю! Господь свидетель, знай я что-то, выложил бы все как на духу!

— Лучше бы вам так и сделать, — сказала я, собираясь продолжить свое шитье.

— О, пожалуйста, миссис, прошу вас. Подождите! Минуточку. Я знаю, что это был англичанин, вот и все. Вот и все!

Я остановилась и воззрилась на него.

— Англичанин?

— Да, миссис. Так говорил сэр Персиваль, — пылко уверял Томпкинс, и слезы струились из обоих его глаз, зрячего и незрячего.

Бережно, насколько это было возможно, я сделала последний стежок и завязала узел, после чего без лишних слов отлила из своей личной бутыли немного бренди и вручила ему.

Он с радостью выпил, и это оказало на него благотворное действие. То ли из благодарности, то ли от облегчения в связи с окончанием испытания, он поведал мне конец истории. Поиски вещественных доказательств участия в противоправительственном заговоре и подстрекательстве к мятежу привели его в тупик Карфакс, в типографию.

— Что там случилось, мне известно, — сказала я, повернула лицо моряка к свету и осмотрела зажившие шрамы от ожогов. — Как, все еще болит?

— Вообще-то нет, миссис, но порой чертовски мешает, — пробормотал он.

Будучи выведен из строя, Томпкинс не принимал участия в ночной засаде на контрабандистов, но слышал об этой операции («Не из первых уст, миссис, но наслышан, вы меня понимаете?») и знал, что там случилось.

Сэр Персиваль предупредил Джейми об опасности, чтобы Джейми не заподозрил его в причастности к нападению и, будучи схвачен, не развязал бы язык насчет своих денежных взаимоотношений с сэром Персивалем, что последнему было совсем ни к чему.

В то же самое время сэр Персиваль знал — от своего соглядатая, таинственного англичанина, — о подготовке встречи с французским поставщиком товара, и его люди устроили засаду, зарывшись в песок на берегу.

— Но как насчет таможенника, убитого на дороге? — резко спросила я, не в силах сдержать дрожь при воспоминании об ужасном лице удавленника. — Кто это сделал? Такая возможность, во всяком случае в теории, имелась только у пятерых контрабандистов, да вот ни одного англичанина среди них не было.

Томпкинс потер рот тыльной стороной ладони, явно размышляя, стоит ли со мной откровенничать. Я подхватила бутылку бренди и подставила ему под локоть.

— Я вам очень обязан, миссис Фрэзер. Вы истинная христианка, миссис, я это каждому скажу, кто спросит.

— Оставим мои добродетели в покое, — отрезала я. — Просто скажите мне, что вы знаете о таможеннике.

Он наполнил чашку, медленно, смакуя, осушил ее, поставил и с довольным видом облизал губы.

— Да то и знаю, миссис, что прикончили его никакие не контрабандисты, а свой же товарищ.

— Что? — изумленно воскликнула я.

Томпкинс подмигнул здоровым глазом в знак того, что говорит честно.

— Так оно и есть, миссис. Их ведь было двое, верно? Вот, и один из них получил четкие указания от сэра Персиваля.

Они заключались в том, чтобы дождаться, когда ускользнувшие при нападении на берегу контрабандисты побегут к дороге, накинуть петлю на шею его напарника из таможенной стражи, задушить его и оставить там как доказательство кровавого злодеяния контрабандистов.

— Но зачем? — озадаченно спросила я. — Какой в этом смысл?

— Неужто не понимаете? — Томпкинс выглядел удивленным, словно ситуация была яснее ясного. — Нам не удалось добыть в типографии доказательства причастности Фрэзера к подстрекательству к мятежу, а поскольку его мастерская сгорела дотла, стало ясно, что из этого уже ничего не выйдет. Никак не получалось взять Фрэзера с поличным на контрабанде: попадалась лишь работавшая с ним мелкая рыбешка. Один соглядатай вроде бы собирался разведать, где хранятся товары, но то ли Фрэзер разоблачил его и перекупил, то ли еще что, однако в один ноябрьский день он как в воду канул, и никто о нем больше не слышал. Как и о тайнике контрабандистов. Понятно?

Я сглотнула, вспомнив человека, цеплявшегося ко мне на лестнице борделя. Интересно, как там та бочка с мятным ликером?

— Но…

— Да подождите, миссис, дайте договорить. — Томпкинс предостерегающе поднял руку. — Итак, сэр Персиваль понимает, что у него появилась редкостная возможность изобличить не просто контрабандиста и автора бунтарской писанины, которую мне выпала удача увидеть, но еще и помилованного мятежника-якобита, одного имени которого хватит, чтобы превратить судебный процесс в главнейшее событие во всем королевстве. Одна беда: с доказательствами у него было плоховато.

Вникая в объяснения Томпкинса, я начинала осознавать весь масштаб подлого замысла. Убийство таможенника при исполнении обязанностей не только являлось преступлением, каравшимся смертной казнью, но и относилось к тем злодеяниям, которые вызывали общественное негодование. И если обычно простые люди не считали контрабанду таким уж дурным занятием и относились к контрабандистам с симпатией, то бессердечное убийство — это совсем другое дело.

— Ваш сэр Персиваль проявил себя первостатейным сукиным сыном, — заметила я.

Томпкинс задумчиво кивнул, моргая над чашкой.

— Тут вы, миссис, в точку попали. Да, на сей счет с вами поспорить трудно.

— Что же до того убитого таможенника — сдается мне, он это заслужил.

Томпкинс хихикнул, разбрызгав мелкие капельки бренди. У его единственного глаза были явные проблемы с фокусировкой.

— О, вполне заслужил, миссис, и не один раз. Вот уж о ком не стоит убиваться. Куча народу была чертовски рада увидеть Тома Оуки качающимся в петле, и сэр Персиваль не в последнюю очередь.

— Понимаю.

Я закрепила повязку на его икре. Было уже поздно; скоро мне предстояло вернуться в лазарет.

— Лучше бы кликнуть кого-нибудь помочь вам забраться в гамак, — сказала я, взяв из его вялой руки почти пустую бутылку. — Вам нужно дать своей ноге отдых самое меньшее дня на три: передайте вашему офицеру, что я предписала вам не лазить на реи, пока не сниму швы.

— Так я и сделаю, миссис, и спасибо вам за доброе отношение к бедному невезучему матросу.

Томпкинс предпринял попытку встать и удивился, когда она не увенчалась успехом. Я подхватила его под мышки, помогла подняться на ноги и дотащила до двери, поскольку он категорически не желал поддержать мои усилия.

— Не стоит вам беспокоиться насчет Гарри Томпкинса, миссис, — пробормотал он, обернулся, пошатнувшись при этом, и бросил на меня многозначительный взгляд. — Старина Гарри никогда не пропадет, у него завсегда все будет как надо.

Глядя на его длинный, красный от злоупотребления спиртным нос и единственный хитрый карий глаз, я вдруг кое о чем вспомнила.

— Мистер Томпкинс, в каком году вы родились?

Мой вопрос сбил его с толку. Он растерянно заморгал, но ответил:

— В лето Господне тысяча семьсот тринадцатое, миссис. А что?

— Да так, неважно, — сказала я и махнула рукой.

Я провожала его взглядом, пока он плелся по коридору. Скатившись, как куль с овсом, по трапу, Томпкинс пропал из виду. Конечно, по этому вопросу мне было бы желательно проконсультироваться с мистером Уиллоби, но я готова была поспорить на мою сорочку, что тысяча семьсот тринадцатый был годом Крысы[13].

### Глава 48. МИГ МИЛОСЕРДИЯ

За следующие несколько дней все превратилось в рутину, как случается даже в самых отчаянных ситуациях, если они затягиваются надолго. Для первых хаотичных часов после битвы характерна потребность в неотложной помощи: жизнь многих раненых висит на волоске и зависит от того, как быстро врач окажется рядом. В такой ситуации лекари проявляют подлинный героизм, зная, что вовремя остановленное кровотечение может спасти жизнь, а правильно обработанная рана — сохранить конечность. Но эпидемия — это совсем другое дело.

Последовали долгие дни бдений и беспрестанных сражений с микробами, сражений, которые велись без необходимого оружия, а потому в расчете лишь на отсрочку неизбежного. Я делала то, что следовало, даже если не рассчитывала, что это поможет, снова и снова вступала в бой с невидимым смертельным врагом, движимая лишь слабой надеждой на то, что хоть у кого-то из заболевших организм окажется достаточно сильным, чтобы справиться с заразой.

Бороться с болезнью, не имея лекарств, — это все равно что биться с тенью, с безжалостно распространяющейся тьмой. Я вела эту борьбу девять дней, и сорок четыре человека за это время расстались с жизнью. Но я не сдавалась: вставала каждое утро до рассвета и, плеснув воды в слипающиеся глаза, спешила на свое поле боя, не вооруженная ничем, кроме упорства и бочонка со спиртным.

Имелись и некоторые победы, но и те с привкусом горечи. Я установила вероятный источник инфекции, некоего Ховарда, раньше служившего канониром. Шесть недель назад, после того как он повредил пальцы при откате пушки, его перевели на камбуз.

Ховард обслуживал кают-компанию, и первым заболевшим, согласно неоконченному журналу умершего судового хирурга мистера Хантера, оказался бывавший там морской пехотинец. Следующие четыре случая тоже были связаны с кают-компанией, но потом, когда уже инфицированные, но еще не ощутившие себя заболевшими люди разнесли заразу по кораблю, хворь распространилась и заболевать начали все подряд, без разбора. Признание Ховарда в том, что он встречал подобный недуг раньше, на других кораблях, для меня многое прояснило. Правда, кок ни в какую не желал расставаться с ценным помощником из-за «дурацких выдумок чертовой бабы».

Элиас не смог убедить его, и мне пришлось обратиться к самому капитану, который, не зная, в чем причина беспокойства, явился в сопровождении нескольких вооруженных морских пехотинцев.

Сцена на камбузе вышла неприятная: Ховард, отчаянно протестующий и пытающийся выяснить, в чем его вина, был отправлен в единственное место, пригодное для роли карантинного бокса, — в арестантский трюм.

Когда я поднялась с камбуза, солнце, выложив западную часть моря золотом, словно райские мостовые, уже погружалось в океан. На миг я остановилась, всего лишь на миг, но пронизывающий и ошеломляющий.

Это случалось и прежде, не раз, но всегда заставало меня врасплох. В дни величайшего напряжения, когда я, как это бывает с врачами, буквально утопала в горе и отчаянии, мне случалось выглянуть в окно, приоткрыть дверь, посмотреть в лицо — и я встречала его, всегда неожиданный и безошибочно узнаваемый миг покоя.

Свет лился на корабль с небес, и широкий горизонт казался уже не предвестником бесформенной пустоты, но прибежищем радости. На какой-то миг я очутилась в объятиях солнца, согретая и омытая его лучами, развеявшими запахи и образы болезни. Горечь ослабла, на сердце у меня полегчало.

Я никогда не стремилась к этому специально, не придумывала этому названия, однако всегда знала, когда на меня снизойдет этот дар покоя. Я замерла, пока длилось это мгновение, дивясь и в то же время не дивясь тому, что эта милость нашла меня даже здесь.

С радостным облегчением я перекрестилась и, ощущая слабый блеск на своих потускневших было доспехах, направилась вниз.

***

Элиас Паунд скончался от брюшного тифа четыре дня спустя. То была вирулентная инфекция. В лазарет его поместили в лихорадке, щурящимся даже от слабого света, через шесть часов у него развился делирий, и он уже не мог приподняться, а на рассвете он прижал голову к моей груди, назвал меня мамой и умер у меня на руках.

Весь день я провела в обычных хлопотах, а на закате стояла рядом с капитаном Леонардом, когда он вел погребальную службу. Тело гардемарина Паунда завернули в гамак и предали океану. Отказавшись от приглашения капитана отобедать, я, желая побыть одна, нашла на корме рядом с огромной пушкой укромный уголок, где меня никто не мог увидеть.

Солнце, отсияв ясным золотом, уходило за горизонт, уступая место звездному бархату ночи, но во всем, что представало моему взору, я не видела ни милосердия, ни покоя.

По мере того как темнело, жизнь на корабле замирала, звуки стихали. Я положила голову на пушечный ствол, коснувшись щекой прохладного металла. Мимо по каким-то своим делам пробежал озабоченный матрос, и я осталась одна.

Трудно сказать, что у меня не болело: голова пульсировала, спина затекла, ноги распухли, но все это не имело значения в сравнении с болью, терзавшей мою душу.

Для любого врача нет потери горше, чем смерть пациента. Смерть — это враг целителя, и, отдавая черному ангелу того, кто находился на его попечении, врач тем самым признает свое поражение. А стало быть, к обычному человеческому состраданию и страху перед кончиной добавляется еще и ярость, порожденная собственным бессилием.

Между рассветом и закатом этого дня у меня умерли двадцать три человека. Элиас был всего лишь первым.

Нескольких больных смерть настигла тогда, когда я обтирала их губкой или держала за руку, другие встретили ее в одиночестве, не сподобившись напоследок даже успокаивающего прикосновения, ибо у меня не было возможности поспеть ко всем вовремя. Казалось бы, мне следовало смириться с реальностью времени, в котором я пребывала, но в тот момент, когда у меня на руках умирал восемнадцатилетний гардемарин, понимание того, что его спасла бы простая инъекция пенициллина, разъедало мою душу, как болезненная язва.

Контейнер со шприцами и ампулами остался на «Артемиде», в кармане моей сменной юбки. Правда, будь они со мной, я все равно не могла бы их использовать. А если бы и могла, спасти мне удалось бы одного, от силы двух человек. Однако от осознания всего этого легче не становилось: я злилась и на себя, и на обстоятельства, скрежетала зубами так, что болели челюсти, и металась от больного к больному имея на вооружении только кипяченое молоко, печенье и две беспомощные руки.

Сейчас в памяти прокручивались события прошедшего дня, бесконечная беготня от койки к койке и лица, искаженные мукой или уже медленно разглаживавшиеся в посмертном расслаблении лицевых мышц. Но все они смотрели на меня. На меня!

Застонав от бессилия, я что было мочи ударила рукой по бортовому ограждению. Раз, другой, снова, снова и снова, как будто горе и ярость лишили меня способности ощущать боль.

— Прекратите! — раздался позади голос, и чья-то рука схватила меня за запястье.

— Отпустите!

Я попыталась вырваться, но хватка была слишком сильна.

— Прекратите, — повторил человек и, обхватив меня другой рукой за талию, оттащил от борта. — Нельзя так делать, вы себя пораните.

— А мне плевать на это, ко всем чертям!

Я забилась в его руках, но потом обмякла, признавая поражение. Какая, в конце концов, разница?

Хватка разжалась, и я, обернувшись, увидела мужчину, которого до сих пор на борту не встречала. Явно не моряка: его одежда, помятая, как будто он ее долго не снимал, тем не менее была дорогой, изысканного покроя. Камзол и жилет сидели как влитые, у горла пенились брюссельские кружева.

— Кто вы такой, черт побери? — удивленно спросила я, утирая свои мокрые щеки, хлюпая носом и пытаясь пригладить взлохмаченные волосы.

Хотелось верить, что в сумраке мой расхристанный вид был не слишком заметен.

Незнакомец улыбнулся и протянул мне носовой платок, мятый, но чистый.

— Мое имя Грей, — ответил он с легким изысканным поклоном. — А вы, очевидно, знаменитая миссис Малкольм, чей героизм так воспевает капитан Леонард?

Я раздраженно скривилась, и Грей осекся.

— Прошу прощения, я сказал что-то не то? Честное слово, мадам, у меня и в мыслях не было вас обидеть.

Он и вправду выглядел озабоченным, поэтому я покачала головой.

— В том, чтобы смотреть, как умирают люди, нет ничего героического, — прогундосила я и высморкалась. — Я просто нахожусь здесь, вот и все. Спасибо вам за носовой платок.

Я замешкалась, не решаясь ни вернуть использованный платок ему, ни просто сунуть его в карман. Он разрешил эту дилемму, махнув рукой.

— Могу я еще что-нибудь для вас сделать? — неуверенно осведомился он. — Воды? А может быть, бренди?

Он полез за пазуху, извлек маленькую серебряную карманную фляжку с выгравированным на ней гербом и предложил мне.

Приняв ее с благодарным кивком, я сделала глоток, да такой основательный, что закашлялась. Крепкий напиток обжег горло, но я отпила еще и почувствовала, как внутри разливается бодрящее, снимающее напряжение тепло. Глубоко вздохнув, я отпила снова. Это помогало.

— Спасибо, — сказала я чуть охрипшим голосом, возвращая фляжку.

Подумав, что невежливо отделываться одним словом, я добавила:

— Знаете, я уже успела забыть, что бренди — это напиток: главным образом приходится использовать его для обмывания больных в лазарете.

Все события минувшего дня вдруг вспомнились, навалившись на меня с такой силой, что я пошатнулась и снова села на пороховой ящик.

— Насколько я понимаю, эпидемия свирепствует по-прежнему?

Его светлые волосы поблескивали в свете ближнего фонаря.

— Ну, не то чтобы по-прежнему. — Я прикрыла глаза, чувствуя себя опустошенной. — Сегодня число заболевших увеличилось только на одного человека. Вчера таких было четверо, а позавчера шестеро.

— Звучит обнадеживающе, — заметил он. — Похоже, вы побеждаете болезнь.

— Нет. Все, что мы делаем, — это предотвращаем дальнейшее распространение заразы. А для тех, кто ее уже подцепил, я ничего не могу сделать.

— Правда?

Грей наклонился и взял меня за руку. От неожиданности я не отстранилась, а он легонько провел большим пальцем по волдырю — я обожглась кипяченым молоком — и коснулся костяшек, покрасневших и потрескавшихся от постоянного соприкосновения со спиртом.

— Для особы, которая ничего не делает, мадам, у вас удивительно натруженные руки.

— Как раз делать-то я делаю, и немало! — выпалила я, отдернув руку. — Вот только толку нет, это правда!

— Уверен… — начал он.

— Да в чем вы можете быть уверены? — Я хлопнула ладонью по пушке, вложив в этот бессмысленный удар всю горечь и отчаяние этого дня. — Вы хоть знаете, сколько человек мы сегодня потеряли? Двадцать три! Я на ногах с самого рассвета, по локти в грязи и рвоте, моя одежда уже вся пропотела, а толку никакого! Ничего не могу поделать! Вы слышите меня? Ничего!

Лицо Грея скрывала тень, но я видела, как напряглись его плечи.

— Слышу, — спокойно ответил он. — Вы устыдили меня, мадам. Я сидел у себя в каюте по приказу капитана, но поверьте, понятия не имел, что дела обстоят подобным образом, и готов, если требуется, прийти на помощь.

— Зачем? — тупо спросила я. — Это ведь не ваша работа.

— А разве ваша?

Он повернулся ко мне лицом, и я увидела, что это привлекательный мужчина лет под сорок, с тонко очерченным лицом и большими голубыми глазами, расширенными от удивления.

— Да, — ответила я.

Он внимательно пригляделся ко мне, и удивление на его лице сменилось задумчивостью.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете, но это не важно.

Я сильно нажала кончиками пальцев на лоб, на точки, которые показал мне мистер Уиллоби, чтобы облегчить боль.

— Если капитан считает, что вам следует оставаться в каюте, так, вероятно, и должно быть. Людей для помощи в лазарете хватает. Беда в другом: мало что помогает, — заключила я, уронив руки.

Грей подошел к борту и некоторое время молча смотрел на темную гладь воды, искрящуюся то здесь, то там дробящимся на волнах светом звезд.

— Понимаю, — повторил он, словно обращаясь к волнам. — Признаться, поначалу я принимал ваше огорчение за проявление обычной женской чувствительности, но теперь вижу, что здесь нечто иное.

Он помолчал. Стоял, держась руками за ограждение, — темный силуэт в звездном свете.

— Я был военным, офицером, — продолжил он. — Мне известно, что такое держать в руках человеческую жизнь — и терять ее.

Я молчала, молчал и он. Тишину нарушали лишь обычные корабельные звуки, по ночному времени негромкие и нечастые.

Наконец Грей вздохнул и снова повернулся ко мне.

— Приходит понимание того, что ты не Бог. — Он помедлил. — Понимание и сожаление по этому поводу.

Я вздохнула, чувствуя, как отпускает напряжение. Прохладный ветерок приподнял волосы на моей шее и сдул несколько локонов на лицо.

— Да, — согласилась я.

Он помолчал, будто не зная, что сказать напоследок, затем наклонился, взял мою руку и поцеловал без всякой аффектации.

— Спокойной ночи, миссис Малкольм, — произнес он, повернулся и двинулся прочь.

Он успел отойти от меня не более чем на несколько ярдов, когда спешивший мимо моряк, стюард по имени Джонс, заметил его и воскликнул:

— Милорд! Вам не следует покидать каюту, сэр! Ночной воздух опасен, ведь зараза все еще на борту, да и что бы там ни думал на сей счет ваш слуга, приказ капитана предписывает оберегать вас от заразы.

Грей кивнул с виноватым видом.

— Да-да, знаю, я не должен был сюда подниматься. Только я подумал, что если останусь в каюте еще на миг, то просто задохнусь.

— Лучше уж задохнуться, сэр, чем умереть от кровавого поноса, прошу прощения за эти слова, — сурово сказал Джонс.

Мой новый знакомый возражать не стал, лишь пробормотал что-то невнятное и удалился вниз.

Я протянула руку и схватила проходящего Джонса за рукав. От неожиданности он вскрикнул.

— Ох, это вы, миссис Малкольм, — проговорил он, приложив к груди костистую руку. — Право же, напугали. Я вас, мэм, за призрака принял, вы уж, прошу прощения, не обессудьте.

— Это я прошу прощения. Мне просто хотелось спросить, кто тот джентльмен, с которым вы только что разговаривали?

— Ах он?

Джонс оглянулся через плечо, но человек, назвавшийся мистером Греем, уже исчез.

— Ну, мэм, это лорд Джон Грей, новый губернатор Ямайки. Ему не следовало сюда подниматься: капитан строго-настрого приказал ограждать его от любой опасности. Неровен час, заразится. Нам только того и не хватает, как прибыть в порт с мертвым губернатором на борту. Впрочем, не будь вас, тут вообще творилось бы черт знает что.

Он неодобрительно покачал головой и повернулся ко мне.

— Так вы возвращаетесь к себе, мэм? Принести вам чашечку чаю или, может быть, печенья?

— Нет, Джонс, спасибо. Перед тем как лечь спать, я хочу еще раз проведать больных. Мне ничего не нужно.

— Выходит, что нужно, мэм, и вы только что об этом сказали. Ну ладно. Доброй ночи; мэм.

Он коснулся пальцами лба и поспешил прочь.

Прежде чем спуститься вниз, я задержалась у борта, глубоко вдыхая чистый свежий воздух. До зари еще оставался не один час. Звезды, ясные и чистые, сверкали над моей головой, и я неожиданно осознала, что миг милосердия, о котором я возносила бессловесные молитвы, все-таки настал.

— Вы правы, — вслух обратилась я к морю и небу. — Заката было бы недостаточно. Спасибо.

С этими словами я отправилась вниз.

### Глава 49. ЗЕМЛЯ!

Правду говорят моряки: вы можете учуять землю задолго до того, как увидите ее.

Несмотря на долгое плавание, козий загон под палубой представлял собой на удивление приятное место. К настоящему времени свежая солома уже кончилась, и козьи копытца цокали по голым доскам, однако навоз ежедневно аккуратно сгребался в кучи, укладывался в корзины и выбрасывался за борт, а Аннеке Йохансен каждое утро засыпала в ясли охапки свежего сена. Да, запах от коз исходил сильный, но то был чистый, естественный, здоровый запах животных, куда более приятный, чем смрад немытых матросских тел.

— Komma, komma, komma, dyr get[14], — приговаривала она, стараясь подманить годовалого козленка в пределы досягаемости пригоршней сена.

Козленок потянулся к приманке и был схвачен крепкой рукой Аннеке.

— Что там, клещ? — спросила я, желая помочь.

Аннеке подняла глаза и одарила меня широкой улыбкой, показав редкие зубы.

— Guten Morgen, миссис Клэр, — сказала она. — Ja[15], клещ. Здесь.

Она взяла обвисшее ушко козленка в руку и развернула шелковистый край, показав мне темное вздутие, обозначавшее место, где под нежной кожицей угнездился насосавшийся крови паразит. Удерживая козленка, чтобы не вырвался, Аннеке зажала припухлость между ногтями и, как выдавливают гнойник, выдавила клеща наружу. Козленок блеял и брыкался, на ушке осталась маленькая кровоточащая ранка.

— Подожди, — сказала я, когда она уже собиралась отпустить животное.

Аннеке посмотрела на меня с любопытством, но козленка удержала. Я взяла бутылку со спиртом, которую носила у пояса, как офицер шпагу, и капнула несколько капель на язвочку. Ушко было мягким, нежным, с тонкими, видимыми под атласной кожей прожилками. Глаза козленка округлились еще пуще, он высунул язык и возбужденно заблеял.

— Чтобы ухо зажило, — пояснила я, и Аннеке одобрительно кивнула.

Козленка отпустили. Он побежал к сородичам и стал энергично тыкаться головкой в материнский бок, настоятельно требуя утешения в виде молока. Аннеке огляделась в поисках извлеченного клеща и обнаружила его на палубе: он беспомощно шевелил крохотными лапками в попытке сдвинуть свое раздувшееся тельце. Она безжалостно раздавила насекомое каблуком, оставив на досках маленькое темное пятнышко.

— Вы сойдете на берег? — спросила я, и она кивнула с широкой счастливой улыбкой.

Аннеке мечтательно взглянула вверх, где сквозь крышку люка пробивались в темный загончик веселые солнечные лучи.

— Ja. Чувствуете? — Ее ноздри затрепетали. — Земля, ja. Вода, трава, goot, goot!

— Мне тоже очень нужно на берег, — сказала я, тяжело вздохнув. — Иди тихо. Секрет. Не говори!

—  А?  — глаза Аннеке расширились  и она задумчиво посмотрела на меня. — Не говорить капитану, ja?

—  Никому,  —   сказала я, сильно кивая головой.  —  Вы можете помочь?

Некоторое время она молчала, размышляя. Крупная, добродушная женщина, она напоминала мне ее собственных коз, легко приспособившихся к своеобразной жизни на борту корабля, радующихся теплу и обилию соломы и чувствовавших себя превосходно, несмотря на качку, шаткую палубу и сумрак трюма.

Потом Аннеке так же спокойно и уверенно подняла на меня глаза и кивнула со словами:

— Ja, я помогаю.

После полудня мы бросили якорь у острова Уайтлинга — это название сообщил мне один из корабельных гардемаринов.

Я смотрела за борт с нескрываемым любопытством. Этот плоский остров с белыми пляжами и невысокими пальмами, первоначально названный Сан-Сальвадором, а впоследствии переименованный в честь удачливого английского пирата[16], был тем самым первым клочком земли Нового Света, к которому причалили корабли Колумба.

Перед Колумбом у меня было принципиальное преимущество: в отличие от него я точно знала, что за земля передо мной, но все равно ощущала некий отголосок радости и облегчения, испытанных его матросами, когда их хлипкие деревянные каравеллы бросили якорь у неведомых берегов.

За долгое время пребывания на шаткой палубе человек забывает, каково это, шагать по твердой земле, и приучается ходить вразвалочку, или, как говорят на флоте, приобретает «морские ноги». Эта метаморфоза, смена походки, превращает человека в моряка, как головастика в лягушку, однако запах и вид земли заставляет любого вспомнить, что он рожден на суше, даже если его ноги от нее и отвыкли.

Главная моя проблема заключалась в том, чтобы вообще ступить ногой на твердую почву. Остановка на острове Уайтлинга была недолгой и вынужденной, предпринятой для пополнения критически истощившихся запасов воды. Далее предстояло плавание через Наветренные острова и далее на Ямайку, что должно было занять не меньше недели. Остров Сан-Сальвадор был невелик, но, осторожно расспрашивая своих пациентов, я выяснила, что он лежит на оживленном морском пути и в Кокбурн, его главный порт, корабли заходят очень часто. Не то чтобы место идеально подходило для побега, но ведь особого выбора у меня не было. Я не собиралась отправляться на Ямайку, чтобы, пользуясь «гостеприимством» королевского флота, послужить наживкой, на которую они собирались поймать Джейми.

Хотя все команда истосковалась по суше и мечтала почувствовать под ногами твердую землю, сойти на берег было позволено только тем, кто отправлялся за водой. Матросы с бочками на слегах двинулись к источнику вдоль берега Голубиного залива, у горловины которого мы бросили якорь. У трапа капитан выставил часового с приказом никого больше не выпускать. Моряки, не попавшие в состав посланной за водой команды, но большей части толпились на палубе у бортового ограждения, болтая, отпуская шуточки или просто мечтательно глядя на остров. Чуть дальше я приметила развевающиеся на дующем с берега ветру длинные светлые волосы. Губернатор тоже поднялся наверх и подставил бледное лицо тропическому солнцу.

Я бы подошла и поговорила с ним, но на это не было времени: Аннеке уже отправилась вниз за козленком. Я вытерла руки о юбку, делая последние прикидки. От береговой линии до кромки деревьев, пальм с густым подлеском, было не более двухсот ярдов. Если мне удастся сбежать по трапу и домчаться до джунглей, побег, скорее всего, можно будет считать успешным. Капитан Леонард в своем стремлении поскорее прибыть на Ямайку не станет терять время, чтобы организовывать поиски на берегу. Ну а если меня все-таки поймают, вряд ли он решится прибегнуть к наказанию: я не член корабельной команды и не нахожусь под арестом, во всяком случае официально.

Солнце позолотило светлую макушку Аннеке, осторожно поднявшейся снизу на палубу, нежно прижимая к пышной груди годовалого козленка. Бросив быстрый взгляд и удостоверившись, что я на месте она направилась к наружному трапу и завела с часовым разговор на своей диковинной смеси шведского и английского, демонстрируя ему козленка и убеждая, что животному позарез нужно сойти на берег, чтобы пощипать свежей травки. Караульный, похоже, понимал ее, но оставался неколебим.

— Нельзя, мэм, — повторял он уважительно, но твердо. — Никому, кроме тех, кого послали пополнить запасы воды, на берег сходить нельзя. Приказ капитана.

Стоя так, чтобы меня не было видно, я наблюдала, как миссис Йохансен настойчиво сует под нос матросу своего козленка, тесня его в сторону, чтобы предоставить мне возможность незаметно проскочить мимо. Цель была почти достигнута, оставалось совсем немного. Как только Аннеке оттеснит его от верхушки трапа, она уронит козленка, примется его ловить и поднимет переполох, чтобы отвлечь внимание на себя и дать мне время улизнуть.

Я нервно переступала с ноги на ногу, босая, поскольку так легче бежать по песчаному берегу. Часовой уже повернулся ко мне обтянутой красным мундиром спиной.

«Еще фут, — мысленно внушала я ему. — Ну же, еще фут!»

— Какой прекрасный день, миссис Малкольм!

От неожиданности я прикусила язык.

— Дивный день, капитан, — удалось мне пробормотать в ответ.

Когда он заговорил, мне показалось, что мое сердце остановилось. Теперь оно забилось снова, но гораздо быстрее.

Капитан встал рядом со мной, глядя через бортовое ограждение, его молодое лицо сияло, словно он был Колумбом, открывшим Новый Свет. Невзирая на сильное желание увидеть, как он летит вверх тормашками за борт, я невольно улыбнулась и сама.

— То, что мы подошли к берегу, в той же мере ваша победа, что и моя, миссис Малкольм, — отметил он. — Сомневаюсь, чтобы без вас «Дельфину» вообще удалось бы добраться до суши.

Он несмело коснулся моей руки, и я снова вымученно улыбнулась.

— Я была уверена, что вы справитесь с этим, капитан. Вы производите впечатление весьма компетентного моряка.

Он рассмеялся, и от этого его гладкие, выбритые в честь подхода к земле, щеки порозовели еще пуще.

— В первую очередь это заслуга матросов, не щадивших себя. А вот тем, что они смогли предпринять такие усилия, мы обязаны вашему врачебному умению.

Его карие глаза светились воодушевлением.

— Действительно, миссис Малкольм, у меня нет слов, чтобы выразить, как много значат для нас ваши искусство и доброта. Я, разумеется, не премину рассказать об этом губернатору и сэру Гренвиллю — это королевский комиссар на Антигуа. Разумеется, я напишу рапорт, в котором будут засвидетельствованы ваши исключительные заслуги. Возможно… возможно, это поможет.

— Поможет чему, капитан?

Мое сердце бешено забилось.

Капитан Леонард прикусил губу, затем поднял взгляд.

— У меня не было намерения что-либо говорить вам, мэм. Но я… На самом деле молчать в данной ситуации кажется мне бесчестным. Я знаю ваше имя и знаю, кто ваш муж.

— Вот как? — отозвалась я, стараясь сохранить контроль над эмоциями. — И кто же он?

Молодой человек выглядел несколько удивленным этим вопросом.

— Но, мэм, он преступник, вот кто. Или вы хотите сказать, что не знали этого?

— Что вы, конечно знала, — сухо ответила я. — Но я не знаю, чего ради вы мне это говорите?

Он облизал губы и встретил мой взгляд довольно смело.

— Когда мне удалось установить, кто таков ваш муж, я внес соответствующую запись в судовой журнал. Теперь я сожалею об этом, однако уже слишком поздно, информация зафиксирована официально. По прибытии на Ямайку я должен буду сообщить его имя и местопребывание местным властям, равно как и флотскому командованию на Антигуа. Как только «Артемида» пришвартуется, его арестуют. А как только его арестуют…

— Он будет повешен, — закончила я за него.

Капитан молча кивнул. Он пошевелил губами, подыскивая слова и с трудом выдавил из себя:

— Я видел, как вешают людей. Миссис Фрэзер, я просто… я…

Он сбился, но сумел взять себя в руки, выпрямился и взглянул мне прямо в глаза. Недавняя радость в его взоре сменилась страданием.

— Мне очень жаль, — тихо произнес он. — Я не могу просить вас о прощении, могу лишь сказать, что страшно сожалею.

С этими словами он повернулся, зашагал прочь и наткнулся прямо на Аннеке Йохансен с ее козленком, оживленно беседующую с вахтенным.

— Это еще что такое? — возмутился капитан Леонард. — Немедленно убрать животное с палубы! Мистер Холфорд, вы о чем думаете?

Аннеке, чей взгляд перебегал с капитана на меня, мгновенно поняла, что что-то пошло не так. Пока капитан давал матросу нагоняй, она стояла, наклонив голову, а затем направилась к люку в трюм, унося своего козлика. Проходя мимо, она серьезно подмигнула мне большим голубым глазом: «Мы попробуем снова».

Но как?

***

Угнетаемый сознанием вины, капитан Леонард скрывался от меня на юте все то время, пока мы осторожно следовали мимо острова Аклинс и Саманского залива. Погода давала ему для этого прекрасный предлог: оставаясь ясной, она отличалась странными, порывистыми, часто менявшими направление ветрами, что требовало постоянного управления парусами. При нехватке рук это было непростой задачей, и капитан действительно был занят по горло.

Спустя четыре дня мы сменили курс, чтобы пройти проливом Кайкос, и вдруг внезапный, невесть откуда взявшийся ураган обрушился на корабль, не дав времени не только укрыться, но даже убрать паруса.

Я находилась на палубе, когда налетел чудовищный шквал. Юбки мигом надулись, как паруса, меня подхватило и понесло по палубе. Откуда-то сверху послышался страшный треск, а я врезалась головой в Рэмсделла Ходжеса, матроса из команды полубака, и мы с ним вместе после нескольких головокружительных пируэтов грохнулись на палубу.

Повсюду царило смятение, звучали команды, люди с криками носились туда-сюда. Я села, пытаясь собраться с мыслями.

— В чем дело? — спросила я Ходжеса, уже поднявшегося на ноги и наклонившегося, чтобы помочь мне встать. — Что случилось?

— Чертова грот-мачта сломалась, мэм, — коротко ответил он. — Не только вас свалило, но и ее. Так что теперь держитесь!

***

Некоторое время поврежденный «Дельфин» медленно двигался да юг, остерегаясь приближаться без грот-мачты к опасным прибрежным отмелям. Но в конце концов капитан Леонард встал на якорь для ремонта в ближайшей подходящей гавани, Бутылочной бухте, что на острове Северный Кайкос. На сей раз нам разрешили сойти на берег, но толку от этого для меня было мало.

Маленькие, засушливые, с немногочисленными источниками пресной воды острова Теркс и Кайкос могли похвастаться разве что множеством бухточек и заливов, где проходящие суда укрывались во время шторма.

Мысль о том, чтобы прятаться на бесплодном, засушливом, безлюдном острове, ожидая, когда благосклонный ураган соблаговолит пригнать туда корабль, меня не воодушевляла. Однако изменение нашего курса навело Аннеке на новую мысль.

— Я знаю эти острова, — заявила она, кивая с хитрым видом. —  Мы идти сейчас вокруг Большой Терк, Мушуар. Не Кайкос.

Видя мое недоумение, она присела на корточки и принялась чертить толстым и коротким указательным пальцем на желтом прибрежном песке.

— Смотри: пролив Кайкос — Она начертила пару линий, потом нарисовала между ними маленький треугольник паруса. — Плывет здесь, — она показала на пролив, — но мачта ломаться. Теперь…

Она быстро начертила справа от пролива несколько неровных окружностей.

— Северный Кайкос, Южный Кайкос, Кайкос, Большой Терк, — назвала Аннеке, тыча пальцем в каждый из кружков. — А теперь обходить рифы. Мушуар.

С этими словами она начертила еще две линии, обозначив пролив к юго-востоку от острова Большой Терк.

— Пролив Мушуар?

Я слышала, как матросы упоминали это название, но понятия не имела, какое отношение оно может иметь к моему возможному бегству с «Дельфина».

Аннеке просияла, энергично закивала и провела под своими предыдущими рисунками длинную волнистую черту, на которую указала с гордым видом:

— Эспаньола[17]. Санто-Доминго. Большой остров, есть города, много корабль.

Я растерянно подняла брови. Она вздохнула, видя мое непонимание, задумалась, потом встала, разгладив юбку на своих пышных бедрах. Мы собирали с камней ракушки в мелкий тазик. Аннеке освободила его, наполнив морской водой. Лежа на песке, она поманила меня к себе, жестом велев смотреть.

Она размешала воду, вызвав круговое движение, и вынула палец, потемневший от пурпурной крови моллюсков. Вода продолжала кружиться, обегая края посудины.

Затем Аннеке вытянула нитку из лохматившейся бахромой кромки своей юбки и опустила в воду. Ниточка стала медленными кругами плавать по тазику, следуя движению растревоженной воды.

— Ты! — указала она пальцем на ниточку. — Вода понести тебя.

Она вернулась к своему чертежу на песке. В проливе Мушуар появился новый треугольник. От маленького паруса отошла налево изогнутая линия, обозначающая курс корабля. А тонкая голубая нить изобразила меня, избежавшую утопления. Аннеке поместила ее рядом с символом «Дельфина», а затем повернула в сторону от его маршрута, к побережью Эспаньолы.

— Прыгать, — просто сказала она.

— Ты сумасшедшая! — в ужасе прошептала я.

Аннеке хихикнула, удовлетворенная моей догадливостью.

—  Ja. Но это работать. Вода понести тебя.

Она указала на край пролива в направлении  Мушар до Гаити, и еще раз покрутила пальцем воду в тазике.

Мы стояли бок о бок, глядя, как постепенно сходит на нет рябь рукотворного течения.

Аннеке задумчиво покосилась на меня.

— Ты пытаться не утонуть, ja?

Я глубоко вздохнула и убрала волосы с глаз.

— Ja, —сказала я.—  Я попробую.

### Глава 50. ВСТРЕЧА СО СВЯЩЕННИКОМ

Море было на удивление теплым, словно ванна, особенно по сравнению с ледяными водами Шотландии. В то же время оно было чертовски мокрым: через два или три часа пребывания в воде ноги мои онемели, а пальцы, цеплявшиеся за веревочную сбрую, крепившую меня к паре пустых бочек, похолодели.

Однако жена канонира слов на ветер не бросала. То, что виделось с «Дельфина» лишь как темное, расплывчатое пятно, теперь, оказавшись ближе, уже приобретало очертания. На фоне серебристого моря вырисовывались темные бархатные холмы острова Эспаньола — Гаити.

У меня не было возможности определить время, хотя за два месяца пребывания на корабле, где постоянно отбивали склянки, я научилась приблизительно чувствовать течение ночных часов. По моим представлениям, я покинула «Дельфин» около полуночи, стало быть, сейчас около четырех утра и до берега остается около мили. Океанские течения сильны, но не стремительны.

Истомленная трудами и беспокойством, я неуклюже намотала веревку на запястье, чтобы ненароком не выскользнуть из упряжи, положила лоб на бочонок и, вдыхая исходивший от него запах рома, уснула.

Меня пробудило ощущение чего-то твердого под ногами, и я увидела опаловую зарю: море и небо переливались разными оттенками перламутра. Ноги зарылись в холодный песок, тогда как прибой продолжал тянуть бочки. Я высвободилась из веревок и с облегчением предоставила не отягощенным ничем бочонкам плыть к берегу.

На моих плечах остались глубокие красные борозды, мокрая веревка стерла запястье до крови, и это не говоря уже о том, что я замерзла, смертельно устала, изнемогала от жажды, а ноги казались резиновыми, как вареные кальмары.

С другой стороны, море позади меня было пустым, «Дельфина» нигде не видно. Мой побег удался.

Теперь оставалось только выбраться на твердую почву, найти воду, добраться до Ямайки и найти там «Артемиду» и Джейми раньше, чем это сделает королевский флот. Только и всего. Эта программа представлялась мне вполне выполнимой.

Насколько этот вывод далек от истины и сколь ошибочное представление об островах Карибского моря сложилось у меня по открыткам, выяснилось очень скоро. Начать с того, что пляжей с чистейшим песком и кристальных лагун нигде не было видно.

Передо мной щетинилась густая, неприятного вида поросль, поднимавшаяся из клейкой, липкой, темно-коричневой грязи. Похожие на кустарники заросли были, вероятно, мангровыми. Они расстилались во всех направлениях, и другого выхода, кроме как пробираться сквозь них, похоже, не было. Их переплетающиеся, извилистые корни поднимались над грязью, изгибаясь дугами на манер крокетных воротец, о которые я беспрестанно спотыкалась, а гладкие белые сучки, торчавшие на ветвях, словно костлявые пальцы, цеплялись за волосы.

Ноги проваливались по лодыжки в сырую грязь, вызывая панику среди крохотных пурпурных крабов. Мне подумалось, что туфли лучше бы снять, все равно уже промокли насквозь. Я завернула их в мокрый подол верхней юбки, который заткнула за пояс. А вот рыбацкий нож, что дала мне на всякий случай Аннеке, наоборот, вытащила. Вроде бы никакой угрозы не было, но с оружием в руках я все равно чувствовала себя увереннее.

Когда плечи стало пригревать восходящее солнце, я поначалу порадовалась теплу и возможности обсушить одежду, но примерно через час стала думать, что лучше бы ему убраться за какую-нибудь тучу. Едва оно поднялось повыше, как стало невыносимо жарко, и я вся покрылась потом. Грязь, в которой я была вымазана, засохла и скукожилась, и вдобавок ко всему меня стала мучить жажда. Попытки высмотреть, где же кончаются эти мангровые заросли, ни к чему не привели: деревья были выше моего роста, и куда бы ни обращался взгляд, он встречал лишь бесконечные волны узких серо-зеленых листьев.

— Не может же этот чертов остров состоять из сплошного мангрового леса, — пробормотала я, продолжая ковылять под солнцем. — Должна же где-то быть настоящая суша.

И вода, хотелось надеяться.

Раздавшийся неподалеку звук, гулкий, точно бабахнули из небольшой пушки, напугал меня, и я выронила рыбачий нож. Я наклонилась и принялась отчаянно шарить в грязи, в которую и нырнула физиономией, когда что-то со свистом пронеслось в нескольких дюймах над моей головой и кто-то сказал:

— Квак?

— Что? — прохрипела я и настороженно выпрямилась, держа нож в одной руке и утирая с лица налипшую мокрую грязь другой.

В шести футах от меня на мангровой ветке сидела, рассматривая мою персону критическим взглядом, большая черная птица.

Она склонила голову набок и почистила клювом шелковистые черные перья, словно желая подчеркнуть контраст между их незапятнанной чистотой и моим неприглядным видом.

— Ага, la-di-dah[18], — с сарказмом сказала я, — у тебя-то есть крылья и по грязи шататься не приходится.

Птица прервала свое занятие и весьма придирчиво воззрилась на меня. Затем она подняла клюв и набрала полную грудь воздуха, отчего у нее на шее раздулся ярко-красный кожаный мешок.

— Бум! — ухнула птица на манер мортиры, напугав меня снова, хотя и не так сильно.

— Нечего тут ухать, — сердито сказала я.

Не обращая внимания на мои слова, птица хлопнула крыльями, устроилась поудобнее на ветке и ухнула снова.

Неожиданно сверху донеслись хриплые крики, и еще две черные птицы, громко хлопая крыльями, уселись на мангровую ветвь в нескольких футах от первой.

Воодушевленная наличием аудитории, первая принялась ухать что было мочи с регулярными интервалами, мешок на шее раздувался от возбуждения. Над головой появились еще два птичьих силуэта.

Даже будучи убеждена, что это никакие не стервятники, я все равно не хотела оставаться на месте. Мне предстояло преодолеть не одну милю, прежде чем я смогу поспать. Или найти Джейми. Возможностью найти его вовремя я предпочитала не пренебрегать.

Спустя полчаса я так мало продвинулась вперед, что до сих пор слышала прерывистое уханье моих привередливых знакомых, к которым теперь присоединилось множество их сородичей. Задыхаясь от напряжения, я выбрала корень потолще и присела отдохнуть.

Пересохшие губы потрескались, и мысли о воде вытеснили из головы все прочее, включая даже Джейми. Мне казалось, что я тащусь по мангровым зарослям уже целую вечность, однако до сих пор слышала шум океана и оставалась в пределах досягаемости прилива. Пока я сидела, набежавшая со стороны моря сквозь мангровые корни морская вода коснулась пальцев ног.

— Ну вот, — буркнула я, — воды хоть залейся, а как попить, то ни капельки!

Мой взгляд поймал в сырой грязи какое-то движение, и, наклонившись, я разглядела несколько маленьких рыбешек, каких никогда прежде не видела. Начать с того, что они не бились и не разевали рты в бесплодных попытках набрать воздуха, а сидели себе выпрямившись, опершись на грудные плавники с таким видом, будто то, что они оказались вне воды, ничуть их не беспокоило.

Пораженная, я склонилась еще ниже, чтобы рассмотреть их как следует. Одна или две переместились на плавниках, но в целом, похоже, рыбины не имели ничего против моего любопытства. Они и сами с важным видом таращились на меня выпученными глазами. Лишь внимательно приглядевшись, я заметила, что важный вид в известной мере объяснялся наличием у них не двух, а четырех глаз.

Я чувствовала, как струйка пота стекает у меня между грудями.

— Интересно, — заговорила я, — у кого из нас галлюцинации, у меня или у вас?

Рыбы не ответили, но одна из них неожиданно подпрыгнула и уселась на ветку в нескольких дюймах над землей. Возможно, она сделала это, что-то почуяв, потому что в следующий миг набежавшая волна омыла мои лодыжки.

Вместе с ней пала приятная прохлада. Солнце, как по команде, скрылось за облаком, и с его исчезновением все в мангровых зарослях разительно изменилось.

Серые листья затрепетали и затрещали под напором налетевшего ветра, а все мелкие рыбешки, крабы и песчаные блохи исчезли, и их исчезновение показалось мне дурным предзнаменованием.

Я взглянула на облако, за которым укрылось солнце, и охнула. Подсвеченная пурпуром темная клубящаяся масса наползала из-за холмов так быстро, что мне казалось, будто передний край грозового фронта теснит сияющий свет солнца, двигаясь вперед, прямо на меня.

Следующая волна оказалась на пару дюймов выше предыдущей и дольше откатывалась назад. Не будучи ни рыбой, ни крабом, я к этому времени все же почувствовала, что надвигается гроза, причем с удивительной скоростью.

Я огляделась вокруг, но в пределах видимости не было ничего, кроме нескончаемых мангровых зарослей. И уж точно ничего пригодного в качестве убежища. В моих обстоятельствах оказаться застигнутой дождем было далеко не самой пугающей перспективой. Наоборот, при мысли о сладких, освежающих дождевых каплях, падающих мне на лицо, я мечтательно облизала сухим, едва ворочавшимся языком потрескавшиеся губы.

Плеск следующей волны у моей голени заставил осознать, что мне грозит нечто худшее, чем просто возможность промокнуть. Стоило поднять глаза, и я увидела клочья высохших водорослей на мангровых ветвях гораздо выше уровня моей головы. Вот, значит, на какую высоту может подниматься вода.

Ощутив приступ паники, я усилием воли заставила себя успокоиться: лишиться сейчас самообладания означало погибнуть.

— Держись, Бичем, — велела я себе, припомнив один из советов, усвоенных еще в интернатуре: когда сталкиваешься с остановкой сердца, первым делом проверь собственный пульс.

Я улыбнулась, чувствуя, как отступает паника, и нащупала собственный пульс. Он был несколько учащенным, но ровным и сильным.

Ладно, тогда в эту сторону, по направлению к горе, раз уж это единственное, что я могу видеть над морем мангровых деревьев. Я прокладывала себе путь, раздвигая ветви настолько быстро, насколько хватало моих сил, не обращая внимания ни на рвущуюся юбку, ни на то, что с каждой новой волной напор воды под ногами усиливается. Ветер со стороны моря крепчал и гнал воду к берегу, поднимая ее уровень. Он постоянно сдувал мои волосы на лицо, они лезли в глаза и в рот, и я без конца отбрасывала их назад, ругаясь вслух и радуясь звучанию голоса, хотя в горле совсем пересохло и слова давались с трудом.

Хлюпая по воде, я тащилась вперед. Юбка выбилась из-под пояса, туфли свалились и пропали где-то в пене, клокотавшей уже заметно выше моих колен. Меня это не останавливало.

Прилив достиг половины своей высоты, когда хлынул дождь, заглушивший шум листьев на ветру и мгновенно вымочивший меня до нитки. Поначалу я попусту теряла время, закидывая голову и пытаясь направить хлещущие по лицу струи в открытый рот, но потом во мне пробудились-таки остатки разума: я сняла с плеч косынку, намочила ее, отжала, чтобы удалить впитавшуюся соль, намочила снова, поднесла мокрую ткань ко рту и стала сосать с нее влагу. Косынка пропахла потом и водорослями, но вода все равно была великолепна.

Я продолжала идти, цепляясь за мангровые деревья. Прилив уже нагнал воды мне по пояс, и идти становилось все труднее, но я наклонила голову и упорно шла вперед настолько быстро, насколько могла.

Над горами вспыхнула молния, чуть позже прогрохотал гром. Прибой был таким сильным, что я могла продвигаться вперед только вместе с очередной волной. Потом волна откатывалась, порываясь утащить назад и меня, но я удерживалась на месте, вцепившись в ближайший мангровый стебель.

Я начинала думать, что поспешила покинуть «Дельфин» и капитана Леонарда. Ветер дул все сильнее и сыпал дождем мне в лицо, почти лишая способности видеть. Матросы говорят, что каждая седьмая волна выше остальных. Продвигаясь вперед, я стала считать их, и не седьмая, а девятая волна ударила меня между лопаток и сбила с ног, прежде чем я успела ухватиться за ветку.

Беспомощная, ослепленная и полузадушенная песком и водой, я барахталась, пока мои ноги снова не ощутили под собой почву. Волна, чуть меня не утопившая, еще и изменила направление моего движения. Гора передо мной больше не маячила. А маячило, всего-то футах в двадцати, большущее дерево.

Еще четыре волны, еще четыре рывка вперед, еще четыре попытки откатывающейся воды утащить меня назад, и я оказалась на болотистом берегу маленького заливчика, поползла вперед, поднялась, шатаясь и скользя, и бросилась в манящие объятия ближайшего дерева.

Со своего насеста на ветке, с высоты в двенадцать футов, я видела всю протяженность мангрового болота, через которое прошла, а за ним море. И то, что я видела, заставило меня еще раз изменить мнение относительно решения покинуть «Дельфин». Как бы скверно ни было сейчас на суше, тем, кто оказался в прибрежных водах, приходилось гораздо хуже.

Молнии разбивались о поверхность клокочущей воды, в то время как ветер и прилив сражались за власть над волнами. Дальше, в проливе, волны вспучивались до такой высоты, что казались катящимися холмами, а завывающий ветер продувал меня насквозь.

Вспышки молний и раскаты грома свирепствовали над моей головой.

«Артемида» была куда менее быстроходным судном, чем военный корабль, и я надеялась, что она сейчас находится далеко от грозового фронта.

В сотне футов от себя я видела мангровую рощу. Вода, шипя и пузырясь, то набегала, затапливая темные стебли, то обнажала сушу. Я обхватила руками ствол дерева и стала молиться. За Джейми и «Артемиду». За «Дельфин», за Аннеке Йохансен, за Тома Леонарда, за губернатора. И за себя.

***

Проснулась я уже при свете дня: нога застряла между двумя ветками и онемела от колена вниз. Выбравшись, а по сути чуть не свалившись со своего насеста, я плюхнулась ногами в мелкую воду залива, зачерпнула пригоршню для пробы и выплюнула. Конечно, то была уже не морская вода, но для питья все-таки солоноватая.

Одежда промокла, зато я изнывала от жажды. Буря давно стихла. Все вокруг выглядело мирным и спокойным, за исключением мангровых деревьев. Издалека доносились крики больших птиц.

Вода здесь была солоноватой, однако чем дальше от моря, тем более пресной она должна была становиться. Я постаралась оттереть грязь с ног и заковыляла в сторону суши.

Характер растительности начал меняться. На смену мангровым деревьям с сероватыми листьями приходила более яркая зелень, появилась густая трава и сочный донный мох. Впрочем, вымотанная и изнывавшая от жажды, я не могла плюхать по воде слишком долго: то и дело приходилось садиться, чтобы сделать передышку. Во время одного из таких привалов несколько маленьких четырехглазых рыбешек выпрыгнули неподалеку и с любопытством уставились на меня.

— По-моему, ты и сама выглядишь довольно странно, — сказала я рыбине.

— Вы что, англичанка? — недоверчиво спросила та.

На миг я ощутила себя Алисой в Стране чудес и, моргая, уставилась на рыбеху. Но потом я резко подняла голову и увидела человека задавшего этот вопрос.

Лицо его было обветренным и загорелым, цвета красного дерева, темные курчавые волосы густыми, без признаков седины. Он медленно вышел из-за мангрового ствола, словно боялся меня напугать.

Роста незнакомец был чуть выше среднего, дородный, широкоплечий, с резко очерченным лицом, по природе добродушным, но сейчас настороженным. Одежда на нем была поношенная, на плече висела холщовая сума, а на поясе — фляга из козлиной кожи.

— Vous êtes Anglaise[19] ? — повторил он свой вопрос по-французски. — Comment ça va[20] ?

— Да, я англичанка, — прохрипела я. — Не будете ли вы добры дать мне немного воды?

Его светло-ореховые глаза расширились, но он не сказал ни слова, просто снял с ремня кожаную флягу и протянул мне. Я положила нож на колено, оставив под рукой, и жадно, чуть ли не давясь, припала к фляге.

— Осторожнее, — посоветовал он. — Пить слишком быстро — опасно.

— Знаю, — чуть запыхавшись, ответила я, опустив мешок. — Сама, слава богу, доктор.

Я снова припала к горлышку, но постаралась пить не так жадно.

Мой спаситель воззрился на меня насмешливо, но не без удивления. Вымоченная и просоленная морем, обгоревшая на солнце, насквозь пропотевшая, измазанная в грязи, со спутанными, падавшими на лицо волосами я походила на нищенку, а мои слова, надо думать, навели его на мысль, что я не просто побирушка, а еще и чокнутая.

— Доктор? — переспросил он по-английски, показав, что мыслит именно в том направлении, в каком я и предполагала. Он таращился на меня примерно так же, как встреченная задолго до него большая черная птица. — Доктор чего, осмелюсь спросить?

— Медицины, — ответила я между глотками.

Его черные брови полезли на лоб.

— Вот как? — произнес он после заметной паузы.

— Вот так, — ответила я в том же тоне, и он рассмеялся.

— Тогда позвольте представиться, мадам: Лоренц Штерн, доктор натуральной философии, Gesellschaft von Naturwissenschaft Philosophieren, Mьnchen[21].

Я заморгала.

— Натуралист, — пояснил он, указывая на висевшую через плечо полотняную котомку. — Бродил, знаете ли, в местах гнездования птиц-фрегатов в надежде понаблюдать за их спариванием, а вместо этого услышал ваш… хм…

— Разговор с рыбой, — закончила за него я. — А что, у них и вправду бывает по четыре глаза?

Вопрос был задан мною в надежде сменить тему.

— Да, кажется. — Лоренц перевел взгляд на рыбу, следившую за этой беседой с сосредоточенным вниманием. — Они используют свои необычно устроенные органы зрения при плавании в верхних слоях воды: когда верхняя пара глаз отслеживает происходящее на поверхности, нижняя работает под водой.

Он посмотрел на меня, пряча улыбку.

— Могу ли я надеяться, мадам лекарь, что мне будет оказана честь узнать ваше имя?

Я помедлила, думая, как лучше назваться, и, прикинув количество возможных союзников, решила сказать правду.

— Фрэзер. Клэр Фрэзер или миссис Джеймс Фрэзер, если угодно.

Последнее я добавила в слабой надежде на то, что статус замужней дамы добавит мне хоть чуточку респектабельности, несмотря на непрезентабельную внешность.

— Ваш покорный слуга, мадам, — отозвался он с учтивым поклоном и, глядя на меня, задумчиво потер переносицу. — Вы, наверное, жертва кораблекрушения?

Он выдвинул наиболее вероятное и приемлемое объяснение моего появления, так что мне оставалось лишь кивнуть.

— Мне нужно добраться до Ямайки, — сказала я. — Не сможете ли вы оказать мне помощь?

Он посмотрел на меня, чуть нахмурившись, словно размышляя, к какому виду по научной классификации можно меня отнести, но завершил эти размышления кивком. У него был широкий рот, прямо-таки созданный для улыбки: уголки его поднялись, когда Лоренц протянул руку, чтобы помочь мне.

— Конечно смогу. Но сдается мне, сначала нужно раздобыть для вас еду и, возможно, одежду, как думаете? К счастью, у меня тут неподалеку живет друг. Я отведу вас к нему, если вы не против.

До сих пор, из-за всех этих сменявших одно другое событий, я не слишком-то обращала внимание на требовательные сигналы моего желудка, но стоило лишь упомянуть о еде, как он стал заявлять о себе настойчиво и громко.

- Это, - громко сказала я, надеясь заглушить бурчание живота, - будет очень хорошо.   Я, как могла, пригладила пальцами свои волосы и, нырнув под ветку дерева, последовала за моим спасителем. (упущен из перевода, прим. бонитоша).

***

Когда мы вышли из пальмовой рощи, перед нами открылся широкий склон холма, на вершине которого я увидела дом или его развалины. Желтые, с потрескавшейся штукатуркой стены тонули в розовых бугенвиллеях и разросшихся гуавах; даже отсюда в крыше были видны нешуточные дыры, и вся усадьба производила впечатление если не полной заброшенности, то небрежения.

— Hacienda de la Fuente[22], — сообщил мой новый знакомый, кивнув в том направлении. — У вас хватит сил подняться по склону или…

Он помедлил, прикидывая мой вес, и с сомнением в голосе сказал, что мог бы меня понести.

— Справлюсь сама, — отрезала я.

Мои босые ноги была натерты, исцарапаны и исколоты опавшими листьями пальм, однако тропа впереди казалась более или менее сносной.

Склон ведущего к дому холма был исполосован цепочками овечьих следов, да и сами эти животные присутствовали в изрядном количестве: мирно пощипывали травку под жарким солнцем Эспаньолы. Когда мы выступили из-под деревьев, одна овца заметила нас и коротко проблеяла, в результате чего все овцы на склоне, как по команде, повернули головы к нам.

Чувствуя себя неловко в центре столь пристального и подозрительного внимания, я подхватила грязную юбку и последовала за доктором Штерном по главной тропе — протоптанной, судя по ее ширине, кем-то покрупнее овец, — что вела к дому на вершине.

Стоял дивный погожий денек, над травой порхали стайки оранжевых и белых бабочек. То и дело они садились на чашечки цветков, распуская крылья. Яркие желтые бабочки сверкали, как крохотные солнышки.

Я глубоко вдохнула, вбирая в себя сладкий аромат травы и цветов с легким оттенком запаха овец и нагретой солнцем пыли. Коричневая бабочка села мне на рукав, и я успела разглядеть бархатные чешуйки крыльев, изгиб хоботка, пульсирующее при дыхании брюшко. Крылышки встрепенулись — и мимолетная гостья исчезла.

Все это: вода, бабочки, деревья — сулило мне помощь, и бремя страха и изнеможения, тяготившее меня так долго, несколько полегчало. Вопрос о том, как добраться до Ямайки, оставался нерешенным. Но я встретила расположенную ко мне душу, а возможность перекусить уже не казалась столь неосуществимой, как недавно в мангровых зарослях.

— Вот он где!

Лоренц остановился, подождал, пока я догнала его, и указал наверх, на тощего, жилистого мужчину, осторожно спускавшегося по склону в нашем направлении. Шагал он прямо сквозь кучку овец, которые не обращали на него внимания.

— Боже! — воскликнула я. — Это же святой Франциск Ассизский!

Лоренц воззрился на меня с удивлением.

—— Вовсе нет. Я ведь говорил вам, он англичанин.

Он помахал рукой и крикнул по-испански:

— ¡Hola! Señor Fogden![23]

Фигура в сером насторожилась и одной рукой ухватила за шерсть ближайшую овечку с явным намерением защитить.

— ¿Quien es? — откликнулся тоже по-испански овечий пастырь. — Кто это?

— Штерн! — крикнул в ответ Лоренц. — Лоренц Штерн! Пойдемте, — сказал он мне, протянул руку и стал помогать взбираться по крутому склону к овечьей тропе.

Овца предпринимала энергичные попытки вырваться и удрать от своего защитника, и ему приходилось делить внимание между животным и нашим приближением.

Хозяин овцы был поджарым мужчиной чуть выше меня ростом, с худощавым лицом, которое показалось бы привлекательным, не будь оно обезображено торчащей, как швабра, неухоженной рыжей бородой. Его длинные, спутанные, заметно подернутые сединой волосы без конца падали на глаза. А когда мы подошли, с его макушки взлетела оранжевая бабочка.

— Штерн? — Он почесал свободной рукой затылок, моргая на солнце, как сова. — Что-то не припомню я никакого Ш… О, да это вы! — Худощавое лицо просияло. — Надо было сразу сказать, что вы тот самый джентльмен, который выуживал из дерьма червей: тут бы я вас мигом признал!

Штерн, несколько смутившись, бросил на меня извиняющийся взгляд.

— Во время предыдущего визита, я… хм… пополнил свою коллекцию несколькими интересными экземплярами паразитов, извлеченными из, хм, экскрементов овец отца Фогдена, — пояснил он.

— Страшенные такие червяки, — подтвердил, припоминая, священник. — И здоровущие! Иные не меньше фута в длину!

— Не более восьми дюймов, — с улыбкой уточнил Штерн и, взглянув на ближайшую овцу, положил руку на свой коллекционный мешок, словно в предвкушении скорого и существенного вклада в науку. — Кстати, средство, которое я вам посоветовал применить, подействовало?

Отец Фогден наморщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить, о каком средстве идет речь.

— Скипидарное вливание, — напомнил натуралист.

— О да! — Солнце освещало худощавое лицо священника и ласкало нас своими лучами. — Конечно, конечно. Да, это сработало превосходно! Некоторые, правда, умерли, но остальные полностью исцелились. Прекрасно, просто прекрасно!

Неожиданно отцу Фогдену показалось, что он не проявляет надлежащего гостеприимства.

— Но вы непременно должны заглянуть ко мне: я как раз собирался пообедать.

Он повернулся ко мне.

— А вы, я полагаю, миссис Штерн?

Признаться, при упоминании о восьмидюймовых кишечных паразитических червях у меня чуть не вывернуло желудок, но стоило прозвучать волшебному слову «пообедать», как он унялся и заурчал.

— Нет, но мы были бы рады воспользоваться вашим гостеприимством, — церемонно проговорил Штерн. — Прошу разрешения представить мою спутницу: миссис Фрэзер, кстати, ваша соотечественница.

При этих словах глаза Фогдена, бледно-голубые, но удивительно яркие на солнечном свету, округлились.

— Англичанка? — Он с трудом верил своим ушам. — Здесь?

Его круглые глаза обозрели пятна грязи и соли на разорванном платье. Оценив мое плачевное положение, Фогден моргнул, шагнул вперед и с величайшей учтивостью склонился над моей рукой.

— Ваш покорный слуга, мадам, — сказал он, выпрямился и указал на развалины, на холме. — Mi casa es su casa. Мой дом — ваш дом.

Он свистнул, и из зарослей высунулась мордочка маленького спаниеля.

— Людо, у нас гости, — с сияющим видом сообщил священник, — Разве это не прекрасно?

Крепко подхватив меня под локоток, а другой рукой вцепившись в пучок шерсти на загривке овцы, он направил нас обеих к фазенде де ла Фуэнте, то есть усадьбе у источника, предоставив Лоренцу Штерну следовать позади.

Откуда взялось такое название, стало понятным, как только мы ступили на запущенный двор: облачко стрекоз вилось над наполовину заросшим водорослями водоемом в углу. Судя по всему, то был естественный источник, заключенный в камень при строительстве дома. Не меньше дюжины лесных куропаток, всполошившись, метнулись из-под наших ног по потрескавшимся плитам, вздымая пыль. Исходя из всего увиденного, можно было предположить, что нависавшие над патио деревья служили им привычным обиталищем, и уже довольно давно.

— …И таким образом мне выпала несказанная удача встретить в этот вечер в мангровых зарослях миссис Фрэзер, — заключил Штерн. — Я подумал, что вы, может быть… О, взгляните, какая красота! Какой великолепный экземпляр odonata!

Последнее заявление было сделано тоном, в котором смешались удивление и восторг. Он бесцеремонно протолкнулся мимо нас и всмотрелся в тень под пальмовой крышей, где здоровенная, никак не меньше четырех дюймов в размахе крыльев, стрекоза металась туда-сюда, вспыхивая огнем всякий раз, когда ловила в полете один из проникавших сквозь дырявую крышу лучей солнца.

— О, если вам угодно! Добро пожаловать в гости.

Наш хозяин добродушно махнул на стрекозу рукой.

— Ну-ка, Бекки, живо туда, шевели копытцами.

Он направил овцу в патио, хлопнув по крестцу. Она фыркнула забежала внутрь и тут же принялась поедать плоды, опавшие с нависавшей над старой стеной раскидистой гуавы.

Таких деревьев, обрамлявших патио, было несколько, и они разрослись так, что во многих местах их кроны перекрывались, делая часть внутреннего двора похожим на тоннель или коридор с лиственной крышей, ведущей к темной пещере — входу в дом.

Подоконник был покрыт пылью и усыпан опавшими розовыми листьями бугенвиллеи, но под ним поблескивал гладкий, незапятнанный пол. Внутри казалось темно после сияющего снаружи солнца. Когда глаза привыкли к полумраку, я стала с любопытством озираться по сторонам.

Комната была незатейливая, темная, холодная, всю ее обстановку составляли длинный стол, несколько табуретов и стульев да маленький буфет, над которым висел большущий образ в испанском стиле — изможденный, бледный на фоне мрака Христос с эспаньолкой, указующий скелетообразной рукой на трепещущее в его груди окровавленное сердце.

Сие устрашающее видение поразило мой взор за миг до того, как я сообразила, что в комнате находится кто-то еще. Тени в углу сгустились, слились воедино и сформировались в маленькую круглую физиономию с явно зловредным выражением. Я заморгала и отступила. Женщина — ибо то была женщина — шагнула вперед, вперив в меня немигающий, как у овцы, взгляд черных глаз.

Росту в ней было не больше четырех футов, из-за чего толстое тело походило на приземистый пень и казалось совершенно одинаковым в обхвате повсюду: что в плечах, что в груди, что в талии, что ниже. Голова представляла собой небольшой шар, посаженный на этот пень практически без шеи, а над указанным шаром торчал еще один, поменьше, — узел собранных наверх седых волос. Кожа ее, то ли от природы, то ли от солнца, имела красновато-коричневый оттенок, и в целом она походила на неуклюжую, грубо вырезанную из дерева куклу.

— Мамасита[24], — по-испански обратился священник к этому изваянию, — представляешь, какая удача! У нас сегодня гости. Ты ведь помнишь сеньора Штерна?

Он указал жестом на Лоренца.

— Sí, claro. Да, конечно, — ответило странное создание, не разлепив невидимых губ. — Он христопродавец. А кто эта puta alba?[25]

— Это сеньора Фрэзер, — как ни в чем не бывало ответил отец Фогден. — Несчастная леди стала жертвой кораблекрушения, мы должны помочь ей, чем можем.

Мамасита медленно оглядела меня с головы до ног. Она ничего не говорила, но ноздри ее раздувались от бесконечного презрения.

— Еда готова, — буркнула она наконец и отвернулась.

— Замечательно! — радостно воскликнул священник. — Мамасита приветствует вас: она принесла нам еду. Не желаете ли присесть?

На столе уже стояла большая щербатая глиняная тарелка и лежала деревянная ложка. Священник достал из буфета еще пару тарелок с ложками, плюхнул их на стол и жестом пригласил нас садиться.

Стул во главе стола занимал здоровенный волосатый кокосовый орех.

Фогден бережно поднял его и поставил рядом со своей тарелкой. Волокнистая скорлупа потемнела от времени, и волоски кое-где вытерлись, открывая взгляду гладкую, чуть ли не полированную поверхность. Можно было догадаться, что орех хранится здесь давно.

— Привет, старина, — сказал священник, энергично похлопывая по скорлупе. — Как тебе этот прекрасный денек, Коко?

Я взглянула на Штерна — он, наморщив лоб, рассматривал образ Христа и решила, что, пожалуй, мне стоит завести беседу.

— Вы здесь живете один, мистер… отец Фогден? — спросила я у хозяина усадьбы. — То есть, конечно, вы и, хм, Мамасита?

— Боюсь, что да. Поэтому мне так приятно вас видеть. А то ведь вся моя компания — это Людо да Коко, понимаете, — объяснил он, снова похлопав мохнатый орех.

— Коко? — вежливо переспросила я, надеясь, что этот странный человек имеет в виду не просто орех, и снова метнула взгляд на Штерна, но тот выглядел разве что слегка удивленным, но ничуть не встревоженным.

— «Коко» — это вроде как «бука», гоблин. Так испанцы называют чертенка или домового, — пояснил священник. — Этакое пугало с маленьким носом-пуговкой и огромными черными глазищами.

Внезапно Фогден ткнул двумя длинными тонкими пальцами в углубление на конце кокосового ореха и резко отдернул их, давясь от смеха.

— А-ах! — воскликнул он. — Нечего таращиться, Коко, это грубо!

От неожиданности я прикусила губу и, когда острый взгляд бледно-голубых глаз метнулся ко мне, с трудом разжала челюсти.

— Какая милая леди, — произнес он словно самому себе. — Конечно, не то что моя Эрменегильда, но все равно очень милая, не правда ли, Людо?

Пес, которому был адресован этот вопрос, меня проигнорировал, зато радостно прыгнул к хозяину, просунул голову ему под руку и тявкнул. Священник ласково почесал собаку за ушами и обратился ко мне:

— Вот все думаю, подойдет ли вам одно из платьев Эрменегильды?

Не зная, ответить или промолчать, я ограничилась вежливой улыбкой, надеясь, что мои мысли не отразились на лице. К счастью, в этот момент вернулась мамасита, неся завернутый в полотенца дымящийся глиняный горшок. Плеснув по полному черпаку в каждую тарелку, она удалилась, резво перебирая невидимыми под бесформенной юбкой ногами (если они у нее вообще были).

Я поковырялась ложкой в месиве на моей тарелке. По виду это было что-то овощное. Набравшись храбрости, я взяла немножко в рот. К моему удивлению, блюдо оказалось вкусным.

— Жареный подорожник с маниокой и красными бобами, — пояснил Лоренц при виде моего замешательства, после чего зачерпнул полную ложку дымящейся мякоти и отправил в рот, даже не подув, чтобы остудить.

Признаться, я ожидала форменного допроса относительно своего появления, личности и намерений, но отец Фогден лишь напевал что-то себе под нос и, когда не зачерпывал ложкой угощение, отбивал ею ритм по столу.

Я бросила взгляд на Лоренца, приподняв брови. Он улыбнулся и склонился над своей тарелкой.

Разговор, кроме случайного обмена словами, не шел до тех пор пока мамасита, сказать о которой «неулыбчивая» значило бы серьезно недооценить выражение ее лица, не убрала тарелки, заменив их подносом с фруктами, тремя чашками и огромным глиняным кувшином.

— Случалось ли вам пить сангрию, миссис Фрэзер?

Я уже совсем было открыла рот, чтобы сказать «да», но, подумав, пролепетала:

— Нет, а что это такое?

На самом деле в шестидесятых годах двадцатого столетия сангрия была весьма популярным напитком, который часто подавали и на факультетских вечеринках, и на госпитальных посиделках. Но в данную эпоху, надо полагать, в Англии и Шотландии этот напиток известен не был. Миссис Фрэзер из Эдинбурга просто не могла слышать про сангрию.

— Это смесь красного вина с апельсиновым и лимонным соком, — пояснил Лоренц Штерн. — Заправляется пряностями и подается горячим или холодным в зависимости от погоды. Самый приятный и полезный для здоровья напиток, правда, Фогден?

— О да. О да. Самый приятный.

Не дожидаясь меня, священник залпом осушил чашку и потянулся за кувшином, чтобы налить себе еще, когда я успела сделать лишь один глоток.

Это был тот самый сладкий, терпкий вкус, и на миг возникла иллюзия того, что я вернулась в прошлое и снова оказалась на вечеринке, где впервые отведала этот напиток в компании покуривавшего марихуану аспиранта и профессора ботаники.

Эта иллюзия поддерживалась и разговором Штерна, вертевшимся вокруг его научных коллекций, и поведением отца Фогдена. После нескольких чашек сангрии он встал, пошарил в шкафу и извлек оттуда внушительных размеров глиняную трубку. Набив ее остро пахнувшей, мелко нарезанной травой, высыпанной из бумажного пакета, священник с наслаждением закурил.

— Конопля? — спросил Штерн. — Как вы считаете, это способствует пищеварению? Я слышал такое мнение, однако в большинстве городов Европы данное растение недоступно, и у меня не было возможности наблюдать эффект лично.

— О, травка действует на желудок наилучшим образом, — заверил его отец Фогден. Он сделал глубокую затяжку, задержал дыхание, потом медленно, даже сонно выдохнул, выпустив облачко белого дымa, воспарившее к низкому потолку его комнаты, расползаясь туманными лоскутами. — Я непременно дам вам с собой пакет, дорогой друг. А сейчас скажите, что вы намерены делать с этой леди, жертвой кораблекрушения, которую вы спасли?

Штерн изложил свой план: после ночного отдыха мы отправимся в селение Сент-Луис-дю-Норд, откуда рыбачий баркас доставит нас в Кап-Аитьен, что в тридцати милях отсюда. Если с баркасом не получится, мы двинемся по суше к Лё-Кап, ближайшему порту.

Сдвинув растущие пучками брови, священник воззрился на выпущенный им дым.

— Хм. Полагаю, выбор не так уж велик? Правда, если вы решите добираться в Лё-Кап сушей, нужно быть очень осторожной. Мароны, понимаете ли.

— Мароны?

Я недоуменно покосилась на Штерна. Тот нахмурился и кивнул.

— Это правда. Мне довелось встретиться с двумя или тремя мелкими бандами, когда я путешествовал на север по долине Артибонит. Они меня не тронули. Склонен предположить, потому что выглядел я ненамного лучше этих бедолаг. Мароны — это беглые рабы, — пояснил он. — Они бежали от жестокости своих хозяев и скрываются в горах под защитой джунглей.

— Вас они, скорее всего, не тронут. — Отец Фогден глубоко, со свистом затянулся, надолго задержал дыхание и неохотно выпустил дым. Глаза его налились кровью. Он прикрыл один из них, а другим взглянул на меня. — Непохоже, чтобы у нее было что грабить, а?

Штерн, глядя на меня, широко улыбнулся, но улыбка тут же исчезла: видимо, он счел вызвавшие ее мысли бестактными. Он прокашлялся и снова взялся за чашку с сангрией. Священник смотрел поверх трубки красными, как у хорька, глазами.

— Думаю, мне не повредит немного свежего воздуха, — сказала я, отодвигая стул. — И возможно, немного воды — умыться.

— О, конечно-конечно! — воскликнул отец Фогден. Он встал, заметно покачиваясь, и беспечно постучал трубкой о буфет, выбивая угольки. — Пойдемте со мной.

Воздух в патио и вправду был свежим и бодрящим, несмотря на какой-то гнилостный запашок. Я вдохнула полной грудью, с интересом глядя, как отец Фогден неловко пытается набрать ведром воды из источника в углу.

— Откуда вытекает вода? — поинтересовалась я. — Это ключ?

Каменный желоб был устлан мягкими щупальцами зеленых водорослей. Они слегка пошевеливались, что свидетельствовало о наличии течения.

На мой вопрос ответил Штерн.

— Вообще-то тут сотни подобных источников. Насчет иных говорят, будто в них обитают духи, но я не думаю, чтобы вы разделяли эти предрассудки.

Кажется, что-то в этих словах заставило отца Фогдена задуматься: он отставил наполовину наполненное ведро и, прищурившись, уставился на воду, пытаясь сосредоточиться на одной из множества сновавших там серебристых рыбешек.

— Что? — встрепенулся он через некоторое время. — Духи? Нет, никаких духов. До сих пор… О, погодите, совсем забыл. Хочу вам кое-что показать.

Он направился к встроенному в стену шкафу, открыл потрескавшуюся деревянную дверь и вытащил оттуда маленький узелок неотбеленного муслина, который осторожно сунул Штерну в руки.

— В прошлом месяце всплыла неведомо откуда у нас в источнике, — пояснил он. — Полуденное солнце убило ее, а я углядел и оттуда вытащил. Правда, боюсь, другие рыбы ее чуточку обгрызли, — добавил священник извиняющимся тоном, — но рассмотреть, что к чему, еще можно.

На тряпице лежала сушеная рыбешка, почти такая же, как и те, что во множестве шныряли в источнике. Но чисто белая. И слепая. По обе стороны округлой головы, там, где положено находиться глазам, имелось по небольшой выпуклости — и все!

— Думаете, это рыба-призрак? — спросил священник. — Мне это пришло в голову, когда упомянули духов. Но вот чего я в толк не возьму: какой такой грех могла совершить рыбина, чтобы заслужить проклятие существования в подобном виде, без глаз? Я это к чему… — Он снова прикрыл один глаз в своей излюбленной манере. — Считается, что у рыб нет души, а как, спрашивается, без души можно сделаться призраком?

— Мне это тоже кажется сомнительным, — ответила я и внимательно пригляделась к рыбешке, вызвавшей восторженное внимание натуралиста.

Кожа у нее была очень тонкой, полупрозрачной, так что просвечивали темные очертания внутренних органов и узловатая линия хребта. Чешуйки тоже были очень тонкими, изначально прозрачными, но затуманившимися при высыхании.

— Это слепая пещерная рыба, — объявил Штерн, почтительно постукивая по маленькой тупорылой голове. — Я такую видел только однажды, в подземном озере, в недрах пещеры, которую называют Абандауи, но и та скрылась, прежде чем я успел толком ее рассмотреть. Дорогой друг! — Он повернулся к священнику, его глаза сияли воодушевлением. — Могу я оставить ее себе?

— Конечно-конечно. — Священник великодушно махнул рукой. — Для меня-то пользы никакой: чтобы съесть, маловата, даже если бы мамасита решила ее приготовить, а она этого делать не станет.

Он рассеянно обвел взглядом двор, пнув между делом подвернувшуюся курицу.

— Кстати, а где мамасита?

— Здесь, cabrón[26], где же еще?

Я не заметила, когда она вышла из дома, но эта низкорослая, запыленная, пропеченная солнцем женщина и впрямь была здесь — наполняла из источника второе ведро.

Тут мне в ноздри пахнуло какой-то плесенью или гнилью, и я непроизвольно поморщилась, что не укрылось от священника.

— О, не обращайте внимания, — сказал он. — Это всего лишь бедная Арабелла.

— Арабелла?

— Да, смотрите, что у меня здесь.

Священник отодвинул драную занавеску из мешковины, отгораживавшую уголок патио, дав мне возможность заглянуть туда.

По каменной невысокой ограде в длинный ряд были выставлены овечьи черепа, белые и гладкие.

— Видите, я не могу с ними расстаться. — Отец Фогден ласково похлопал по изгибу черепа. — А вот, видите, Беатрис, умница и красавица. Умерла еще малышкой, бедняжка.

Он указал на один из пары черепов, отличавшихся малым размером, но таких же белых и гладких, как остальные.

— Арабелла, она… тоже овца? — спросила я.

Запах здесь был заметно сильнее, и мне на самом деле не очень-то хотелось узнать, откуда он исходит.

— Одна из моего стада, да, конечно же.

Священник обратил ко мне свои на удивление яркие голубые глаза, в которых сейчас полыхал гнев.

— Ее убили, бедняжку Арабеллу, нежное, доверчивое создание. Как могли они совершить подобное злодейство: предательски лишить жизни невинное создание ради постыдного насыщения плоти?

— Ох, надо же! — Слова сочувствия получились не вполне соразмерными его скорби. — И кто… кто ее убил?

— Матросы, бессердечные язычники! Убили ее на берегу и зажарили на рашпере, как святого мученика Лаврентия.

— О господи! — вырвалось у меня.

Священник вздохнул, и даже его жидкая бородка, казалось, поникла от скорби.

— Да, конечно, я не должен забывать о Божьем милосердии, ибо если Отец наш Небесный прозревает всякую мелкую тварь земную вроде последнего воробья, трудно предположить, чтобы Он проглядел Арабеллу. Она ведь весила добрых девяносто фунтов, нагуляла себе бока на сочной травке. Бедное дитя!

— Ах! — произнесла я, постаравшись, чтобы в этом возгласе прозвучали ужас и скорбь.

И только потом до меня дошло, что сказал священник.

— Матросы? — переспросила я. — Когда, простите, имело место это… печальное происшествие?

Первая мысль была о том, что это, конечно же, не должны быть матросы с «Дельфина». Не столь уж я важна для капитана Леонарда, чтобы он, преследуя меня, подверг свой корабль риску и причалил к острову. Только вот ладони все равно вспотели, и я незаметно вытерла их об одежду.

— Нынче утром, — ответил отец Фогден, возвращая на место овечий череп, который он поднял, чтобы приласкать. — Но, — добавил он с таким видом, будто на него снизошло просветление, — с ней они добились заметного прогресса. Обычно на это уходит больше недели, а тут, вы сами видите…

Он снова открыл шкаф, выставив на обозрение внушительный ком, прикрытый несколькими слоями сырой мешковины. Запах сделался сильнее, а свет перепугал множество мелких коричневых жучков, которые бросились врассыпную.

— О, Фогден, да у вас здесь представители рода кожеедов!

Лоренц Штерн, бережно поместив тушку пещерной рыбы в сосуд со спиртом, подошел к нам и через мое плечо с интересом уставился на мелких тварей.

В шкафу белые личинки кожеедов тут же усердно принялись за полировку черепа овцы Арабеллы. При виде того, как закопошились они в глазницах, маниока в моем желудке опасно зашевелилась.

— Это они и есть? Полагаю, что да: славные маленькие прожорливые ребята.

Священник опасно покачнулся, но удержался на ногах, ухватившись за шкаф, и только тогда поймал в фокус своих глаз старую женщину, стоявшую, глядя на него, с ведром в каждой руке.

— Ох, я совсем позабыл! Вам ведь нужно переодеться, миссис Фрэзер!

Я оглядела себя. Платье и нижняя рубашка были порваны до неприличия во многих местах, промокли и пропитались соленой водой и болотной жижей. Это едва ли могло считаться приемлемым даже в столь невзыскательной компании, как общество отца Фогдена и Лоренца Штерна.

Священник обернулся к могильному видению.

— Мамасита, у нас есть что-нибудь, что могла бы надеть эта попавшая в беду леди? — спросил священник по-испански, помедлил, слегка покачиваясь, и добавил: — Может быть, одно из платьев…

Старуха ощерилась.

— Ни одно из них на такую корову не налезет, — ответила она тоже по-испански. — Если без этого не обойтись, отдайте ей одну из своих ряс.

Она презрительно покосилась на мои спутанные волосы и перемазанное грязью лицо.

— Пойдем, — бросила она по-английски, поворачиваясь ко мне спиной. — Ты мыться.

Она привела меня в маленький патио позади дома, дала два ведра холодной пресной воды, маленький горшочек с мылом, сильно пахнущим щелоком, и поношенное льняное полотенце. Добавив к этому серую рясу с поясом-веревкой, она снова оскалила на меня зубы, и ушла, заметив радушно по-испански:

— Смой кровь со своих рук, шлюха-христоубйца. ( перевод был упущен. прим.Бонитоша).

С огромным облегчением закрыв за ней двери патио, я с еще большим облегчением сорвала с себя липкую, грязную одежду и занялась туалетом, насколько это было возможно при наличии лишь холодной воды и без гребня.

Облачившись в приличную, хоть и странно выглядевшую на мне сутану отца Фогдена, я, за неимением лучшего, расчесала волосы пальцами, размышляя при этом о необычной персоне хозяина дома. Трудно было понять, являются ли некоторые его странности признаком слабоумия, ил и это всего лишь побочный эффект продолжительного злоупотребления алкоголем и конопляным дурманом, но, несмотря ни на что, он производил впечатление человека мягкого и доброжелательного. А вот его служанка, или кем там она была, производила совершенно иное впечатление.

Мамасита не на шутку меня нервировала. Мистер Штерн заявил о своем намерении спуститься вниз, к морю, и искупаться, а возвращаться в дом без него мне не хотелось. Сангрии оставалось еще много, и я подозревала, что отец Фогден, даже если он еще в сознании, будет для меня слабой защитой от взоров этого василиска.

С другой стороны, не могла же я торчать на улице весь день. Я чертовски устала и мне хотелось сесть, а еще лучше найти кровать и проспать там целую неделю. Обнаружив дверь, ведущую в дом из маленького патио, я открыла ее, ступила в темноту и, оказавшись в маленькой спальне, с удивлением огляделась: она не походила на весь остальной дом с его спартанской гостиной и запущенными патио. Кровать с пышными перьевыми подушками была застлана красным шерстяным покрывалом, на белых оштукатуренных стенах, как распростертые крылья, красовались четыре больших узорчатых веера, на столе стоял ветвистый бронзовый канделябр с восковыми свечами.

Мебель отличалась изысканной простотой и была отполирована до ровного, глубокого блеска, а задний конец комнаты был отгорожен полосатым хлопковым занавесом. Наполовину отдернутый, он открывал взгляду длинный ряд развешанных за ним, переливавшихся всеми цветами радуги платьев.

Видимо, это были упомянутые отцом Фогденом платья Эрменегильды. Бесшумно ступая босыми ногами, я двинулась вперед, чтобы посмотреть их. Комната содержалась в чистоте, пыли не было и в помине, однако не было и того неуловимого духа, которым отмечено присутствие человека. Здесь никто не жил. Платья были прекрасны: шелк и бархат, муар, атлас и муслин. Даже безжизненно висевшие на вешалках, они обладали блеском и красотой, присущими коже живых существ, словно в них каким-то чудом задержалась частичка ушедшей жизни.

Я потрогала один корсаж: пурпурный бархат, расшитый серебряными анютиными глазками; каждый цветок с жемчужиной посередине. Она была небольшого росточка, эта Эрменегильда, и худощавого телосложения: в корсажи некоторых платьев под кружева были искусно вшиты объемные вкладки, зрительно увеличивавшие бюст. Комната была удобной, хотя и не роскошной, а вот платья великолепными — в таких не стыдно было бы появиться и при дворе в Мадриде.

Эрменегильды не стало, но комната и по сию пору казалась обитаемой. Я потрогала на прощание переливчато-синий рукав и на цыпочках удалилась, оставив наряды досматривать их сны.

Лоренца Штерна я нашла на веранде позади дома, выходившей на крутой, поросший алоэ и гуавой склон. Вдалеке виднелся лелеемый в лазурной колыбели моря островок. При моем появлении Штерн галантно встал, встретив меня легким поклоном и удивленным взглядом.

— Миссис Фрэзер, позвольте выразить восхищение тем, как вы стали выглядеть. По правде сказать, на вас одеяние отца Фогдена сидит не в пример лучше, чем на нем.

Штерн улыбнулся мне, ореховые глаза расширились, выражая восхищение.

— Полагаю, избавление от грязи украсит любого, — отозвалась я, усаживаясь на предложенный им стул. — Кажется, здесь есть какой-то напиток?

На шатком деревянном столике стоял кувшин. Сконденсировавшаяся на нем влага собиралась в капли, стекавшие вниз. Выглядел этот сосуд соблазнительно, тем более что меня давно мучила жажда.

— Еще сангрии? — предложил Штерн.

Он налил нам обоим по небольшой чашке и, пригубив свою, удовлетворенно вздохнул.

— Надеюсь, вы не сочтете меня невоздержанным, миссис Фрэзер, но после месяцев скитаний по диким землям, где нечего было пить, кроме воды да жуткого рома, который в ходу у рабов… — Он блаженно прикрыл глаза. — Амброзия!

Я была склонна с ним согласиться.

— Э… отец Фогден…

Я замялась, подыскивая подходящее слово, чтобы охарактеризовать состояние нашего хозяина. Как оказалось, не стоило утруждаться.

— Пьян, — откровенно заявил Штерн. — На ногах не стоит, язык не ворочается. К закату он почти всегда в таком состоянии.

— Понятно, — пробормотала я, удобнее устраиваясь на стуле и потягивая вино. — И давно вы знакомы с отцом Фогденом?

Штерн задумчиво потер рукой лоб.

— Несколько лет.

Он взглянул на меня.

— Скажите, а вы случайно не знакомы с Джейми Фрэзером из Эдинбурга? Я понимаю, имя распространенное… О, так вы знакомы?

Я не произнесла ни слова, но меня, по обыкновению, выдало лицо, как бы старательно я ни готовилась соврать.

— Джейми Фрэзер — мой муж.

В глазах Штерна вспыхнул интерес.

— Надо же! — воскликнул он. — Это такой здоровенный детина с…

— …с рыжими волосами, — подхватила я. — Да, это Джейми!

Кое-что пришло мне на память.

— Точно, он говорил мне, что встречался в Эдинбурге с натурфилософом и имел удовольствие беседовать с ним на разнообразные увлекательные темы.

Больше всего меня удивляло то, что Штерн называл Джейми настоящим именем. Большинство тех, с кем он имел дело в Эдинбурге, знали его или как контрабандиста Джейми Роя, или как почтенного печатника из тупика Карфакс, мистера Александра Малкольма. Разумеется, доктор Штерн с его сильным немецким акцентом не мог быть англичанином, о котором говорил Томпкинс.

— О пауках, — оживленно сказал Штерн. — Да, о пауках и пещерах. Мы встретились в… э…

Он замялся, потом закашлялся и ловко вывернулся.

— …в питейном заведении. Вышло так, что одну из… хм… тамошних горничных судьба свела с крупным экземпляром Arachnida — паук свалился на нее, когда мы с ней, хм, беседовали. Испугавшись, она вскочила и выбежала в коридор с бессвязными криками.

Штерн отпил большой глоток сангрии, что, видимо, должно было способствовать освежению воспоминаний.

— И только я поймал экземпляр и поместил его в морилку, как вдруг в комнату влетает мистер Фрэзер, наставляет на меня какое-то оружие и говорит…

На этом месте Штерн поперхнулся, закашлялся и стал стучать себя по груди.

— Эх. Не находите ли вы содержимое этого кувшина слишком терпким, миссис Фрэзер? Подозреваю, что старуха положила туда многовато лимонов.

Я подозревала, что Мамасита не преминула бы добавить туда цианида, будь он у нее под рукой, но на самом деле сангрия была прекрасной.

— Не заметила, — ответила я, смакуя напиток. — Но продолжайте. Итак, Джейми появился с пистолетом и сказал…

— Ох. Признаться, я точно не помню, что именно было сказано. Кажется, имело место небольшое недоразумение, вызванное сложившимся у него ошибочным впечатлением, будто восклицание леди было связано с какими-то моими действиями или словами, а вовсе не с паукообразным. К счастью, я смог продемонстрировать ему это существо, которое повергло леди в бегство, — кстати, мы так и не смогли убедить ее вернуться в комнату, — и причина ее испуга стала очевидной.

— Понимаю, — сказала я, прекрасно представляя себе всю эту сцену, за исключением одного, имевшего первостепенное значение пункта. — Вы не припомните, что на нем было надето? На Джейми?

— Надето? — Лоренц явно растерялся. — Право же, затрудняюсь ответить. Вроде бы он был одет в уличное платье, а не в домашнее, но…

— Все в порядке, я просто спросила, — заверила я Штерна.

Слово «одет» было именно тем, что я хотела услышать от него.

— Итак, он вам представился?

Штерн нахмурился и запустил пальцы в свои густые черные кудри.

— Не могу сказать с уверенностью. Припоминаю, иногда, по ходу разговора, леди обращалась к нему как к мистеру Фрэзеру. Дело в том, что наша с ним беседа затянулась допоздна, мы оба нашли друг друга интересными собеседниками, и в какой-то момент он предложил мне обращаться к нему по имени. — Он сардонически поднял бровь. — Надеюсь, вы не сочтете это фамильярностью с моей стороны, несмотря на краткость нашего знакомства?

— Разумеется, нет! — сказала я и, желая сменить тему, продолжила: — Кажется, вы говорили о пауках и пещерах? При чем тут пещеры?

— В связи с историей о Роберте Брюсе, которую ваш супруг был склонен считать апокрифической. В отношении того, что вдохновило его добиваться трона Шотландии. Предположительно Брюс скрывался от своих преследователей в пещере и…

— Да, мне эта история известна, — прервала я его.

— Джейми придерживался того мнения, что пауки нечасто поселяются в пещерах, служивших местами человеческого обитания. Мнение, с которым я в основном соглашался, с той лишь поправкой, что особенно большие пещеры, какие, например, имеются на этом острове…

— А здесь есть пещеры? — вырвался у меня удивленный вопрос, и я тут же устыдилась собственной глупости. — Ну конечно, должны быть, раз здесь обитают пещерные рыбы вроде тех, в источнике. Однако я всегда думала, что Карибские острова имеют коралловое происхождение и в них, как мне кажется, пещер быть не может.

— Такое возможно, хотя и не слишком вероятно, — рассудительно ответил Штерн. — Однако остров Эспаньола — это не атолл, его основа имеет вулканическое происхождение с добавлением кристаллических сланцев, древних отложений, содержащих останки ископаемых организмов, и больших залежей известняка. Известняки по большей части карстовые.

— Что вы говорите?

Я налила еще чашку пряного вина.

— О да.

Лоренц поднял с пола веранды свою котомку. Вытащив тетрадь, он вырвал лист бумаги и скомкал его в руке.

— Вот, — сказал он, раскрывая ладонь.

Бумага самопроизвольно распрямилась, но лишь частично: поверхность бугрилась, возвышения перемежались впадинами.

— Вот он каков, этот остров. Помните, что говорил отец Фогден о маронах, беглых рабах, нашедших убежище в этих горах? Если им удается скрываться от преследования, то уж, поверьте, никак не от недостатка желания и стараний со стороны бывших хозяев вернуть их. На этом острове есть места, куда, смею предположить, еще не ступала нога человека, ни белого, ни черного. И в этих таинственных горах находятся еще более таинственные, неведомые пещеры, о существовании которых если кто и знал, то лишь давно сгинувшие туземцы, исконные обитатели этих мест. Мне довелось увидеть одну такую пещеру, — задумчиво продолжил он. — Абандауи, так называют ее мароны. Они считают это место зловещим и священным, но почему, я не знаю.

Воодушевленный моим вниманием, он отпил еще сангрии и продолжил свою лекцию по натурфилософии.

— Сейчас этот маленький островок, — Штерн кивнул в сторону видневшегося в море, словно дрейфующего среди волн острова, — называется Черепашьим: de la Tortue, или Тортуга. В сущности, это атолл с практически заросшей лагуной. Так вот, знаете ли вы, что некоторое время он был прибежищем пиратов? — спросил ученый, видимо решив дополнить свою лекцию чем-то более увлекательным, чем разговоры о карстовых отложениях и кристаллических аспидных сланцах.

— Настоящих пиратов? Флибустьеров? — Я оглядела маленький остров с возросшим интересом. — Это довольно романтично.

Штерн рассмеялся, и я взглянула на него с удивлением.

— Я не над вами смеюсь, миссис Фрэзер, — сказал он с улыбкой. — Просто дело в том, что я совсем недавно разговаривал в Кингстоне с одним стариком как раз об обычаях флибустьеров, база которых одно время располагалась в ближнем селении Порт-Роял.

Он поджал губы, размышляя, говорить ли дальше, но, покосившись на меня, решил рискнуть.

— Извините за прямоту, миссис Фрэзер, но вы все-таки замужняя женщина и, как мне известно, не понаслышке знакомы с медициной…

Он помедлил и, может быть, на том бы и остановился, но, выпив уже почти две трети кувшина, сделался очень разговорчивым.

— Вы, наверное, слышали об отвратительном грехе содомии? — пробормотал Штерн, покраснев до ушей и отводя глаза.

— Разумеется, — подтвердила я. — Вы имеете в виду…

— Уверяю вас, — кивнул он с авторитетным видом. — Мой информатор был осведомлен о нравах морских разбойников. Они были содомитами, мужеложцами.

Он покачал головой.

— Точно?

— Во всяком случае, таковыми их считали, — заметил он. — Мой информатор говорил мне, что, когда лет шестьдесят назад Порт-Роял поглотило море, очень и очень многие восприняли это как акт божественного возмездия, обрушившегося на грешников за их мерзкое и противоестественное поведение.

— Весьма милосердно, — пробормотала я, гадая, что сказала бы на это сластолюбивая Тесса из «Пылкого пирата».

Он кивнул с серьезностью совы.

— Говорят, в затонувших церквях Порт-Рояла до сих пор звонят колокола, возвещая о надвигающемся шторме, а бьют в них души утонувших пиратов.

Я подумывала о том, чтобы расспросить подробнее насчет «мерзкого и противоестественного» поведения, но тут на веранде появилась Мамасита.

— Еда, — коротко бросила она и исчезла.

— Интересно, где отец Фогден ее нашел? — спросила я, отодвигая свой стул.

Штерн посмотрел на меня с удивлением.

— Где ее нашел? Ах да, я и забыл, вы ведь не знаете.

Он покосился на открытую дверь, куда удалилась пожилая женщина, но внутри дома было темно и тихо.

— Он познакомился с ней в Гаване, — сказал Штерн и поведал мне всю историю.

Отец Фогден уже десять лет отслужил священником, когда в качестве миссионера ордена святого Ансельма, пятнадцать лет назад, прибыл на Кубу. Призванный служить сирым и убогим, он несколько лет трудился в трущобах Гаваны, не думая ни о чем другом, кроме как об облегчении людских страданий и обретении Господней милости, пока в один прекрасный день не встретил на рынке Эрменегильду Руис Алькантару-и-Мерос.

— Не думаю, чтобы он даже сейчас понимал, как это все случилось, — произнес Штерн и сделал глоток вина. — Возможно, и она тоже. А может быть, она задумала это в тот самый миг, как только его увидела.

Так или иначе, спустя полгода вся Гавана была потрясена скандальной новостью: молодая жена дона Армандо Алькантары сбежала, причем не с кем-нибудь, а со священником!

— И со своей матерью, — еле слышно произнесла я, но Штерн разобрал мои слова и улыбнулся.

— Эрменегильда никогда не оставила бы Мамаситу, — подтвердил он. — Ни ее, ни Людо.

Вообще-то у их побега почти не было шансов на успех, ибо дон Армандо был влиятелен и обладал большими возможностями, однако случилось так, что именно в это время англичане предприняли вторжение на Кубу и у дона Армандо появились заботы более неотложные, чем поиски сбежавшей жены.

Верхом, хотя поездку изрядно затрудняли наряды Эрменегильды, с которыми она не пожелала расстаться, беглецы добрались до Байамо, наняли рыбачью лодку и прибыли на Эспаньолу, где можно было не опасаться преследования.

— Она умерла три года спустя, — произнес Штерн. Он вновь наполнил свою чашку из благоухающего кувшина. — Фогден похоронил ее сам, под бугенвиллеей.

— И с тех пор они остались одни, — откликнулась я, — Священник, Людо и Мамасита.

— О да.

Штерн прикрыл глаза. Его профиль темнел на фоне закатного зарева.

— Эрменегильда никогда не покинула бы Мамаситу, а Мамасита никогда не расстанется с Эрменегильдой.

Он залпом допил остатки сангрии.

— Никто сюда не приходит, — сказал он. — Поселяне на холм ни ногой: их пугает призрак Эрменегильды. Проклятая грешница, похороненная нечестивым священником, — разве она может покоиться с миром?

Морской бриз холодил мой затылок. Сгущавшиеся сумерки заставили угомониться даже цыплят в патио. Фазенда де ла Фуэнте была объята покоем.

— Вы же пришли, — заметила я, и Штерн улыбнулся.

Апельсиновый запах поднимался над пустой чашкой в моих руках, сладкий словно от свадебного букета.

Штерн протянул ко мне руку, не совсем твердую.

— Не отужинать ли нам вместе, миссис Фрэзер?

***

На следующее утро, после завтрака, Штерн был готов отбыть в Сент-Луис. Перед этим я решила задать священнику несколько уточняющих вопросов насчет виденного им корабля: хотелось выяснить, не «Дельфин» ли это.

— Какой это был корабль? — спросила я, наливая в чашку поданное к завтраку козье молоко.

Отец Фогден, пребывавший явно не в лучшей форме после вчерашних излишеств, постукивал по кокосовому ореху, задумчиво напевая что-то себе под нос.

— А?

Он оторвался от своих мечтаний, когда Штерн легонько ткнул его под ребра. Я терпеливо повторила свой вопрос.

— О!

Он прищурился в глубокой задумчивости, потом его лицо расслабилось.

— Деревянный.

Штерн уткнулся лицом в тарелку, давясь от смеха. Я глубоко вздохнула и попыталась зайти с другой стороны:

— Вы видели матросов, которые убили Арабеллу?

Он поднял узкие брови.

— Конечно видел, как не видеть? Иначе откуда бы я знал, что это сделали они?

Я ухватилась за это свидетельство способности к логическому мышлению.

— Да, естественно. А что на них было надето?

Рот священника приоткрылся с явным намерением сказать «одежда», и я опередила его, задав уточняющий вопрос:

— Было ли на них что-то вроде мундиров?

Команда «Дельфина», кроме случаев выполнения официальных обязанностей, носила грубые рабочие робы, однако даже они могли сойти за униформу в силу единообразия цвета и фасона.

Отец Фогден опустил свою чашку, оставив над верхней губой молочный след, стер его тыльной стороной ладони, нахмурился и покачал головой.

— Нет. Думаю, нет. Только и припоминаю, что у их вожака был крюк вместо утраченной руки.

Он согнул длинные пальцы, как бы иллюстрируя сказанное.

Я выронила чашку, молоко пролилось, Штерн с восклицанием подскочил, а священник остался на месте, с удивлением наблюдая, как струйка молока стекает со стола к нему на колени.

— Ну и зачем было делать это? — укоризненно сказал он.

— Прошу прощения, — пролепетала я.

Руки мои дрожали так, что мне никак не удавалось собрать осколки разбитой чашки, и я с превеликим трудом осмелилась задать последний вопрос:

— Отец Фогден, этот корабль уплыл?

— Нет, — отозвался священник, оторвав взгляд от своего мокрого одеяния. — Да и как бы он мог? Он на берегу.

***

Отец Фогден шел впереди, подоткнув сутану и поблескивая тощими белыми икрами. Мне пришлось последовать его примеру, ибо склон холма выше дома порос густой травой и репейником, цеплявшимся к подолу моего позаимствованного одеяния.

По всему холму вились овечьи тропы, но узкие и едва заметные, теряющиеся под деревьями и полностью исчезающие в густой траве. Но священник знал, куда идти, ибо двигался быстро и напрямик, не глядя под ноги и ни разу не обернувшись.

Ближе к вершине я уже запыхалась, даже при том что Лоренц Штерн галантно помогал мне, убирая ветви с моего пути, а на самых крутых участках склона подавал мне руку.

— Думаете, там на самом деле корабль? — спросила я, когда мы уже приближались к вершине.

По правде сказать, многое в поведении нашего хозяина наводило на мысль, что он запросто мог и придумать что-нибудь в этом роде, совершенно бескорыстно, просто ради общения.

Штерн пожал плечами и стер с бронзовой щеки струйку пота.

— Что-то там, во всяком случае, есть, — ответил он. — Овца-то мертва, от этого никуда не денешься.

Мысль об участи Арабеллы пробудила во мне неуверенность. Овцу кто-то убил, и когда мы поднимались на вершину холма, я старалась двигаться как можно тише. Это не могли быть люди с «Дельфина»: ни у одного из офицеров или матросов с военного корабля крюка не было. Я попыталась убедить себя, что вряд ли это и «Артемида», но когда мы остановились под большой агавой на вершине холма, сердце билось учащенно.

Сквозь пышную листву мне была видна сверкающая синяя гладь Карибского моря и узкая полоска прибрежного пляжа. Отец Фогден остановился и поманил нас к себе.

— Они там, злобные создания, — пробормотал он.

В его голубых глазах горел праведный гнев, жидкие волосенки топорщились на голове, подобно иголкам траченного молью дикобраза.

— Убийцы! — выдохнул он приглушенным яростью голосом, как будто говорил сам с собой. — Каннибалы!

Я бросила на него удивленный взгляд, но Лоренц Штерн схватил меня за руку и потащил к более широкому просвету между деревьями.

— О, да там корабль! — воскликнул он.

И точно. Вытащенный на берег, он лежал на борту, с мачтами, вынутыми из гнезд. Рядом валялись груды груза, элементы такелажа, а вокруг деловито, как муравьи, сновали люди. Звучали возгласы и похожие на выстрелы резкие удары молотов, в воздухе распространялся резкий запах смолы.

Поблескивавший на солнце вытащенный из трюмов груз, медь и олово, несколько потускнел, не иначе как от соприкосновения с морской водой. Дубленые кожи промокли, и теперь их сушили на солнце.

— Это они! «Артемида»!

Все стало ясно, как только у корпуса судна появилась ковыляющая одноногая фигура, с головой, повязанной от солнца ярким желтым платком.

- Мерфи! - закричала я. - Фергюс! Джейми!   Я вырвала руку из хватки Штерна и бросилась вниз по склону, игнорируя его предостерегающий крик. (перевод был упущен. прим. Бонитоша).

Мерфи обернулся на мой крик, но убраться с дороги уже не мог: увлекаемая инерцией словно сорвавшийся с горы камень, я налетела прямо на него и сбила с ног.

— Мерфи! — взвизгнула я и поцеловала его, вне себя от радости.

— Боже мой! — вскричал потрясенный кок, пытаясь выбраться из-под меня.

— Миледи! — раздался радостный голос Фергюса, и надо мной появилось его улыбающееся, дочерна загорелое лицо.

Он живо поднял кряхтевшего Мерфи, помог встать мне и стиснул так, что затрещали ребра. Позади него тем временем уже появилась широко улыбающаяся Марсали.

— Merci aux les saints![27] — прозвучали в моем ухе слова француза. — Я уж боялся, что мы больше вас не увидим.

Он пылко расцеловал меня в обе щеки и в губы и лишь потом отпустил.

Я воззрилась на «Артемиду», завалившуюся набок.

— Что случилось?

Фергюс и Мерфи обменялись выразительными взглядами. То были взгляды из числа тех, которые называют понимающими, и это Меня удивило, ибо прежде я не замечала между ними подобной близости. Затем Фергюс с глубоким вздохом повернулся ко мне.

— Капитан Рейнс мертв, — сказал он.

Как оказалось, шторм, от которого я укрывалась в мангровом болоте, не миновал и «Артемиду». Ураганный ветер сорвал корабль с курса и погнал на рифы, которые пробили изрядную пробоину в днище. Правда, «Артемида» осталась на плаву, но кормовой отсек быстро заполнялся водой, и судно в поисках убежища поспешило к ближайшему заливчику.

— Когда произошло крушение, мы находились не более чем в трехстах ярдах от берега. — Лицо Фергюса омрачилось воспоминаниями. — Груз в полузатопленном кормовом трюме сместился, центр тяжести изменился, и корабль завалился на борт. И надо же такому случиться — именно в этот миг, прежде чем команда успела предпринять какие бы то ни было меры, набежавшая с моря огромная волна захлестнула накренившуюся палубу. Капитана Рейнса и с ним четырех матросов смыло за борт.

— А ведь до берега оставалось совсем немного, — перебила его заплаканная, удрученная Марсали. — Спустя десять минут мы уже были на берегу.

Фергюс прервал ее причитания, взяв девушку за руку.

— Неисповедимы пути Господни, — произнес он. — То же самое могло произойти и когда мы находились в открытом море, в тысяче миль от побережья. По крайней мере, мы смогли похоронить товарищей как подобает.

Он кивнул в направлении джунглей. Маленькие холмики на краю зарослей, увенчанные грубо сколоченными деревянными крестами, отмечали место последнего упокоения утонувших людей.

— У меня есть немножко святой воды, которую папа получил в соборе Парижской Богоматери, — сказала Марсали, облизывая потрескавшиеся губы. — В маленьком флакончике. Я прочла молитву и побрызгала ею на могилки. Как думаете, им бы это понравилось?

Голос девушки дрожал, и я поняла, что при всем ее самообладании последние два дня стали для бедняжки суровым испытанием. Лицо ее было мрачным, волосы растрепались, взгляд лишился обычной живости, потому что глаза затуманило слезами.

— Уверена, они были бы рады, — мягко ответила я и легонько похлопала ее по руке.

Я огляделась по сторонам, ища среди обступивших нас людей рослую фигуру и огненную копну волос и постепенно осознавая, что Джейми здесь нет.

— Где Джейми? — спросила я.

После того как я сбежала с холма, лицо мое раскраснелось, но теперь кровь начала отливать от щек, а по коже пополз противный холодок страха.

Фергюс уставился на меня, тоже бледнея на глазах.

— А что, он не с вами? — ошеломленно спросил он.

— Нет! А как бы он мог быть со мной?

Ослепительно сияло солнце, но кожа словно покрылась инеем, и тепла я совершенно не чувствовала. Замерзшими казались и губы: мне с огромным трудом удалось выговорить:

— Где он?

Фергюс медленно помотал головой, как бык, оглушенный ударом забойщика.

— Я не знаю.

### Глава 51. ДЖЕЙМИ ЧУЕТ НЕЛАДНОЕ

Укрывшись за корабельной шлюпкой «Дельфина», Джейми Фрэзер пытался отдышаться. Грудь его ходила ходуном. Попасть незамеченным на военный корабль было не просто. Его бока были все в синяках после неоднократных ударов о корпус, полученных, когда он болтался на абордажной сети, стараясь подтянуться к борту. Руки при этом чуть не выскочили из суставов и теперь отчаянно болели, а в ладони засела здоровенная заноза. Но так или иначе, он был здесь, и его пока не засекли.

Джейми осторожно покусал ладонь, стараясь нащупать зубами кончик занозы. Одновременно он пытался сориентироваться.

Руссо и Стоун, матросы с «Артемиды», которым довелось послужить на военном корабле, потратили не один час, рассказывая ему об устройстве большого судна, о его отсеках и палубах и в первую очередь о вероятном местоположении каюты корабельного хирурга. Ну что ж, по крайней мере, эту чертову посудину качало не так сильно, как скорлупку «Артемиды», хотя неприятное подрагивание палубы под ногами он ощущал и здесь.

Занозу удалось ухватить зубами, медленно вытащить и выплюнуть на палубу. Джейми пососал ранку и, настороженно прислушиваясь, выскользнул из-под шлюпки.

Вниз по трапу, на нижнюю палубу. Там должны находиться офицерские каюты, в том числе, если повезет, и каюта хирурга. Правда, вряд ли она будет сидеть в каюте, это не в ее правилах: в первую очередь Клэр думает о больных и искать ее надо рядом с ними.

Джейми дождался темноты, и Робби Макри усадил его в лодку. Рейнс сказал ему, что «Дельфин», скорее всего, поднимет якорь с вечерним приливом, то есть через пару часов. Если за это время ему удастся найти Клэр, то они с ней без особого труда доберутся вплавь до берега: «Артемида» будет ждать их, укрытая в маленькой бухточке по другую сторону острова Кайкос. Если нет — ну, тогда и видно будет.

После тесных, крохотных трюмов и кают «Артемиды» подпалубные помещения «Дельфина» казались обширными и просторными. Джейми стоял неподвижно; лишь ноздри его раздувались, когда он отчаянно втягивал в легкие зловонный воздух. Вдобавок ко всем неприятным запахам, скапливающимся на корабле за время долгого плавания, здесь витал смрад фекалий и рвоты.

Джейми повернул налево и медленно двинулся вперед, подергивая длинным носом. Где сильнее всего запах болезни, там, вероятнее всего, окажется и Клэр.

***

Спустя четыре часа Джейми в полном отчаянии снова добрался до кормы. Он уже осмотрел весь корабль, ухитрившись не попасться никому на глаза, но Клэр нигде не было.

— Чертова женщина! — пробормотал он себе под нос — Куда ты запропастилась, хотелось бы знать?

Его сердце подтачивал маленький червячок страха. Клэр говорила, что ее снадобья защитят ее от недуга, но что, если она ошибалась? Ему казалось, что коль скоро смертельная хворь распространилась по военному кораблю и все тут по колено в заразе, то микробы могут наброситься и на нее, вакцинирована она или нет.

Микробы представлялись ему маленькими, размером с личинку, тварями, слепыми, но вооруженными острыми, словно у крохотных акул, зубами. Он слишком реалистично представлял себе, как рой этих тварей устремляется на нее и убивает, разрывая в клочья.

Видение было под стать тому, которое побудило его пуститься за «Дельфином». Кроме того, его подгоняла безумная ярость, вскипавшая при одной мысли об английском мерзавце, имевшем наглость похитить жену у него из-под носа с издевательским обещанием вернуть после надлежащего использования.

Чтобы он оставил ее среди англичан беззащитной?

Он глубоко вздохнул и замер в удивлении. Здесь были животные, козы: их запах ни с чем не спутаешь. Был и свет, тусклый, едва пробивавшийся из-за края переборки, откуда доносились неразборчивые голоса. Один вроде бы женский.

Он подался вперед, прислушиваясь. На палубе слышался топот ног и тяжелый стук, который был ему знаком: матросы спрыгивали на палубу с рей. Видел ли кто-нибудь его? Ну а если и видел? Насколько ему известно, в том, что муж ищет свою жену, никакого преступления нет.

«Дельфин» шел под парусами: Джейми чувствовал гудение натянутых ветром парусов, передававшееся по всему деревянному корпусу до самого киля. Судя по всему, с «Артемидой» они уже давно разошлись.

Видимо, не оставалось ничего другого, кроме как смело предстать перед капитаном и потребовать, чтобы ему дали увидеть Клэр. Но она могла быть и где-то здесь — слышал же он женский голос.

Потом возникла и женская фигура, силуэт на фоне света от фонаря. Сердце Джейми подпрыгнуло, когда он увидел отблеск ее волос, но затем он разглядел фигуру стоявшей рядом с козьим загоном женщины, плотной и приземистой. Рядом с ней находился мужчина. Он наклонился, поднял корзину, повернулся и двинулся в сторону Джейми.

Тот шагнул в узкий проход между переборками, перекрыв моряку путь.

— Эй, ты что… — начал было моряк, но, разглядев Джейми, ахнул. В одном глазу отразился испуг узнавания, другой глаз представлял собой лишь белесо-голубоватый серп под вялым, морщинистым веком.

— Господи сохрани! Вы-то что здесь делаете?

В тусклом свете его физиономия поблескивала бледной желтизной.

— Ты меня знаешь, верно? — Сердце Джейми билось о ребра, но голос оставался негромким и ровным. — Но я, кажется, не имею чести знать твое имя.

— Ага, и я предпочел бы оставить это без изменений, если вы не против.

Одноглазый матрос попытался отступить, но Джейми задержал его, схватив за руку с такой силой, что бедняга вскрикнул.

— Не так быстро, пожалуйста. Где миссис Малкольм, хирург?

Моряк и без того выглядел испуганным, но этот вопрос поверг его в настоящий ужас.

— Я не знаю, — пробормотал он.

— Знаешь, — резко возразил Джейми. — И сию же минуту мне скажешь, иначе я сломаю тебе шею.

— Но ведь ежели вам будет угодно сломать мне шею, так я уж точно вам ничего не скажу, — заметил матрос, к которому уже возвращалось самообладание, и задиристо вскинул подбородок над своей корзиной с навозом. — Лучше отстаньте от меня, а не то я позову… Фраза осталась незаконченной, поскольку Джейми стиснул матросу глотку своей здоровенной ручищей. Корзина упала, и катыши козьего помета разлетелись из нее, как шрапнель.

— Аак! — Гарри Томпкинс вскрикнул, засучил ногами, разбрасывая во всех направлениях козлиное дерьмо, физиономия его побагровела, как свекла. Когда у него начал выкатываться глаз, Джейми отпустил его глотку и брезгливо вытер о штаны руку, ставшую неприятно сальной после потной матросской шеи.

Томпкинс шлепнулся на палубу, неуклюже раскинув руки и ноги и тихо похрипывая.

— Ты прав. А вот если я сломаю тебе руку, это не лишит тебя способности отвечать на мои вопросы.

Он наклонился, рывком поднял Томпкинса на ноги и заломил руку ему за спину.

— Да скажу я, скажу! — заверещал в ужасе матрос — Черт побери, вы такой же злобный мучитель, какой была она!

— Была? — взревел Джейми. — Что значит «была»?

Сердце Джейми сжалось, и он заломил руку моряка сильнее, чем намеревался.

— А ну говори, где моя жена! — потребовал он тоном, нагнавшим бы страху и на человека покрепче, чем Гарри Томпкинс.

— Нет ее, — выпалил моряк. — Свалилась за борт.

— Что?

Джейми был так ошеломлен, что отпустил его.

— За борт. Свалилась за борт. Ее нет.

— Когда? Как? — вырвалось у Джейми. — Черт тебя побери, что случилось?

Сжав кулаки, он рванулся к моряку.

Тот пятился, потирая руку и пыхтя, с выражением злобного удовлетворения в единственном глазу.

— Не переживайте, ваша честь, — произнес он глумливо. — Вам недолго придется томиться в одиночестве. Через несколько дней вы присоединитесь к ней в аду, предварительно подергавшись на нок-рее над Королевской гаванью.

Шаги у себя за спиной Джейми услышал слишком поздно, и удар обрушился на него прежде, чем он успел обернуться.

***

Он достаточно часто получал по голове для того, чтобы знать: в подобной ситуации лучше всего лежать неподвижно, пока головокружение и огни, вспыхивающие под веками с каждым ударом сердца, не сойдут на нет сами собой. Попытка сесть сразу после удара почти наверняка закончится рвотой.

Палуба под ногами ходила ходуном вверх и вниз, как всегда на кораблях. Он крепко закрыл глаза и постарался сосредоточиться на болевом узле у основания черепа, надеясь отвлечься от состояния своего желудка.

Корабль. Он должен был находиться на корабле. Да, но под его щекой ощущалось что-то не то — не мягкая подушка корабельной койки, а твердое дерево. И запах, запах тоже был не тот. Пахло…

Он подскочил, когда вернувшаяся память принесла с собой боль, по сравнению с которой пульсация в голове была ничем. Кружившая вокруг тьма, наполненная разноцветными вспышками, вызвала возмущение в его желудке. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул, пытаясь собрать воедино разрозненные, но ужасные мысли, пронзавшие его мозг, будто вертел — баранью тушку.

Клэр! Потеряна. Утонула. Мертва.

Он наклонился, и его вырвало. Он заходился в кашле и тошноте, извергая блевотину, словно его тело хотело вместе с рвотной массой избавиться и от этой мысли. Но это не помогло: когда он, опустошенный и обессиленный, прислонился к переборке, горе осталось с ним. От него перехватывало дыхание, кулаки отчаянно сжимались.

Послышался звук открывающейся двери, яркий свет больно резанул по глазам. Джейми заморгал и, не в силах смотреть на фонарь, прикрыл глаза.

— Мистер Фрэзер, — прозвучал мягкий, сдержанный, хорошо поставленный голос. — Я… я весьма сожалею. Хочу, чтобы вы это знали.

Как в тумане он видел из-под опущенных век лицо молодого Леонарда, человека, виновного в гибели Клэр. Его взгляд выражал сожаление. Сожаление! Он сожалел о том, что убил ее!

Нахлынувшая ярость заставила его забыть о слабости и бросила вперед по уходящей из-под ног палубе. От полученного удара Леонард с криком отлетел в проход и с громким стуком приложился затылком к доскам. Послышались испуганные восклицания, в руках устремившихся к нему людей заплясали фонари, но это не имело значения.

Одним мощным ударом он сокрушил Леонарду челюсть, другим расквасил нос. Слабость ничего не значила, он мог истратить до конца остаток сил и с радостью встретить здесь смерть, лишь бы только избить, изувечить недруга, ощутить под своими кулаками хруст его костей и липкое тепло его крови. Благословенный Михаил, позволь сначала отомстить за нее!

Чьи-то руки вцепились в него, удерживая и оттаскивая, но это тоже ничего не значило. Он отстраненно подумал, что они, наверное, сейчас его убьют, но и это не имело никакого значения. Упавшее тело несколько раз судорожно дернулось и затихло.

Когда на него обрушился очередной удар, Джейми с радостью провалился в забытье.

***

Его разбудило легкое прикосновение пальцев к лицу. Джейми сонно потянулся, чтобы взять ее за руку, и его ладонь коснулась…

— А-а-а-а!

Он мгновенно вскочил на ноги и  с отвращением  схватился за лицо, поддавшись инстинкту. Огромный волосатый паук, почти так же напуганный, как и он сам, припустил в кусты.

Позади него послышалось громкое хихиканье. С сердцем, бьющимся, как барабан, Джейми резко развернулся и увидел шестерых детишек, рассевшихся по ветвям большого дерева и таращившихся на него, демонстрируя в ухмылке потемневшие от табачной жвачки зубы.

Чувствуя головокружение и слабость в коленях — последствия испуга, — Джейми изобразил некое подобие поклона.

— Mesdemoiselles, messieurs, — прохрипел он, едва ли отдавая себе отчет в том, что именно побудило его заговорить по-французски.

Может быть, они тарахтели рядом, пока он спал, и их речь отложилась в его подсознании?

И действительно, они ответили тоже по-французски, однако с сильным и своеобразным креольским акцентом, какого он никогда раньше не слышал.

— Vous êtes matelot?[28] — спросил самый рослый мальчик, с интересом глядя на него.

— Non, — ответил Джейми, с трудом ворочая языком. — Je suis guerrier[29].

Во рту у него пересохло, голова трещала, и мелькавшие в ней обрывки мыслей и воспоминаний никак не могли объединиться во сколь бы то ни было цельную картину.

— Солдат! — крикнул кто-то из детишек, с темными и круглыми, словно ягоды терновника, глазенками. — А где твоя шпага и pistola[30] ?

— Не будь дурачком, — рассмеялась девочка постарше. — Как бы он мог плыть, держа pistola? Вместе с ним бы на дно пошел. А ты ничего не смыслишь, потому что у тебя вместо головы гуайява.

— Не смей обзываться! — закричал мальчик, мордашка которого исказилась от гнева.

— Дерьмовая рожа!

— Лягушачьи потроха!

— Башка с какашками!

Детишки гонялись друг за другом по веткам с ловкостью обезьянок, и шум поднимали примерно такой же. Джейми потер рукой лицо, пытаясь заставить себя думать. Он поймал взгляд старшей девочки и поманил ее:

— Мадемуазель!

Немного помедлив, она сорвалась с ветки, как созревший фрукт, подняв по приземлении облачко пыли. Девочка была босой, одежду ее составляли лишь муслиновая рубашонка да цветная косынка на черных кудряшках.

— Monsieur?

— Вы выглядите сведущей особой, мадемуазель, — сказал Джейми. — Скажите пожалуйста, как называется это место?

— Кап-Аитьен, — бойко ответила девочка, глядя на него с нескрываемым любопытством. — Какой чудной у вас говор!

— Я умираю от жажды. Есть тут поблизости вода?

Значит, Кап-Аитьен. Выходит, он оказался на острове Эспаньола. Его сознание медленно возвращалось в рабочее состояние: появилось смутное воспоминание об изматывающих попытках удержаться на бушующих, пенящихся волнах и о дожде, лившемся сверху таким потоком, что было уже все равно, над или под поверхностью воды находится его голова. А что еще?

— Сюда, сюда!

Маленькая девочка потянула его за руку, увлекая за собой к источнику.

Он опустился на колени у ручейка, плеснул воды себе на голову и в лицо и, зачерпывая полные пригоршни, стал пить жадными глотками, в то время как дети носились по скалам, швыряясь друг в друга глиной.

Теперь Джейми вспомнил краснорожего моряка, удивленное лицо Леонарда и глубокое удовлетворение от сокрушительной силы своего кулака.

И Клэр. Неожиданно память вернулась, а вместе с ней сумятица чувств: ужас утраты, сменившийся радостным облегчением. Что же случилось? Он остановился, напрягая память и не слыша вопросов цеплявшихся к нему детей.

— Вы дезертир? — снова спросил один из мальчишек. — А в бою были?

Взгляд мальчишки с любопытством задержался на его руках: сбитые костяшки распухли и болели, а судя по ощущениям в четвертом пальце, он снова был сломан.

— Да, — рассеянно ответил Джейми, ибо сознание его было занято другим.

Все возвращалось: тьма, удушливая теснота брига и ужасное пробуждение с мыслью о том, что Клэр мертва. Он прижимался к голым доскам, раздавленный горем до такой степени, что не замечал ни сильной качки, ни оглушительного завывания ветра в снастях, доносившегося даже до его темницы.

Но через какое-то время движение и шум смогли пробиться сквозь кокон горя. Теперь он слышал рев бури, крики и топот над головой, хотя, поглощенный отчаянием, ничего не замечал.

В тесном помещении не за что было ухватиться, и его швыряло от стенки к стенки, как сухой горох в погремушке, так что в кромешной тьме он не мог разобрать, где право, где лево, где верх, где низ. Но ему было все равно. Он не думал ни о чем, кроме смерти, к которой лихорадочно стремился.

Джейми почти потерял сознание, когда вдруг дверь в его темницу распахнулась и в ноздри ударил сильный козлиный запах. У него не было ни малейшего представления о том, как ей удалось поднять его по трапу на верхнюю палубу, осталось загадкой и почему она это сделала. Он сохранил лишь смутное воспоминание о том, что, пока женщина тащила его, едва волочащего ноги, по скользкой, мокрой палубе к корме, она говорила с ним на ломаном английском.

Он припомнил последнее, что она сказала, подталкивая его к клонящемуся кормовому ограждению. «Она не быть мертвый, она идти туда. — Женщина указала на волнующееся море. — И ты ходить за ней. Найди ее!» Потом она наклонилась, ухватила его за ногу, подставила сильное плечо под его зад и ловко перекинула его через борт в бурлящую воду.

— Вы не англичанин, — сказал мальчишка. — А тот корабль английский?

Джейми машинально повернулся туда, куда указывал паренек, и увидел «Дельфин», стоявший на якоре перед входом в узкую бухту. Остальные суда были разбросаны по гавани, прекрасно видимые с этой выгодной позиции на пригородном холме.

— Да, — ответил он мальчику, — английский.

— Ура, я выиграл! — радостно вскричал мальчуган. — Английский корабль.

— Мне очко! - радостно воскликнул мальчик. Он повернулся к своему приятелю и крикнул. — Ну что я тебе говорил, Жак? Я был прав — корабль английский. В этом месяце счет четыре-два в мою пользу.

— Три, — пылко возразил другой мальчишка. — Я угадал испанский и португальский. «Бруха» была португальской, так что очко мое!

Джейми ухватил старшего мальчика за рукав.

— Pardon, monsieur. Твой друг сказал: «Бруха». Она была здесь?

— Ага, была на прошлой неделе, — ответил мальчик. — «Бруха» — это ведь португальское название? Или испанское?

— Некоторые матросы заходили к maman в таверну, — встряла одна из девочек. — Говорили они вроде бы по-испански, но не так, как дядюшка Геральдо.

— Думаю, мне стоило бы потолковать с твоей maman, chèrie, — сказал Джейми девочке. — А кто-нибудь из вас знает, куда направилась «Бруха» после отплытия?

— В Бриджтаун, — выпалила старшая девочка, снова стараясь привлечь его внимание. — Я слышала, как об этом говорил гарнизонный писец.

— Гарнизонный?

— Казармы находятся прямо перед таверной maman, — подала голос девочка помладше, потянув его за рукав. — Все капитаны кораблей приходят туда с судовыми документами, пока их матросы пьянствуют в таверне. Пойдем, пойдем. Скажи maman, что проголодался, и она тебя покормит.

— Боюсь, девочки, ваша maman вышвырнет меня за дверь, — сказал Джейми, почесывая поросший густой щетиной подбородок. — Я выгляжу настоящим бродягой.

Так оно и было. Вся его одежда, несмотря на вынужденное купание, оставалась перепачканной кровью и рвотой, и он чувствовал, что все лицо в синяках и ссадинах.

— Maman и не таких видела, — успокоила его маленькая девочка. — Пошли!

Он улыбнулся, поблагодарил ее и побрел вместе с ними вниз по склону. Джейми шел, запинаясь и пошатываясь, — руки и ноги еще не совсем слушались. То, что дети не боятся его, несмотря на ужасный вид, казалось странным, но в какой-то мере успокаивало.

Что имела в виду эта пахнувшая козлом женщина? Что Клэр доплыла до этого острова и выбралась на берег? Прилив надежды стал таким же бальзамом для его сердца, как холодная вода для пересохшего горла. Клэр была упряма, смела и безрассудна, но, вне всякого сомнения, далеко не глупа.

Да еще и «Бруха» находилась неподалеку, а значит, и Иэн! Он найдет обоих! Тот факт, что в настоящий момент он был бос, не имел ни гроша в кармане и за ним охотился королевский флот, представлялся несущественным. Голова и руки оставались при нем, а сейчас, когда вдобавок к этому он чувствовал под ногами твердую землю, все казалось возможным.

### Глава 52. СВАДЬБА

Не оставалось ничего другого, кроме как поскорее починить «Артемиду» и отплыть на Ямайку. Я изо всех сил старалась подавить свои страхи за Джейми, но следующие два дня все равно почти не могла есть.

Чтобы отвлечься, я отвела Марсали в дом на холме, где она очаровала отца Фогдена тем, что припомнила старинный шотландский рецепт и приготовила для него снадобье, уничтожающее овечьих клещей.

Штерн с готовностью принял участие в смолении корпуса, попросив меня приберечь для него интересный экземпляр Arachnida, если таковой попадется мне при сборе лекарственных растений в окрестных джунглях. Я предпочла бы при встрече с крупным пауком не хватать его голыми руками, а прихлопнуть чем-нибудь тяжелым, но тем не менее не отказала ему в просьбе и внимательно вглядывалась в наполненные водой чашечки цветков бромелиевых растений, выискивая ярко окрашенных лягушек и пауков, населявших эти крохотные миры.

Во второй половине третьего дня я вернулась из подобной экспедиции с несколькими крупными корнями лилии, трутовыми грибами и редкостным мхом, а заодно и с живым тарантулом, пойманным в матросский колпак. Эту тварь, здоровенную и волосатую в достаточной степени, чтобы повергнуть Лоренца в полный восторг, я осторожно несла на расстоянии вытянутой руки.

Едва выйдя из джунглей, я увидела, что в спасательных работах наметился прогресс: «Артемида» уже не лежала на боку, но медленно, с помощью веревок, клиньев и громких надсадных криков выравнивалась на песке.

— Что, дело близится к концу? — спросила я Фергюса, стоявшего возле кормы и кричавшего громче всех, указывая команде, куда подсовывать клинья.

— Да, миледи. Смолить и конопатить мы уже закончили. Мистер Уоррен считает, что мы сможем спустить судно на воду уже нынче вечером, как только похолодает и смола затвердеет.

— Чудесно! — Я вытянула шею и задрала голову, глядя на голую мачту. — А паруса у нас есть? — Конечно. На самом деле у нас есть все, кроме…

Что бы он ни хотел сказать, его оборвал на полуслове сигнал тревоги, поданный Маклеодом. Я оглянулась на обсаженную пальмами дорогу и увидела, как поблескивает солнце на металле оружия и сбруи.

— Солдаты!

Фергюс отреагировал быстрее, чем кто-либо другой, спрыгнув с помоста на землю, так что меня обдало разлетевшимся из-под его ног песком.

— Быстрее, миледи! В лес! Марсали! — закричал он, озираясь в поисках девушки.

Взгляд его метался между джунглями и приближавшимися солдатами.

— Марсали! — крикнул он еще раз.

Марсали, бледная, до смерти перепуганная, появилась из-за корабельного корпуса. Фергюс схватил ее за руку и толкнул ко мне.

— Отправляйся с миледи! Живо!

Я вцепилась в руку девушки и, увлекая ее за собой, припустила к лесу так, что только песок из-под ног летел.

С дороги позади нас послышались крики, громыхнул выстрел, потом другой.

Еще десять шагов, еще пять — и мы скрылись под сенью джунглей. Я проломилась сквозь густой колючий кустарник и рухнула, задыхаясь и чувствуя колотье в боку. Марсали с мокрыми от слез щеками опустилась на колени рядом со мной.

— Что? — Она тоже задыхалась, и слова давались ей с трудом. — Кто… эти?.. Что… они… с Фергюсом?

— Не знаю.

Тяжело дыша, я ухватилась за молоденький кедр, встала на колени, глядя сквозь подлесок, увидела, что солдаты приближаются к кораблю.

Под деревьями было прохладно и сыро, но во рту у меня пересохло и пришлось куснуть себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы вызвать хоть небольшой приток слюны.

— Думаю, все будет хорошо.

Я похлопала Марсали по плечу в надежде приободрить ее.

— Смотри, их всего десяток, — шепнула я, когда из пальмовой рощи выехал последний солдат. — Это французы; «Артемида», по бумагам, французский корабль. Все должно быть в порядке.

На самом-то деле я понимала, что все не так просто. Выброшенный на берег бесхозный корабль представлял собой законную добычу. Конечно, этот корабль не совсем бесхозный, но ведь между отрядом французов и ценным призом стоит всего лишь команда «Артемиды».

У некоторых моряков имелись пистолеты, но у большинства только ножи, а вот солдаты были вооружены до зубов: у каждого мушкет, шпага и пара пистолетов. Конечно, если дело дойдет до схватки, она будет ожесточенной и кровавой, но преимущество явно было на стороне кавалеристов.

Люди около корабля сбились в кучу позади Фергюса, который стоял впереди, выпрямившись во весь рост, полный решимости говорить за всех. Послышался скрип упряжи, приглушенный песком топот копыт, и конный отряд медленно приблизился к морякам.

Солдаты остановились в десяти футах от маленькой кучки матросов. Рослый мужчина, судя по всему командир, поднял руку, приказывая стоять, и соскочил с лошади.

Я наблюдала не столько за солдатами, сколько за Фергюсом, и увидела, что он переменился в лице и побледнел даже под слоем тропического загара. Взгляд мой непроизвольно переместился к офицеру, шагавшему по песку ему навстречу, — и в моих жилах тоже застыла кровь.

— Silence, mes amis, — произнес командир повелительным голосом, но довольно любезно. — Silence, et restez, s'il vous plaоt.

Что означало: «Друзья мои, прошу всех молчать и не двигаться».

Не будь я уже на коленях, точно бы грохнулась. Я закрыла глаза и вознесла беззвучную благодарственную молитву.

Марсали рядом со мной охнула. Я открыла глаза и зажала ей рот ладонью.

Командир снял шляпу, встряхнул густой пропотевшей копной темно-рыжих волос и ухмыльнулся Фергюсу. В дебрях густой рыжей бороды сверкнул волчий оскал белых зубов.

— Ты здесь командуешь? — громко спросил Джейми по-французски. — Пойдешь со мной. Остальные, — он кивнул морякам, которые таращились на него в полнейшем изумлении, — оставайтесь на месте. И чтоб мне не болтать! — грозно добавил он.

Марсали дернулась под моей рукой, и тут я поняла, как крепко ее держу.

— Извини, — шепнула я, отпуская девушку, но не сводя глаз с берега.

— Что происходит? — шепнула мне на ухо Марсали.

Ее лицо побледнело от возбуждения, что делало крохотные веснушки на носу еще заметнее.

— Откуда он здесь взялся?

— Не знаю! Ради бога, тише!

Команда «Артемиды» переглядывалась, люди покачивали головами и пихали друг друга локтями, но, к счастью, выполняли приказ и не распускали языков. Я надеялась, что их возбуждение будет истолковано как проявление естественного страха.

Джейми с Фергюсом отошли по направлению к берегу, тихо переговорили и разошлись. Фергюс с угрюмой решимостью на лице вернулся к корпусу судна, Джейми велел солдатам спешиться и собрал их вокруг себя.

Что уж он им там говорил, мне слышно не было, а вот Фергюс находился достаточно близко.

— Это солдаты из гарнизона Кап-Аитьен, — объявил он морякам. — Их командир, капитан Алессандро…

Тут Фергюс многозначительно поднял брови и скорчил гримасу, чтобы особый смысл сказанного дошел до всех.

— …говорит, что солдаты помогут нам спустить «Артемиду» на воду.

Это заявление было встречено хоть и не слишком восторженными, но одобрительными возгласами некоторых матросов и растерянными взглядами остальных.

— Но как мистер Фрэзер… — начал тугодум Ройси, наморщив лоб от умственного усилия.

Фергюс мигом оказался рядом с матросом, обхватил его за плечи и направил к помосту, оживленно разговаривая, чтобы заглушить любую неуместную реплику.

— Ну разве нам не повезло? — громко вопросил он, и мне было видно, как здоровой рукой он дернул Ройси за ухо. — Еще как повезло! Капитан Алессандро говорит, что здешний житель по пути со своей плантации увидел корабль на берегу и поставил в известность гарнизон. С их помощью мы спустим «Артемиду» на воду без задержки.

Он отпустил Ройси и звонко хлопнул себя ладонью по бедру.

— Давайте, давайте. Дружно за работу! Манцетти, не отлынивай! Маклеод, Макгрегор, за молотки! Мейтленд….

Увидев, что Мейтленд стоит на песке, вытаращившись на Джейми, Фергюс развернулся и хлопнул юнгу по спине так, что тот пошатнулся.

— Мейтленд, mon enfant, дитя мое. Ну-ка затяни песню, чтобы дело спорилось.

Мейтленд, хоть и выглядел малость ошалевшим, послушно завел «Девушку с каштановыми волосами». Несколько матросов, с подозрением оглядываясь, начали взбираться на помост.

— Запевай! — гаркнул Фергюс, уставившись на них. Мерфи, похоже находивший в происходящем нечто чрезвычайно забавное, утер рукавом потное лицо и подхватил куплет, подкрепив чистый тенор Мейтленда своим хриплым басом.

Фергюс расхаживал вдоль корпуса взад и вперед, увещевая, понукая, раздавая указания, и ухитрился привлечь к себе столько внимания, что на Джейми никто и не смотрел. Возобновился неравномерный стук молотков.

Тем временем Джейми отдавал распоряжения солдатам. Я приметила, как то один, то другой француз, слушая его, бросал на «Артемиду» плохо замаскированный алчный взгляд, наводивший на мысль, что, вопреки заверениям Фергюса, главным их движущим мотивом было вовсе не желание помочь соотечественнику.

Но так или иначе, солдаты довольно охотно включились в работу: сбросили свои кожаные безрукавки и отложили в сторону большую часть оружия. Правда, трое из них не присоединились к остальным, а остались нести караул при полном вооружении, внимательно следя за каждым движением моряков. Джейми остался один, в стороне от всех, наблюдая за происходящим.

— Не пора ли нам выбраться? — прошептала Марсали. — Кажется, все спокойно.

— Нет!

Я не отводила глаз от Джейми. Он стоял в тени высокой пальмы, и выражение его лица, обросшего непривычной для меня бородой, прочесть было невозможно, но я заметила, что он легонько постукивает по бедру двумя негнущимися пальцами.

— Нет, пока нельзя.

***

Работа продолжалась всю вторую половину дня. Подтащили обрезки бревен, которые должны были послужить катками. Свежие спилы распространяли в воздухе острый запах смолы. Фергюс охрип, отдавая распоряжения, и его промокшая от пота рубаха липла к худощавому телу. Стреноженные лошади медленно передвигались вдоль кромки деревьев, пощипывая травку. Матросы уже перестали петь и лишь изредка посматривали туда, где в тени пальмы, сложив руки на груди, стоял капитан Алессандро.

Часовой у кромки деревьев медленно расхаживал взад-вперед с мушкетом наготове, не сводя настороженного взгляда с холодных зеленых теней. Время от времени он проходил так близко от меня, что были видны темные сальные завитки падающих на шею волос и оспины на одутловатых щеках. При ходьбе его амуниция скрипела и позвякивала, одна из шпор была без колесика. Судя по виду, он пребывал в дурном расположении духа.

Затаиться пришлось надолго, а из-за назойливых лесных мошек это время и вовсе показалось мне вечностью. Наконец Джейми кивнул одному из стражей и направился к деревьям. Я подала Марсали знак ждать, а сама нырнула в заросли и, увертываясь от ветвей и сучьев, помчалась в том направлении, где он исчез.

Задыхаясь, я выскочила из кустов на маленькую прогалину в тот момент, когда он завязывал пояс на штанах. Джейми стремительно повернулся на звук, при виде меня глаза его расширились, а с губ сорвался возглас, способный, пожалуй, воскресить и мертвую овцу Арабеллу, а не только привлечь внимание бдительного часового.

Я нырнула обратно в укрытие, услышав приближающиеся топот и крики.

— C’est bien! — подал голос Джейми. — Се n'est gu'un serpent[31].

Прибежавший часовой на своеобразном диалекте французского языка осведомился, ядовита ли змея, на которую наткнулся Джейми.

— Non, c’est innocent[32], — успокоил его Джейми.

Часовой высунул голову из-за кустов и стал опасливо озираться. Похоже, он на дух не переносил змей, даже неядовитых, потому что быстро вернулся к своим обязанностям, а Джейми без промедления нырнул в кусты.

— Клэр!

Он едва не раздавил меня, прижав к груди, а потом схватил за плечи и сильно встряхнул.

— Черт тебя побери! — произнес он сердитым шепотом. — Я был уверен, что ты мертва. Да как тебе вообще в голову взбрело такое безрассудство: сигануть с корабля посреди ночи? Совсем ума лишилась!

— Пусти! — прошипела я, прикусив губу от его тряски. — Пусти, я сказала! И это ты обвиняешь меня в безрассудстве? Что на тебя нашло? Зачем ты потащился за мной, как одержимый?

Его лицо, и так темное от солнца, побагровело.

— Что на меня нашло? — повторил он. — Ради бога, ты ведь моя жена. Разумеется, я беспокоюсь о тебе, но почему бы и тебе не подождать меня? Господи, будь у меня время, я бы…

Само слово «время» напомнило ему, что такового у него в обрез, и он с видимым усилием заставил себя воздержаться от дальнейших высказываний. Я тоже с трудом проглотила все те слова, что лезли из меня наружу.

— Какого хренова черта ты тут делаешь? — спросила я.

Румянец несколько поблек, сменившись намеком на улыбку, спрятавшуюся в его густой бороде.

— Я, между прочим, капитан, — сказал он. — Ты не заметила?

— Еще как заметила! Капитан Алессандро, ну и чушь! Что ты намерен делать?

Вместо ответа он еще раз встряхнул меня и перевел взгляд на Марсали, с любопытством высунувшую голову из кустов.

— Оставайтесь обе здесь, и чтоб ни одна шагу отсюда не ступила, иначе, клянусь, отлуплю обеих до бесчувствия.

Не дав нам времени ответить, Джейми развернулся и пропал среди деревьев.

Мы с Марсали все еще переглядывались, когда на прогалину снова вылетел запыхавшийся Джейми. Он схватил меня за обе руки и поцеловал. Поцелуй вышел недолгим, но основательным.

— Забыл сказать. Я люблю тебя. — Он снова встряхнул меня, чтобы лучше дошло. — И чертовски рад, что ты не умерла. Больше так не делай!

Он отпустил меня, проломился через кусты и исчез. У меня перехватило дыхание и по всему телу прошла дрожь, но я чувствовала себя совершенно счастливой.

Глаза у Марсали стали круглыми, как тарелки.

— Что мы делаем? — спросила она. — Что затевает папа?

— Понятия не имею, — ответила я.

Щеки мои пылали, я продолжала ощущать прикосновение его губ и непривычное покалывание от соприкосновения с бородой и усами. Я тронула языком прикушенную губу.

— Не знаю, что он затевает, — повторила я, — но, полагаю, мы должны смотреть и ждать.

Ждать пришлось долго, и я задремала, прислонившись к толстому стволу. Меня разбудила Марсали.

— Они спускают корабль на воду! — раздался ее возбужденный шепот.

Под присмотром часовых солдаты вместе с командой «Артемиды» все, как один, налегали на веревки и подсовывали катки, по которым корабль сползал по берегу к водам маленького залива. Даже Фергюс, Иннес и Мерфи, несмотря на увечья, включились в работу.

Солнце садилось: его огромный, почти коснувшийся поверхности моря оранжево-золотой диск темнел на глазах, багровея. Люди вырисовывались на свету черными силуэтами, безликими, как фигуры рабов на фресках Древнего Египта.

За монотонным боцманским «тяни!» последовали негромкие восклицания. Корпус, сдернутый с берега канатами, закрепленными на шлюпке и катере с «Артемиды», преодолел последние несколько футов по суше и соскользнул в воду.

Я увидела сверкание рыжих волос — это Джейми поднялся на борт и ступил на палубу — и блеск металла: следом за ним взобрался солдат.

Они стояли рядом в карауле — не более чем две точки на вершине веревочной лестницы, рыжая и черная, — когда к борту подгребла шлюпка и члены команды вместе с французскими солдатами полезли вверх.

Последний человек поднялся по лестнице и пропал из виду. Оставшиеся в лодках члены команды сидели в настороженном ожидании. Но ничего не происходило.

Лишь услышав рядом посапывание Марсали, я поняла, что сама уже давно сдерживаю дыхание.

— Что они делают? — нетерпеливо спросила девушка.

И тут, будто в ответ, с «Артемиды» донесся громкий гневный возглас. Люди в лодках напряглись, готовые устремиться на борт, но сигнала с корабля не последовало. «Артемида», словно изображение на картине мариниста, безмятежно покачивалась на высокой воде бухты.

***

— С меня хватит, — решительно заявила я Марсали. — Что бы этот чертов сумасброд ни затеял, дело уже сделано. Пошли.

Глотнув свежего, прохладного вечернего воздуха, я выступила из-за деревьев. Марсали следовала за мной. Когда мы приближались к берегу, маленькая черная фигура спрыгнула с корабельного борта и, взметая на бегу сверкающие пурпурные и зеленые брызги морской воды, припустила по мелководью.

— Mo chridhe chèrie![33]

Фергюс с сияющим от восторга лицом схватил Марсали в объятия, оторвал от земли и закружил.

— Готово! — радостно вскричал он. — Дело сделано, и без единого выстрела! Связаны, как гуси, и упрятаны в трюм, как сельди в бочку!

Он пылко поцеловал Марсали, опустил ее на песок и, повернувшись ко мне, отвесил церемонный поклон, широко взмахнув воображаемой шляпой.

— Миледи, капитан «Артемиды» просит вас оказать ему честь, разделив с ним ужин.

***

Новый капитан «Артемиды» стоял посередине своей каюты, с закрытыми глазами, совершенно голый и блаженно почесывал промежность.

— Ух ты! — вырвалось у меня.

Он открыл глаза, и лицо его осветилось радостью. В тот же миг я бросилась к нему в объятия, прижавшись лицом к золотисто-рыжим волосам на его груди.

Какое-то время мы не могли вымолвить ни слова.

Я слышала над головой топот ног, звонкие возгласы моряков, радующихся избавлению, скрип снастей и хлопанье поднимавшихся парусов.

«Артемида» возвращалась к жизни.

Мое лицо горело от покалывания его бороды, а я вдруг ощутила неловкость и застенчивость. Вольно же нам обниматься, когда он гол, как Адам, да и мою наготу скрывают лишь лохмотья, в которые превратилось одеяние отца Фогдена.

Тело, прижимавшееся к моему со все возраставшей силой, от шеи и ниже, несомненно, принадлежало Джейми, но физиономия была не его, а какого-то средневекового разбойника-викинга. Мало того что борода сделала неузнаваемым его лицо, так он еще и пах как-то странно: запах его собственного пота перебивался духом прогорклого масла, каких-то неприятных духов и незнакомых приправ.

Я отпустила его и отступила на шаг.

— Почему бы тебе не одеться? — поинтересовалась я. — Нет, не то чтобы меня не устраивало, как ты выглядишь голым. Да и борода эта мне нравится… пожалуй.

— Не могу, — честно ответил Джейми. — Я весь завшивел, и из-за этих тварей у меня все чешется.

— Ой! — непроизвольно вырвалось у меня.

Будучи хорошо знакома с Pediculus humanus, обыкновенной телесной вошью, я, естественно, не испытывала к этому существу симпатии, а потому тут же принялась нервно чесаться, уже воображая себе, как крохотные ножки щекочут мой скальп, а противные существа копошатся в гуще волос.

Джейми усмехнулся: в окружении рыже-каштановой бороды блеснули белые зубы.

— Не бойся, Сассенах, я уже послал за бритвой и горячей водой.

— Правда? И не жалко сбривать этакую красоту?

Невзирая на вшей, я наклонилась и присмотрелась к его косматому украшению.

Надо же, вроде бы тоже рыжая, как все твои волосы, но других оттенков. Тебе идет, правда.

Я осторожно прикоснулась к ней. Ощущение было странным: все волоски густые, жесткие и сильно вьющиеся в отличие от такой же густой, но мягкой шевелюры на голове. Настоящие пружинки, выскакивающие из кожи, причем разнообразных оттенков: медного, золотого, янтарного, медового и темно-коричневого, столь глубокого, что при определенном освещении он мог показаться черным. Больше всего меня поразила серебряная полоска, сбегавшая от нижней губы к подбородку.

— Забавно, — сказала я, проводя по волоскам пальцем. — На голове у тебя седины нет, а здесь — пожалуйста.

— Правда?

Джейми с удивленным видом поднес руку к челюсти, и до меня вдруг дошло, что он понятия не имеет о том, как выглядит. Джейми криво улыбнулся и наклонился, чтобы поднять брошенную на пол одежду.

— Тут нечему удивляться. Наоборот, удивительно, как из-за событий этого месяца я вообще весь не поседел. — Он немного помедлил. — И раз уж на то пошло, Сассенах, как я говорил тебе под деревьями…

— Да, раз уж на то пошло, — перебила я его, — скажи, ради бога, что ты сделал?

— О, ты имеешь в виду, с солдатами? — Джейми задумчиво поскреб подбородок. — Ну, с ними все было довольно просто. Я сказал солдатам, что, как только корабль окажется на воде, мы все соберемся на палубе, набросимся по моему сигналу на команду и загоним всех в трюм.

На его заросшей физиономии расцвела широкая улыбка.

— Только вот Фергюс предупредил об этом команду, и когда очередной солдат поднимался на борт и ступал на палубу, двое моряков заламывали ему руки, а третий связывал и тащил его в трюм. Оружие у них забирали.  Потом мы поместили их всех в трюм. Вот, собственно, и все.

Он бесстрастно пожал плечами.

— Хорошо, — со вздохом произнесла я. — В первую очередь, как тебя угораздило…

На этом месте нас прервал осторожный стук в дверь.

— Мистер Фрэзер? То есть я хотел сказать, капитан.

Худощавое молодое лицо Мейтленда появилось из-за дверного косяка. Он осторожно нес лохань, над которой поднимался пар.

— Мистер Мерфи разжег на камбузе огонь и посылает вам горячую воду со своими наилучшими пожеланиями.

— «Мистер Фрэзер» вполне сойдет, — заверил его Джейми, принимая поднос с лоханью одной рукой, поскольку в другой он держал бритву. — Может, я и капитан, но моряк из меня неважный.

Он помолчал, прислушиваясь к топоту ног над головой.

— Однако, поскольку я все-таки капитан, — медленно произнес Джейми, — наверное, именно мне положено решать, когда нам отплывать, а когда причаливать?

— Да, сэр, это право капитана, — подтвердил Мейтленд и услужливо добавил: — Также капитан лично распоряжается о выдаче дополнительных порций еды и грога.

— Понятно.

Даже борода не могла скрыть иронический изгиб его губ.

— Хотелось бы знать, Мейтленд, сколько может выпить матрос, чтобы остаться в состоянии управлять судном?

— Довольно много, сэр, — убежденно ответил Мейтленд и насупил брови, задумавшись. — Может быть, по двойной порции сверх нормы на глотку?

Джейми поднял бровь.

— Бренди?

— О нет, сэр! — ужаснулся Мейтленд. — Грога. Бренди сверх нормы можно давать только полпорции, иначе все будут валяться в трюмах.

— Значит, двойной грог. — Джейми церемонно поклонился Мейтленду, ничуть не смущаясь своей наготы. — Быть по сему, мистер Мейтленд. И корабль не поднимет якоря, пока я не закончу ужинать.

— Да, сэр. — Мейтленд поклонился в ответ, подражая Джейми. — И прислать к вам китайца, как только мы поднимем якорь?

— Даже чуточку пораньше, мистер Мейтленд, если вы будете так любезны.

Мейтленд бросил последний восторженный взгляд на шрамы Джейми и повернулся к двери, но я его остановила:

— Мейтленд, еще одна просьба.

— Что угодно, мэм?

— Будь любезен, сходи на камбуз и попроси мистера Мерфи прислать сюда бутылку самого крепкого уксуса. Да, а еще надо выяснить, где он хранит мои снадобья, и их тоже доставить сюда.

Он удивленно наморщил узкий лоб, но с готовностью кивнул:

— О да, мэм. Сию минуту.

— Сассенах, зачем тебе вдруг понадобился уксус? — осведомился Джейми, пристально уставившись на меня, как только Мейтленд исчез в коридоре.

— Вымочить тебя в нем, чтобы избавиться от этих вшей. У меня нет желания спать с рассадником паразитов.

— О! — промолвил Джейми, задумчиво почесывая шею. — Так ты, выходит, спать со мной собираешься, вот оно что?

Он бросил полный сомнения взгляд на койку и дыру в перегородке.

— Не знаю, правда, где, но собираюсь, это точно, — твердо ответила я. — И еще я хочу, чтобы ты не сбривал бороду, — добавила я, когда он наклонился, чтобы поставить поднос.

— Не сбривать? Это почему?

Он с любопытством посмотрел на меня через плечо, и на моих щеках загорелся румянец.

— Ну… потому что… это по-другому.

— Вот как?

Джейми встал и шагнул ко мне. В тесном помещении он казался еще более огромным — и еще более голым! — чем когда-либо на палубе. Темно-голубые глаза насмешливо сузились.

— В каком смысле по-другому? — спросил он.

— Ну… хм… — Я помахала ладонями, чтобы охладить пылающие щеки. — Когда ты целуешь меня, это ощущается по-другому… моей кожей.

Его глаза встретились с моими. Он не двинулся с места, но как будто оказался гораздо ближе.

— У тебя чудесная кожа, Сассенах, — прошептал Джейми. — Как жемчуг и опалы.

Он нежно очертил пальцем линию моего подбородка, спустился на шею, скользнул по выпуклости ключицы и стал медленно водить по верхней части моих грудей, скрытых высоким воротом священнического одеяния.

— У тебя всюду чудесная кожа, Сассенах, — добавил Джейми» изогнув бровь. — Ты об этом думаешь?

Я сглотнула и облизала губы, но не отвела глаз.

— Да, это примерно то, о чем я думала.

Он убрал палец и посмотрел на чан с водой, над которым поднимался пар.

— Ладно. Непозволительно тратить воду впустую. Что мне лучше сделать: отослать этот чан обратно к Мерфи, чтобы он сварил суп, или все выпить?

Я рассмеялась, и напряжение мгновенно исчезло.

— Лучше всего используй эту воду для умывания. А то от тебя, честное слово, борделем пахнет.

— Ничего удивительного, — отозвался Джейми, почесываясь. — Кстати, он находится на верхнем этаже, над таверной, где пьют и играют в кости солдаты.

Джейми взял кусок мыла и опустил его в горячую воду.

— Наверху? — уточнила я.

— Ага. Девушки время от времени спускаются вниз. И в конце концов, сгонять их с колен было бы неучтиво.

— Твоя матушка привила тебе хорошие манеры, — сказала я весьма сухо.

— Помимо всего прочего, я подумал, что мы, может быть, встанем здесь на якорь на эту ночь, — проговорил Джейми, задумчиво глядя на меня.

— Вот как?

— И переночуем на берегу, где найдется место.

— Место для чего? — осведомилась я, подозрительно глядя на него.

— Вообще-то я это планировал, понимаешь?

Джейми обеими руками плеснул воду себе в лицо.

— Что ты там такое планировал?

Перед тем как ответить, он отфыркался и стряхнул брызги с бороды.

— Я думал об этом месяцами, — с воодушевлением заговорил Джейми. — Каждую ночь, сжимаясь, чтобы уместиться в этом проклятом стручке, который здесь именуется койкой, и слыша, как храпит и пускает газы Фергюс, я размышлял о том, что бы я сделал, окажись ты у меня под рукой голая, готовая, и будь у нас помещение, где можно сделать все как надо.

Он ожесточенно потер кусок мыла между ладонями и намылил лицо.

— Ну, можно сказать, я готова, — сказала я, чувствуя себя заинтригованной. — Да и помещение, вот оно, имеется. Что же до наготы…

— Я об этом позабочусь, — заверил меня Джейми. — Это часть плана, смекаешь? Я увлеку тебя в укромный уголок, расстелю одеяло и начну с того, что сяду рядом с тобой.

— Хорошо, предположим, это начало, — сказала я. — А что дальше?

Я присела на койку, а он наклонился ко мне и легонько куснул мочку уха.

— А потом я усажу тебя на колени. И поцелую.

Эти слова были подкреплены действием: Джейми обхватил меня так крепко, что я не могла и шелохнуться, а когда отстранился, на моих чуть припухших губах остался привкус мыла, эля и Джейми.

— Достаточно для первого шага, — сказала я, стирая с губ мыльную пену. — А потом?

— А потом я уложу тебя на одеяло, соберу твои волосы в горсть и испробую губами все твое лицо, и глаза, и горло, и грудь. Думаю, я буду заниматься этим, пока ты не начнешь повизгивать.

— Я никогда не повизгиваю!

— Еще как повизгиваешь. Слушай, дай-ка мне полотенце, а? Затем, — осторожно продолжил он, — думаю, подступлюсь с другого конца. Я задеру твою юбку и…

Его лицо скрылось в складках льняного полотенца.

— И что? — зачарованно спросила я.

— И поцелую то место между бедрами, где такая нежная кожа. Заодно и бородкой пощекочу, а?

Он почесал свой подбородок, размышляя.

— Ну что ж, возможно, — отозвалась я ослабевшим голосом. — А что, по-твоему, буду в это время делать я?

— Ты можешь чуток постонать, чтобы пуще меня раззадорить, но в прочих отношениях будешь лежать смирнехонько.

Судя по его тону, ни в каком «раззадоривании» он ни капельки не нуждался. Одна его рука лежала на моем бедре, тогда как в другой находилось влажное полотенце, которым он обтирал себе грудь. Откинув полотенце, он добрался до меня и этой рукой.

— «Левая рука его у меня под головою, — процитировала я, — а правая обнимает меня. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви»[34].

Белые зубы блеснули в окружении рыжей бороды.

— Больше похоже не на яблоко, а на грейпфрут, — заметил Джейми, тиская мою ягодицу. — Впрочем, скорее на тыкву. Грейпфруты слишком малы.

— На тыкву? — возмутилась я.

— Ага, тыквы, знаешь ли, иногда вымахивают такими же здоровенными. Но двинемся дальше.

Он еще раз стиснул ягодицу и убрал руку, чтобы ополоснуть подмышку с той стороны.

— Ну вот, лягу я, значит, на спину, а тебя положу сверху, во всю длину, чтобы можно было ухватить как следует твои ягодицы.

Он прервал свое омовение, чтобы показать, что значит «как следует». Да так показал, что я невольно охнула.

— И конечно, — продолжил он, — если ты пожелаешь немного подрыгать ногами, похотливо покачать бедрами и по ходу дела попыхтеть мне в ухо, я не слишком буду возражать.

— Чтобы я пыхтела? Этого со мной не бывает!

— Брось, еще как бывает! Что же касается твоих грудей…

— Надо же! Я думала, ты про них забыл.

— Никогда в жизни, — заверил он меня и оживленно продолжил: — Так вот, тогда я сниму с тебя платье, не оставив на тебе ничего, кроме сорочки…

— Нет на мне никакой сорочки.

— О, надо же! Впрочем, неважно, — отмел он этот пункт. — Я хотел сказать, что намерен посасывать твою грудь сквозь тонкий хлопок, пока твои соски не затвердеют у меня во рту, а потом сниму все, что осталось… Но если ничего нет, то обойдусь и без хлопка, так и знай. Итак, учитывая отсутствие рубашки, я буду посасывать и покусывать твои груди, пока ты не начнешь стонать…

— Ничего я не начну…

— И когда в соответствии с планом ты будешь полностью раздета и благодаря моим правильным действиям, возможно, готова…

— Только возможно? — подала я голос.

Губы мои покалывало уже после первого пункта его плана.

— …я раздвину пошире твои ноги, сниму штаны и…

— И?

Ухмылка стала еще шире.

— И мы посмотрим, Сассенах, какие тогда звуки ты будешь издавать.

И тут в дверях кто-то негромко прокашлялся.

— О, прошу прощения, мистер Уиллоби, — сказал Джейми извиняющимся тоном. — Не ждал тебя так скоро. Может быть, ты пойдешь и съешь что-нибудь на ужин? И если да, то возьми эти тряпки с собой и скажи Мерфи, чтобы он сжег их на камбузе в очаге.

Он швырнул драные остатки мундира мистеру Уиллоби и принялся рыться в сундуке, ища сменное платье.

— Вот уж не чаял снова встретиться с Лоренцем Штерном, — заметил он, копаясь в ворохе одежды. — Как его сюда занесло?

— Значит, он и есть тот самый еврей-натурфилософ, о котором ты мне рассказывал?

— Да. Хотя я не думаю, что вокруг нас бродит столько евреев-натурфилософов, что можно в них запутаться.

Я рассказала, как встретилась со Штерном в мангровых зарослях.

— Потом он привел меня в дом священника и… Господи, совсем из головы вылетело! Ты должен ему два фунта стерлингов за Арабеллу.

— В самом деле? — удивленно спросил Джейми.

— В самом деле. Наверное, стоит попросить Лоренца выступить в роли посредника: кажется, священник к нему расположен.

— Ладно. А что случилось с этой Арабеллой? Кто-то из команды совратил ее?

— В принципе, можно сказать и так.

Я набрала воздуха, чтобы приступить к объяснениям, но в дверь снова постучали.

— Одеться спокойно и то не дадут! — раздраженно бросил Джейми. — Ну кто там? Входи!

Дверь отворилась, впустив Марсали, которая, увидев своего отчима обнаженным, испуганно зажмурилась. Джейми торопливо обернул чресла рубашкой, которую держал в руках, и кивнул падчерице.

— Марсали, девочка. Рад видеть, что с тобой все в порядке. Тебе что-нибудь нужно?

Девушка вошла в комнату, заняла позицию между столом и рундуком и решительно сказала:

— Да.

Марсали загорела так, что ее нос шелушился, но, несмотря на это, сейчас выглядела бледной. Прижав кулачки к бокам, она вызывающе подняла голову и заявила:

— Я требую, чтобы ты сдержал свое обещание.

— Какое? — насторожился Джейми.

— Кое-кто обещал, что позволит нам с Фергюсом пожениться, как только мы доберемся до Вест-Индии. — Между ее светлыми бровями залегла упрямая морщинка. — Эспаньола — это Вест-Индия. Так еврей сказал.

Джейми в явной растерянности схватился за бороду.

— Ну да, — пробормотал он, — конечно. Обещал, не отказываюсь, но… Вы уверены в своем намерении, вы оба?

Она упрямо задрала подбородок еще выше.

— Уверены!

Джейми поднял бровь.

— А где сейчас Фергюс?

— Помогает укладывать груз. Нам скоро в дорогу, так что, думаю, лучше пойти и спросить сейчас.

Джейми нахмурился, потом, смирившись, вздохнул.

— Ну ладно. Ладно, чего уж там. Но я, помнится, говорил, что соглашусь, если вас благословит священник, верно? А здесь никакого священника не сыщешь ближе чем в Байамо, а дотуда три дня пути. Может быть, на Ямайке…

— А вот и нет, вот и нет! — торжествующе воскликнула Марсали. — Есть тут священник, прямо под рукой. Нас обвенчает отец Фогден.

У меня отвисла челюсть, и я поспешно закрыла рот. Джейми исподлобья уставился на падчерицу.

— Да мы же утром отплываем!

— Это не займет много времени, — пылко возразила девушка. — Всего-то несколько слов, это недолго. Мы уже состоим в браке по закону, нужно только, чтобы наш союз благословила церковь.

Она положила ладонь себе на живот, туда, где предположительно хранился под корсетом ее брачный контракт.

— Но твоя матушка…

Джейми беспомощно повернулся ко мне в поисках поддержки, Но получил в ответ столь же беспомощное пожатие плеч. Такие задачи, как растолковать Джейми насчет отца Фогдена или отговорить Марсали, находились явно за пределами моих скромных возможностей.

— Но он, вероятно, не захочет в этом участвовать, — сказал Джейми с видимым облегчением, думая, что нашел отговорку. — Команда дурно обошлась с одной из его прихожанок по имени Арабелла. Полагаю, он не захочет иметь с нами дело.

— Нет, захочет! Он сделает это ради меня: я ему нравлюсь.

От возбуждения Марсали чуть ли не приплясывала.

Джейми посмотрел в ее юное лицо долгим сосредоточенным взглядом.

— Ты уверена, девочка? — спросил он наконец. — Ты действительно этого хочешь?

Она зарделась и, сделав глубокий вдох, выпалила:

— Да, папа. Действительно хочу. Я хочу Фергюса! Я люблю его!

Помедлив мгновение, Джейми запустил пятерню в волосы, почесал макушку и кивнул.

— Ну что ж, ладно. Иди и пришли ко мне мистера Штерна, а потом найди Фергюса и скажи, чтобы готовился.

— Ой, папа! Спасибо, спасибо!

Марсали бросилась ему на шею и поцеловала его. Он обнял девушку одной рукой, другой придерживая на себе рубашку, поцеловал в лоб и легонько отстранил.

— Осторожнее. Ты ведь не хочешь подцепить перед свадьбой вошку-другую?

— Ой!

Это, кажется, кое о чем ей напомнило. Она посмотрела на меня и покраснела, подняв руку к светлым локонам, потным и кое-как собранным в растрепанный узел.

— Матушка Клэр, — смущенно пробормотала она. — Я подумала… не дадите ли вы мне кусочек того особого мыла, которое у вас с ромашкой. Я… по-моему… — Она покосилась на Джейми. — Мне не помешало бы…

— Конечно, — откликнулась я. — Пойдем со мной, и я сделаю все для того, чтобы на своей свадьбе ты была самой красивой и нарядной.

Мой оценивающий взгляд отметил круглую раскрасневшуюся мордашку, грязные босые ноги и мятое, узкое в груди муслиновое платье, обтрепанный подол которого был на несколько дюймов выше измазанных в песке лодыжек. Не лучший вид для невесты. С этой мыслью я обернулась к Джейми.

— Для свадьбы ей необходимо красивое платье.

— Сассенах, — попытался возразить он, — но мы не можем…

— Зато священник может, — оборвала его я. — Скажи Лоренцу, чтобы он спросил отца Фогдена, не одолжит ли тот одно из своих платьев… То есть я имею в виду платья Эрменегильды. Кажется, они должны подойти по размеру.

Лицо Джейми выражало крайнюю растерянность.

— Эрменегильда? — пробормотал он. — Арабелла? Платья? — Его глаза сузились. — И что он за тип, этот священник?

Я задержалась в дверном проеме. Позади меня, в проходе, нетерпеливо маячила Марсали.

— Ну, — ответила я, — он, конечно, пьяница. И большой любитель овец. Но нужные слова должен помнить и обряд совершить может.

***

Это была одна из самых необычных свадеб, на каких мне доводилось присутствовать. К тому времени, когда завершились все приготовления, солнце уже давно утонуло в море, и Джейми, к превеликому удовольствию штурмана, мистера Уоррена, заявил, что не отплывет до следующего дня, чтобы дать возможность новобрачным провести ночь в уединении, на берегу.

— Черт побери, нельзя же, чтобы первая брачная ночь прошла на одной из этих богом проклятых корабельных коек, где и в одиночку-то еле помещаешься, — сказал он мне, когда мы остались одни. — Я уже не говорю о перспективе лишиться девственности в гамаке.

— Вот именно, — подхватила я, обильно поливая уксусом его голову и улыбаясь самой себе. — Ты очень заботлив.

Сейчас Джейми стоял рядом со мной на пляже и, хотя от него довольно сильно пахло уксусом, выглядел весьма достойно и впечатляюще в своем синем камзоле, чистой рубашке, серых саржевых брюках и шейном платке. Медные волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны в хвост. Правда, разросшаяся рыжая борода не вполне соответствовала этому ухоженному облику, но даже она была ровно подстрижена и расчесана, а потому не мешала ему выглядеть почтенным отцом невесты.

Мерфи в качестве одного из свидетелей и Мейтленд в качестве другого производили менее благоприятное впечатление, хотя Мерфи не забыл вымыть руки, а Мейтленд — лицо. Фергюс предпочел бы видеть в роли свидетеля Лоренца Штерна, а Марсали — меня, однако мы их отговорили. Штерн не был не то что католиком, но и вообще христианином, а я если и могла считаться христианкой, то явно не в глазах Лири.

— Я говорил Марсали, что она должна написать матери о своем замужестве, — тихо сказал мне Джейми, когда мы наблюдали за вовсю шедшими на берегу приготовлениями. — Но сдается мне, она выполнила это буквально: ограничилась извещением о том, что выходит замуж. И все.

Суть проблемы я понимала: невелика радость для Лири узнать, что дочь вышла за однорукого бывшего карманника, да к тому же старше ее почти вдвое.

Ее материнские чувства вряд ли порадовало бы и упоминание о том, что брачный обряд был совершен посреди ночи, на пустынном вест-индийском пляже, опальным и слава богу что вовсе не лишенным сана священником, в присутствии двадцати пяти человек, десятка французских лошадей, маленькой отары овец и спаниеля, вносившего свой вклад в общее оживление и веселье попытками при любой возможности совокупиться с деревянной ногой Мерфи. Единственное, что могло бы огорчить Лири еще больше, — это известие о моем участии в церемонии. На воткнутых в песок шестах зажгли несколько факелов, пляшущий свет которых окрашивал участки побережья в яркие на фоне черного бархата ночи красный и оранжевый цвета, а над головой, как благословляющие огни небес, сияли ясные карибские звезды. Хоть обряд проходил и не в церкви, немногие пары могли бы похвастаться таким красивым обрамлением свадебной церемонии.

Не знаю уж, что за чудеса убеждения проявил Лоренц, но отец Фогден был здесь, нестойкий и колышущийся, словно призрак. Лишь блеск голубых глаз являлся в его облике отчетливым признаком жизни: кожа была серой, как его одеяние, а руки тряслись, с трудом удерживая переплетенный в кожу требник.

Джейми смерил его неодобрительным взглядом и, кажется, собирался высказаться, но ограничился тем, что пробормотал себе под нос какое-то крепкое гэльское выражение и поджал губы. Вокруг отца Фогдена витал пряный запах сангрии, но, по крайней мере, священник добрался сюда самостоятельно. Сейчас он стоял, покачиваясь, между двумя факелами, сосредоточив усилия на попытке перелистать страницы требника, которые легкий прибрежный ветерок вырывал из его пальцев. Уяснив в конце концов непосильность поставленной задачи, священник отступился, и книга с легким шлепком упала на песок.

Он хмыкнул, рыгнул и одарил нас исполненной благочестия улыбкой.

— Возлюбленные чада Господни…

Прошло некоторое время, прежде чем до переминавшихся с ноги на ногу и переговаривавшихся зевак дошло, что церемония началась, и они зашикали друг на друга, пихая локтями, чтобы призвать к тишине.

— Согласен ли ты взять в жены эту женщину? — громогласно вопросил отец Фогден, неожиданно уткнув перст в Мерфи.

— Нет! — воскликнул перепуганный кок. — Я тут вообще ни при чем. Это ошибка.

— Нет?

Отец Фогден прикрыл один глаз, а другой, яркий и обвиняющий, вперил в Мейтленда.

— А, так это вы ее берете?

— Нет, сэр, не я. Никоим образом, — торопливо заверил тот. — Жених — вот этот парень.

Мейтленд указал на Фергюса, который смотрел на священника исподлобья.

— Этот? Хм. Но у него же нет руки, — с сомнением заметил отец Фогден. — И что, невеста не против?

— Я не против! — нетерпеливо воскликнула Марсали.

Девушка стояла рядом с Фергюсом в одном из нарядов Эрменегильды — голубом шелковом платье с золотым шитьем по низкому квадратному вырезу, с распущенными по плечам на девичий манер волосами, блестящими, как свежая солома. Она была очаровательна. И начинала сердиться.

— Продолжайте!

Марсали топнула ножкой по песку, что не произвело ни малейшего звука, но священника, похоже, напугало.

— Да-да! — нервно произнес он, отступая на шаг. — Я, конечно, ни в коем случае не предполагаю, что это пре… препя… препятствие. Вот если бы он лишился детородного члена, это совсем другое дело! Но ведь он не лишился, правда? — Похоже, такая возможность чрезвычайно встревожила святого отца. — Потому что ежели с ним приключилась подобная беда, то все. Не могу я вас поженить. Не положено.

Лицо Марсали, и без того казавшееся в свете факелов красным, в этот миг напомнило мне лицо ее матушки, когда та обнаружила меня в Лаллиброхе. Плечи Фергюса задрожали, не знаю уж, от ярости или от смеха.

Джейми подавил назревавшую вспышку, решительно шагнув к участникам церемонии и положив одну руку на плечо Фергюса, а другую — на плечо Марсали.

— Этот мужчина, — кивнул он на Фергюса, — и эта женщина хотят пожениться. Обвенчайте их, святой отец. Сейчас же. Уж пожалуйста, — веско добавил он, отступил на шаг и восстановил порядок среди не в меру развеселившейся аудитории, бросая вокруг строгие взгляды.

— Спокойствие, только спокойствие, — возгласил отец Фогден, слегка покачиваясь. — Сейчас все сделаем как надо.

Последовала долгая пауза: священник молча воззрился на Марсали.

— Имя, — неожиданно вспомнил он. — Да, мне нужно знать имя. Никто не может жениться без имени, так же как и без того, что находится между ног. Чтоб вы знали, без этой штуковины…

— Марсали Джейн Маккимми Джойс! — громко произнесла Марсали, прервав его разглагольствования.

— Да-да, — поспешно подхватил священник. — Ну конечно. Марсали. Мар-са-ли. Итак, Марсали, согласна ли ты взять этого мужчину, хотя у него не хватает руки, а может, и чего-то еще, чего мы не видим, в качестве мужа, чтобы любить и почитать его с этого дня и впредь…

Тут он сбился: его внимание отвлекла вышедшая на свет, усердно жевавшая свою жвачку овца.

— Да.

Отец Фогден заморгал, возвращаясь к происходящему. Он предпринял безуспешную попытку сдержать очередной позыв рыгнуть и перевел взгляд своих голубых глаз на Фергюса.

— У вас тоже есть имя? И ... штуковина?

— Да, — кратко ответил Фергюс, предпочитая не вдаваться в подробности. — Меня зовут Фергюс.

При этих словах священник слегка нахмурился.

— Фергюс? Фергюс, Фергюс… Ладно, годится. И это все? Так не бывает. Должна быть фамилия.

— Фергюс! — повторил француз натянуто, поскольку это было его единственное имя, не считая имени Клодель, как его называли когда-то на родине.

Фергюсом Джейми назвал его в Париже двадцать лет назад, и до сих пор этого хватало. Но ведь и верно — у выросшего в борделе бастарда не было фамильного имени, которое смогла бы носить его жена.

— Фрэзер, — прозвучал за моей спиной низкий голос.

Фергюс и Марсали удивленно обернулись, и Джейми кивнул, а встретившись глазами с Фергюсом, улыбнулся.

— Фергюс Клодель Фрэзер, — четко, с расстановкой произнес он и, взглянув на Фергюса, поднял бровь.

Сам Фергюс выглядел ошеломленным: челюсть отвисла, глаза расширились и в тусклом свете сделались похожими на плошки. Затем он медленно кивнул, и лицо его зарделось.

— Фрэзер, — сказал он священнику. — Фергюс Клодель Фрэзер.

Отец Фогден откинул назад голову, обозревая небо, по которому плыл над деревьями светлый полумесяц, лелея в своей чаше черный шар луны, после чего с мечтательным видом снова воззрился на Фергюса.

— Ну вот и хорошо, — пробормотал он. — Теперь все в порядке.

Легкий тычок под ребра со стороны Мейтленда вернул его к действительности, заставив вспомнить о текущих обязанностях.

— О! Хм. Да. Муж и жена. Да, провозглашаю вас мужем и… Тьфу, неправильно, вы ведь не сказали, что согласны взять ее в жены, и кольцо бы надо надеть. У нее-то две руки, — услужливо подсказал он.

— Да, согласен, — произнес Фергюс.

До сего момента он держал Марсали за руку, но сейчас выпустил ее, поспешно полез в карман и выудил оттуда маленькое золотое колечко. Я сообразила, что он, должно быть, купил его еще в Шотландии и хранил до сих пор, потому что не хотел устраивать официальную церемонию, не получив благословения. Не от священника — от Джейми.

Когда он надевал колечко на палец невесты, на берегу царило молчание: все взоры были прикованы к маленькому золотому ободку и двум склонившимся одна к другой головам, светлой и темной.

Итак, она сделала это. Пятнадцатилетняя девчонка, вооруженная одним лишь упорством, добилась своего. «Я хочу его», — сказала она. И продолжала твердить это, несмотря на возражения матери, доводы Джейми, сомнения Фергюса и свои собственные страхи; вопреки тоске по оставшемуся в трех тысячах милях позади дому, лишениям, океанским штормам и кораблекрушению.

Она подняла сияющее лицо и встретила такое же сияние в глазах Фергюса. Глядя на них, я почувствовала, как невольно подступившие слезы затуманивают взор.

«Я хочу его».

Во время нашей свадьбы я о Джейми этого не говорила.

Я не хотела его тогда.

Но с того времени мне довелось сказать это трижды: два раза в момент выбора на Крэг-на-Дуне и один раз в Лаллиброхе.

«Я хочу его».

Я хотела, чтобы он был со мной, и ничто не могло встать между нами.

Джейми выразительно посмотрел на меня темно-голубыми, нежными, как море на заре, глазами.

— О чем думаешь, mo chridhe[35]? — ласково спросил он.

Я сморгнула с ресниц слезы и улыбнулась ему, чувствуя его большие, теплые руки.

— Что то, что сказано мной трижды, есть правда, — ответила я и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его под продолжавшееся матросское ликование.

## Часть девятая. НЕВЕДОМЫЕ ЗЕМЛИ

### Глава 53. ГУАНО ЛЕТУЧИХ МЫШЕЙ

В свежем виде гуано летучих мышей представляет собой зеленовато-черную вязкую и склизкую субстанцию, а в высушенном — светло-коричневый порошок. И в том и в другом виде оно испускает едкий, заставляющий слезиться глаза запах мускуса, нашатыря и гнили.

— Сколько, ты говоришь, этой благодати берем мы на борт? — осведомилась я сквозь ткань, которой прикрывала нижнюю часть лица.

— Десять тонн, — ответил Джейми, чей голос прозвучал приглушенно по той же самой причине.

Мы стояли на верхней палубе, глядя, как рабы закатывали тачки с вонючим грузом на борт, после чего их содержимое отправлялось через открытый люк в кормовой трюм.

Тончайшие пылинки сухого гуано, разлетаясь над тачками, наполняли воздух вокруг нас обманчиво прелестным золотистым туманом, поблескивая и мерцая в лучах вечернего солнца. Тела людей, занимавшихся погрузкой, тоже были покрыты сплошным слоем этой пыли. Пот, струившийся по их обнаженным торсам, и слезы, беспрерывно лившиеся из раздраженных едкой взвесью глаз, проделывали в налипшей на щеки, грудь, бока и спину пыли темные бороздки, поэтому люди были разукрашены черными и золотыми полосами, словно какие-то экзотические зебры.

Стоило ветру повеять в нашу сторону, как Джейми потер тут же начавшие слезиться глаза и спросил:

— Сассенах, не знаешь, как лучше кое с кем посчитаться?

— Нет, но если в качестве кандидата у тебя на уме Фергюс, я с тобой заодно. Как далеко до этой Ямайки?

Не кто иной, как Фергюс, занимаясь расспросами на рыночном перекрестке Королевской улицы Бриджтауна, сговорился об использовании «Артемиды» в качестве грузоперевозчика — подрядился доставить десять тонн гуано летучих мышей с Барбадоса на Ямайку, где некий мистер Грей, владелец сахарной плантации, намеревался использовать сей весьма пахучий продукт в качестве удобрения.

Фергюс с довольным видом наблюдал за погрузкой больших кусков сухого гуано, которые вываливали на палубе из тачек и один за другим затаскивали в трюм. Марсали, всегда ни на шаг от него не отходившая, на сей раз держалась аж у самого полубака, где сидела на бочке с апельсинами, прикрывая рот и нос прелестной шалью, недавно подаренной ей Фергюсом.

— Мы собираемся вести торговлю или нет? — горячился француз, объясняя свой поступок. — Свободный трюм у нас имеется. Кроме того, — рассудительно добавил он, выдвигая последний довод, — месье Грей заплатит нам более чем щедро.

— Ты спрашивала, далеко ли, Сассенах?

Джейми покосился в сторону горизонта, надеясь увидеть поднимающуюся над сверкающей морской гладью землю. Волшебные иголки мистера Уиллоби сделали его способным переносить морские путешествия, но к самому процессу он и по сию пору относился без энтузиазма.

— Три-четыре дня плавания, по словам Уоррена, — со вздохом сказал он. — Это при хорошей погоде.

— Может быть, когда выйдем в открытое море, вони поубавится? — предположила я.

— О да, миледи! — успокоил меня проходивший мимо Фергюс. — Хозяин объяснил, что запах заметно ослабевает по мере выветривания сухой пыли.

Он вскочил на нижнюю рею с обезьяньей ловкостью, несмотря на свой крюк, вскарабкался на верхушку, добравшись до верхней поперечины, привязал красный платок, сигнал для находившихся на берегу матросов возвращаться на борт, и соскользнул вниз, замешкавшись, чтобы сказать что-то Пинг Ану, устроившему себе насест на рее, откуда он ярким желтым глазом обозревал происходящее на палубе.

— У Фергюса к этому грузу какое-то особое отношение, прямо-таки собственническое, — заметила я.

— Естественно, мы же партнеры, — отозвался Джейми. — Я сказал ему, что раз он обзавелся женой, которую нужно содержать, то не помешает подумать об источнике доходов. Он и прежде имел долю в моей типографии, а сейчас ему и Марсали достанется половина выручки от продажи нашего груза — я ведь обещал ей приданое, — с усмешкой добавил он, и я расхохоталась.

— Знаешь, — призналась я, — мне бы очень хотелось прочесть, что пишет Марсали своей матушке. Сначала Фергюс, потом отец Фогден и мамасита, а теперь вот приданое в виде десяти тонн дерьма летучих мышей.

— После того как Лири прочтет об этом, мне в Шотландию лучше не соваться, — проворчал Джейми, впрочем с улыбкой. — А ты уже думала о том, что делать с твоим новым знакомым?

— Нечего мне напоминать, — мрачно откликнулась я. — Где он?

— Где-то внизу, — ответил Джейми, чье внимание привлек мужчина, шагавший по пристани в нашу сторону. — Мерфи накормил его, а Иннес подыщет ему местечко. А сейчас извини, Сассенах, кажется, этот человек ищет меня.

Он соскочил с борта и сбежал на пристань по трапу, едва разминувшись с рабом, закатывавшим на судно тачку.

Я с интересом наблюдала, как он приветствовал пришедшего, рослого колониста, одетого как процветающий плантатор, чье загорелое, обветренное лицо говорило о долгих годах, прожитых на островах. Они обменялись крепким рукопожатием, Джейми что-то сказал, плантатор ответил, и настороженность на его лице неожиданно сменилась дружелюбием.

Это, должно быть, являлось результатом посещения Джейми масонской ложи в Бриджтауне, куда он, памятуя наставления Джареда, Направился днем раньше, сразу по прибытии в порт. Он назвался членом братства и побеседовал с мастером ложи, описав ему Иэна и попросив помощи в получении каких только возможно сведений о пареньке или о «Брухе». Мастер обещал известить о наших поисках вольных каменщиков, связанных с портом и невольничьим рынком. К счастью, похоже, он выполнил свое обещание.

Я с напряженным интересом проследила за тем, как плантатор полез за пазуху и извлек бумагу, которую развернул и показал Джейми, явно что-то объясняя. Лицо Джейми было сосредоточенным, рыжие брови задумчиво сдвинулись, однако не было заметно ни восторга, ни разочарования. Возможно, он вообще не узнал об Иэне ничего нового. После того как днем раньше мне довелось побывать на невольничьем рынке, об этом варианте я думала чуть ли не с надеждой.

***

Мерфи, весьма недовольный выпавшей ему задачей, повел Лоренца, Фергюса, Марсали и меня на невольничий рынок, в то время как Джейми встречался с мастером масонской ложи. Невольничий рынок находился неподалеку от порта; туда вела пыльная дорога, по обочинам которой бесчисленные торговцы предлагали кофе, фрукты, сушеную рыбу, кокосы, ямс и стеклянные банки с красными кошенилевыми жуками, что шли на изготовление красителя.

Мерфи, с его пристрастием к порядку и этикету, упрямо стоял на том, что нам с Марсали необходимы зонтики для защиты от солнца, и он заставил-таки Фергюса купить у придорожного торговца две штуки.

— Все белые женщины в Бриджтауне ходят с зонтиками, — заявил он, порываясь всучить мне один из них.

— Не нужны мне никакие зонтики! — воскликнула я, не понимая, как можно толковать о подобной ерунде, когда мы, может быть, вот-вот найдем Иэна. — Солнце ничуть не припекает. Пошли!

Мерфи воззрился на меня с явным неодобрением.

— Настоящая леди должна заботиться о своей коже и цвете лица, иначе люди сочтут ее недостаточно респектабельной!

— У меня как-то и в мыслях не было здесь обосноваться, — проворчала я. — И мне дела нет до того, что здешний народ обо мне подумает.

Не тратя времени на продолжение спора, я поспешила по дороге навстречу отдаленному шуму, доносившемуся со стороны рынка.

— Но у вас же… у вас лицо покраснеет! — не отставал Мерфи, упорно норовя раскрыть и всунуть мне в руки зонтик от солнца.

— О, это, несомненно, страшнее смерти, — буркнула я. — Ладно, раз так, давайте мне эту чертову штуковину.

Я выхватила зонтик из его рук, раскрыла и раздраженно положила на плечо, не собираясь укрываться под ним.

Буквально через несколько минут у меня появилась возможность оценить настойчивость Мерфи и преисполниться благодарности к нему. В то время как дорога была затенена раскидистыми кронами высоких пальм, невольничий рынок располагался на широкой, вымощенной камнем площади, полностью лишенной хотя бы малейшей тени, не считая той, что давали крытые жестью или пальмовыми листьями ветхие навесы, под которыми работорговцы и аукционеры время от времен и прятались от солнца. Рабов держали в открытых всем стихиям загонах.

Мало того что на открытом пространстве солнце нещадно палило, так еще отражавшийся от мостовой солнечный свет просто ослеплял после зеленой тенистой дороги. Зажмурив начавшие слезиться глаза, я поспешно подняла зонтик над головой.

Находясь в тени, я смогла разглядеть ошеломляющее количество тел, обнаженных или почти обнаженных, поражающих разнообразием оттенков кожи — от бледного «кофе с молоком» до иссиня-черного. А перед аукционными помостами пестрели одежды плантаторов, управляющих и их слуг, пришедших прицениться к товару.

Здешний смрад шибал в нос даже тем, кто был знаком и с уличными запахам и Эдинбурга, и со зловонной духотой под палубой «Дельфина». Края загонов для рабов обрамляли кучи человеческих экскрементов, над которыми вились тучи мух. Резкая, острая вонь стояла в воздухе, и сильнее всего был прогорклый, тошнотворный запах множества немытых, потных, выставленных на солнце тел.

— Господи! — пробормотал рядом со мной Фергюс; его темные глаза метались из стороны в стороны, сверкая от негодования. — Это хуже, чем трущобы Монмартра.

Марсали молчала, но теснее жалась к нему, морща носик. Лоренц воспринимал все более спокойно: вероятно, он уже бывал на невольничьих рынках, посещая острова прежде.

— Белые в той стороне, — сказал он, указывая на дальний конец площади. — Пойдем расспросим обо всех юношах, выставлявшихся на торги в последнее время.

С этими словами он легонько подтолкнул меня в спину широченной ладонью.

Ближе к краю рыночной площади, подбрасывая уголья в небольшую жаровню, сидела на корточках чернокожая старуха. Как раз когда мы проходили мимо, к ней приблизилась небольшая группа людей: белый плантатор и двое негров в домотканых рубахах и штанах, явно его слуги. Один из них тащил за руку только что приобретенную рабыню. Еще двух девушек, голых, если не считать полоски ткани на бедрах, вели на веревках, обвязанных вокруг шей.

Плантатор наклонился и вручил старухе монету, та повернулась и вытащила из земли позади себя несколько коротких латунных стержней, которые предъявила мужчине для осмотра, Рабовладелец внимательно изучил их, выбрал два, выпрямился и передал приспособления для клеймения одному из своих слуг, который сунул их концы в старухину жаровню.

Другой слуга, подступив сзади, крепко связал девушке руки, а первый извлек из жаровни раскаленные клейма и прижал оба к верхней части ее правой груди. У бедняжки вырвался крик, пронзительный и долгий. Несколько голов обернулись в ее сторону. Служитель отдернул клейма, оставив на груди рабыни выжженные литеры «X. Б.».

Это зрелище заставило меня застыть на месте, а остальные, не поняв, что я уже не иду с ними, двинулись дальше. Когда я опомнилась и принялась озираться в поисках Фергюса или Лоренца, никого уже не было видно. С Джейми у меня подобных проблем никогда не возникало: рост и яркая шевелюра выделяли его в любой толпе. Но Фергюс не вышел ростом, Мерфи ненамного превосходил его, Лоренц едва дотягивал до среднего роста, и даже желтый зонтик Марсали пропал из виду, затерявшись среди множества таких же.

Я с содроганием отвернулась от жаровни, слыша позади крики и хныканье, проскочила мимо нескольких торговых помостов, не посмотрев в их сторону, но в конце концов застряла в тесной толпе.

Мужчины и женщины, запрудившие площадь, слушали распорядителя торгов. Тот призывал купить выставленного на помосте обнаженного однорукого раба, низкорослого, но крепко сбитого мужчину, мускулистого и широкоплечего. Утраченная рука была грубо ампутирована по локоть, с культи капал пот.

— Для работы в поле не годен, что правда, то правда, — признал аукционер. — Но его можно приобрести на племя. Взгляните на его ноги.

Он легонько хлопнул раба ротанговой палкой по икрам и подмигнул толпе.

— А где гарантия, что от него будет приплод? — выкрикнул кто-то из толпы. — Был у меня один три года назад, здоровенный, как мул, да и толку от него, как от мула. Так приплода и не дождался.

Толпа захихикала, и аукционист сделал вид, будто его оскорбили.

— Хотите гарантий? — спросил он и театральным жестом провел ладонью по лицу, собрав на нее маслянистый пот. — Ну, маловеры, смотрите сами.

Чуть наклонившись, он ухватил раба за член и принялся энергично его массировать.

Негр заворчал от удивления и попытался отстраниться, но помощник распорядителя торгов остановил его, крепко схватив за единственную руку. Толпа покатилась со смеху, а когда черная плоть начала затвердевать и набухать, кое-кто захлопал в ладоши.

Какая-то струна внутри меня оборвалась со щелчком, который я отчетливо услышала. И без того выведенная из себя всем этим рынком, клеймением, наготой, наглыми, грубыми разговорами и совершавшимся походя унижением человеческого достоинства, а более всего своим присутствием в этом непотребном месте, я потеряла контроль над собой и, разумеется, не подумала о последствиях. Мною овладело странное чувство отстраненности, словно я наблюдала за собой со стороны.

— Прекрати! — громко выкрикнула я, едва узнав собственный голос.

Аукционер удивленно вскинул глаза и слащаво улыбнулся, глядя мне прямо в глаза.

— Племенной производитель, мэм. Сами видите — результат гарантирован.

Я сложила свой зонтик и острым концом что было мочи ткнула его в живот. Он отшатнулся, выпучив в изумлении глаза. Я отвела зонтик назад, размахнулась и огрела работорговца по голове, после чего выпустила свое оружие и отвесила ему еще и хорошего пинка.

Конечно, в глубине души я сознавала, что вся эта эскапада ничего не изменит и лучше от моей выходки никому не станет, разве только хуже. Но я просто не могла стоять там безучастно, потворствуя происходящему своим молчанием, и сделала то, что сделала, не ради клейменых девушек, или мужчины на колоде, или кого-нибудь еще, а ради себя самой.

Вокруг поднялся страшный шум: чьи-то руки хватали меня, оттаскивая от распорядителя торгов, который, более или менее оправившись от первоначального потрясения, гнусно усмехнулся и с размаху ударил раба по лицу.

Озираясь в поисках поддержки, я успела мельком увидеть искаженное яростью лицо Фергюса. Он ринулся к аукционеру, поднялся крик, несколько человек развернулись, чтобы преградить ему дорогу, и в начавшейся суматохе и толчее кто-то пихнул меня так, что я тяжело шлепнулась на землю.

Сквозь дымку пыли в шести футах от себя я увидела Мерфи с решительным выражением на широком красном лице. Он наклонился, отстегнул деревянную ногу, ловко прыгнул вперед и со страшной силой запустил своим протезом в голову аукционеру. Тот пошатнулся и рухнул, толпа в испуге расступилась.

Когда намеченная Фергюсом жертва упала, он остановился, яростно озираясь. Лоренц, помрачневший, неуклюжий, продирался сквозь толпу, положив руку на рукоять висевшего на поясе мачете.

Вся дрожа, я сидела на земле, чувствуя боль и страх: я поняла, что результатом моего непродуманного поведения станет то, что Фергюса, Лоренца и Мерфи основательно отдубасят. И это в лучшем случае.

Но тут появился Джейми.

— Встань, Сассенах, — тихо сказал он, склонившись надо мной и подавая руку.

Я поднялась, хотя колени дрожали. Сначала мне бросились в глаза топорщащиеся усы Риберна, потом я увидела позади Джейми Маклеода и поняла, что его шотландцы с ним. Тут мои колени подогнулись, но Джейми удержал меня в объятиях.

— Сделай что-нибудь, — взмолилась я дрожащим голосом, уткнувшись в его грудь. — Пожалуйста. Что-нибудь!

***

И Джейми, сохраняя, как всегда, присутствие духа, сделал то единственное, что могло унять бурлящую толпу и предотвратить неприятности. Он купил однорукого негра. И по иронии судьбы в результате моего сострадательного порыва я оказалась полноправной владелицей гвинейского чернокожего раба, однорукого, но вполне здорового и годного на роль производителя.

Я вздохнула, стараясь не думать о человеке, находившемся где-то у меня под ногами, накормленном и, как я надеялась, одетом. Удостоверяющие право владения бумаги, к которым мне и прикасаться-то было противно, свидетельствовали, что французский плантатор с Барбадоса продал своего раба, чистокровного негра-йоруба с Золотого Берега, однорукого, имеющего на левом плече клеймо в виде геральдической лилии и литеры «А», известного под прозванием Темерер-Смельчак. О том, что мне с ним делать, там не было сказано.

Джейми закончил просматривать бумаги, полученные от его знакомого масона, — очень похожие, насколько я могла видеть с борта корабля, на те, которые достались мне на Темерера, — и вернул их с благодарным поклоном, но унылым лицом. Мужчины обменялись еще несколькими фразами, пожали друг другу руки и разошлись.

— Все на борту? — осведомился Джейми, сойдя с трапа.

Слабый ветерок трепал синюю ленту, собиравшую сзади его гус-тые волосы в хвост.

— Так точно, сэр! — отрапортовал мистер Уоррен с небрежным кивком, который на торговом судне сходил за отдачу чести. — Будем отплывать?

— Пожалуй, да. Спасибо, мистер Уоррен.

С легким поклоном Джейми отошел от него и встал рядом со мной.

— Ничего, — тихо сказал он.

Лицо его оставалось спокойным, но я ощущала всю глубину его разочарования. Разговоры, которые он вел за день до того с отбывающими срок подневольными белыми на рынке рабов, не дали никакой полезной информации. Плантатор-масон оставался последней надеждой.

Сказать тут было нечего, и я просто положила руки поверх его и слегка сжала. Джейми посмотрел на меня, слабо улыбнулся и расправил плечи, словно для того, чтобы камзол сидел на нем получше.

— Но по крайней мере кое-что я выяснил. Некий мистер Вильерс, владелец большой плантации сахарного тростника, три дня назад приобрел шестерых рабов у капитана корабля под названием «Бруха». Иэна среди них не было.

— Три дня! — вскинулась я. — Но «Бруха» покинула Эспаньолу более двух недель назад!

Джейми кивнул, потирая щеку. Перед тем как выйти на люди с расспросами, ему пришлось побриться, и теперь гладкая кожа поблескивала над снежной белизной галстука.

— Так оно и было. А сюда прибыла в среду, пять дней назад.

— Иными словами, перед заходом на Барбадос судно побывало где-то еще! Нам известно, где именно?

Джейми покачал головой.

— Вильерс не знает. Он сказал, что потолковал с капитаном «Брухи», но тот не больно-то откровенничал насчет того, откуда пришел да куда следует. Правда, Вильерсу до этого не было особого дела. Он знал, что репутация у «Брухи» не самая лучшая, и если капитан торопится сбыть с рук рабов поскорее, можно сделать выгодное приобретение по сходной цене… Подожди. — Он слегка просветлел. — Вильерс показывал мне бумаги, купчие на приобретенных рабов. В том числе и оформленную на твоего раба.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты его так называл, — возразила я. — Но ладно, не в этом дело. Что, они все одинаковые?

— Не совсем. В трех документах нет указаний на прежних владельцев, хотя Вильерс утверждает, что никто из невольников не прибыл прямиком из Африки: все хоть чуть-чуть, но изъясняются по-английски. В одном листе прежний хозяин вписан был, однако имя затерлось так, что его не разобрать. Но в двух других случаях оно одно и то же — миссис Абернэти из Роуз-холла на Ямайке.

— Ямайка? А далеко…

— Не знаю, — прервал меня Джейми. — Но мистер Уоррен выяснит. Может быть, это как раз то, что нам надо. В любом случае, по моему разумению, нам нужно туда завернуть, чтобы избавиться от груза, пока мы тут все не перемерли от смрада.

Он привередливо сморщил свой длинный нос и рассмеялся.

— Так ты похож на муравьеда, — сказала я.

Попытка отвлечь его увенчалась успехом. Джейми повернулся спиной к причалам Барбадоса и улыбнулся мне.

— Правда? Это что, зверь, который лопает муравьев? Сколько же ему нужно их сожрать, чтобы наесться?

— Полагаю, он их уминает целыми муравейниками. Впрочем, не думаю, что они хуже, чем хаггис.

Прежде чем продолжить, я набрала в грудь воздуха и тут же закашлялась.

— Господи, а это еще что?

«Артемида» уже отошла от грузовой пристани и скользила к выходу из гавани, но как только мы поймали ветер, со стороны берега повеяло удушливым смрадом, куда более резким, чем обычная для тропических портов смесь запахов мокрого дерева, рыбы и гниющих водорослей.

Я закрыла нос и рот носовым платком.

— Что это за вонища?

— Мэм, мы проплываем мимо кострищ позади рынка рабов, — пояснил Мейтленд, услышавший мой вопрос, и указал на берег, где из-за стены кустов восковицы поднимался белесый дым. — Они сжигают тела рабов, не выдержавших путешествия из Африки. Сначала сгоняют на берег выживших, а потом очищают корабль от трупов. Тела стаскивают на пристань, сваливают в кучу и сжигают на большом костре, чтобы избежать заразы.

Я посмотрела на Джейми и увидела на его лице тот же страх, который наверняка был написан и на моем.

— Как часто они сжигают тела? — вырвалось у меня. — Ежедневно?

— Точно не знаю, но сомневаюсь, чтобы часто. Наверное, раз в неделю.

Мейтленд пожал плечами и вернулся к своим обязанностям.

— Надо взглянуть, — предложила я голосом, прозвучавшим на удивление четко и спокойно.

Джейми побледнел. Он уставился на густеющую струйку дыма, поднимавшуюся из-за купы пальм. Губы его плотно сжались, на щеках появились желваки.

— Ладно, — наконец выдавил он из себя и приказал мистеру Уоррену лечь на другой галс.

***

Смотритель огня, иссохшее существо с неопределенным цветом кожи и невнятным произношением, выразил шумное удивление намерением леди побывать в таком месте, но Джейми бесцеремонно оттеснил коротышку в сторону, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, иду ли я за ним. Ему было ясно, что одного его я здесь не оставлю.

Небольшое расчищенное пространство между деревьями было как раз достаточным, чтобы там разместился маленький, вдававшийся в реку причал. Смоляные бочки в черных разводах и штабеля сухих дров мрачно громоздились среди изумрудной зелени папоротников и карликовой цезальпинии. Справа, на деревянной платформе, с наваленными на нее облитыми смолой телами, был устроен гигантский костер. Разожгли его совсем недавно: с одной стороны пламя уже разгорелось основательно, но с другой его языки еще только лизали трупы. Над костром поднималась завеса дыма, и колыхание создавало жуткую иллюзию, будто покойники шевелятся.

Джейми замер, глядя на эту груду, а потом, наплевав на дым и жар, вспрыгнул на платформу и принялся переворачивать тела, разгребая ужасающие останки.

Неподалеку лежала куча поменьше — серый пепел, в котором кое-где виднелись хрупкие белесые кости. На самой верхушке торчала черепная крышка, белизной и изгибом смахивавшая на скорлупу огромного яйца.

— Славный быть урожай, — произнесло вымазанное в саже приземистое существо неопределенного пола.

Тот (или та), кто следил за костром, возник у моего локтя в явном Расчете на подачку и указал на кучу золы.

— Зола земля класть, все расти-расти.

— Спасибо, не надо, — пролепетала я.

Фигура Джейми исчезал в дыму, и у меня вдруг сжалось сердце от страха: а вдруг он задохнется, угорит и погибнет? Отвратительный едкий запах жженого мяса становился все сильнее, и меня замутило.

— Джейми! — позвала я. — Джейми!

Он не откликался, но я слышала доносившийся из пламени хриплый, надсадный кашель. Спустя несколько бесконечных минут он, заходясь в кашле, появился из-за завесы дыма.

Джейми спустился с платформы и какое-то время стоял, сложившись пополам и выхаркивая свои легкие. С ног до головы его покрывала маслянистая сажа, на руки и одежду налипла смола. Дым ослепил его глаза слезились, и слезы оставляли бороздки на закопченных щеках.

Бросив хранителю костра несколько монет, я взяла Джейми за руку и повела его, ослепшего и задыхающегося, прочь из долины смерти. Под пальмами он упал на колени, и его вырвало.

— Не трогай меня, — прохрипел Джейми, когда я попыталась ему помочь.

Его вырвало еще раз, и еще, и еще. Наконец он с усилием поднялся на ноги.

— Не трогай меня, — повторил он охрипшим от дыма и рвоты, каким-то незнакомым голосом, подошел к краю пристани, скинул камзол, разулся и, не снимая остальной грязной одежды, прыгнул в воду.

Выждав несколько мгновений, я наклонилась и подобрала камзол и башмаки, осторожно держа их перед собой на вытянутых руках. Во внутреннем кармане камзола обрисовывался плотный прямоугольник — пачка фотографий Брианны.

Джейми выбрался из воды, отряхиваясь. Смоляные пятна кое-где остались, но от сажи и запаха гари избавиться в основном удалось. Он сел на причал, тяжело дыша, и уронил руки на колени. С борта «Артемиды» на нас смотрели любопытные лица.

Не зная, что еще делать, я наклонилась и положила руку ему на плечо. Он, не поднимая головы, пожал мою ладонь и произнес приглушенным, дребезжащим, чужим голосом:

— Его там не было.

Прохладный, освежающий ветерок шевелил влажные пряди, лежащие на его плечах. Я оглянулась назад: поднимающийся над маленькой долиной дымок, загустевший и потемневший, стал дрейфовать над морем. Ветер сносил пепел мертвых рабов в направлении их родины, Африки.

### Глава 54. «ПЫЛКИЙ ПИРАТ»

— Джейми, я не могу владеть живым человеком! — заявила я, уныло глядя на освещенные масляной лампой бумаги. — Просто не могу, вот и весь сказ!

— Вообще-то, Сассенах, я склонен с тобой согласиться, — откликнулся Джейми, присаживаясь на койку рядом, чтобы иметь возможность читать купчую через мое плечо.

Он запустил пальцы в волосы и нахмурился.

— Мы могли бы освободить его, это кажется самым справедливым и правильным, но если мы так сделаем, что будет с ним потом? — Джейми прищурился, читая написанное в бумагах. — По-английски и по-французски он говорит еле-еле. Если мы отпустим его на все четыре стороны и даже дадим на первое время денег, сможет ли он жить сам по себе?

Я задумчиво надкусила сырную булочку, испеченную Мерфи. Она была недурна, но в совокупности с чадом горящего лампадного масла и всепроникающим едким запахом гуано аромат сырной начинки воспринимался насколько странно.

— Не знаю, — призналась я. — Лоренц говорил, что на Эспаньоле немало свободных чернокожих. Уйма креолов, полукровок живут собственным трудом. Надо думать, и на Ямайке тоже…

Джейми покачал головой и потянулся к подносу за булочкой.

— Вряд ли это наш случай. Да, конечно, там есть некоторое количество чернокожих, самостоятельно зарабатывающих на жизнь, но все это люди, имеющие какие-то навыки: портнихи, рыбаки, кто угодно. Я малость потолковал с этим Темерером: до увечья он был рубщиком сахарного тростника и никаким другим ремеслом не владеет.

Я положила булочку, едва надкусив, и с несчастным видом уставилась на бумаги. Сама мысль о том, чтобы оказаться в числе рабовладельцев, внушала мне ужас и отвращение, но я начинала понимать, что избавиться от свалившейся на меня ответственности не так-то просто.

Этого человека привезли с побережья Гвинеи пять лет назад. Моим первым порывом было вернуть беднягу домой, однако по здравом размышлении неосуществимость такого замысла становилась очевидной. Даже сумей мы найти корабль, чтобы доставить его к берегам Африки, его, скорее всего, снова обратили бы в рабство, если не на борту этого самого корабля, то уж точно в первом же порту Западной Африки.

Одинокий, однорукий, невежественный, он был совершенно беззащитен. И даже случись ему каким-то чудом добраться до Африки и не попасть в руки ни европейских, ни африканских работорговцев, ему все равно не удалось бы вернуться в родное селение. А если бы и вернулся, соплеменники убили бы его или выгнали, потому что сочли бы опасным духом. Так сказал мне Лоренц.

— Ты не думала о том, чтобы продать его? — осторожно спросил Джейми, подняв бровь. — Кому-то, насчет кого мы будем уверены, что он станет хорошо с ним обращаться?

Я потерла двумя пальцами лоб между бровей, пытаясь избавиться от усиливающейся головной боли.

— Не вижу, чем это лучше, — возразила я. — Может быть, даже хуже, потому что откуда нам знать, как новые хозяева с ним обойдутся.

Джейми вздохнул. Большую часть дня он провел в вонючем трюме, готовя с Фергюсом опись груза к нашему прибытию на Ямайку, и смертельно устал.

— Ага, понимаю, — сказал он. — Только вот не думаю, что отпустить его на все четыре стороны, позволив умереть с голоду, будет добродетельным поступком.

— И то правда.

«Лучше бы мне вообще никогда не видеть этого однорукого раба!» — невольно возникло у меня не слишком милосердное желание. Это и впрямь было бы облегчением. Для меня, но не для него.

Джейми поднялся с койки, потянулся, опершись о стол и разминая затекшие плечи, а потом наклонился и поцеловал меня между бровями.

— Не переживай, Сассенах. Я поговорю с управляющим Джаредовой плантации — возможно, он подыщет для малого подходящее занятие или…

Его прервал донесшийся сверху крик.

— Аврал! Свистать всех наверх! Слева по борту! Тревога!

За встревоженными возгласами вахтенного последовали крики и топот: команда выбегала на палубу. Крики умножились, последовал толчок, словно «Артемида» резко дала задний ход.

— Да что, во имя Господа… — начал было Джейми, но его слова потонули в грохоте и треске.

Каюта заходила ходуном, он повалился на бок, табурет вывернулся из-под меня, и я оказалась на полу. Масляная лампа при толчке не удержалась в консоли и тоже свалилась, к счастью, потухнув при падении. Каюта погрузилась во тьму.

— Сассенах! С тобой все в порядке? — донесся из ближнего сумрака встревоженный голос Джейми.

— Вроде бы, — ответила я, выбираясь из-под стола. — А что случилось? Мы с кем-то столкнулись?

Не теряя времени, чтобы ответить хоть на один из этих вопросов, он добрался до двери, открыл ее, и с палубы донеслись топот и крики, порой перемежавшиеся резкими хлопками выстрелов из ручного огнестрельного оружия.

— Пираты! — кратко сообщил он. — Пошли на абордаж.

Мои глаза уже приспособились к темноте, и я разглядела, как Джейми, склонившись над столом, вынул из выдвижного ящика пистолет. Он замешкался, чтобы вытащить из-под подушки на своей койке кортик, и, на ходу отдавая распоряжения, направился к двери.

— Забирай Марсали, Сассенах, и забейтесь с ней в трюм, подальше к корме, туда, где лежит гуано. Спрячьтесь за брикеты и ждите.

С этими словами он исчез.

— Матушка Клэр?

Со стороны двери послышался высокий, испуганный голос Марсали. Белое хлопковое платье виделось в проеме бледным пятном.

— Я здесь.

Потянувшись, я сунула ей в руку нож для вскрытия писем с ручкой из слоновой кости. — Возьми на крайний случай. Пошли, нам нужно спрятаться.

Держа в одной руке ампутационный нож с длинной ручкой, а в другой гроздь скальпелей, я проследовала через весь корабль в кормовой трюм. Сверху, с палубы, доносились топот ног, проклятия, брань, выстрелы, а громче всего страшный треск досок. Видимо, «Артемида» сталкивалась и терлась бортами с неизвестным напавшим на нас судном.

В трюме было темно и душно, в воздухе висела едкая пыль гуано. Двигаясь вслепую, мы пробрались в самый дальний уголок.

— Кто они такие? — спросила Марсали. Голос ее звучал странно, поскольку заполнявшие трюм блоки спрессованного гуано приглушали эхо. — Думаете, это пираты?

— Вполне возможно.

Лоренц рассказывал, что Карибское море представляет собой охотничьи угодья пиратских люггеров и прочих суденышек всех мастей и размеров, однако мы надеялись, что на нас ввиду малой ценности нашего груза морские разбойники не позарятся.

— Наверное, у них у всех носы заложило.

— Что? — спросила Марсали.

— Пустяки, — ответила я. — Сиди тихо и не высовывайся. Все равно мы ничего не можем сделать.

Признаться, мне по собственному опыту было известно, что нет ничего хуже, чем беспомощно ждать, пока мужчины сражаются, но никакой приемлемой альтернативы у нас не было.

Сюда, вниз, шум схватки доносился лишь в виде отдаленных, приглушенных ударов, отдававшихся дрожью по всему кораблю.

— О господи, Фергюс! — в ужасе прошептала Марсали. — Пресвятая Дева, спаси его!

Я молча вторила ее молитве, думая о Джейми, находившемся наверху, в центре хаоса. Перекрестившись в темноте, я дотронулась пальцами до той самой точки между бровями, которую он поцеловал всего несколько минут назад, стараясь не думать о том, что это, возможно, было наше последнее соприкосновение.

Неожиданно сверху громыхнуло, и весь корпус корабля содрогнулся.

— Они взрывают корабль! — Марсали в панике вскочила на ноги. — Они нас потопят! Надо выбираться! Иначе отправимся на дно!

— Подожди! — крикнула я. — Это всего лишь канонада.

Но ни слушать, ни ждать Марсали не хотела: я слышала, как она, охваченная слепой паникой, неловко поспешила к выходу, всхлипывая и ругаясь, когда натыкалась на блоки гуано.

— Марсали! Вернись!

В трюме царила полная темнота. Вслепую я сделала несколько тагов в пыльной духоте, пытаясь по звуку определить ее местоположение, но осыпавшиеся груды гуано искажали и приглушали шумы. Сверху раздался грохот еще одного взрыва, за ним почти сразу же последовал другой. Сотрясение подняло еще больше едкой вонючей пыли; я закашлялось, на глазах выступили слезы.

Вытерев глаза рукавом, я заморгала. Нет, не померещилось: из-за края ближнего к трапу отсека виднелось тусклое свечение.

— Марсали! — позвала я. — Ты где?

Ответом был истошный визг, раздавшийся оттуда, где виднелся свет. Огибая препятствия, я выбежала к подножию трапа и увидела Марсали, бившуюся в руках здоровенного полуголого мужчины. Этого толстого, широкоплечего детину со множеством татуировок на жирном торсе и ожерельем из монет и каких-то побрякушек на шее только потешали попытки девушки вырваться.

Но тут он заметил меня, и глаза его на плоской физиономии под пучком перепачканных дегтем черных волос расширились. Рот приоткрылся в глумливой усмешке, демонстрируя примечательно малое количество зубов, и выдал что-то на языке, похожем на испорченный испанский.

— Отпусти ее! — громко крикнула я. — Basta, саbrón![36]

На этом мои познания в испанском исчерпались. Мое заступничество, похоже, позабавило пирата. Он ухмыльнулся еще шире, отпустил Марсали и повернулся ко мне. Я швырнула в него один из скальпелей.

Железяка отскочила от его головы. Пират растерялся, отшатнулся, и Марсали, воспользовавшись его замешательством, проскочила мимо и бросилась к трапу.

Пират замешкался, выбирая между нами, но когда Марсали уже добралась до верха и высунулась в люк, он с удивительным для его веса проворством в несколько прыжков настиг ее и схватил за ногу. Она завопила.

Бессвязно бормоча ругательства, я подскочила к подножию трапа и изо всех сил рубанула пирата по ноге своим ампутационным ножом с длинной рукояткой. Пират пронзительно взвизгнул, и что-то маленькое пролетело мимо меня, обрызгав щеку горячей кровью.

Испугавшись, я отпрянула и непроизвольно взглянула вниз — что там упало? Это оказался маленький коричневый палец ноги, мозолистый, грязный, с черным ногтем.

Пират тяжело спрыгнул рядом со мной на настил трюма, так что задрожали доски, и бросился ко мне. Я быстро отступила, но он схватил меня за рукав. Я дернулась — послышался треск разрываемой ткани — и ткнула ему в лицо ножом, все еще зажатым в руке.

Враг, не ожидавший от меня подобной прыти, отшатнулся, поскользнулся в собственной крови и грохнулся на доски. Я отбросила нож, метнулась к трапу и стала карабкаться наверх.

Он был так близко, что схватил меня за подол, но я снова вырвалась и, задыхаясь от заполнявшей трюм едкой пыли, взлетела по трапу. Мой преследователь орал что-то на неизвестном мне языке, и какая-то часть моего сознания, не занятая решением неотложной задачи по спасению, услужливо подсказала, что это, кажется, португальский.

Я выскочила из трюма на палубу, в самую гущу хаоса. Воздух был наполнен пороховым дымом, звучали выстрелы, лязгала сталь, повсюду сходились в схватке и падали люди.

У меня не было времени оглядеться: снизу, из люка позади меня, доносилось хриплое дыхание. Я вскочила на поперечину и на миг застыла, балансируя на узкой жердине. Внизу пенилась и бурлила темная морская вода. Я вцепилась в веревки и стала взбираться по снастям вверх.

И почти сразу поняла, что сделала ошибку. Он был моряком, а я нет, к тому же ему не мешало совсем не приспособленное для лазания по вантам и реям женское платье. Троса дергались и вибрировали в моих руках, отзываясь на перемещения гнавшегося за мной тяжеленного преследователя.

Он взбирался по вантам с ловкостью гиббона и скоростью, несопоставимой с той, с какой я, цепляясь за снасти, медленно продвигалась вверх. Наконец пират поравнялся со мной и плюнул мне в лицо. Движимая отчаянием, я продолжала взбираться; больше мне все равно ничего не оставалось. Он без видимых усилий следовал с той же скоростью и, злобно усмехаясь, цедил сквозь зубы в мой адрес какие-то ругательства. На каком языке они звучали, не имело значения: смысл их был очевиден. Пират ухватился одной рукой за рею, повис на ней, выхватил абордажную саблю, и меня едва не настиг его яростный удар.

Я была слишком испугана, чтобы кричать. Податься было некуда, делать нечего. Я изо всех сил зажмурилась, надеясь, что все произойдет быстро. Затем послышался звук удара, резкий хриплый возглас, и меня обдало сильным запахом рыбы. Я открыла глаза.

Пират исчез. Пинг Ан сидел на рее в трех футах от меня. Его хохолок сердито топорщился, крылья были наполовину расправлены, чтобы удерживать равновесие.

— Гва! — сердито крикнул он, повернув ко мне маленький, похожий на бусинку, желтый глаз и предостерегающе выставив клюв.

Пинг Ан терпеть не мог шума и беспорядка. И явно не любил португальских пиратов.

Перед глазами у меня танцевали точки, голова кружилась, и я, дрожа, вцепилась в веревку, дожидаясь, когда почувствую себя способной двигаться снова.

Шум внизу начал стихать, крики если и звучали, то по-другому. Что-то произошло. Я подумала, что все кончено.

Послышались новые звуки: неожиданный хлопок поймавших ветер парусов и тягучий, дрожащий звон натянувшихся под моими руками вантов. Все действительно закончилось: пиратский корабль уходил. По другому боргу «Артемиды» была видна черневшая на фоне серебристого Карибского неба паутина мачт, рей и снастей удаляющегося судна. Медленно, очень медленно я стала спускаться.

Внизу по-прежнему горели фонари. В воздухе еще висел запах порохового дыма, па палубе валялись тела. Мои глаза с тревогой скользили по ним, высматривая рыжие волосы, а когда я наконец их увидела, сердце мое подпрыгнуло.

Джейми сидел на бочке недалеко от штурвала, откинув голову назад и закрыв глаза, с тряпицей на лбу и стаканом виски в руке. Мистер Уиллоби стоял рядом на коленях и оказывал первую помощь — то есть наливал виски — Уилли Маклеоду, привалившемуся спиной к мачте.

Меня трясло от напряжения, голова кружилась, слегка знобило. «Шок, — подумала я. — Ничего удивительного. Пожалуй, мне тоже не помешает полечиться виски».

Ухватившись покрепче за ванты, я соскользнула по ним на палубу, не обращая внимания на то, что жесткие троса ободрали в кровь ладони. Я исходила потом, и в то же время меня знобило, лицо неприятно покалывало.

Когда я неловко приземлилась на палубу, Джейми встрепенулся открыл глаза, и одно лишь облегчение в его взоре словно притянуло меня к нему. Мне стало гораздо лучше, когда, преодолев разделявшие нас несколько футов, я ощутила под своими руками его теплые мускулистые плечи.

— С тобой все в порядке? — спросила я.

— Чепуха, слегка зацепило, и все, — с улыбкой ответил Джейми.

На голове у него была небольшая рана — видимо, задело пистолетной пулей, — но кто-то уже перевязал его. На груди по рубашке расплывались кровавые потеки, темные, уже засохшие, а вот рукава оказались вымочены в красной, свежей крови.

— Джейми! — Я вцепилась в его плечо, глядя на него будто сквозь туман. — Посмотри, ты же весь в крови!

Мои руки и ноги онемели, и я почти не ощутила, как он, встревоженно вскочив с бочки, схватил меня за руки. Последним, что мне удалось разглядеть среди вспышек света, было его побледневшее даже под густым загаром лицо.

— Боже мой! — послышался из вращающейся черноты его удаляющийся голос — Это не моя кровь, Сассенах, а твоя!

***

— Вовсе я не думаю умирать, — сварливо проворчала я. — Разве что от жары. Сними с меня хоть часть этих чертовых покрывал.

Марсали, с причитаниями умолявшая меня не покидать этот мир, отреагировала на мои слова с явным облегчением.

Она прекратила охать, обрадованно всхлипнула, но даже и не подумала шевельнуться, чтобы убрать что-нибудь из великого множества одеял, плащей и прочих покрывал, в которые я была закутана.

— О нет, матушка Клэр, никак нельзя! Папа сказал, что вас следует держать в тепле!

— В тепле! Чтобы сварить меня заживо?

Я находилась в капитанской каюте, и даже несмотря на открытые кормовые окна под нагретой солнцем палубой царила духота, усугублявшаяся испарениями нашего специфического груза.

Я забарахталась, пытаясь выбраться из-под своих оберток, но не слишком преуспела: впечатление было такое, будто в мою правую руку ударила молния.

Мир потемнел, перед глазами заплясали яркие вспышки.

— Лежи спокойно! — донесся сквозь волну тошноты и головокружения суровый голос шотландца.

Он подсунул руку мне под плечи, приподнял и широкой ладонью поддержал мой затылок.

— Вот так, хорошо. Теперь ляжем снова, мне на руку. Ты как, Сассенах?

— Плохо! — честно ответила я, глядя на цветные спирали, крутящиеся под моими веками. — Сейчас меня стошнит.

Пока меня выворачивало, мне казалось, что при каждом спазме в мою правую руку вонзается множество раскаленных ножей.

— Иисус Твою Рузвельт Христос! — выдохнула я.

— Ну что, все?

Джейми склонился надо мной и осторожно опустил мою голову обратно на подушку.

— Если ты спрашиваешь, не умерла ли я, то ответ будет — увы, нет.

Я с трудом приподняла одно веко.

Джейми стоял на коленях возле койки и выглядел чертовски по-пиратски с окровавленной повязкой на голове и в заляпанной кровью рубахе.

Он не двигался, каюта тоже, и я осторожно открыла второй глаз.

Джейми слабо улыбнулся.

— Нет, вовсе ты не умерла. То-то Фергюс обрадуется.

И тут, словно по сигналу, в каюту вбежал взволнованный француз. Когда он увидел меня в сознании, его лицо расплылось в ослепительной улыбке, и он тут же исчез, а снаружи донесся его громкий голос, оповещавший команду о моем спасении. К великому моему смущению, палуба отреагировала на эту новость хором радостных восклицаний.

— Что случилось? — спросила я.

— Что случилось?

Джейми, наливавший воду в чашку, замешкался и воззрился на меня через край посудины. Затем он снова опустился на колени рядом с койкой, фыркнул и приподнял мне голову, давая возможность отпить глоток.

— Она спрашивает, что случилось, а? И правда — что? Ничего особенного, просто я говорю ей, чтобы она тихо сидела внизу и носа не высовывала, после чего она падает, не иначе как с неба, прямо к моим ногам, истекая кровью.

Джейми склонился над койкой, вперив в меня взгляд. Он производил устрашающее впечатление, а уж когда его свирепая, заросшая щетиной, окровавленная и разъяренная физиономия нависла в нескольких дюймах над моим лицом, мне оставалось только снова зажмуриться.

— А ну, посмотри на меня! — потребовал он не терпящим возражений тоном.

Пришлось подчиниться.

Джейми пробуравил меня насквозь голубыми глазами, сузившимися от гнева.

— Ты хоть понимаешь, что чуть не отправилась на тот свет? — прорычал он. — У тебя рука рассечена от подмышки до локтя, рана такая, что кость видно, и не успей я вовремя ее перевязать, ты бы сейчас была кормом для акул.

Здоровенный кулак обрушился на мою койку, заставив меня вздрогнуть. Это отдалось болью в руке, но я не издала ни звука.

— Черт возьми, женщина! Ты, похоже, никогда не будешь делать то, что тебе говорят.

— Похоже, — смиренно ответствовала я.

Джейми сурово нахмурился, но я видела, как уголок его рта подергивается под медной щетиной.

— Ладно, — проворчал мой муж. — Надо бы оставить тебя привязанной к пушке, физиономией вниз, да чтобы конец веревки был у меня в руке. Уиллоби! — крикнул он, и на зов мигом явился мистер Уиллоби с подносом, на котором стояли дымящийся чайник и бутылка бренди.

— Чай! — выдохнула я, порываясь сесть. — Амброзия!

Несмотря на царившую в каюте духоту, горячий чай был как раз тем, что мне требовалось. Бодрящая, сдобренная бренди жидкость скользнула вниз по горлу и наполнила мое дрожавшее чрево приятным теплом.

— Никто не умеет заваривать чай лучше, чем англичане, — заявила я, вдыхая чудесный аромат. — Кроме китайцев.

Мистер Уиллоби просиял и отвесил церемонный поклон.

Джейми фыркнул.

— Ну так и наслаждайся им, пока есть возможность.

Это прозвучало несколько зловеще, и я с подозрением воззрилась на него.

— О чем это ты, хотелось бы знать?

— О том, что, когда ты закончишь, я намерен заняться лечением твоей руки, — проинформировал он меня, поднял чайник и заглянул в него. — Сколько, ты говоришь, крови содержится в человеческом теле?

— Около восьми кварт, — растерянно ответила я. — А что?

Джейми опустил чайник и перевел взгляд на меня.

— А то, — с нажимом сказал он, — что, судя по луже, которую ты оставила на палубе, из тебя вылилось не меньше половины. Давай пополни ущерб хоть этим.

Он снова наполнил чашку, поставил чайник на стол и удалился.

— Боюсь, Джейми на меня злится, — пожаловалась я мистеру Уиллоби.

— Дзей-ми не злиться, нет, — постарался утешить меня китаец, деликатно положив руку мне на плечо. — Болеть, да?

Я вздохнула.

— Если честно признаться, то еще как!

Мистер Уиллоби улыбнулся и, легонько похлопав меня по плечу, пообещал:

— Моя помогать. Потом.

Несмотря на пульсирующую боль, мне было приятно узнать, что урон, понесенный остальной командой, если верить мистеру Уиллоби, свелся к порезам и ушибам, не считая контузии да несложного перелома.

Топот в проходе возвестил о возвращении Джейми, сопровождаемого Фергюсом, который нес под мышкой мой ларец с лекарствами, а в руке бутылку бренди.

— Ладно, — решившись, вздохнула я, — давайте посмотрим.

Разумеется, раны мне видеть случалось, и эта была не самой страшной. С другой стороны, рассматривать собственную разорванную плоть было затруднительно.

— Ох! — вырвалось у меня.

Джейми высказался по поводу моей раны более забористо, но и более точно. Это был длинный глубокий разрез, тянувшийся чуть наискось по передней стороне моего бицепса, не доходя примерно на дюйм до локтевого сгиба. Края раны широко расходились, а глубина была такова, что позволяла увидеть белую кость.

Кровотечение продолжалось, несмотря на тугую повязку, но кровь сочилась медленно, кажется, главные сосуды рассечены не были.

Джейми откинул крышку моего ларца с лекарствами и задумчиво ворошил содержимое большим пальцем.

— Тебе нужен шовный материал и иголка, — подсказала я и вздрогнула: до меня только сейчас дошло, что мне предстоит выдержать наложение тридцати, а то и сорока стежков без всякого наркоза, не считая бренди.

— Что, настойки опия нет? — спросил Джейми, хмуро уставясь в коробку.

Наши с ним мысли явно работали в одном и том же направлении.

— Нет. Я использовала весь запас еще на «Дельфине».

Сдерживая дрожь в левой руке, я налила в свою пустую чайную чашку основательную порцию крепкого бренди и отпила изрядный глоток.

— Спасибо за заботу, Фергюс, — сказала я, кивком указав на принесенную им бутылку бренди, — но сомневаюсь, чтобы мне потребовались аж две бутылки.

Учитывая крепость выдержанного Джаредова французского бренди, представлялось сомнительным, что мне удастся осилить больше чайной чашки. Я думала лишь о том, что лучше: осушить ее залпом или оставаться в относительно трезвом состоянии, чтобы наблюдать за процедурой, потому что никакой возможности зашить рану самой, левой рукой да еще дрожа как осиновый лист, у меня не было. Фергюс помочь тоже не мог. Правда, большие руки Джейми могли действовать с удивительной ловкостью.

Джейми прервал мои размышления, взяв вторую бутылку.

— Это не для питья, Сассенах, а для промывания раны.

— Что?

В своем шоковом состоянии я и думать забыла о необходимости дезинфекции. Не имея ничего лучше, я обычно промывала раны чистым зерновым спиртом, разведенным пополам с водой, но мой запас уже был израсходован.

Я чувствовала, что губы слегка немеют, причем не только из-за действия выпитого бренди. Горцы относились к числу самых отважных и стойких воинов, и моряки относились к той же категории. Эти люди не жаловались, когда я вправляла им сломанные кости, делала небольшие операции, зашивала страшные раны и вообще причиняла нешуточную боль, но когда дело доходило до дезинфекции спиртом, даже они орали так, что крики разносились на многие мили.

— Подожди минутку, — встрепенулась я. — Может быть, немножко кипяченой воды?

Джейми посмотрел на меня неодобрительно.

— От проволочек легче не станет, Сассенах. Фергюс, бери бутылку.

И прежде чем я успела открыть рот, он усадил меня к себе на колени, крепко прижал мою левую руку к телу, а правую зажал, словно в тисках, раной вверх.

Кажется, старина Эрнест Хемингуэй как-то изрек: «Предполагается, что от боли вы лишитесь чувств, но, к сожалению, этого никогда не происходит». Вот что я могу сказать папе Хему в ответ: или у нас существенно разные представления о понятии «лишиться чувств», или ему просто никто и никогда не лил бренди на открытую рану.

Правда, я, видимо, тоже не полностью потеряла сознание, поскольку, когда снова начала воспринимать окружающее, услышала голос Фергюса.

— Прошу вас, миледи, не надо так страшно кричать: это расстраивает людей.

Уж сам-то Фергюс и точно расстроился не на шутку. Лицо его побледнело, на лбу выступил пот. И насчет людей он был прав: несколько моряков заглядывали в каюту сквозь дверной проем или окна, и на лице каждого были написаны озабоченность и страх.

Призвав на помощь все свое самообладание, я ухитрилась слабо им кивнуть. Джейми продолжал крепко удерживать меня в объятиях. Трудно было сказать, кто именно из нас двоих дрожал, не исключено, что оба.

Так, содрогаясь, не без посторонней помощи, я опустилась в широкое капитанское кресло. Руку по-прежнему жгло как огнем. Джейми держал одну из моих искривленных хирургических иголок и кетгут, однако я чувствовала, что предстоявшее не внушало ему оптимизма.

И тут неожиданно в дело вмешался мистер Уиллоби. Он невозмутимо забрал иголку из руки Джейми и уверенно заявил:

— Мой может это сделать. Ваша подождать.

После чего удалился по направлению к корме, вероятно чтобы принести что-то нужное.

Джейми не возразил, я тоже. Мы одновременно испустили вздох облегчения, и я рассмеялась.

— Подумать только, — вырвалось у меня, — как-то раз я сказала Бри, что все крупные мужчины доброжелательные и мягкосердечные, а коротышки склонны ко всяким гадостям.

— Ну так ведь из всякого правила имеются исключения, которые его лишь подтверждают.

Джейми бережно обтер мое лицо влажной тряпицей.

— Не хочу знать, как это с тобой случилось, Сассенах, — со вздохом сказал он, — но, ради бога, никогда больше так не делай.

— Да я и не собиралась ничего делать… — сердито начала я, но тут вернулся мистер Уиллоби с маленьким рулончиком зеленого шелка, который я уже видела, когда он лечил Джейми от морской болезни.

— О, у тебя есть маленькие иголки? — обрадовался Джейми, с интересом глядя на тоненькие золотые иглы, и улыбнулся мне. — Не напрягайся, Сассенах, это не больно. Во всяком случае, не очень.

Мистер Уиллоби прощупал мою правую ладонь, нажимая то там, то здесь, потом потянул, подергал и слегка согнул по очереди каждый мой палец и наконец, взявшись за запястье, надавил на точку между лучевой и локтевой костью.

— Это внутренние врата, — пояснил он. — Здесь спокойствие. Здесь мир.

Мне отчаянно хотелось, чтобы так оно и было.

Он нацелил золотую иголку на выбранное место и, ловко крутанув большим и указательным пальцами, пронзил ею кожу.

От укола я дернулась, но китаец держал мою руку хоть и мягко, но крепко. Боль мигом прошла, и я расслабилась.

Мистер Уиллоби воткнул по три иголки в каждое запястье и одну, особенно длинную, как у дикобраза, и пугающую с виду, в верхнюю часть правого плеча. Хотя я чувствовала себя подопытным кроликом, мне было интересно. Иголки, кроме момента первого укола, совершенно меня не беспокоили. Мистер Уиллоби тем временем надавливал на какие-то одному ему ведомые точки на моем плече и шее, мурлыча себе под нос.

Трудно было сказать, то ли моя правая рука онемела, то ли сама я ошалела от всего пережитого, но боль казалась уже не такой сильной, во всяком случае пока китаец не стал орудовать иглой, накладывая стежки.

Джейми ласково потрепал меня по щеке:

— Можешь вздохнуть, Сассенах, хуже уже не будет.

Я сделала вдох, только после его слов осознав, что задерживала дыхание. Напрячься и одеревенеть меня заставил страх перед болью, сама же боль, которую причиняла мне игла в руках китайца, была хоть и весьма неприятна, но терпима.

Я осторожно выдохнула и изобразила что-то вроде улыбки. Уиллоби напевал себе под нос китайскую песню. Джейми на той неделе перевел ее мне. То была песенка фривольного содержания: молодой человек пункт за пунктом перечислял физические достоинства своей возлюбленной. Я надеялась, что китаец закончит со своими стежками прежде, чем дело дойдет до ее ног.

— Скверная рана, — пробормотал Джейми, глядя на работу мистера Уиллоби. — У меня на это не хватило бы духу. Что это было — малайский нож или абордажная сабля?

— Думаю, абордажная сабля, — ответила я. — Точнее, знаю. Он погнался за…

— Хотел бы я знать, с чего они на нас набросились? — размышлял вслух Джейми, проигнорировав мои слова. — Уж конечно, не из-за груза.

— Да уж наверное, — согласилась я. — Но может быть, они не знали, что вы везете?

В последнее, впрочем, поверить было трудно: аммиачный запах гуано летучих мышей окружал нас облаком, и уже в сотне ярдов ни у кого не оставалось сомнений в характере нашего груза.

— Возможно, они просто решили, что «Артемида» достаточно мала и захватить ее не составит труда. А она сама по себе ценная добыча, хоть с грузом, хоть без него.

Я взглянула на мистера Уиллоби, который прервал свою песню, чтобы завязать узелок. Мне показалось, что он дошел до описания пупка, но я не стала заострять на этом внимание.

— А название этого пиратского корабля нам известно? — спросила я. — Конечно, пиратов в здешних краях, надо думать, хоть отбавляй, но мы знаем, что «Бруха» была в этих водах три дня назад и…

— Так я и думал! — воскликнул Джейми. — Конечно, в темноте я мало что разглядел, но размер тот же, и этот широкий испанский бимс…

— Ну вот, а тот пират, который гнался за мной, говорил на…

Из коридора донеслись голоса, и мне опять пришлось прерваться. Вошел Фергюс, смущенный тем, что прервал разговор, но явно пребывающий в возбуждении. Он держал в руке что-то поблескивающее и позвякивающее.

— Милорд, — доложил он, — Мейтленд нашел на передней палубе мертвого пирата.

Джейми поднял рыжие брови, переводя взгляд с Фергюса на меня.

— Мертвого?

— Мертвее не бывает, милорд, — пожал плечами Фергюс.

Мейтленд выглядывал из-за его плеча, желая получить свою порцию славы.

— О да, сэр, — пылко заверил он Джейми. — Мертвый, как гвоздь: у него башка размозжена, да так, что смотреть страшно.

Все трое мужчин повернулись ко мне, и я ответила им скромной улыбкой.

Джейми потер рукой лицо. Глаза его были красными, струйка крови высыхала возле уха.

— Сассенах… — начал он сдержанным тоном.

— Я пыталась тебе рассказать, — произнесла я с видом оскорбленной добродетели.

Под воздействием потрясения, бренди и иглоукалывания, воодушевленная осознанием факта собственного спасения, я начинала чувствовать приятное головокружение, и последние усилия мистера Уиллоби меня почти не тревожили.

— Он носил такую штуковину, милорд.

Фергюс шагнул вперед и положил на стол перед нами пиратское ожерелье. Оно состояло из серебряных пуговиц от военного мундира, полированных ореховых скорлупок, больших акульих зубов, кусочков шлифованных раковин морского ушка, обломков перламутра и большого числа позвякивающих монет с дырочками посередине, чтобы нанизывать на кожаный шнурок.

— Сдается мне, вам стоит на это взглянуть.

Фергюс взял в руку одну из поблескивающих монеток.

Она была серебряной, не потускневшей, и затуманенным после бренди взглядом мне удалось разглядеть на аверсе двойное изображение Александра. Тетрадрахма, IV век до Рождества Христова. В великолепной сохранности.

***

Совершенно вымотанная дневными событиями, я уснула сразу же после того, как бренди заглушило боль в руке. К тому времени как стемнело, действие алкоголя, увы, кончилось, и рука, казавшаяся распухшей, отзывалась острой, словно уколы множества скорпионьих жал, болью не только на любое движение, но даже на биение сердца.

Большая, в три четверти, луна нависла над самым горизонтом, как золотая серьга. Корабль поворачивался, и луна постепенно пропадала из виду, награждая меня на прощание недобрым взглядом. Тело мое дышало жаром — похоже, у меня начиналась лихорадка.

На шкафчике, по другую сторону каюты, стоял кувшин с водой. Чувствуя слабость и головокружение, я спустила ноги с койки, и моя рука тут же дала о себе знать, ощутимо протестуя против того, чтобы ее тревожили. А потом я охнула, ибо тьма на полу неожиданно зашевелилась, и у меня из-под ног раздался голос Джейми:

— Тебе больно, Сассенах?

— Немножко, — ответила я, не желая драматизировать свое положение.

Сжав зубы, я неуверенно поднялась на ноги, осторожно поддерживая правый локоть левой рукой.

— Это хорошо.

— Что здесь хорошего? — возмутилась я.

Из темноты донесся короткий смешок, и Джейми сел. Его голова неожиданно оказалась на виду, вынырнув из тени на лунный свет.

— Потому хорошо, — пояснил он, — что если рана начинает болеть, значит, она затягивается. Ты ведь не чувствовала ничего такого, когда это случилось?

— Не чувствовала, — признала я.

Зато сейчас чувствовала, да еще как. Воздух в открытом море был гораздо прохладнее, и проникавший через окно соленый ветерок приятно обдувал лицо. Я вся была покрыта потом, рубашка промокла насквозь и липла к грудям.

— То-то и оно: я это видел, и это меня пугало. Дело в том, Сассенах, что как раз смертельную рану человек обычно не чувствует.

Я рассмеялась, но тут же замолчала, потому что смех отдался болью в руке.

— С чего ты это взял? — осведомилась я, неловко наливая воду левой рукой. — Надо полагать, не из собственного опыта?

— Не из собственного. Из опыта Мурты.

Казалось, будто вода льется в чашку беззвучно: ее плеск терялся в шуме волн. Я поставила кувшин и подняла чашку: в лунном свете поверхность воды казалась черной. За все время, прошедшее с нашего воссоединения, Джейми ни разу не упоминал при мне Мурту. Я спрашивала Фергюса, но тому было известно лишь, что маленький сухопарый шотландец погиб при Каллодене.

— Дело было при Каллодене.

Голос Джейми едва пробивался сквозь скрип дерева да свист гнавшего нас вперед ветра.

— Ты знаешь, что они там предавали мертвые тела огню? Слыша, как они это делают, я гадал, каково будет самому оказаться в огне, когда придет мой черед.

Лунный свет сделал его лицо безжизненным, оно казалось черепом со светлыми плоскостями щек, белеющими зубами и пустыми, темными провалами глазниц.

— Я прибыл к Каллоденуу с намерением умереть, — чуть громче произнес Джейми. — Но у всех остальных такого намерения не было. Я был бы счастлив поймать мушкетную пулю в самом начале, однако пересек все поле до вражеских позиций и проделал полпути обратно, в то время как людей рядом со мной разрывало в клочья.

Он встал и воззрился на меня сверху.

— Почему? Почему, Клэр? Почему я жив, а они нет?

— Откуда мне знать? Может быть, из-за твоей сестры, твоих близких? Из-за меня?

— У них тоже были близкие. Жены, возлюбленные, дети — о них было кому скорбеть. Но они ушли, а я до сих пор здесь. Почему?

— Я не знаю, Джейми, — сказала я, прикасаясь к его щеке, уже успевшей обрасти колючей щетиной, неодолимым признаком жизни.

Он вздохнул, на миг прижавшись щекой к моей ладони.

— Я все равно не могу не задаваться вопросами, когда думаю о них, особенно о Мурте.

Джейми беспокойно отвернулся, его взгляд затуманился, и я поняла, что мысленно он сейчас там, на вересковой пустоши, — марширует в одном строю с мертвецами.

— Мы могли выступить раньше, но наши люди, голодные, замерзшие, стояли в строю не один час, дожидаясь, когда его высочество отдаст приказ атаковать.

Только вот Карл Стюарт, командный пункт которого находился на скалах, в глубоком, безопасном тылу, и который впервые за всю кампанию принял на себя командование своими войсками в сражении, все колебался и откладывал решение. И тем самым дал англичанам время, чтобы выкатить вперед пушки, нацелить их прямой наводкой на неровные шеренги горцев и открыть огонь.

— Думаю, для многих это стало облегчением, — тихо произнес Джейми. — Каждому бойцу на поле было уже ясно, что дело проиграно и все мы, в сущности, уже мертвы. Люди стояли и ждали конца, видя уставившиеся на них смертоносные черные жерла пушек. Стояли молча. Я слышал лишь свист ветра да крики английских солдат, доносившиеся с той стороны поля.

А потом загрохотали пушки, люди попадали наземь, а немногие уцелевшие, хотя строй их и поредел, выхватили клинки и устремились на врага с гэльским боевым кличем, заглушаемым канонадой и уносимым ветром.

— Все заволокло густым дымом, и видеть можно было только на несколько футов перед собой. Я сбросил обувь и, отчаянно крича, устремился туда.

Его бескровные губы скривились.

— В тот миг я был счастлив, — не без удивления сказал Джейми. — В конце концов, мной двигало желание умереть, и если мне и было чего бояться, так это того, что я буду ранен и умру не сразу. Но я все равно умру и, когда это произойдет, встречусь с тобой и все будет хорошо.

Я придвинулась ближе к нему, и он взял меня за руку.

— Люди вокруг меня падали как подкошенные: картечь и мушкетные пули свистели и жужжали, словно шмели, совсем рядом с моей головой, но на мне не было даже царапины.

Один из очень немногих уцелевших после атаки, он добрался до британских позиций незамеченным, и английские артиллеристы воззрились на выскочившего из дыма горца, как на демона. Его широкий влажный от дождя клинок сверкнул — и обагрился кровью.

— Где-то на задворках сознания маячила мысль о том, чего ради их вообще убивать, — задумчиво припомнил Джейми. — Ясно ведь было, что битва нами проиграна, и сколько бы врагов я ни убил, этим уже ничего не исправишь. Но меня обуяла жажда убийства. Ты это понимаешь?

Он стиснул мои пальцы, и я тоже пожала его руку, давая утвердительный ответ.

— Я не мог остановиться. И не стал бы.

Его голос звучал спокойно, без горечи или обвинений.

— Наверное, это очень старое чувство — желание забрать врага в могилу вместе с собой. В груди моей словно полыхал пожар, и я… я отдался ему, — просто заключил он.

Орудийный расчет состоял из четырех человек, у которых из оружия имелись лишь нож и пистолет и которые никак не ожидали, что здесь, в тылу, они могут подвергнуться нападению. Против переполнявшей Джейми безумной ярости они были бессильны и полегли все четверо.

— Земля дрожала под моими ногами. Шум оглушал так, что невозможно было думать. А потом до меня дошло, что я нахожусь позади английских пушек. Не самое подходящее местечко для смерти, а? — усмехнулся Джейми.

И он отправился назад через вересковую пустошь, чтобы присоединиться к погибшим горцам.

— Мурта сидел посреди поля, привалившись к кочке. На нем было по меньшей мере двенадцать ран, самая страшная зияла на голове. Я решил, что он мертв.

Однако это было не так: когда Джейми опустился на колени возле крестного отца и поднял его сухощавое тело на руки, Мурта открыл глаза.

— Он видел меня. И улыбался.

Мурта протянул руку и слегка коснулся его щеки. «Не бойся, bhalaich[37], — прошептал старик, используя ласковое обращение к детям, причем к любимым. — Чтобы я, с такими пустяшными ранами, взял да помер?»

Я долго стояла молча, держа Джейми за руку. Наконец другая его рука осторожно, очень осторожно коснулась моей, раненой.

— Сассенах, столько добрых людей попали в беду, а то и умерли только из-за того, что знали меня! Я отдал бы всего себя за возможность на миг избавить тебя от боли и с трудом подавляю желание дотронуться до тебя прямо сейчас, чтобы услышать твой голос и точно знать, что я не убил и тебя тоже.

Я наклонилась и прикоснулась губами к его груди — из-за жары Джейми спал обнаженным.

— Ты не убил меня. Ты не убил Мурту. И мы найдем Иэна. Пусти-ка меня обратно в постель, Джейми.

Некоторое время спустя, когда меня уже одолевал сон, с пола рядом с моей кроватью донесся его голос.

— Знаешь, мне редко хотелось возвращаться домой к Лири, — задумчиво сказал Джейми. — Но когда я все же делал это, то находил ее там, где оставил.

Я повернула голову, прислушиваясь к его тихому дыханию.

— А, так вот какая жена тебе нужна? Которую где положишь, там и возьмешь?

Он то ли засмеялся, то ли закашлялся, но ничего не ответил, а спустя несколько мгновений раздался его равномерный храп.

### Глава 55. ИЗМАИЛ

Спала я беспокойно и пробудилась поздно, в лихорадке, с пульсирующей головной болью. В подобном состоянии меня не хватило даже на то, чтобы протестовать, когда Марсали заявила, что нужно протереть мне лоб. Я благодарно расслабилась и, закрыв глаза, блаженствовала, ощущая нежные прикосновения смоченной уксусом прохладной ткани к моим разгоряченным вискам.

По правде говоря, эти прикосновения оказались столь успокаивающими, что я снова уплыла в сон, не заметив, как Марсали ушла. Другое дело, что снилась мне всякая дрянь вроде темных штолен и обгорелых костей, а разбудил грохот. С перепугу я подскочила на койке и резко села, отчего в мой бедной головушке произошла ослепительно белая вспышка боли.

— Что такое? — вскричала я, хватаясь обеими руками за голову, словно иначе бы она отвалилась. — Что происходит?

Окно было занавешено, чтобы меня не беспокоил свет, и глаза не сразу приспособились к сумраку.

У противоположной стены каюты маячила внушительная фигура, схватившаяся, будто передразнивая меня, за голову. Она разразилась потоком ругательств на смеси китайского, французского и гэльского языков.

— Черт побери! — Это уже прозвучало по-английски. — Провались все к хренову дьяволу!

Джейми отшатнулся к окну, держась за голову, которой основательно приложился к уголку моего шкафа. Он сорвал занавеску и открыл окно, впустив в каюту приятную струйку свежего воздуха и слепящий свет.

— Можешь ты, черт тебя побери, сказать, какого беса ты делаешь? — спросила я чрезвычайно суровым тоном, объяснявшимся тем, что свет колол мои чувствительные веки, точно иголками, а когда я схватилась за голову, это движение заставило вспомнить о каждом стежке, наложенном на раненую руку.

— Я искал твой ларец со снадобьями, — ответил Джейми, прикасаясь к макушке и морщась. — Проклятье, голову проломил. Ты только взгляни!

Он сунул мне под нос два пальца, слегка вымазанных в крови. Я положила на них смоченную уксусом тряпицу и снова откинулась на подушки.

— С чего это тебе вдруг понадобился ларец с лекарствами? И почему не спросить у меня, вместо того чтобы устраивать тут возню и биться о стенки, словно пчела в бутылке? — раздраженно спросила я.

— Будить тебя не хотел, вот почему, — смущенно ответил он.

Я не выдержала и рассмеялась, и волны боли побежали по всему моему телу.

— Ничего страшного, что разбудил: мне снился плохой сон. Ну так зачем тебе понадобились лекарства? Кто-нибудь ранен?

— Я же тебе говорю: моя голова пострадала, — ответил Джейми, осторожно промокнул макушку мокрой тряпицей и сморщился. — Не хочешь ее осмотреть?

Вообще-то ответ на этот вопрос был однозначным: «не особенно», — но я жестом велела ему наклониться, чтобы взглянуть на макушку. Под шапкой волос действительно прощупывалась впечатляющая шишка с небольшой ссадиной, но в целом все повреждения тянули разве что на легкую контузию.

— Череп не проломлен, — отметила я. — У тебя самая крепкая башка из всех, какие мне случалось осматривать.

Движимая инстинктом столь же древним, как материнский, я наклонилась и нежно поцеловала шишку.

Джейми поднял удивленно расширившиеся глаза.

— Говорят, это помогает, — пояснила я.

Уголок его губ тронула улыбка.

— О, здорово.

Джейми наклонился и осторожно поцеловал повязку на моей раненой руке.

— Лучше? — спросил он, выпрямившись.

— Намного.

Рассмеявшись, он потянулся за графином, плеснул оттуда немного виски и протянул бокал мне.

— Слушай, нужно твое снадобье для заживления ссадин и порезов, — сказал Джейми, наливая и себе.

— А, отвар боярышника. Знаешь, готового лекарства у меня нет: оно плохо выдерживает хранение, — ответила я, приподнимаясь. — Но если дело срочное, могу его приготовить — много времени это не займет.

Сама мысль о том, что нужно встать и тащиться на камбуз, повергала в уныние, но, возможно, встряска пошла бы мне на пользу.

— Ничего срочного, — успокоил меня Джейми. — Просто у нас в трюме пленник, похоже основательно избитый.

Я опустила стакан и уставилась на мужа.

— Пленник? Откуда у нас взялся пленник?

— С пиратского корабля. — Джейми насупил брови. — Хотя я не думаю, что он пират.

— А кто же тогда?

Джейми залпом выпил виски и покачал головой.

— Будь я проклят, если знаю. Судя по рубцам на спине, скорее всего, беглый раб, но я все равно в толк не возьму, почему он это сделал.

— А что он такого интересного сделал?

— Сиганул с «Брухи» прямо в море. Макгрегор заметил это, а когда «Бруха» уплыла, увидел барахтающегося в море человека и бросил ему линь.

— Да, забавно. Почему он так поступил? — спросила я с пробудившимся интересом, благо благодаря спиртному пульсация в висках ослабевала.

Джейми запустил пятерню в волосы и задумался.

— Не знаю, Сассенах, — ответил он, пригладив-таки непокорную шевелюру. — Вероятность того, чтобы такая команда, как наша, попыталась взять на абордаж пиратов, представляется ничтожной: любой купец ограничился бы тем, что отбил нападение. Какой резон захватывать пиратов? Но если он не собирался спасаться от нас, то, может быть, он спасался от них?

Последние золотистые капельки виски оросили мое горло. То была особая смесь Джареда из предпоследней бутылки, и напиток вполне оправдывал данное ему изготовителем название — «Ceò Gheasacach», «Волшебный туман». Почувствовав себя лучше, я приподнялась.

— Если он ранен, я должна взглянуть на него, — заявила я и спустила ноги с койки.

Памятуя о том, как вел себя Джейми за день до этого, я ожидала, что он повалит меня обратно и вызовет Марсали, чтобы та села мне на грудь. Но Джейми задумчиво посмотрел на меня и кивнул.

— Оно бы неплохо. Но ты уверена, Сассенах, что можешь встать?

Уверенности у меня вовсе не было, но я попробовала. Стоило подняться на ноги, как каюта накренилась, а перед глазами заплясали черные и желтые точки, но я устояла, вцепившись в руку Джейми. Чуть погодя некоторое количество крови все же прилило к моей голове, пляска точек прекратилась, и я смогла увидеть озабоченное лицо Джейми.

— Все в порядке, — сказала я с глубоким вздохом. — Пошли.

Пленник находился под палубой, в трюме — низком помещении, заполненном разнообразными грузами. В носовой его части была отгорожена маленькая каморка, служившая местом заточения перепивших или проштрафившихся матросов, где сейчас и содержался пленник.

Во чреве корабля царили темень и духота, и, следуя за Джейми и светом его фонаря по сходням, я почувствовала, что у меня снова начинается головокружение.

Дверь открылась, и я поначалу ничего не увидела, но блеснувшие в свете фонаря глаза выдали присутствие человека. «Черный, как трубочист» — такова была первая мысль, возникшая в моем слегка помутненном сознании, когда на фоне темных досок стало вырисовываться и обретать черты лицо.

Неудивительно, что Джейми считал его беглым рабом: он выглядел африканцем, не рожденным на островах. Черный с красноватым отливом цвет кожи и сама манера держаться отличали его от островитян, выросших в рабстве. Он сидел на бочке со связанными за спиной руками и туго стянутыми ногами. От меня не укрылось, что, как только Джейми поднырнул под перегородку, пленник вздернул подбородок и развернул плечи.

Всю его одежду составляли драные штаны, и было видно, что он хоть и худощав, но очень силен: напряженные, рельефные мышцы выдавали человека, готового к нападению и защите, но никак не склонного к повиновению.

Джейми это тоже заметил и, подав мне знак, чтобы я оставалась позади, у стены, поставил фонарь на бочку, а сам присел на корточки перед пленником, глаза в глаза.

— Amiki, — произнес он, поднимая руки с открытыми ладонями. — Amiki. Bene-bene[38].

Это был «таки-таки», смешанный диалект, широко использовавшийся моряками и торговцами во всех портах, от Барбадоса до Тринидада.

Какое-то время чернокожий молча смотрел на Джейми пустыми глазами, но потом он поднял брови и вытянул связанные ноги.

— Bene-bene, amiki? — произнес он с иронической интонацией, легко узнаваемой на любом языке.

Джейми удивленно фыркнул и потер пальцем нос.

— Это уже что-то, — пробормотал он.

— Он говорит по-английски или по-французски?

Я подошла ближе. Пленник на миг коснулся меня взглядом и безучастно отвел глаза.

— Если и говорит, то не желает в этом сознаваться. Пикар с Фергюсом пытались поговорить с ним прошлой ночью, но он слова не проронил, только таращился на них. То, что он сказал сейчас, это вообще первые слова, произнесенные им на борту.

¿Habla Español?[39] — неожиданно произнес он, обращаясь к пленнику.

Ответа не последовало. Чернокожий даже не посмотрел на Джейми, его безразличный взгляд замер на квадрате открытой двери позади меня.

— Э-э, sprechen sie Deutsche?[40] — задала я пробный вопрос.

Он не ответил. Впрочем, и мои познания в немецком на этом были исчерпаны.

— Nicht Hollander[41] тоже, надо думать.

Джейми наградил меня ироничным взглядом.

— Я, конечно, мало что знаю насчет этого парня, Сассенах, но почему-то чертовски уверен в том, что он не голландец.

— Они везли рабов с Элевтеры, это голландский остров, — проворчала я. — Или с Сент-Круа, а это, кажется, датский.

И только тут (в то утро моя голова работала как никогда медленно) до меня дошло, что пленник — это наша единственная возможность выяснить что-то о пиратах, а стало быть, единственная тонкая ниточка, которая могла протянуться к Иэну.

— Слушай, твоего знания «таки-таки» хватит, чтобы расспросить его об Иэне?

Не сводя взгляда с пленника, Джейми покачал головой.

— Нет. Кроме уже сказанного, я знаю только, как произнести «плохо», «сколько?», «дай сюда» и «брось это, ублюдок». Непохоже, чтобы в нынешних обстоятельствах это здорово помогло.

На миг растерявшись, мы уставились на неизвестного, встретив его ответный бесстрастный взгляд.

— К черту все это, — неожиданно сказал Джейми, вытащил из ножен кортик, обошел бочку и разрезал узлы на запястьях и лодыжках пленника.

Джейми присел на корточки, положив клинок на колени.

— Друг, — четко произнес он на «таки-таки». — Хорошо?

Пленник не ответил, но слегка кивнул с осторожной усмешкой.

— Там, в углу, гальюн, — сказал Джейми по-английски, поднимая кортик и вкладывая в ножны. — Воспользуйся им, а потом моя жена займется твоими ранами.

По лицу чернокожего промелькнула тень удивления. Он снова кивнул, признавая свое поражение, и медленно поднялся с бочки, теребя штаны неловкими, словно онемевшими руками.

Я вопросительно взглянула на Джейми.

— Хуже нет, когда тебя связывают таким манером, — пояснил он как нечто само собой разумеющееся. — Представляешь, невозможно самостоятельно помочиться.

— Представляю, — пробормотала я, предпочитая не думать, откуда ему это известно.

— И чертовская боль в плечах. Ты уж поосторожнее с ним, Сассенах.

В голосе Джейми прозвучало отчетливое предостережение, и я кивнула. Если его что и заботило, так вовсе не плечи пленника.

Я все еще испытывала головокружение, а духота добавила к этому и возобновившуюся головную боль, но мне все-таки досталось меньше, чем пленнику, которому и вправду «основательно всыпали».

Впрочем, повреждения его были по большей части поверхностными. На лбу вздулась здоровенная шишка, на плече краснела затягивающаяся отметина на месте содранного куска кожи и прочее в том же роде. Многих синяков и кровоподтеков на темной коже и при таком освещении мне было просто не рассмотреть.

Кожа на его запястьях и лодыжках была содрана: веревки, которыми его связывали для порки, оставили глубокие, кровоточащие следы. Настойка боярышника тут помочь не могла, но я прихватила с собой баночку мази из горечавки. Опустившись на палубу рядом с ним, я начала осторожно смазывать его раны холодной голубоватой мазью Он обращал на меня не больше внимания, чем на эту самую палубу и никак не отреагировал.

Гораздо больший интерес, чем свежие повреждения, представляли собой зажившие. С близкого расстояния я увидела тонкие белые линии, следы трех параллельных вертикальных разрезов на высоком узком лбу, между бровей. Несомненно, племенные знаки, а стало быть, этот человек был рожден в Африке. Подобные шрамы наносятся во время ритуала превращения мальчика в мужчину. Во всяком случае, так утверждал Мерфи.

Тело незнакомца под моими пальцами было теплым и гладким, скользким от пота. По правде сказать, я сама потела и ощущала нездоровое внутреннее тепло. Палуба под ногами мягко покачивалась, и, чтобы сохранить равновесие, мне пришлось коснуться ладонью его спины, исполосованной рубцами заживших шрамов. Они воспринимались пальцами, как взбугрившиеся следы проползавших под кожей червей. Примерно такие же следы остались и на спине Джейми.

При этой мысли мне стало не по себе, но я взяла себя в руки и продолжила обрабатывать повреждения.

Негр полностью игнорировал меня, даже в тех случаях, когда я точно знала, что мои прикосновения причиняют ему нешуточную боль. Взгляд его был сосредоточен на Джейми, который и сам смотрел на пленника с не меньшим интересом.

Суть проблемы была очевидна. Скорее всего, этот человек являлся беглым рабом и не имел ни малейшего желания говорить с нами, опасаясь, как бы мы по говору не определили, с какого он острова, и не вернули за вознаграждение владельцу. Теперь мы знали, что он худо-бедно говорит или, во всяком случае, понимает по-английски. Что, естественно, усугубляло его опасения.

Не приходилось сомневаться в том, что, даже если нам удастся убедить негра в отсутствии у нас намерения возвращать его прежним владельцам или обращать в собственного раба, он едва ли проникнется к нам безграничным доверием. Положа руку на сердце, его было трудно за это упрекнуть.

С другой стороны, этот человек являлся для нас лучшей, если не единственной, возможностью узнать, что случилось с Иэном Мурреем на борту «Брухи».

Когда я перевязала человеку запястья и лодыжки, Джейми подал мне руку, чтобы помочь подняться, и заговорил с пленником:

— Полагаю, ты голоден. Пойдем в каюту, подкрепимся.

Не дожидаясь ответа, Джейми взял меня за здоровую руку и подернулся к двери. Никакого отклика мы так и не услышали, но, обернувшись, я увидела, что раб следует за нами.

Джейми привел нас в мою каюту, не обращая внимания на любопытные взгляды матросов, и задержался лишь на минуту, чтобы попросить Фергюса принести чего-нибудь перекусить.

— Ну-ка назад в постель, Сассенах, — велел Джейми, едва мы добрались до каюты.

Спорить не приходилось. Рука моя болела, голова раскалывалась, и я чувствовала, как то и дело на меня накатывают волны жара. Все шло к тому, что я не выдержу и воспользуюсь имеющимся пока в запасе драгоценным пенициллином.

Правда, оставалась и возможность того, что организм сам сумеет справиться с инфекцией, но я не могла позволить себе ждать так долго.

Джейми налил стакан виски мне и нашему гостю. Держась по-прежнему настороже, негр принял его, пригубил, и глаза его расширились от удивления. Похоже, шотландское виски было для него в новинку.

Джейми плеснул себе и сел, указав гостю на место по другую сторону маленького столика.

— Меня зовут Фрэзер, — представился он. — Я здесь капитан. Это моя жена.

Последовал кивок в мою сторону.

Пленник помедлил, но потом, словно решившись, поставил стакан на стол.

— Они называть меня Измаил, — проговорил он низким голосом. — Моя не есть пират. Моя повар.

— Мерфи будет в восторге, — подала голос я.

Джейми проигнорировал мою реплику, сосредоточившись на вопросах, задаваемых вроде бы между делом, но хорошо продуманных. Лишь морщинка, залегшая между рыжими бровями, да легкое подергивание негнущихся пальцев выдавали его напряженный интерес.

— Корабельный кок? — уточнил Джейми.

— Нет, моя ничего не делать на тот корабль, моя не с него. Они забирать меня с берега. Говорить, если моя не идти с ними, пробовать убежать, они убить, вот так. Но моя не пират, нет, — повторил негр и я поняла, что, кем бы он ни был, больше всего ему не хочется быть в наших глазах пиратом.

Пиратство каралось повешением на рее, а о том, что у нас не меньше оснований держаться подальше от кораблей королевского флота, чем у него, этот малый знать не мог.

— Понимаю, — сказал Джейми, нащупав верный тон, нечто среднее между успокаивающим и скептическим.

Он слегка откинулся в большом кресле.

— Как ты оказался на борту «Брухи»? Я не спрашиваю, где это случилось, — тут же уточнил Джейми, увидев, как лицо пленника снова омрачила тревога. — Тебе не обязательно сообщать мне, откуда ты: это меня не заботит. Но мне нужно знать, как ты попал им в лапы и долго ли у них пробыл. Если принять на веру твои слова о том, что ты — не один из них.

Намек был достаточно прозрачным: мы не намереваемся возвращать его бывшему владельцу, однако, если он не снабдит нас достаточной информацией, можем передать представителям короны как подозреваемого в пиратстве.

Взгляд пленника помрачнел: будучи далеко не дураком, он сразу все понял. Голова его дернулась, глаза сузились.

— Моя ловить рыба на речка, — заговорил он. — Приплыть большой корабль, медленно подниматься вверх, люди спускать с него маленький лодки. Белые люди в лодка увидеть моя, кричать громко. Моя бежать, но они догнать, схватить на краю заросли, тащить на свой корабль. Наверное, хотеть продать. Это все.

Он энергично пожал плечами, что должно было обозначать конец истории.

— Ага, понимаю.

Джейми, не сводя с пленника пристального взгляда, помедлил, размышляя, не спросить ли, где протекает эта река, но не решился из опасения, что чернокожий снова замолчит.

— Там, на пиратском корабле, ты видел среди команды или невольников мальчиков? Подростков, отроков?

Глаза негра слегка расширились. Этого он не ожидал, а потому настороженно помедлил и кивнул с едва заметным блеском в глазах.

— Да, там быть мальчики. А что? Ваша хотеть один себе?

Его взгляд перебежал ко мне, потом опять к Джейми. Брови слегка приподнялись.

Джейми тряхнул головой, на его скулах выступил легкий румянец.

— Да, — спокойно ответил он. — Я разыскиваю молодого родственника, похищенного пиратами, и буду весьма обязан любому, кто сумеет помочь мне в его поисках.

Пленник хмыкнул, его ноздри раздулись.

— Вот как? И что твоя давать моя, если моя помогать ему найти мальчик?

— Я высажу тебя на берег в любом порту по твоему выбору с изрядной суммой в золоте, — пообещал Джейми. — Но разумеется, я потребую доказательств того, что ты действительно имеешь представление о местопребывании моего племянника.

— Хм.

Пленник несколько расслабился.

— Пусть твоя сказать мне, на кто мальчик похож.

Джейми покачал головой.

— Нет, — задумчиво произнес он, — так дело не пойдет. Опиши мне тех ребят, которых ты видел на пиратском корабле.

Негр помолчал, глядя на Джейми, а потом издал низкий, густой смешок.

— А ваша не есть полный дурак. Ваша это знать?

— Я это знаю, — сухо сказал Джейми. — Так же хорошо, как и ты. Давай рассказывай.

Измаил хмыкнул, но подчинился, хотя и помешкал, чтобы угоститься фруктами с принесенного Фергюсом подноса. Сам Фергюс стоял, прислонившись к двери и глядя на пленника из-под опущенных век.

— Их быть дюжина мальчишка, все говорить чудно, как ваша.

Джейми украдкой бросил на меня возбужденный взгляд.

— Дюжина? Говорят, как я? Ты хочешь сказать, что они шотландцы?

Измаил непонимающе покачал головой: слова «шотландцы» в его лексиконе не было.

— Говорить, как сердитый пес, да, — пояснил чернокожий. — Гррр! У-у-у-уф!

Он затряс головой, подражая собаке, увидевшей крысу, и плечи Фергюса содрогнулись от подавляемого смеха.

— Шотландцы, тут и гадать нечего, — сказала я, тоже стараясь не рассмеяться.

Джейми бросил на меня короткий, предостерегающий взгляд и вновь занялся Измаилом.

— Так, очень хорошо. Все понятно. Двенадцать мальчиков из Шотландии. Как они выглядели?

Измаил, с сомнением покосившись, взял с подноса плод манго разжевал, проглотил, утер сок с уголка рта и покачал головой.

— Измаил видеть их только раз. Все, что знать, уже говорить.

Хмурясь, он прикрыл глаза и вертикальные шрамы на его лбу сблизились.

— Четыре мальчик иметь желтые волосы, шесть коричневые, два совсем черные. Два ниже, чем моя, один, может быть, такой же, как тот надсмотрщик.

Он кивнул в сторону Фергюса, который вскинулся, сочтя это оскорблением.

— Один быть большой, не такой, как ваша, нет, но большой.

— Ладно, и как они были одеты?

Медленно, с осторожными наводящими вопросами, Джейми выведывал все возможные подробности, расспрашивая решительно обо всем: кто какого роста, полный или худой, сутулится или нет, какого цвета глаза, — и при этом тщательно скрывал, кто именно из них представляет собой предмет его повышенного интереса.

Голова моя уже не кружилась, зато навалилась, притупляя все ощущения, усталость. Я позволила глазам закрыться; глубокие, убаюкивающие голоса доносились словно из тумана. Голос Джейми показался мне смутно похожим на низкое, басовитое рычание огромного пса, прерывистое из-за согласных звуков.

—  Ррав,—  я и сама непроизвольно фыркнула по-собачьи, и брюшные мышцы слегка задрожали под сложенными на животе руками.

Голос Измаила, столь же низкий, но гладкий и насыщенный, как горячий шоколад со сливками. Я стала засыпать, убаюканная этим голосом.

«Звучит, — сонно подумала я, — совсем как голос Джо Абернэти, диктующего отчет о вскрытии».

Не слишком аппетитные физиологические подробности, выраженные в журчащих звуках этого глубокого голоса, воспринимались иначе. В памяти всплыли руки Джо, темные, контрастирующие с бледной кожей жертвы несчастного случая, быстро и умело делавшие свое дело, в то время как его вербальный отчет записывался на магнитофон. «Скончавшийся — высокий, около шести футов, мужчина, худощавого телосложения…»

Высокий мужчина, худощавый.

— …этот, он долговязый, тощий…

Неожиданно я проснулась, и сердце дрогнуло — голос Джо звучал и наяву. Он доносился со стороны стола в нескольких футах от меня.

— Нет! — сорвалось с моих губ, и все трое мужчин обернулись и удивленно воззрились на меня.

Я убрала назад тяжелые, мокрые волосы и слабо помахала им рукой.

— Не обращайте внимания. Наверное, мне что-то приснилось.

Они вернулись к своему разговору. Я продолжала лежать неподвижно с полузакрытыми глазами, но больше уже не спала.

Нет, внешне один на другого вовсе не походил: Джо был плотный, грузноватый и малость походил телосложением на медведя. Измаил — худощавый, жилистый, хотя рельефная мускулатура плечевого пояса наводила на мысль о недюжинной силе.

Лицо Джо было широким и дружелюбным, лицо Измаила узким, с настороженным взглядом и высоким лбом, делавшим племенные шрамы особенно заметными. Кожа Джо имела цвет свежего кофе, кожа Измаила — глубокий, красновато-черный оттенок угасающих угольев, что, как пояснил мне Штерн, было характерно для рабов с побережья Гвинеи, ценившихся не так высоко, как иссиня-черные невольники из Сенегала, но выше, чем желтовато-коричневые яга и конголезцы.

Но стоило мне закрыть глаза, как в ушах, пусть с поправкой на мелодичный, напевный говор и специфическую грамматику Карибского, «рабского», английского языка, начинал звучать голос Джо. Я снова разлепила веки, высматривая какие-либо признаки сходства. Их не было. Ни малейших. Но я обратила внимание на то, что уже видела раньше, но не выделила среди множества татуировок, шрамов и отметин, покрывавших торс этого человека.

То, что поначалу было принято мной за ссадину, на поверку оказалось плоским квадратным шрамом, оставшимся на месте содранного или срезанного чуть ниже плеча лоскута кожи. Новая, покрывшая рану кожица была еще розовой, то есть совсем свежей. Я поняла бы это с первого взгляда, если бы не темнота кубрика да не сбивавшие с толку царапины.

Я лежала тихо, неподвижно, напрягая память.

«Никаких рабских имен», — так, кажется, говорил Джо, рассказывая о своем сыне, который сам себя переименовывал.

Ясно было, что Измаил срезал кожу на месте клейма, чтобы его в случае поимки нельзя было опознать по этой метке и вернуть хозяину. Но что это было за клеймо? И само имя Измаил, неужели это простое совпадение?

Так или иначе, это имя почти наверняка не являлось настоящим именем человека, с которым мы имели дело.

«Они назвать меня Измаил», — сказал он.

Иными словами, это рабское имя, данное ему хозяином или работорговцем. И если молодой Ленни проследил, что представлялось вполне вероятным, свою родословную, он вполне мог избрать прозвание, данное одному из его предков, в качестве символического родового имени. Если. Но если он…

Я смотрела на низкий, порождавший клаустрофобию потолок каюты, а в голове теснились догадки и предположения. Имел этот человек какую-то связь с Иэном или нет, но сама такая возможность кое о чем мне напомнила.

Джейми выспрашивал чернокожего о команде и оснащении атаковавшей нас «Брухи», но я, не прислушиваясь к этому разговору, осторожно, чтобы не усугубить головокружение, села и поманила к себе Фергюса.

— Мне нужно подышать воздухом. Поможешь мне подняться на палубу?

Джейми озабоченно посмотрел на меня, но я успокаивающе улыбнулась и оперлась на руку Фергюса.

— Где документы на рабов, купленных нами на Барбадосе? — требовательно спросила я, как только мы оказались за пределами слышимости. — И где, кстати, раб?

Фергюс взглянул на меня с любопытством, но послушно полез за пазуху.

— Бумаги при мне, — сказал он, вручая их мне. — Что же до раба, то он, скорее всего, в кубрике. А в чем дело?

Не отвечая на его вопрос, я неловко перебирала грязные, неприятные на ощупь листы.

— Ага! — вырвалось у меня, когда мне наконец попался тот самый лист, который зачитывал Джейми. — Абернэти! Вот о ком речь — Абернэти! Клеймо их рабов — геральдическая лилия, выжигаемая на левом плече. Ты нигде не замечал подобного знака, Фергюс?

Он с растерянным видом покачал головой.

— Нет, миледи.

— Тогда пойдем со мной, — велела я, направляясь к кубрику. — Мне надо кое-что проверить.

Отметина имела около трех дюймов в длину и столько же в ширину: цветок, венчающий букву «А», выжженную на коже несколькими дюймами ниже плеча. Клеймо было того же размера и находилось на том же месте, что и шрам Измаила. Но цветок представлял собой не геральдическую лилию, что являлось ошибкой небрежного копировщика, а розу с шестнадцатью лепестками — эмблему Карла Стюарта и якобитов. При виде этого символа я удивленно заморгала: это ж надо, чтобы пребывающему в изгнании патриоту Шотландии пришло в голову столь причудливым способом выразить свою верность свергнутой династии Стюартов!

— Миледи, мне кажется, вам стоило бы вернуться в постель, — сказал Фергюс, хмуро взирая на меня, когда я склонилась над Темерером.

Мой раб сносил эту инспекцию столь же бесстрастно, как и все остальное.

— У вас лицо, уж не обессудьте, цвета гусиного помета, и милорд меня не похвалит, если я допущу, чтобы вы свалились на палубу.

— И не думаю сваливаться, — заверила я француза. — И на цвет лица мне плевать. Главное, нам, кажется, наконец улыбнулась удача. Послушай, Фергюс, нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Все, что угодно, миледи, — ответил он, подхватив меня под локоток, когда я пошатнулась на неожиданно накренившейся от перемены ветра палубе. — Но только после того, как благополучно доставлю вас в каюту и уложу в постель.

Я и вправду чувствовала себя далеко не лучшим образом, поэтому охотно согласилась, но прежде дала Фергюсу соответствующие инструкции. Когда мы вошли, Джейми поднялся из-за стола нам навстречу.

— Ну вот и ты, Сассенах. Как ты себя чувствуешь? Вид у тебя нездоровый, лицо цвета испорченного заварного крема.

— Со мной все хорошо, — процедила я сквозь зубы, стараясь не растревожить больную руку. — Ты закончил беседовать с мистером Измаилом?

Джейми воззрился на пленника, черные глаза которого встретили и выдержали его взгляд. Это нельзя было назвать враждебностью, но некоторая напряженность между ними была. Наконец Джейми кивнул, отпуская чернокожего.

— Я закончил. Пока, — подтвердил он и повернулся к Фергюсу. — Отведи нашего гостя вниз и позаботься, чтобы его накормили и выдали одежду.

Джейми продолжал стоять, пока взятый под крыло Фергюса Измаил не удалился, а потом сел на койку, покосился на меня и озабоченно сказал:

— Вид у тебя ужасный. Может быть, принести тебе что-нибудь бодрящее?

— Не надо. — Я покачала головой. — Послушай, Джейми, сдается мне, я знаю откуда явился наш приятель Измаил.

Рыжая бровь взметнулась вверх.

— Правда?

Я привела свои соображения насчет шрамов Измаила и весьма схожих отметин у раба Темерера, хотя и не уточнила, что навело меня на эту мысль.

— Пять шансов из десяти за то, что оба они из одного и того же места — с плантации миссис Абернэти на Ямайке.

— Пять из десяти, говоришь…

Я попыталась привести дополнительные доводы, но Джейми отмахнулся.

— Что ж, Сассенах, похоже, ты права. Я на это надеюсь. Хитрый черный ублюдок нипочем не желает сознаваться, откуда он. В чем, говоря по справедливости, мне трудно его винить. Боже мой, случись мне избавиться от такой участи, на Земле не нашлось бы силы, способной вернуть меня назад, — сказал он с удивительной горячностью.

— Да, за это я его тоже винить не склонна. Но что он сказал тебе насчет мальчиков? Видел он Иэна-младшего?

— Да, я в этом почти уверен. — Он сжал руку в кулак. — Двое из описанных им ребят очень похожи на Иэна. И это была «Бруха», сомнений нет. А если ты, Сассенах, права насчет того, откуда он явился, мы можем — мы должны — наконец найти паренька!

Измаил, всячески увиливая от ответа, где именно «Бруха» подобрала его, все же проговорился, что вскоре после него на борт загнали еще двенадцать пленников. Двенадцать мальчишек, все из Шотландии.

— Двенадцать мальчишек, — повторил Джейми, и его возбуждение сменилось задумчивой хмуростью. — Но кому, бога ради, могло понадобиться похищать дюжину парнишек из Шотландии?

— Может быть, это коллекционер? — легкомысленно предположила я. — Собирает монеты, драгоценные камни и шотландских мальчишек.

Джейми взглянул на меня с любопытством.

— То есть ты думаешь, что тот, кто заполучил Иэна, прибрал к рукам и сокровища?

— Не знаю, — ответила я, неожиданно ощутив навалившуюся усталость и отчаянно зевая. — Возможно, более точные сведения мы получим благодаря Измаилу. Я велела Фергюсу поручить Темереру присматривать за ним, раз уж они вроде как земляки.

Я еще раз зевнула: мое тело нуждалось в кислороде, нехватка которого ощущалась из-за потери крови.

— Весьма благоразумно с твоей стороны, Сассенах, — сказал Джейми, явно удивленный тем, что я оказалась способной на столь здравый поступок.

Я и сама была этим удивлена: мысли мои путались, и мне стоило больших усилий рассуждать логически.

Джейми почувствовал это. Он похлопал меня по руке и встал.

— Не бери ничего в голову, лучше как следует отдохни. Я скажу Марсали, чтобы принесла тебе чаю.

— Виски! — безапелляционно заявила я, и он рассмеялся.

— Ладно, виски так виски.

Джейми пригладил мне волосы, уложил на подушки, поцеловал в лоб и спросил:

— Так лучше?

— Гораздо лучше, — ответила я, улыбнувшись, и закрыла глаза.

### Глава 56. ЧЕРЕПАХОВЫЙ СУП

Снова я проснулась во второй половине дня с ощущением, что у меня болит решительно все. Все покрывала оказались сброшенными во сне, и я лежала в одной рубашке; легкий ветерок слегка охлаждал горячую, сухую кожу. Раненая рука болела ужасно, и каждый из coрока трех аккуратных стежков мистера Уиллоби ощущался как воткнутая в кожу английская булавка, раскаленная докрасна.

Не оставалось ничего другого, кроме как использовать пенициллин. Я была привита против брюшного тифа, оспы и обычной простуды в версии восемнадцатого века, но это не делало меня бессмертной и неуязвимой, и один бог знал, какая зараза могла прилипнуть к лезвию абордажной сабли, которой португалец нанес мне рану.

Короткого перехода от койки к шкафу, где висела моя одежда, хватило, чтобы меня бросило в дрожь, а тело покрылось потом. Чтобы не упасть, я была вынуждена сесть, прижав юбку к груди.

— Сассенах! Что с тобой?

В низком дверном проеме появилось озабоченное лицо Джейми.

— Будь добр, зайди сюда на минутку. Хочу тебя кое о чем попросить.

— Вина? Пирожное? А может, супу? Мерфи состряпал для тебя нечто особенное.

Он оказался возле меня в одно мгновение. Тыльная сторона его прохладной ладони коснулась моей разгоряченной щеки.

— Господи! Да ты вся горишь!

— Знаю. Но не переживай, у меня есть от этого лекарство.

Порывшись здоровой рукой в кармане юбки, я вытащила коробку со шприцами и ампулами. Правая рука болела, и каждое движение заставляло меня стискивать зубы.

— Твоя очередь, — криво усмехнулась я, кладя коробку на стол и двигая ее в сторону Джейми. — Я тебя колола, теперь у тебя появилась возможность отплатить мне тем же.

Джейми нерешительно посмотрел на коробку, потом на меня.

— Ты что, хочешь, чтобы я всадил в тебя одну их этих штуковин?

— Ну не то чтобы «всадил», но в принципе да.

— В зад? — скривился он.

— Да, черт побери!

Несколько мгновений он молча глядел на меня, потом склонился над коробкой — падавшие в окно солнечные лучи превращали его шевелюру в рыжий костер.

— Тогда объясни, что мне делать, — потребовал он.

Руководствуясь моими подробными указаниями, Джейми произвел все необходимые подготовительные действия, наполнил шприц и передал мне. Неловко держа шприц левой рукой, я проверила, нет ли воздушных пузырьков, вернула его Джейми и легла на койку ничком. Как ни странно, ничего забавного в этой ситуации мой муж, похоже, не находил.

— Ты правда хочешь, чтобы это сделал я? — спросил Джейми. — Боюсь, у меня руки неловкие.

Это утверждение, несмотря на боль в руке, вызвало у меня смех. Я много раз видела, как его ловкие, сноровистые руки справлялись с самыми разнообразными делами: от приема жеребят у рожающих кобылиц и кладки стен до ошкуривания оленей и набора шрифтов. И со всем этим он успешно справлялся при дрожащем свете факелов.

— Ну, может быть, — пробормотал он, выслушав мое мнение на сей счет. — Но это не то же самое. Что-то похожее я делал, когда мне случалось заколоть кого-нибудь на войне, но согласись, Сассенах, было бы странно даже думать о том, чтобы совершить что-то подобное с тобой.

Я бросила взгляд через плечо и увидела что он, держа в одной руке смоченный бренди тряпичный тампон, а в другой шприц, нервно кусает нижнюю губу.

— Послушай! — сказала я. — Я ведь делала тебе уколы, и ты знаешь, на что это похоже. Не так уж страшно, верно?

По правде сказать, его нерешительность начинала меня нервировать.

Он хмыкнул, сжал губы, опустился на колени рядом с кроватью и аккуратно протер кожу на моей ягодице влажным холодным тампоном.

— Все правильно?

— Замечательно. А теперь приставь иголку и введи, но не вертикально, а немного под углом. Ты же видел, как это делается. Пусть она войдет под кожу на четверть дюйма; не робей, приложи усилие. Когда протыкаешь кожу, ощущаешь упругое сопротивление. А потом надавливай на поршень, только медленно, не спеша.

Я закрыла глаза, выждала, но, так ничего и не дождавшись, снова открыла их и посмотрела на Джейми.

Он был бледен, его лицо поблескивало от пота.

— Ладно, забудь. — Я заставила себя выпрямиться, хотя голова от этого пошла кругом. — Давай сюда!

Я выхватила тампон из его руки и протерла себе верхнюю часть бедра. Рука моя слегка дрожала от лихорадки.

— Но…

— Заткнись!

Я взяла шприц и, нацелив его, как могла, левой рукой ввела в мышцу. Было больно. Еще больнее стало, когда я надавила на поршень и мой большой палец соскочил.

Но тут подоспел Джейми. Одной рукой он придержал в неподвижном положении мою ногу, другой медленно надавливал на поршень, пока не выдавил из шприца всю белую жидкость.

Когда Джейми вытащил иголку, у меня вырвался вздох облегчения.

— Спасибо, — сказала я чуть погодя.

— Прости, — тихо произнес он через минуту и поддержал меня под спину, помогая улечься.

— Все в порядке.

Глаза мои были закрыты, но под веками расплывались цветные узоры, напоминавшие об игрушечном чемоданчике, который был у меня в детстве: маленькие розовые и серебряные звездочки на темном фоне.

— Я забыла: первые несколько раз это бывает трудно. Думаю, воткнуть в кого-нибудь кортик гораздо легче. Во всяком случае, не приходится беспокоиться о том, что причиняешь кому-то боль.

Джейми промолчал, но сильно втянул воздух носом. Я слышала, как он расхаживает по каюте, убирает коробку со шприцами, вешает мою юбку.

Место инъекции ощущалось будто узел под кожей.

— Извини, я не то имела в виду.

— А могла бы, — спокойно произнес Джейми. — Убить кого-нибудь, спасая свою жизнь, куда как проще, чем причинять боль, спасая других. На самом деле ты гораздо смелее меня, и я не против того, что ты об этом сказала.

Я открыла глаза и взглянула на него.

— Черта с два ты не возражаешь!

— Представь себе, не возражаю!

Я рассмеялась, и это отдалось болью в руке.

— Я не возражаю, и ты не возражаешь, но я все равно имела в виду не то, — сказала я и снова закрыла глаза.

— Ммфм, — было мне ответом.

Сверху слышался топот ног и голос мистера Уоррена, выкрикивавшего команды. Ночью мы миновали Большой Абако и Элевтеру и сейчас с попутным ветром держали курс на юг, к Ямайке.

— Если бы у меня был хоть малейший выбор, я не стала бы подвергаться риску быть застреленной и зарубленной, арестованной и повешенной.

— Я тоже, — откликнулся Джейми.

— Но ты…

Я замолчала и посмотрела на него с любопытством.

— Ты и правда так думаешь, — медленно произнесла я. — Что у тебя на сей счет нет выбора. Да?

Джейми сидел чуть отвернувшись от меня, потирая пальцем свой Длинный прямой нос. Широкие плечи слегка поднялись и опустились.

— Я мужчина, Сассенах, — очень тихо сказал он. — Если бы я думал, что выбор есть… то, возможно, не сделал бы этого. Тут речь даже и не о храбрости, раз все равно ничего нельзя изменить.

Он взглянул на меня с улыбкой.

— Это как роды у женщины. Ты должна родить, и неважно, боишься ты или нет, — рожать все равно придется. Смелость требуется лишь в тех случаях, когда ты можешь сказать «да», а можешь и «нет».

Некоторое время я лежала молча, глядя на него. Он откинулся в кресле и прикрыл глаза. Длинные золотисто-каштановые ресницы выглядели на его лице как-то по-детски. Они странно контрастировали с темными кругами под глазами и углубившимися морщинками у висков. Он устал. С того момента, как появился пиратский корабль Джейми постоянно находился на ногах.

— Я не рассказывала тебе о Грэме Мензисе? — спросила я наконец.

Голубые глаза мигом открылись.

— Это еще кто такой?

— Мой больной. В госпитале Бостона.

Грэм попал в больницу, когда ему было далеко за шестьдесят. В Бостоне он прожил почти сорок лет, но так и не утратил акцента, выдававшего в нем уроженца Шотландии. Старый рыбак, в ту пору он уже не выходил в море, а владел несколькими рыболовными судами и отправлял на промысел других.

Он во многом походил на шотландских солдат, каких я видела у Престонпанса и Фолкирка, стойких и веселых, готовых подшутить над чем угодно. В частности, и над тем, что было слишком мучительно, чтобы держать это в себе.

«Будьте осторожны, красавица, смотрите внимательно, что режете. Не отхватите мне случайно неправильную ногу».

«Не беспокойтесь, — заверила я его, похлопав по лежавшей на простыне обветренной руке. — Отрежу правильную».

«В самом деле? — Его глаза расширились в притворном ужасе. — А я-то сдуру думал, что удалять надо как раз неправильную».

Он рассмеялся, и маску общего наркоза мне пришлось надеть на его смеющееся лицо.

Ампутация прошла без осложнений. Грэма после восстановительного периода выписали домой, но я не слишком удивилась, когда через полгода снова увидела его в палате. Лабораторный анализ показал, что первоначальное злокачественное новообразование дало метастазы в лимфатические узлы в паху.

Я удалила пораженные узлы. Была применена лучевая терапия — кобальтовая пушка. Потом пришлось удалить селезенку, которая тоже оказалась пораженной. Даже понимая, что хирургия уже бессильна, я не собиралась опускать руки.

— Конечно, куда легче не отступаться, когда болеешь не ты сам, — пробормотала я, глядя на доски над головой.

— Стало быть, отступился он? — спросил Джейми.

— Ну, я бы не называла это так.

— Я тут кое о чем подумал, — произнес Грэм, и его голос эхом отдался в наушниках моего стетоскопа.

— Правда? Но давайте не говорить вслух, пока я не закончу прослушивание, ладно?

Он издал короткий смешок, но, пока я его прослушивала, передвигая диск стетоскопа от ребер к грудине, лежал спокойно.

— Хорошо, — сказала я, вынимая трубочки из своих ушей и давая им упасть на плечи. — Так о чем вы подумали?

— О самоубийстве.

Он посмотрел на меня с вызовом. Я невольно оглянулась, желая удостовериться в отсутствии медсестры, подтянула синий пластиковый стул для посетителей и села рядом с ним.

— Что, боль усиливается? Вы же знаете, мы можем помочь. — Я немного помедлила, прежде чем закончить: — Вам нужно только попросить.

Но он не просил никогда. Даже когда нужда в обезболивающем была очевидной, он не жаловался на свои страдания, а мне было неловко навязывать помощь: это казалось вмешательством в нечто личное. Вот и сейчас я лишь увидела, как он слабо улыбнулся.

— У меня есть дочь, — сказал он. — И два внука, славные ребятишки. Впрочем, я и забыл, вы ведь видели их на той неделе.

Я их видела. Они навещали его по меньшей мере дважды в неделю, приносили показать дедушке свои заполненные каракулями школьные тетрадки и автографы игроков в бейсбол.

— А моя матушка живет в Кентербери, в доме престарелых, — задумчиво проговорил Грэм. — Обходится чертовски дорого, но зато там чисто, уютно, кормят прилично, да и компания у нее имеется.

Он бесстрастно взглянул на покрывавшую его простыню и поднял свою культю.

— Как вы думаете, месяц? Четыре? Три?

— Может быть, три, — ответила я и совсем уж по-идиотски добавила: — Если повезет.

Грэм фыркнул и указал головой на капельницу.

— Ха. И это можно назвать везением?

Он обвел взглядом больничное оборудование: автоматический респиратор, кардиомонитор и прочую медицинскую технику.

— Мое содержание здесь обходится чуть ли не в сотню долларов в день. За три месяца — боже правый! — набежит десять тысяч долларов. — Он покачал головой и нахмурился. — Пустой перевод денег вот что это такое. Дело того не стоит.

Его светло-серые глаза блеснули.

— Я шотландец, вы ведь знаете. Всегда был бережливым и не хочу изменять этой привычке.

— В общем, я сделала это для него, — сказала я, глядя в потолок. — Точнее, мы сделали это вместе. В курсе лечения для смягчения боли мы использовали морфин. Он действует примерно как настойка опия, только гораздо сильнее. Я откачала половину ампулы этого препарата, разбавив остаток водой. Это означало, что примерно в течение двадцати четырех часов он не получит полноценного облегчения и будет страдать, но другого способа раздобыть достаточно большую дозу, не рискуя разоблачением, не было. Мы обсуждали возможность использования одного медицинского препарата, который я изучала и свойства которого знала достаточно хорошо, чтобы добиться нужного эффекта, но у меня не было уверенности в полной безболезненности этого лекарства, а Грэм не хотел допускать, чтобы кто-то, заподозрив неладное, предъявил мне обвинение и потребовал экспертизы.

— А, это что-то вроде следствия коронера?

— В какой-то мере. Морфин в крови Грэма должен был находиться в любом случае, так что это ничего бы не доказывало. И мы сделали все, как было задумано.

У меня вырвался глубокий вздох.

— Если бы я просто сделала ему инъекцию и ушла, как он и просил, не было бы никаких проблем.

Джейми молчал, пристально глядя на меня.

— Однако на это меня не хватило.

Я посмотрела на свою левую руку, и перед моим взором возникла не собственная гладкая кожа, а большая, узловатая ручища профессионального рыбака. И пересекавшая запястье набухшая зеленоватая вена.

— Я ввела иглу… — Сказав это, я непроизвольно потерла пальцами место на запястье, где большая вена пересекает лучевую кость. — Но никак не могла надавить на поршень.

В моей памяти, словно наяву, возникла эта картина: Грэм Мензис поднимает другую руку, кладет поверх моей и надавливает. Сил у него, конечно, оставалось немного, но на это их хватило.

— Я сидела рядом, пока он не отошел, и держала его за руку.

Даже сейчас мои пальцы хранили память о том ощущении, о замедляющемся, сходящем на нет пульсе. Стряхнуть воспоминание мне удалось, лишь посмотрев на Джейми.

— Я держала его за руку, дожидаясь очередного биения, которого так и не дождалась. И тут вошла медсестра.

То была одна из самых молодых сестер, нервная, впечатлительная девушка. При малом опыте она все же могла отличить покойника от живого человека. А еще она увидела, как я сижу рядом и ничего не предпринимаю, — совсем не врачебное поведение. Не говоря уже о том, что рядом на столе лежал пустой шприц из-под морфия.

— Разумеется, она рассказала об увиденном.

— Кто бы в этом сомневался.

— Однако у меня хватило самообладания на то, чтобы сразу после ее ухода бросить шприц в мусоросжигатель, так что у руководства против меня не было ничего, кроме ее слов. Дело замяли.

Я поморщилась.

— А на следующей неделе мне предложили должность заведующей целого отделения. Представляешь? Стать важной шишкой. Прекрасный кабинет на шестом этаже больницы. Как можно дальше от пациентов. Чтобы я ненароком не убила кого-нибудь еще.

Я продолжала рассеянно потирать запястье, пока Джейми не положил свою руку поверх моей.

— Когда это произошло, Сассенах? — тихо спросил он.

— Как раз перед тем, как я отправилась с Бри в Шотландию. Собственно говоря, поэтому и отправилась. Они предоставили мне длительный отпуск, мол, я перетрудилась и заслужила отдых.

Скрыть иронию в голосе я даже не пыталась.

— Понимаю.

Его рука казалась мне теплой, хоть я и лежала в лихорадке.

— Но если бы не потеря работы, ты бы отправилась, Сассенах? Не просто в Шотландию, а ко мне?

— Не знаю, — ответила я. — Правда не знаю. Если бы я не поехала в Шотландию, то не встретила бы Роджера Уэйкфилда, который выяснил, что ты… — Я запнулась, ошеломленная внезапной мыслью. — Но ведь по сути, это Грэм отправил меня в Шотландию! Попросил когда-нибудь съездить туда, передать от него привет Абердину.

Я вскинула глаза на Джейми.

— А ведь его просьба осталась невыполненной. В Абердине я так и не побывала.

— Не переживай, Сассенах. — Джейми сжал мою руку. — Я отвезу тебя туда, как только мы вернемся. Правда, — прозаично добавил он, — смотреть там особо не на что.

***

В каюте становилось душно. Мой муж встал и направился к кормовому окошку, чтобы впустить воздуху.

— Джейми, — спросила я, глядя ему в спину. — Чего ты хочешь?

Он оглянулся и задумчиво нахмурился.

— Ну, наверное, апельсина. Вроде бы в столе должен быть, а?

Не дожидаясь ответа, он выдвинул ящик стола и вытащил небольшую чашу с апельсинами, казавшимися особенно яркими на фоне бумаг и перьев.

— А ты не хочешь?

— Ничего не имею против, — с улыбкой ответила я. — Только вопрос мой был о другом. О том, чего ты хочешь в жизни. Иными словами, что ты собираешься делать после того, как найдешь Иэна?

— О!

Джейми сел, держа в руке апельсин, и уставился на него.

— Знаешь, — промолвил он наконец, — по-моему, никто никогда не задавал мне этого вопроса — чего я хочу.

В его голосе звучало легкое удивление.

— Может быть, потому, что у тебя не так часто имелся выбор, — заметила я. — Сейчас, однако, он есть.

Несколько мгновений Джейми крутил апельсин в руках, склонившись над пупырчатым шариком.

— Вероятно, ты понимаешь, что мы не сможем вернуться в Шотландию, во всяком случае, некоторое время.

Я, разумеется, рассказала ему о Томпкинсе и о кознях сэра Персиваля, но у нас было мало времени, чтобы обсудить эти сведения и вытекающие из них последствия.

— Конечно, потому и спрашиваю, — ответила я и замолчала, давая ему собраться с мыслями.

Джейми годами вел жизнь изгоя, то скрываясь, то занимаясь тайными делами и меняя личины. Но сейчас все раскрылось, и для него не существовало никакой возможности вернуться к какому-нибудь из прежних видов деятельности, да и вообще открыто появиться в Шотландии.

Последним убежищем, конечно, являлся Лаллиброх, но даже этот путь к отступлению был закрыт. Может быть, для него Лаллиброх навсегда останется домом, но теперь в имении другой лэрд. Я знала, что Джейми не жалеет о переходе усадьбы во владение семьи Дженни. Так-то оно так, но человек не может хоть отчасти не сожалеть об утрате фамильного наследия.

Джейми тихо фыркнул, и я решила, что раздумья привели его к тому же, к чему пришла я.

— Ни Ямайка и никакой другой остров, находящийся под управлением Англии, не подходят, — печально сказал он. — Возможно, сейчас Том Леонард и королевский флот считают нас мертвыми, но стоит нам объявиться в британских владениях и пробыть там некоторое время, об этом непременно узнают.

— А ты не подумывал об Америке? — осторожно поинтересовалась я. — То есть, я хочу сказать, о колониях?

Джейми с сомнением потер нос.

— Н-нет. Честно говоря, не думал. Это правда, мы могли бы обезопасить себя от короны, но…

Он умолк, нахмурился, достал кортик, ловко надрезал кожицу и принялся очищать апельсин.

— Там никто не будет тебя преследовать, — заметила я. — Сэра Персиваля ты интересуешь, лишь пока находишься в Шотландии и твой арест может принести ему выгоду. Британский военный флот не может охотиться за тобой на суше, и губернаторы Вест-Индии тоже не имеют власти в континентальных колониях.

— Это правда, — согласился Джейми. — Но колонии… — Он принялся легонько подбрасывать апельсин на ладони. — Это ведь дикий край, Сассенах. Пустыня. Я не хотел бы подвергать тебя опасности.

Меня это рассмешило, но Джейми, уловив мою мысль, печально усмехнулся.

— Ну да, разумеется, я потащил тебя на край света и допустил чтобы ты была похищена и угодила на этот чумной корабль. Но чтобы тебя съели каннибалы — это уж слишком!

Я опять едва не прыснула, но горечь в его голосе заставила меня сдержаться.

— Нет в Америке никаких каннибалов, — возразила я.

— Еще как есть! — пылко возразил Джейми. — Я печатал отчет католического миссионерского общества, где рассказывается о северных язычниках, именуемых ирокезами. Они привязывают пленников к столбам, подвергают страшным пыткам, а под конец вырывают им сердца и пожирают. Перед тем, как вырвать и пожрать глаза.

— Ага, глаза оставляют напоследок, чтобы бедняги видели, как поедают их сердца.

Я невольно рассмеялась, но, увидев, как он насупился, извинилась.

— Прости. Нельзя верить всему, что написано, но…

Закончить я не успела. Джейми наклонился и сжал мою здоровую руку, да так сильно, что я пискнула.

— Черт побери, да послушай ты меня! Это не шутки!

— Ну… да, конечно. Но я и не думала подшучивать над тобой, Джейми. Пойми, я прожила в Бостоне почти двадцать лет, а ты никогда не бывал в Америке.

— Это чистая правда, — спокойно отозвался он. — Но скажи, Сассенах, ты и вправду думаешь, что город, в котором ты жила, имеет много общего с тем, который существует сейчас?

— Ну… — начала было я, но осеклась.

Да, возле бостонского парка в мое время можно было увидеть немало старинных особняков, украшенных латунными табличками, свидетельствующими об их исторической ценности, однако большая часть из них была построена не раньше тысяча семьсот семидесятых годов, а то и позже.

— Ладно, — пришлось признать мне. — В чем-то ты, конечно, прав. Но не думаю, чтобы все там было так уж дико и пусто. Там есть города, это я точно знаю.

Джейми выпустил мою руку и снова сел, продолжая держать в другой руке апельсин.

— Возможно, — медленно проговорил он. — Правда, о городах мне особо слышать не приходилось, все больше о том, что страна эта дикая пустынная, хотя и прекрасная. Но я же не дурак, Сассенах. — Его голос зазвенел, и он энергично запустил пальцы в апельсин, разломив его пополам. — Я не принимаю на веру все подряд только потому, что это напечатано в книжках. Сам печатал эти чертовы книжки. Мне прекрасно известно, что среди авторов есть и шарлатаны, и глупцы — видел и тех и других. И уж конечно, я в состоянии отличить романтический вымысел от голого факта.

— Ладно, — сказала я. — Хотя, на мой взгляд, отличить в печатном произведении факт от вымысла не так-то просто. Но даже если насчет ирокезов все правда, не весь же континент кишмя кишит кровожадными дикарями. Уж это-то мне известно. Америка, знаешь ли, очень велика.

— Ммфм, — произнес Джейми, совершенно не убежденный моими словами.

Он переключил внимание на апельсин, принявшись делить его на дольки.

— Забавно, — пробормотала я. — Решив вернуться, я прочла все, что было возможно, об Англии, Шотландии и Франции этого времени и знаю столько, что могу выглядеть вполне естественно. Но в результате мы отправляемся в те края, о которых мне практически ничего не известно. Я и подумать не могла, что нас угораздит переплыть океан, с твоей-то морской болезнью!

Это заставило его пусть неохотно, но рассмеяться.

— Видишь ли, никогда не знаешь, на что ты способен, пока не припечет и не придется чем-то заняться. Поверь мне, Сассенах, как только я разыщу Иэна, нога моя больше никогда не ступит ни на одно из этих богом проклятых плавающих корыт. Разве что ради возвращения в Шотландию. Если туда вообще можно будет вернуться, — добавил он, подумав, и в знак примирения предложил мне дольку апельсина.

— Кстати, о Шотландии. Твой печатный станок остался на хранении в Эдинбурге. Мы можем выписать его оттуда, если осядем в одном из больших американских городов.

Джейми встрепенулся и вскинул глаза.

— Ты правда считаешь, что там можно будет заработать на жизнь типографским делом? Там что, есть большие города? Это ведь только в городах с многочисленным населением возникает надобность в печатниках и книготорговцах.

— Уверена, это было бы возможно. В Бостоне, Филадельфии… В Нью-Йорке, думаю, пока еще нет. Может быть, в Уильямсбурге. Точно не скажу, но там наверняка есть несколько населенных пунктов, достаточно больших, чтобы у них возникла надобность в типографии. Особенно это касается портов.

Мне вспомнились набранные крупным текстом объявления, оповещающие о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов о местах, где покупатели могут приобрести колониальные товары, а сошедшие на берег моряки отдохнуть и развлечься так, как того просит душа. В Гавре ими были обклеены стены каждой припортовой таверны.

— Ну, — Джейми задумчиво хмыкнул, — если бы нам удалось это устроить…

Он засунул дольку в рот и принялся неторопливо жевать.

— А как насчет тебя? — неожиданно спросил он.

— Что насчет меня?

Его глаза сосредоточились на моем лице.

— Подходит ли это тебе — отправиться в такое место? — Джейми снова опустил глаза, старательно отделяя следующую дольку. — Ведь у тебя есть и свое дело, а? — Он снова взглянул на меня и криво улыбнулся. — Я еще в Париже усвоил, что не могу удержать тебя от этого. Вопрос в том, сможешь ли ты быть целительницей в колониях.

— Думаю, что смогу. В конце концов, больные и раненые встречаются везде, куда ни отправишься, — медленно ответила я и посмотрела на него с любопытством. — Ты очень странный мужчина, Джейми Фрэзер.

Он рассмеялся и проглотил остаток апельсина.

— Странный, вот как? И что ты под этим подразумеваешь?

— Фрэнк любил меня, — медленно произнесла я. — Но во мне были… некоторые стороны, что ли… с которыми он не знал, что делать. Нечто такое, неотделимое от меня, чего он не мог понять, а может быть, это просто его пугало. Ты — совсем другое дело.

Он склонился над следующим апельсином, ловко очищая кортиком кожицу, однако от меня не укрылась легкая улыбка, тронувшая уголки губ.

— Нет, Сассенах, в тебе меня ничто не пугает. Точнее, пугает, но только одно: как бы ты не погубила себя своей неосторожностью.

Я фыркнула.

— Меня, между прочим, пугает в тебе то же самое, но, по моему разумению, с этим все равно ничего нельзя поделать.

— И ты считаешь, что раз с этим ничего не поделаешь, то не стоит и волноваться?

— Никто не говорит, что не стоит волноваться, — или ты думаешь, что я не волнуюсь? Но ведь ты и правда ничего не можешь поделать.

Он явно хотел выразить несогласие, но потом передумал, снова рассмеялся и сунул мне в рот дольку апельсина.

— Может, и так, Сассенах, а может, и нет. Но я живу на свете уже достаточно долго, чтобы понять, что на самом деле это не столь уж важно. До тех пор, пока я могу любить тебя.

Поскольку мой рот был полон апельсинового сока, я лишь удивленно вытаращилась на него.

— А я тебя люблю, — тихо сказал Джейми.

Он наклонился над койкой, поцеловал меня нежными теплыми губами и ласково прикоснулся к моей щеке.

— Отдохни, — велел он. — А потом я принесу тебе поесть.

***

Я проспала несколько часов и проснулась по-прежнему в лихорадке, но ужасно голодная. Джейми притащил мне какое-то варево, состряпанное Мерфи, — густую, маслянистую зеленую похлебку с сильным запахом шерри — и, невзирая на мои протесты, настоял на том, чтобы кормить меня с ложки.

— У меня есть совершенно здоровая рука, — сердито возражала я.

— Ага, я видел, как хорошо ты ею владеешь, — отозвался Джейми, заткнув мне рот ложкой, — Если ты станешь орудовать ложкой так же ловко, как той иголкой, то прольешь все себе на грудь, кулинарный шедевр пропадет понапрасну и Мерфи за такое транжирство проломит мне башку черпаком. Давай открывай рот.

Что мне оставалось делать? Возмущение постепенно таяло, превращаясь с каждой ложкой супа в нечто вроде теплого, убаюкивающего оцепенения. Пустой желудок, благодарно откликаясь на наполнение, даже каким-то образом способствовал облегчению боли в руке.

— Ну что, может, добавки? — спросил Джейми. — Тебе нужно набираться сил.

Не дожидаясь ответа, он открыл присланную Мерфи супницу и снова наполнил плошку.

— Где Измаил? — осведомилась я, воспользовавшись коротким перерывом.

— На задней палубе. Создается впечатление, что под палубами ему не по себе, и мне трудно его винить, памятуя о рабах, виденных в Бриджтауне. Я велел Мейтленду повесить ему гамак.

— Думаешь, это безопасно — оставлять его без присмотра? И что это за суп?

После первой ложки на языке осталось приятное, тающее ощущение, со второй я ощутила вкус в полной мере.

— Черепаховый. Прошлой ночью Штерн поймал большую морскую черепаху. Он обещал сохранить панцирь: из него можно сделать прекрасные гребни для твоих волос.

Джейми слегка нахмурился, задумавшись то ли о любезности Лоренца Штерна, то ли об Измаиле.

— Что же до Измаила, то он не оставлен без присмотра. За ним приглядывает Фергюс.

— У Фергюса медовый месяц, — напомнила я. — Не стоило заставлять его делать это. А что, суп и вправду черепаховый? Никогда раньше не пробовала. По-моему, просто чудесно.

Джейми ничуть не растрогало упоминание об особом статусе Фергюса.

— Думаю, парень женился надолго и успеет еще натешиться, — заявил он. — Ничего с ним не случится, если он проведет одну ночку, не снимая штанов. Говорят, что воздержание добавляет сердцу стойкости.

— Вздор! — возразила я, уклоняясь от ложки. — Тщетная надежда. Если воздержание и добавляет чему-то стойкости, то вовсе не сердцу, а тому, чему и положено стоять.

— Слова, совершенно неподобающие уважаемой замужней женщине, — с укором сказал Джейми, засовывая ложку мне в рот. — И добавлю, опрометчивые.

— Опрометчивые? — удивилась я.

— Это небольшое испытание моей стойкости, — спокойно пояснил он, зачерпывая из тарелки. — Сидишь тут, понимаешь, с распущенными волосами и торчащими сосками размером с вишни.

Я непроизвольно посмотрела вниз, и следующая ложка угодила мне в нос. Джейми щелкнул языком и, подхватив тряпицу, быстро промокнул мне грудь. Вообще-то моя рубашка и вправду была из очень тонкого хлопка и, даже будучи сухой, ничего особенно не скрывала.

— Можно подумать, будто ты их раньше не видел, — огрызнулась я.

— Я пью воду каждый день с тех пор, как меня отняли от груди, — напомнил Джейми. — Однако из этого не следует, что я никогда не испытываю жажды. — Он взялся за ложку. — Хочешь еще немножко?

— Нет, спасибо, — ответила я, увертываясь. — Чего мне хочется, так это услышать побольше о твоей стойкости.

— Сейчас не время, ты ведь больна.

— Мне гораздо лучше, — заверила я Джейми. — Можно взглянуть?

На нем были просторные, похожие на подштанники холщовые матросские штаны, в которых запросто можно было спрятать три мертвые кефали без всякого вреда для мужской стойкости.

— Нет, нельзя! — смущенно пробормотал он. — Ты что, сюда же в любой момент кто-то может войти. И потом, я не думаю, что от этих погляделок будет хоть какой-то толк.

— Но ты не можешь утверждать это, пока я не поглядела. Кроме того, никто не мешает тебе закрыть дверь на засов.

— Запереть дверь? Интересно, зачем? Неужто я похож на мужчину, способного воспользоваться беспомощностью женщины, которая мало того что ранена и горит в лихорадке, так еще и пьяна? — спросил он, но тем не менее встал.

— Это кто это «пьяна»? — возмутилась я. — Ничего подобного! Где это видано, чтобы кто-нибудь напился пьян с черепахового супа?

Правда, даже утверждая это, я чувствовала, что приятное тепло в животе распространяется куда-то вниз, в область между ног, а в голове появилась необычайная легкость, вроде бы не относящаяся к симптомам лихорадки.

— Любой напьется, если отведает черепахового супа, состряпанного Алоизием О’Шонесси Мерфи. Судя по запаху, он влил туда самое меньшее бутылку шерри. Больно уж они падки на спиртное, эти ирландцы.

— Я, во всяком случае, не пьяна, — заявила я, вытягиваясь на подушках, насколько могла себе позволить. — Помнится, ты сам говорил, что, если кто-то может стоять на ногах, он не пьян.

— Но ты-то как раз стоять не можешь, — заметил Джейми.

— Зато ты можешь. И я смогу, если понадобится. И нечего менять тему. Мы говорим о твоей стойкости.

— Ну так ты можешь просто закончить этот разговор, потому что…

Он осекся и даже слегка ойкнул, когда мне удалось удачно ухватить его левой рукой.

— Значит, я беспомощная? Неуклюжая? — В моем голосе звучало удовлетворение. — Признайся, что проблема в первую очередь у тебя!

— Слушай, отпусти меня сейчас же, — прошипел он сквозь зубы испуганно оглядываясь через плечо. — Каюта открыта, и сюда в любой момент может кто-то войти!

— Так ведь я предлагала тебе запереть дверь, — отозвалась я, и не подумав разжимать хватку, потому как объект, оказавшийся в моей руке, демонстрировал весьма примечательную живость.

Джейми смотрел на меня сузившимися глазами, дыша через нос.

— У меня не в обычае применять силу против больных женщин, — процедил он сквозь зубы, — но для особы, изнемогающей от лихорадки, у тебя, Сассенах, на диво крепкая хватка. Если ты…

— Да сказано же тебе, мне лучше, — перебила я. — Предлагаю сделку: закрой дверь на засов, и я докажу тебе, что не пьяна.

Не без сожаления, но в доказательство искренности своих намерений, я отпустила его.

Джейми постоял, глядя на меня и рассеянно почесывая место, подвергшееся неожиданной атаке, потом приподнял рыжую бровь и пошел закрывать дверь.

Когда он вернулся, я уже поднялась с кровати и стояла, слегка пошатываясь, но довольно прямо, держась за спинку. Джейми окинул меня критическим взглядом.

— Это не сработает, Сассенах, — сказал он с огорченным видом. — Стоя не получится. При такой качке нам на ногах не удержаться, а на этой койке, сама знаешь, я и один-то не помещусь, не то что мы вместе.

Качка и впрямь была основательной: фонарь на своем шарнирном кронштейне висел ровно, но вот полка над ним заметно кренилась то взад, то вперед, по мере того как «Артемида» приподнималась и опускалась на волнах. Я ощущала легкое содрогание досок под босыми ногами и понимала, что Джейми прав. Но по крайней мере, тема заинтересовала его настолько, что заставила забыть о морской болезни.

— Этим можно заняться и на полу, — с надеждой предложила я.

Джейми посмотрел вниз, на ограниченное палубное пространство каюты, и нахмурился.

— Ага, но здесь мы можем заняться этим разве что на змеиный манер. Как тебе эта мысль, Сассенах? Обвиться вокруг друг друга между ножками стола?

— Я не против.

— Нет, — пошел на понятную Джейми, сокрушенно качая головой. — Это может повредить твоей руке.

Он задумчиво потер костяшками пальцев нижнюю губу.

Его взгляд скользнул по моему телу до уровня бедер, вернулся и как-то затуманился. Я подумала, что чертова рубашонка, пожалуй, тоньше и прозрачнее, чем мне казалось.

Приняв решение взять инициативу на себя, я отпустила спинку кровати и, шатаясь, преодолела расстояние в два шага, необходимое, чтобы добраться до мужа. Впрочем, очередная волна выбила палубу из-под ног и швырнула меня в объятия Джейми с такой силой, что он, схватив меня за талию, сам едва удержал равновесие.

— Господи! — пробормотал он, пошатнувшись, наклонился и поцеловал меня.

Ощущение было необычным: я привыкла к тому, что он заключал меня в жаркие объятия, но на сей раз горячим было мое тело, а его, наоборот, прохладным. Судя по его реакции, он наслаждался этой новизной так же, как и я.

Легкомысленная и безрассудная, я стала покусывать его шею, чувствуя, как волны жара от моего лица прокатываются по его горлу. Он тоже это чувствовал.

— Боже, да ты словно набита раскаленными углями!

Его руки опустились ниже, прижимая меня сильнее.

— Ну что, пробрало? Как насчет стойкости? — пробормотала я. — Давай уберем эти никчемные тряпичные мешки.

Соскользнув ниже по его телу, я опустилась на колени, нащупывая его пояс. Джейми рывком распустил завязки, и подштанники упали на пол, надувшись, как парус, налетевшим ветерком.

Не дожидаясь, когда он снимет рубаху, я просто задрала ее и добралась до того, что искала. Он издал сдавленный стон и опустил руки на мою голову, словно ему хотелось сдержать меня, но не было сил.

— О господи! — выдохнул он, и его руки напряглись в моих волосах, не делая, однако, попытки отстранить меня. — Наверное, это все равно что заниматься любовью в аду. Со жгучей дьяволицей.

Я рассмеялась, а поскольку в подобных обстоятельствах это было весьма затруднительно, у меня перехватило дух и пришлось чуточку отстраниться, чтобы набрать воздуха.

— Думаешь, именно этим занимаются суккубы?

— Ни на миг бы в этом не усомнился, — ответил Джейми и попытался вернуть меня в прежнее положение.

Кто-то постучал в дверь, и Джейми застыл.

— Да? Кто там? — спросил он с удивительным для человека, находящегося в подобном положении, спокойствием.

— Фрэзер? — послышался из-за двери голос Лоренца Штерна. — Француз просил передать, что чернокожий спит, и спрашивает, может ли он сам отправиться в постель?

— Нет! — отрезал Джейми. — Передайте ему, чтобы оставался на месте. Ненадолго: скоро я приду и сменю его.

— О! — Голос Штерна звучал как-то нерешительно. — Дело в то, что… хм… кажется, его супруге не терпится, чтобы он пришел.

Джейми тяжко вздохнул.

— Скажите ей, — в его голосе прозвучало едва уловимое напряжение, — что он явится к ней… скоро.

— Непременно передам.

Похоже, Штерн сомневался насчет того, что эта новость будет воспринята Марсали с радостью, но в следующий миг его голос снова оживился.

— А… миссис Фрэзер чувствует себя лучше?

— Намного, — терпеливо ответил Джейми.

— Ей понравился черепаховый суп?

— Весьма. Большое вам спасибо.

Его руки на моей голове дрогнули.

— Вы сказали ей, что я сохранил для нее панцирь? Прекрасный образец.

— Да. Да, я сказал.

Джейми испустил тяжелый, протяжный и громкий вздох.

— Спокойной ночи, мистер Штерн, — сказал он, приподнимая меня и подталкивая к койке.

Мы ползли на четвереньках, стараясь не наткнуться на столы и стулья: палуба под нами поднималась и опадала.

— О! — В голосе Лоренца слышалось легкое разочарование. — Полагаю, миссис Фрэзер уснула?

— Попробуй только засмеяться, и я тебя задушу, — яростно шепнул Джейми мне на ухо. — Да, мистер Штерн, спит как младенец, — крикнул он, чтобы было слышно за дверью. — Утром я передам ей ваши учтивые пожелания.

— Надеюсь, ей удастся выспаться. Правда, море сегодня вечером не совсем спокойно.

— Я… заметил это, мистер Штерн.

Поставив меня на колени перед кроватью, он встал в такую же позу позади и задрал подол моей рубашки. Из открытого окошка на ягодицы повеяло холодком, и дрожь пробежала вниз по задней стороне бедер.

— Если вы или миссис Фрэзер почувствуете себя дурно из-за качки, у меня имеется надежное снадобье — смесь полыни, помета летучих мышей и плодов мангрового дерева. Только скажите, и вы его получите.

Несколько мгновений Джейми не мог вымолвить ни слова.

— О боже! — прошептал он.

Чтобы не расхохотаться, я запихнула в рот изрядный кусок одеяла.

— Мистер Фрэзер?

— Я сказал «спасибо», мистер Штерн, — отозвался Джейми, повысив голос.

— Тогда позвольте пожелать вам доброго вечера.

Джейми застонал.

— Мистер Фрэзер?

— Доброго вам вечера, мистер Штерн! — проревел Джейми. — Э… всего хорошего.

Шаги Штерна удалились по трапу и стихли, остался лишь громкий плеск ударяющихся о корпус волн. Я выплюнула уголок одеяла.

— О… О боже!

Его руки, большие, сильные и прохладные, уже шарили по моей разгоряченной плоти.

— У тебя самые круглые ягодицы, какие мне доводилось видеть!

«Артемида» качнулась на волне, и это придало его порыву такое дополнительное усилие, что я вскрикнула.

— Тсс!

Закрыв мне ладонью рот, Джейми согнулся надо мной, высоко задрал мою рубашку и придавил меня к кровати своим весом. Лихорадка делала кожу чувствительной к любому прикосновению. Я дрожала в его руках, и внутренний жар устремлялся наружу, а внутри я ощущала его движения.

Его руки сжимали мои груди — это было то немногое, что я еще осознавала среди этой бури чувств и хаоса ощущений. Была еще теплая сырость скомканных одеял подо мной, холодный, несший влажный туман ветерок с моря, что обдувал нас, жаркое дыхание Джейми сзади, на моей шее, неожиданное покалывание и, наконец, прилив жара и холода, нахлынувший, когда он оросил мое лоно и на смену лихорадке пришло блаженное удовлетворение.

Тело Джейми обмякло на моей спине, мне было приятно ощущать на себе его вес. Лишь по прошествии немалого времени его дыхание выровнялось и он поднялся. Моя тонкая хлопковая сорочка сделалась мокрой, и холодный ветер заставил меня поежиться.

Джейми со стуком захлопнул окно, наклонился, подхватил меня, как тряпичную куклу, перевернул, уложил на койку и накрыл стеганым одеялом.

— Как рука? — спросил он.

— Какая рука? — вяло пробормотала я.

Ощущение было такое, будто меня расплавили и залили в матрицу для придания формы.

— Ага, значит, уже неплохо, — улыбнулся он. — Встать можешь?

— Ни за что на свете!

— Я скажу Мерфи, что тебе понравился суп.

На мгновение его ладонь задержалась на моем холодном лбу, медленно спустилась по щеке и куда-то исчезла. Как он ушел, я уже не слышала.

### Глава 57. ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

— Это погоня! — с негодованием воскликнул Джейми, стоя у меня за спиной и всматриваясь в морскую даль за бортом «Артемиды».

Слева от нас, сверкая на солнце, словно жидкий сапфир, лежал Кингстонский залив, над которым, наполовину тонувший в зелени, поднимался по склону город. Дома в розовых и желтых тонах казались вставками слоновой кости и кварца на сочном изумрудно-малахитовом фоне. А по лазурной глади воды под белоснежными, как крылья чайки, парусами и поблескивающими пушечными портами горделиво и стремительно скользил «Дельфин», военный корабль флота его величества.

— Чертова посудина преследует меня! — проворчал Джейми, когда мы, благоразумно держась поодаль, проходили мимо горловины бухты. — Куда бы я ни направился, вечно за мной погоня!

Я рассмеялась, но, по правде сказать, близость «Дельфина» заставляла нервничать и меня.

— Не думаю, чтобы это была погоня. Капитан Леонард говорил, что они направляются на Ямайку.

— Ага, но почему бы им не отправиться прямиком на Антигуа, где находятся и верфи, и военно-морские казармы, тем более если они спешат?

Из-под руки он присмотрелся к «Дельфину». Даже на таком расстоянии можно было различить сновавшие по реям крохотные фигурки.

— Им нужно сначала зайти в здешний порт, — пояснила я. — У них на борту новый губернатор колонии.

Мне ужасно хотелось присесть и спрятаться за бортовым ограждением, хотя разум подсказывал, что это глупость и с такого расстояния невозможно разглядеть даже огненную шапку волос Джейми.

— Вот как? Интересно, кто он? — спросил Джейми с отсутствующим видом.

Примерно через час нам предстояло бросить якорь в Сахарной гавани, у плантации Джареда, и все помыслы моего мужа были обращены к предстоящим поискам Иэна.

— Его зовут Грей, — ответила я, отвернувшись от борта. — Приятный человек, мы с ним встретились на корабле.

— Грей? — с интересом переспросил Джейми. — Случайно, не лорд Джон Грей?

— Ну да, лорд Джон. А что?

Я взглянула на Джейми с любопытством. Мое сообщение явно не оставило его равнодушным, и на «Дельфин» он теперь посматривал с интересом.

— А что?

Мне пришлось дважды повторить свой вопрос. Наконец Джейми улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, и ответил:

— Да просто я знаю лорда Джона, он мой друг.

— Правда?

Особого удивления это у меня не вызвало: среди друзей Джейми такие особы, как министр финансов Франции или принц Карл Стюарт, запросто сосуществовали с шотландскими нищими и французскими карманниками. Знакомство с английским аристократом было для него столь же естественным, как с шотландскими контрабандистами или ирландскими морскими волками.

— Тогда это удача. Во всяком случае, надеюсь на это. А где ты познакомился с лордом Джоном?

— Он был начальником тюрьмы в Ардсмуре, где я сидел, — ответил Джейми, сумев-таки наконец меня удивить.

Его глаза, сузившиеся в размышлении, не отрывались от «Дельфина».

— И при этом он твой друг? — Я покачала головой. — Все-таки мужчин трудно понять.

Отвернувшись от английского корабля, Джейми взглянул на меня с улыбкой.

— Друзей, Сассенах, можно найти где угодно. — Он прикрыл глаза ладонью от солнца и покосился в сторону берега. — Будем надеяться, что встретим друга и в лице этой миссис Абернэти.

***

Как только мы обогнули мыс, у борта материализовалась гибкая черная фигура. Обряженный теперь в скрывавшую шрамы матросскую ро6у, Измаил вовсе не походил на раба, а смахивал скорее на пирата.

Не в первый раз я задумалась о том, многое ли из того, что он нам говорил, было правдой.

— Моя сейчас уходить, — сообщил Измаил.

Джейми поднял бровь и бросил взгляд за борт, на колышущуюся бездонную синеву.

— Ни в коем случае не собираюсь тебе мешать, — любезно отозвался он. — Но может быть, тебе лучше воспользоваться лодкой?

Вероятно, Измаил понял шутку, во всяком случае, в его глазах промелькнуло нечто похожее на искорку юмора, но черное лицо осталось решительным и суровым.

— Вы обещать мне высадить на берег там, где я просить. — Он кивнул на остров, где буйная поросль джунглей сбегала по склону холма к морю, чтобы увидеть в воде собственное зеленое отражение. — Вот место, где я хотеть быть.

Джейми перевел задумчивый взгляд с безлюдного берега на Измаила, помолчал и кивнул.

— Я прикажу спустить шлюпку. — Он повернулся к каюте. — Кажется, тебе было обещано еще и золото, а?

— Моя не хотеть золото.

Слова Измаила, как и его тон, заставили Джейми остановиться и посмотреть на чернокожего с интересом, к которому примешивалась настороженность.

— У тебя еще что-то на уме?

Измаил ответил коротким резким кивком. Особых признаков нервозности он не выказывал, но на висках поблескивала легкая испарина, несмотря на прохладный полуденный бриз.

— Моя хотеть этот однорукий нигер, — заявил Измаил, смело глядя Джейми в лицо, но за этой напускной бравадой угадывалась неуверенность.

— Темерер? — удивилась я. — Зачем?

Измаил бросил на меня взгляд, но его ответ был адресован Джейми.

— От этот нигер вам все равно никакой польза нет. Одна рука — ни работать в поле, ни на корабль.

Джейми отреагировал не сразу. Он помолчал, глядя на Измаила, повернулся и велел Фергюсу привести однорукого раба.

Темерер, приведенный на палубу, безучастно стоял, щурясь от солнца. Ему тоже выдали матросскую робу, но в отличие от Измаила с его варварским шиком на нем все висело как на бревне, на которое нацепили одежду для просушки.

— Этот человек хочет, чтобы ты сошел с ним здесь на остров, — медленно произнес по-английски Джейми, четко выговаривая каждое слово, чтобы быть понятым. — Ты согласен на это?

Темерер заморгал, глаза его расширились от изумления, чуть ли не от испуга. Я подумала, что, наверное, никто уже много лет — а может, всю его жизнь — не интересовался тем, чего он хочет, а чего нет. Раб робко переводил взгляд с Джейми на Измаила и обратно, но на вопрос так и не ответил.

Джейми попробовал еще раз, по-другому.

— Тебе вовсе не обязательно идти с этим человеком, — сказал он рабу. — Ты можешь остаться с нами, и мы позаботимся о тебе. Никто не причинит тебе зла.

Темерер, явно ошеломленный неожиданно открывшейся возможностью выбора, замешкался, взгляд его метался слева направо, но конец этим метаниям и сомнениям положила фраза Измаила, произнесенная на незнакомом языке, отличающимся текучими гласными и ритмичными, словно бой барабана, ударными слогами.

Темерер охнул, упал на колени и припал лбом к палубе у ног Измаила. Все находившиеся на палубе воззрились на него и на Измаила, который стоял, сложив руки на груди, с настороженным и вызывающим видом.

— Этот идти со мной, — сказал он.

Шлюпка доставила обоих чернокожих на берег, и они высадились на краю джунглей, имея при себе небольшую торбу с припасами и поясные ножи.

— Почему здесь? — спросила я, провожая взглядом две темные фигуры, поднимавшиеся по лесистому склону. — По-моему, поблизости нет ни города, ни плантации.

Во всяком случае, с моря были видны лишь первозданные джунгли.

— О, плантации там есть, — заверил меня Лоренц. — Выше, в холмах, возделывают в основном кофе и индиго. Сахарный тростник лучше растет у побережья. — Он покосился в сторону берега, где исчезли две темные фигуры, и добавил: — Однако более вероятно, что эта парочка вознамерилась присоединиться к какой-нибудь банде маронов.

— А что, на Ямайке, как и на Эспаньоле, есть мароны? — заинтересовался Фергюс.

Лоренц угрюмо усмехнулся.

— Друг мой, где есть рабы, там есть и мароны, — ответил он. — Всегда найдутся люди, которые предпочтут умереть как звери, чем жить в неволе.

Джейми резко повернулся, бросил на Лоренца пронизывающий взгляд, но промолчал.

***

Плантация Джареда у Сахарной гавани носила название «Дом голубой горы» — очевидно, в честь невысокого остроконечного пика, торчащего позади усадьбы, примерно в миле от побережья. Склоны его поросли соснами, которые, если смотреть с расстояния, и вправду придавали горе голубоватый оттенок. Сам дом стоял близ побережья на крепких бревенчатых сваях, которые поднимались из воды, покрытые ракушками, моллюсками и опутанные водорослями, называвшимися «волосами сирены». Пристроенная к жилищу веранда фактически нависала над самой лагуной.

Нас ожидали: Джаред послал письмо с кораблем, отплывшим из Гавра на неделю раньше «Артемиды». Из-за нашей задержки на Эспаньоле письмо опередило нас чуть ли не на месяц, так что управляющий и его жена, представительная, радушная шотландская пара по фамилии Макивер, встретили нас с искренним облегчением.

— Я боялся, что вам уже не миновать зимних штормов, — в четвертый раз повторил Кеннет Макивер, качая головой.

Он был лыс, его пропеченная тропическим солнцем макушка шелушилась. Супруга плантатора являла собой образец пухленькой, уютной, доброжелательной бабушки, которая (о чем я узнала с ужасом) была на пять лет моложе меня.

Она занялась мной и Марсали, предложив нам умыться, освежиться и привести себя в порядок перед ужином, пока Джейми с Фергюсом занимаются частичной разгрузкой «Артемиды» и размещением команды.

Меня это предложение очень обрадовало: пока рука заживала, мне приходилось носить хотя бы легкую повязку, поэтому я не могла позволить себе купаться в море. После целой недели, проведенной на «Артемиде» без мытья, я мечтала о воде, мыле и чистых простынях, как о манне небесной.

Как оказалось, ноги отвыкли ходить по суше: у меня сохранялась иллюзия того, что истертые деревянные половицы плантаторского дома качаются, как палуба корабля. Меня шатало, и порой приходилось придерживаться за стену.

В небольшой пристройке имелась настоящая ванна, пусть деревянная, но наполненная — вот уж истинное чудо! — горячей водой. Две черные рабыни приносили ее ведрами из котла, подвешенного над костром во дворе. Мне следовало бы стыдиться эксплуатировать подневольный труд, но как-то не получалось. С упоением барахтаясь в воде, я старательно оттирала губкой въевшиеся в кожу соль и грязь и полоскала волосы смесью настоя ромашки с гераниевым маслом, мыльной стружкой и яичными желтками, любезно предоставленной мне миссис Макивер.

Приятно пахнущая, с блестящими волосами, размякшая от тепла, я упала в кровать и, успев подумать только о том, как здорово растянуться во весь рост, провалилась в сон.

Когда я проснулась, на веранде, за открытой застекленной дверью нашей спальни, уже сгущались темные тени. Джейми, обнаженный, лежал рядом со мной, сложив руки на животе, его дыхание было медленным и глубокими.

Ощутив мое шевеление, он открыл глаза, сонно улыбнулся и притянул меня к себе. Он тоже принял ванну: от него пахло мылом и кедровыми иголками. Я поцеловала его — поцелуй вышел медленным, томным, затяжным, — обвела языком линию его губ, нашла его язык, дразнящий и приглашающий, и встретилась с ним своим.

Наконец мне пришлось оторваться, чтобы сделать вдох. Комната была наполнена дрожащим зеленоватым светом. Отражаясь от лагуны, он создавал впечатление, будто сама спальня находится под водой. Воздух был одновременно и теплым, и свежим, пахнущим морем и дождем, а легкий ветерок приятно ласкал кожу.

— Как дивно ты пахнешь, Сассенах, — пробормотал Джейми хрипловатым сонным голосом и улыбнулся, потянувшись, чтобы запустить пальцы мне в волосы. — Иди ко мне, кудрявая.

Освобожденные от заколок и чисто отмытые, мои волосы вздыбились вокруг головы на манер знаменитых кудрей Медузы. Я хотела пригладить их, но Джейми мягко потянул меня на себя, и волна бронзы, золота и серебра упала на его лицо.

Я поцеловала его, чуть не задохнувшись в облаке густых волос, и опустилась на него, наслаждаясь тем, как прижимаются мои груди мускулистой грудной клетке. Он слегка шевельнулся, потершись грудью о мою грудь, вздыхая от удовольствия.

Его ладони сжались на моих ягодицах, и он попытался приподнять мое тело, чтобы войти в меня.

— Еще рано, черт побери! — прошептала я, надавливая бедрами вниз и покачивая ими, радуясь ощущению того гладкого и твердого, что было сейчас прижато моим животом.

Джейми тихо охнул, будто задыхался.

— У нас месяцами не было ни времени, ни места заняться любовью, — сказала я ему. — А сейчас оно выпало, вот мы его и используем, правильно?

— Ты меня прямо-таки смущаешь, Сассенах, — промурлыкал он мне в волосы и изогнулся подо мной, надавливая телом вверх. — И ты, значит, не думаешь, что мы могли бы найти на это время попозже?

— Нет, не могли бы! — решительно заявила я. — Сейчас. И не спеша. Не двигайся.

Он издал рокочущий горловой звук, но вздохнул, расслабился и уронил руки. Извиваясь, я сползла ниже по его телу, что вызвало у него резкий вздох, и припала губами к его соску, обведя его языком так, что он стал набухать. Приятно было ощущать и сам этот твердый бугорок, и окружавшие его волоски. Я почувствовала, как напряглось подо мной его тело, и взяла его за предплечья, чтобы он лежал неподвижно, пока я продолжала нежно облизывать и обсасывать приглянувшееся мне место.

Спустя несколько минут я подняла голову, отбросила назад волосы и спросила:

— Что это ты там бормочешь?

— Молитвы, — сообщил мне Джейми, приоткрыв один глаз. — Другого способа выдержать это нет.

Он снова закрыл глаза и зачастил по-латыни:

— Ave Maria gratia plena…

Я фыркнула и занялась другим соском.

— Ты повторяешься, — сказала я, когда мне снова потребовалось набрать воздуху. — Прочитал «Отче наш» три раза подряд.

— Удивительно слышать, что я вообще что-то соображаю.

Глаза его были закрыты, на скулах поблескивала выступившая испарина, бедра подергивались.

— Сейчас?

— Еще нет.

Я опустила голову и, повинуясь порыву, звонко дунула прямо ему в пупок. Он дернулся и от неожиданности издал звук, который иначе как хихиканьем не назовешь.

— Не делай этого! — сказал Джейми.

— Почему, если мне хочется? — возразила я. — Звук получается такой же, как, бывало, с Бри. Я проделывала с ней это, когда она была малюткой, и ей нравилось.

— Ну, я-то ведь не малое дитя, если ты этого еще не заметила, — буркнул Джейми. — Если уж тебе без этого никак, ладно, делай, но, может быть, чуточку пониже, а?

Сказано — сделано.

— А на бедрах у тебя совсем нет волос, — сказала я чуть позже, восхищаясь его гладкой кожей. — Как думаешь, в чем тут дело?

— Корова языком слизала, — процедил он сквозь зубы. — Бога ради, Сассенах!

Я рассмеялась и продолжала свое дело, пока не решила, что хватит.

— Думаю, с тебя достаточно. — Я приподнялась на локтях, убирая волосы с глаз. — Последние несколько минут ты только и делал, что твердил «бога ради» снова и снова.

Джейми со смехом перекатился, повалил меня на спину и навалился сверху всем своим весом.

— Ты раскаешься в этом, Сассенах, — прорычал он страшным голосом.

Я усмехнулась, демонстрируя полное отсутствие и намека на раскаяние.

— Ты так думаешь?

Он посмотрел на меня сузившимися глазами.

— Ага, вот ты как запела! Ничего, ты еще станешь умолять о пощаде, пока я буду с тобой разбираться.

Я подергала запястьями, крепко зажатыми в его хватке, и изогнулась под ним в предвкушении.

— О, пощады! — простонала я. — Ты зверь!

Он фыркнул и прижался лицом к моей груди, белеющей, словно жемчуг, в тускло-зеленом водянистом свете.

— Pater noster, qui est in coelis…[42] — прошептала я, закрывая глаза и откидываясь на подушки.

К ужину мы сильно опоздали.

***

За ужином Джейми, не теряя времени, принялся выспрашивать насчет миссис Абернэти из Роуз-холла.

— Абернэти?

Макивер нахмурился, постукивая ножом по столешнице, как будто это помогало думать.

— Хм, вроде бы слышал я это имя, но сейчас, хоть убейте…

— Конечно слышал, — прервала его жена, оторвавшись от наставлений служанке, касавшихся горячего пудинга. — У них плантация выше по реке Йалла, в горах. В основном сахарный тростник, немножечко кофе.

— О да, как же! — воскликнул ее муж. — Ну и память у тебя, Рози.

Он лучезарно улыбнулся жене.

— Я бы, скорее всего, тоже ничего не вспомнила, — скромно призналась миссис Макивер, — если бы не тот священник из церкви Новоявленной Милости. Он тоже спрашивал о миссис Абернэти на прошлой неделе.

— Что за священник, мэм? — поинтересовался Джейми, не забыв при этом переложить на свою тарелку с поднесенного черной служанкой блюда основательный кусок жареного цыпленка.

— Отменный, я гляжу, у вас аппетит, мистер Фрэзер! — восхитился Макивер, глядя на наполненную с верхом тарелку. — Наверное, тут у нас, на островах, воздух особый.

У Джейми порозовели мочки ушей.

— Видимо, да, — пробормотал он, старательно не глядя в мою сторону. — Так этот священник…

— О да, Кэмпбелл его зовут, Арчибальд Кэмпбелл.

Я удивленно вскинула глаза, и от нее это не укрылось.

— Вы с ним знакомы?

Я покачала головой, проглатывая маринованный грибок.

— Встречались как-то раз в Эдинбурге.

— О! Так вот, он прибыл, чтобы стать миссионером, нести свет спасения и слово Господа нашего Иисуса черным язычникам.

Воодушевление, с которым прозвучали эти слова, заставило ее мужа насмешливо фыркнуть, что вызвало с ее стороны неодобрительный взгляд.

— Мог бы обойтись и без своих папистских насмешек, Кении! Преподобный Кэмпбелл — человек святой и славится великой ученостью. Я сама принадлежу к Свободной церкви, — сказала она, доверительно подавшись ко мне. — Мои родители отреклись от меня, когда я вышла за Кении, но я сказала им, что он тоже придет к свету, рано или поздно.

— Лучше попозже, — буркнул ее супруг, накладывая ложкой джем себе в блюдечко и подмигивая жене.

Та фыркнула и вернулась к своему рассказу.

— Преподобный известен своей ученостью, и миссис Абернэти писала ему, еще когда он жил в Эдинбурге, задавала всякие вопросы. Прибыв сюда, к нам, он, естественно, намеревается нанести ей визит. Однако я не удивлюсь, если после такого афронта со стороны преподобного Дэвиса и миссис Далримпл он и ногой не ступит в это место, — чопорно добавила она.

Кении Макивер хмыкнул, поворачиваясь к служанке, появившейся в дверном проеме с новым, наполненным доверху подносом.

— Честно скажу, что бы там ни говорил преподобный Дэвис, мне до этого дела нет. Слишком уж он благочестив и в мирских делах ни черта не смыслит. Но вот Мира Далримпл — совсем другое дело, она женщина здравомыслящая. Еще какая!

— А что говорит о миссис Абернэти миссис Далримпл? — поспешно спросил Джейми, прежде чем между супругами разразится семейная ссора.

Вспыхнувшая было миссис Макивер перестала хмуриться и с готовностью повернулась к нему, чтобы ответить.

— Большая часть всего, что говорят по этому поводу, не больше чем зловредные слухи, — признала она. — Если женщина живет одна, ей трудно оградиться от сплетен, так уж устроены люди. Тем более если в усадьбе полно рабов мужского пола — сами понимаете.

— Не в рабах дело, — прервал жену Кении, переложив с поднесенного блюда в свою тарелку несколько маленьких радужных рыбешек. — О ней заговорили как раз в связи со смертью ее мужа, запамятовал, как его звали.

Барнаба Абернэти прибыл из Шотландии и приобрел Роуз-холл пять лет назад. Дела у него были в порядке, кофе и сахар приносили небольшую, но верную прибыль, и никаких особых толков среди соседей его поведение не возбуждало. Два года назад он взял в жены женщину, которую никто на острове не знал, — привез ее из деловой поездки на Гваделупу.

— А спустя шесть месяцев взял да и помер, — заключила миссис Макивер с мрачным удовлетворением.

— И что, поговаривают, будто миссис Абернэти каким-то образом к этому причастна?

Имея некоторое представление о том, какое обилие тропических паразитов и инфекций угрожает европейцам в Вест-Индии, я в этом сомневалась. Барнаба Абернэти запросто мог умереть от чего угодно, начиная с малярии и кончая слоновой болезнью, но Рози Макивер была права: народ падок на зловещие слухи.

— Яд! — многозначительно произнесла Рози, понизив голос и бросив быстрый взгляд в сторону кухни. — Так считает и доктор, который его осматривал. И вот что я скажу: это сделала не рабыня. Да, конечно, о том, что Барнаба шалит с молоденькими рабынями, судачили многие, да и такое, чтобы рабыня-кухарка подлила чего-нибудь в похлебку плантатору, порой случается, но…

Она прервалась, когда вошла другая служанка, принесшая стеклянный соусник. Все молча проследили за тем, как женщина поставила его на стол, сделала реверанс хозяйке и удалилась.

— Вам не о чем тревожиться, — успокаивающе сказала миссис Макивер, заметив мой встревоженный взгляд. — У нас есть мальчик, который пробует все блюда перед подачей на стол. Никакой опасности нет.

Я проглотила кусочек рыбы, хотя это и далось мне с трудом.

— А преподобный Кэмпбелл навещал миссис Абернэти? — спросил Джейми.

Рози обрадовалась возможности сменить тему и затрясла головой с таким воодушевлением, что взволновались кружева ее чепца.

— Нет. Я в этом уверена, потому что в последние дни ему было не до визитов из-за этой истории с его сестрой.

За всеми волнениями, связанными с поисками Иэна и «Брухи», я совсем позабыла о Маргарет Джейн Кэмпбелл.

— А что случилось с его сестрой? — заинтересовалась я.

— Пропала без вести, вот что.

Голубые глаза миссис Макивер расширились от воодушевления «Дом голубой горы» находился на отшибе, примерно милях в десяти сухопутного пути от Кингстона, и наше присутствие давало ей уникальную возможность поделиться с несведущими чужаками самыми волнующими сплетнями.

— Что? — Фергюс, до сего момента интересовавшийся лишь содержимым своей тарелки, поднял глаза. — Пропала? Где?

— Весь остров только об этом и говорит, — заявил Кении, перехватив инициативу у жены. — Вроде бы преподобный нашел женщину, которая бы заботилась о ней, но, увы, та умерла от лихорадки во время путешествия.

— О, какое несчастье!

Я с болью вспомнила широкое, добродушное лицо Нелли Коуден.

— Да, конечно, — нетерпеливо кивнул Кении. — Однако преподобный нашел выход и пристроил сестру под присмотр в один дом. Она ведь полоумная, насколько я понимаю?

Он бросил на меня вопросительный взгляд.

— Что-то в этом роде.

— Больная казалась вполне спокойной и послушной, а миссис Форест, хозяйка дома, где ее поселили, когда дул прохладный ветерок, выпускала бедняжку на веранду подышать воздухом. Так вот, в прошлый четверг прибегает к миссис Форест мальчишка-посыльный и просит ее срочно прибыть к сестре — у той начались схватки. Миссис Форест, понятное дело, спешит к родственнице и впопыхах забывает, что не заперла мисс Кэмпбелл в доме, а оставила на веранде. Спохватившись, она тут же посылает кого-то отвести подопечную в дом — но уже поздно. Мисс Кэмпбелл исчезла. И с того дня о ней ни слуху ни духу. Преподобный, можно сказать, небо и землю перевернул и всех на голову поставил. Только все без толку.

Макивер откинулся в кресле, надув щеки. Миссис Макивер сочувственно закивала головой.

— Мира Далримпл посоветовала преподобному обратиться за помощью лично к губернатору. Другое дело, что добиться встречи с ним по личному делу не так просто, но тут как раз подвернулся удобный случай. В ближайший четверг у него состоится большой прием, где будут все видные жители острова. Мира говорила, что преподобный тоже туда собирается, чтобы переговорить с губернатором, хотя это мирское и суетное мероприятие ему претит.

— Прием? — Джейми положил ложку и с интересом уставился на миссис Макивер. — А пускать будут по приглашениям?

— О нет. — Она покачала головой. — Каждый может явиться, во всяком случае, мне так говорили.

— А если так, — Джейми с улыбкой посмотрел на меня, — то почему бы нам с тобой, Сассенах, не нанести визит в резиденцию губернатора? Ты не против?

Я воззрилась на него в удивлении: мне казалось, что меньше всего ему хотелось появляться на публике. Сюрпризом для меня стало и то, что он, ради чего бы то ни было, вознамерился отложить посещение Роуз-холла.

— Это прекрасная возможность порасспросить насчет Иэна, — объяснил Джейми. — В конце-то концов, он может находиться не в Роуз-холле, а где-то еще. Остров большой.

— Ладно, все в порядке. Если не считать того, что мне нечего надеть… — медленно произнесла я, пытаясь сообразить, в чем тут на самом деле загвоздка.

— О, это не проблема, — заверила меня Рози Макивер. — Я знаю одну из лучших модисток на острове; работает очень хорошо и быстро.

Джейми задумчиво кивнул и с улыбкой покосился на меня над огоньком свечи.

— Фиолетовый шелк, я думаю, — сказал он, аккуратно освобождая свою рыбу от костей. — И насчет прочего, Сассенах, не беспокойся. У меня есть кое-что на уме. Вот увидишь.

### Глава 58. МАСКА КРАСНОЙ СМЕРТИ

Кто этот грешник молодой, чьи руки в кандалах,
Чьи стоны слышатся порой и вид внушает страх?
Ужель злодей ужасный он, вот нынче в чем вопрос,
Или в темницу заточен он лишь за цвет волос?


Джейми отложил парик, который держал в руке, и вопросительно поднял бровь, глядя на мое отражение в зеркале. Я ответила улыбкой и продолжила:


И то сказать, ведь этот цвет — позор людского рода.
Повесить, был бы мой совет, перед лицом народа.
Нет, лучше шкуру ободрать, я настою на этом,
Чтоб он не мог людей смущать волос подобным цветом.


— Сассенах, ты вроде бы говорила мне, будто училась на лекаря. Или все-таки на поэта?

— Это не мои стихи, — сказала я, подойдя, чтобы поправить его чулок. — Автор — некто Хаусман.

— Одной цитаты из него было бы вполне достаточно, — буркнул Джейми. — Во всяком случае, чтобы составить о нем представление.

Он взял парик, аккуратно надел на голову и поводил, прилаживая, туда-сюда, отчего вокруг его головы распространилось маленькое облачко ароматической пудры.

— А этот мистер Хаусман, он твой знакомый?

— Можно и так сказать, — ответила я. — Кто-то оставил томик произведений Хаусмана в ординаторской — ну, то есть в комнате отдыха для лекарей — в том лазарете, где я работала. Чтобы читать в перерывах между вызовами романы, времени не было, а вот стихи подходили в самый раз. Хаусман запомнился мне, потому что некоторые стихи задели меня за живое.

Джейми осторожно покосился на меня, словно ожидая нового поэтического извержения, но я ограничилась улыбкой, и он вернулся к своим трудам. Мне оставалось лишь зачарованно наблюдать за его преображением.

Туфли с красными каблуками. Шелковые чулки с черными стрелками. Короткие штаны из серого атласа с серебряными пряжками на коленях. Белоснежная сорочка с брюссельскими кружевами на манжетах и жабо. Камзол, портновский шедевр из плотного серо-голубого атласа с серебряными пуговицами, висел, дожидаясь своей очереди.

Закончив пудрить лицо, Джейми облизал палец, подцепил фальшивую родинку, обмакнул в клей и аккуратно приладил в уголке рта.

— Ну, — проговорил он, покачиваясь на табурете, — разве теперь я похож на рыжего шотландского контрабандиста?

Я внимательно осмотрела его от пышного парика до сафьяновых туфель на каблуках и высказала свое мнение:

— Ты похож на горгулью.

На его физиономии расплылась широкая улыбка. Из-за белой пудры губы казались неестественно красными, а рот еще более широким и выразительным, чем обычно.

— Non, — возразил Фергюс, появившийся как раз вовремя, чтобы это услышать. — Он выглядит настоящим французом.

— Это одно и то же, — хмыкнул Джейми, утер нос платком и извинился: — Не хотел тебя обидеть, Фергюс.

Он встал, натянул камзол, повел плечами и одернул полы. Вместе с каблуками его рост составлял шесть футов семь дюймов, и голова чуть не задевала за оштукатуренный потолок.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением сказала я. — Отроду не видела французов такого роста.

Джейми пожал плечами, отчего камзол зашелестел на манер осенней листвы.

— Ну что ж, роста моего уж точно не скрыть. Но если замаскировать волосы, все будет в порядке. Кроме того, — добавил он, одобрительно поглядывая в мою сторону, — гости на меня смотреть не будут. Слушай, встань и дай мне тобой полюбоваться, а?

Я встала и медленно закружилась, демонстрируя переливы фиолетового шелка. Корсаж под глубоким декольте был украшен вторившими ему в форме буквы «V» рядами кружев. Такие же кружева сбегали по рукавам длиной по локоть, оставляя мои предплечья открытыми.

— Тут бы очень подошли жемчуга твоей матушки, — заметила я.

Не то чтобы их отсутствие вызывало у меня сожаление — я оставила их Брианне в шкатулке с фотографиями и фамильными документами, — но из-за низкого выреза и забранных наверх волос открытая шея и часть груди слишком выделялись, белея на фоне фиолетового шелка.

— Я подумал об этом.

С видом фокусника Джейми извлек из внутреннего кармана маленькую коробочку и, выписав ногой изящный крендель на версальский манер, вручил ее мне.

Внутри находилась маленькая сверкающая рыбка, вырезанная из плотного черного материала; края чешуек окаймляла позолота.

— Это брошка, — пояснил он. — Ты можешь, например, накинуть на шею белый шарф и скрепить его брошкой.

— Замечательно! — восхитилась я. — А что это за материал? Черное дерево?

— Черный коралл. Я разжился этим вчера, когда мы с Фергюсом побывали в Монтего.

Джейми и Фергюс обогнули остров на «Артемиде», доставив наконец груз — гуано летучих мышей — заказчику.

Я нашла белую атласную ленту, и Джейми услужливо обернул ее вокруг моей шеи, изогнувшись, чтобы через плечо увидеть мое отражение в зеркале.

— Нет, на меня там никто и смотреть не станет, — заявил он. — Половина гостей как пить дать будет таращиться на тебя, Сассенах, а вторая — на нашего мистера Уиллоби.

— Уиллоби? А разумно ли это? В том смысле, что… — Я покосилась на маленького китайца, который смирно сидел, скрестив ноги, в переливчатом одеянии из голубого шелка, и понизила голос: — В том смысле, что там, наверное, будут подавать вино?

Джейми кивнул.

— А также виски, и джин, и портвейн, и пунш с шампанским. И маленький бочонок лучшего французского бренди — дар от месье Этьена Марселя де Провака Александра.

Он прижал рук к груди и снова поклонился с потешной важностью, вызвав у меня смех.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Джейми, выпрямившись. — Он будет вести себя как положено, а не то я заберу назад его коралловый шарик. Я это сделаю, слышал, ты, маленький язычник? — добавил он и подмигнул мистеру Уиллоби.

Китайский грамотей кивнул с примечательным достоинством. Черную с вышивкой шелковую шапочку на его голове украшала резная коралловая подвеска — знак его профессии, возвращенный ему в результате неожиданной встречи с торговцем кораллами в порту Монтего и благодаря доброте Джейми.

— Ты действительно уверен в том, что нам следует туда идти?

Моя нервозность отчасти была вызвана слишком тугим корсажем, однако куда в большей степени тем, что мне постоянно воображалось, как парик сваливается с головы Джейми и все присутствующие на губернаторском приеме изумленно таращатся на его рыжую шевелюру, прежде чем вызвать патруль королевского военного флота.

— Ну конечно. — Он ободряюще улыбнулся и добавил: — Да не волнуйся ты, Сассенах: если даже там и объявится кто-нибудь с «Дельфина», вряд ли меня узнают в таком-то виде.

— Надеюсь, нет. Но все равно интересно, будет ли там сегодня вечером кто-нибудь с этого корабля?

— Сомневаюсь. — Он яростно почесал парик повыше левого уха. — Где ты взял эту штуковину, Фергюс? По-моему, тут полно вшей.

— О нет, милорд, — успокоил его француз. — Мастер, у которого я взял напрокат этот парик, клялся и божился, что он основательно обработан иссопом и крапивой, чтобы исключить возможность заражения.

Сам Фергюс вместо парика густо напудрил собственные волосы и в своем новом костюме из синего бархата выглядел весьма привлекательно, хотя, может быть, и не столь впечатляюще, как Джейми.

Послышался неуверенный стук в дверь, и на пороге появилась Марсали. Она тоже обновила свой гардероб и красовалась в бледно-розовом платье, отделанном ярко-розовыми лентами.

Она сияла гораздо сильнее, чем можно было приписать на счет платья, и когда мы шли по узкому коридору к экипажу, придерживая юбки, чтобы не обтирать ими стены, я, улучив момент, склонилась к ней и тихо спросила:

— Ты используешь пижмовое масло?

— Мм? — Вид у нее был отсутствующий, взгляд устремлен на Фергюса, с поклоном открывшего ей дверцу кареты. — Что вы сказали?

— Неважно, — махнула я рукой.

Из всего, что могло нас тревожить в данный момент, это было далеко не самым главным.

***

Особняк губернатора сиял огнями. Фонари были расставлены на шестах вдоль длинной стены веранды и свисали с ветвей деревьев по обе стороны дорожки изысканно украшенного сада. Нарядно одетые люди выходили из подъезжавших экипажей и направлялись к высоким дверям, ведущим в дом.

Мы отпустили свой, то есть, конечно, Джаредов экипаж, но немного постояли у дороги, ожидая, когда прибудет побольше гостей. Джейми немного нервничал. Разумеется, лицо его оставалось абсолютно спокойным, но пальцы то и дело теребили серый атлас.

В фойе выстроилась короткая шеренга из представителей власти острова, приглашенных помочь новому губернатору приветствовать гостей. Я прошла впереди Джейми, улыбнувшись и кивнув мэру Кингстона и его супруге, и слегка оробела при виде адмирала в его пышном, расшитом золотом мундире со сверкающими эполетами. Когда флотоводец пожал руки огромному французу и подошедшему вместе с ним миниатюрному китайцу, на его лице отразилось разве что легкое любопытство.

Своего знакомого по плаванию на «Дельфине» лорда Джона Грея, несмотря на парик, скрывавший его светлые волосы, я узнала сразу по тонкому, четко очерченному лицу и стройной фигуре. Он стоял чуть в стороне от остальных официальных лиц в одиночестве. Ходили слухи, что супруга отказалась оставить Англию и последовать за мужем к месту нового назначения.

Он повернулся ко мне с выражением формальной любезности на лице, но, присмотревшись, моргнул и тепло улыбнулся.

— Миссис Малкольм! — воскликнул Джон Грей, взяв меня за руки. — Очень рад вас видеть!

— Взаимно, — отозвалась я, улыбаясь в ответ. — Правда, мне, наверное, следует попросить прощения: когда мы встретились впервые, я не знала, что вы губернатор, и боюсь, мое поведение не вполне соответствовало этикету.

Он рассмеялся. Помещение было ярко освещено многочисленными, вставленными в стенные держатели свечами. Мне впервые удалось разглядеть Джона Грея как следует, и я подивилась тому, насколько он привлекателен внешне.

— Полагаю, у вас есть тому полное оправдание, — сказал губернатор. — Могу я заметить, что сегодня вечером вы особенно очаровательны? Может быть, воздух острова лучше гармонирует с вашей красотой, чем душная атмосфера на корабле? Я надеялся встретиться с вами снова до того, как сойду с «Дельфина», но когда спросил о вас, мистер Леонард сказал, что вы неважно себя чувствуете. Надеюсь, вы полностью поправились?

— О да, вполне, — ответила я, скрывая удивление.

«Неважно себя чувствую»? Надо же, что придумал Том Леонард, объясняя мое отсутствие. Интересно, внес ли он сведение о моей «болезни» в судовой журнал?

— Могу ли я представить вам своего мужа?

Я повернулась и помахала Джейми, только что оживленно беседовавшему с адмиралом, но теперь направившемуся к нам в сопровождении мистера Уиллоби.

А когда обернулась к губернатору, обнаружила, что он позеленел, как крыжовник. Взгляд его перебегал с меня на Джейми и обратно, словно перед ним вдруг возникла парочка призраков.

Джейми остановился рядом со мной и учтиво склонил голову перед губернатором.

— Очень рад видеть вас, Джон, — тихо произнес он.

Губернатор открыл было рот, да так и закрыл, не издав ни звука.

— Думаю, мы найдем возможность поговорить, — приглушенно пробормотал Джейми. — Но пока, для всех, меня зовут Этьен Александр.

Он взял меня за руку и снова поклонился, теперь официально.

— Могу ли я иметь удовольствие представить вам мою жену Клэр? — произнес он громко, переходя на французский.

— Клэр? — Губернатор уставился на меня расширившимися глазами. — Клэр?

— Ну да, — подтвердила я, надеясь, что он не упадет в обморок. Вид его, во всяком случае, внушал подобные опасения, хотя я решительно не могла понять, с чего бы это данное мне при крещении имя оказало на высокопоставленное лицо столь ошеломляющее воздействие.

Гости, прибывшие следом, нетерпеливо ждали, пока мы освободим им место, так что я поклонилась, обмахиваясь веером, и мы проследовали в главный салон губернаторской резиденции. Оглянувшись мельком через плечо, я заметила, что губернатор, машинально пожимая руки новым гостям, смотрит нам вслед. И лицо у него белое как мел.

Салон представлял собой просторное помещение с низким потолком, заполненное шумной и пестрой, словно клетка с попугаями, толпой. Это несколько меня успокоило: в подобной компании даже Джейми с его ростом и шевелюрой, пожалуй, не будет так уж бросаться в глаза.

В одном конце зала играл маленький оркестр, две открытые двери выходили на террасу. Там было много прогуливавшихся людей, видимо решивших глотнуть свежего воздуха или уставших от неумолкающего гама внутри. По другую сторону зала еще две двери открывались в короткий коридор, ведущий к уборным.

Мы никого здесь не знали, и ввести нас в общество было некому, но благодаря предусмотрительности Джейми удалось прекрасно обойтись без этого. Как только мы появились, вокруг начали собираться любопытствующие, привлеченные необычным обликом мистера Уиллоби.

— Мой добрый знакомый, мистер И Тьен Чо, — представил его Джейми плотной молодой женщине в туго обтягивающем платье из желтого атласа, — Подданный Поднебесной империи, мадам.

— О-о! — Веер в руке молодой леди пришел в движение, указывая на произведенное впечатление. — Неужели из самого Китая? Надо же! Подумать только, какое невообразимое расстояние вам пришлось преодолеть. Позвольте приветствовать вас на нашем маленьком острове, мистер… мистер Чо?

Она протянула руку, явно рассчитывая на поцелуй.

Мистер Уиллоби низко поклонился, держа руки в рукавах, и любезно проговорил что-то по-китайски. Молодая женщина растерялась. В глазах Джейми на миг промелькнуло удивление, тут же, впрочем, исчезнувшее под маской светской учтивости. Я увидела, что сверкающие глаза мистера Уиллоби сосредоточены на носках туфелек леди, видневшихся из-под платья. Интересно, что же он все-таки ей сказал?

Джейми, не упустив возможности, завладел рукой молодой леди, галантно склонился над ней и по-английски, но с сильнейшим французским акцентом сказал:

— Этьен Александр, мадам, ваш покорный слуга. Могу ли я представить вам мою жену Клэр?

— О, весьма рада знакомству!

Молодая особа, раскрасневшаяся от воодушевления, пожала мне руку.

— Меня зовут Марселина Уильямс. Возможно, вы знаете моего брата Иуду? Он владелец «Двенадцати деревьев», большой кофейной плантации. Я приезжаю к нему в сезон хорошей погоды и чудесно, просто чудесно провожу время.

— Боюсь, дорогая мисс Уильямс, — извиняющимся тоном произнесла я, — мы с мужем пока никого здесь не знаем. Не успели: только что прибыли с Мартиники, где мой муж держит торговлю сахаром.

— О! — воскликнула мисс Уильяме, округлив глаза. — Надеюсь, вы позволите мне познакомить вас с моими близкими друзьями Стефенсами? Кажется, они однажды бывали на Мартинике. Джорджина Стефенс просто очаровательна. Уверяю вас, она вам сразу понравится.

Стефенсами дело не ограничилось. В течение часа я оказалась представленной не меньше чем дюжине людей. Меня передавали с рук на руки и водили от одной группы гостей к другой, продолжая процесс знакомства с местным обществом, запущенный мисс Уильяме.

По другую сторону помещения мне был виден Джейми, являвший собой образец аристократического достоинства. Его голова и плечи возвышались над группой собеседников, радовавшихся возможности свести полезное знакомство с процветающим предпринимателем, сулившее расширение торговли сахаром за счет поставок во Францию.

Поймав мой мимолетный взгляд, он ответил лучезарной улыбкой и истинно французским поклоном. Я продолжала недоумевать по поводу того, что, собственно говоря, ему было нужно на самом деле. Ладно, сам все объяснит, когда будет готов.

Фергюс с Марсали, как обычно не нуждавшиеся ни в какой компании, кроме общества друг друга, кружились в конце зала в танце. На ее обращенном к Фергюсу разрумянившемся личике играла улыбка. По случаю приема Фергюс отцепил свой надежный крюк, заменив его пришпиленной к рукаву черной кожаной перчаткой, набитой отрубями. Она-то и покоилась на спине у Марсали, немного неуклюжая, но не производившая впечатления неестественной настолько чтобы это могло привлечь внимание.

Я протанцевала мимо них, степенно кружась в паре с приземистым, толстеньким плантатором-англичанином по фамилии Карстерс, который считал своим долгом беспрерывно отпускать шуточки, хотя его находившееся на уровне моей груди лицо раскраснелось и покрылось потом.

Что же до мистера Уиллоби, то он наслаждался небывалым триумфом — собрал вокруг себя целый цветник дам, наперебой угощавших его самыми изысканными лакомствами. Неудивительно, что глаза китайца сияли, а круглые щеки рдели от удовольствия.

По окончании танца мистер Карстерс подвел меня к группе беседовавших дам и галантно удалился, чтобы принести мне бокал кларета, я же без промедления вернулась к своему главному в этот вечер занятию: принялась расспрашивать леди, кто из них хорошо знает людей, с которыми мне рекомендовали свести знакомство, то есть кого-либо из Абернэти.

— Абернэти?

Миссис Хэлл, моложавая матрона, рассеянно обмахнулась веером.

— Нет, не могу сказать, чтобы я кого-то из них знала. Они вообще бывают в обществе, а?

— О, Джоан, вовсе нет!

Ее подруга, миссис Йокам, изобразила потрясение — ту приятную разновидность потрясения, которая предполагает возможность запустить слушок и оказаться в центре внимания.

— Надо же, Абернэти! Ты помнишь того джентльмена, который купил плантацию Роуз-холл, выше по реке Йалла?

— О да! — Голубые глаза миссис Хэлл расширились. — Это тот самый, который умер почти сразу после покупки плантации?

— Да-да, тот самый, — подтвердила, услышав о чем речь, другая леди. — Говорили, будто бы его сгубила малярия, но мне доводилось беседовать с доктором, который посещал усадьбу. Этот врач пользовал ногу моей матушки, вы ведь знаете, бедняжка мучается от водянки. Так вот, он поведал мне, разумеется под большим секретом…

Языки мололи без умолку. Особенно усердствовала по части слухов Рози Макивер, казалось, она знала все обо всех и стремилась поделиться своими знаниями со всем светом.

Поймав нить разговора, я встряла с вопросом, пытаясь придать беседе нужное для меня направление.

— А что, на плантации миссис Абернэти работают только рабы или есть и осужденные, прибывшие по рабочему контракту?

Мнения на сей счет разошлись: кто-то говорил, что да, есть у нее несколько белых слуг, другие уверяли, что не больше одного-двух. При этом, как оказалось, ни одна из дам сама в Роуз-холле не была, но вот люди говорят…

Несколько минут спустя сплетники набросились на новую тему: скандальное поведение нового викария, мистера Джонса, с вдовой миссис Миной Алкотт. Сходились в основном на том, что от женщины с такой репутацией можно ждать чего угодно, а молодой человек просто поддался чарам опытной соблазнительницы, которая, кстати, гораздо старше его. С другой стороны, молодость — недостаточное оправдание для духовного лица, коему в силу его положения надлежит руководствоваться в жизни более высокими и строгими принципами, нежели простым грешным мирянам. У меня от этой болтовни звенело в ушах, так что в конце концов я извинилась и улизнула в дамскую уборную.

По пути к выходу я приметила Джейми возле стола с закусками. Он оживленно беседовал с рослой рыжеволосой девушкой в украшенном вышивкой хлопковом платье. Она смотрела на него снизу вверх и улыбалась, польщенная его вниманием.

Это зрелище вызвало у меня улыбку: могла ли она себе представить, что на самом деле он просто пытался увидеть в ней свою дочь, с которой никогда не встречался?

Я стояла в уборной перед зеркалом, укладывая на место прядки, выбившиеся во время танца, и наслаждаясь возможностью побыть одной и спокойно перевести дух. Великолепная дамская уборная была разделена па три отдельные приватные кабины, гардеробную, предназначенную для хранения шляп, шалей и верхней одежды гостей, и главное помещение, где я и находилась. В нем имелось не только большое трюмо и снабженный всем необходимым туалетный столик, но и покрытая красным бархатом кушетка, на которую я посмотрела с тоской. Туфельки отчаянно жали, но о том, чтобы скинуть их и прилечь, мечтать не приходилось. Меня призывал долг.

До сих пор мне не удалось узнать о плантации Абернэти больше, чем мы знали раньше, хотя я составила список плантаций в окрестностях Кингстона, где использовался труд осужденных. Было интересно, намерен ли Джейми просить содействия в поисках Иэна у своего друга губернатора: это, по крайней мере, оправдало бы риск появления сегодня на столь многолюдном сборище.

Правда, реакция лорда Джона на раскрытие моего инкогнито оказалась неожиданной и сбивающей с толку. Впечатление было такое будто ему явился призрак. Между тем ничего пугающего или отталкивающего в моем облике, судя по отражению в зеркале, не наблюдалось. Скорее наоборот. Волосы прибраны и удерживаются заколками усыпанными мелкими жемчугами и бриллиантами, да и цвет лица благодаря притираниям и пудре миссис Макивер вполне приличный.

Глядя в зеркало, я пожала плечами, кокетливо взмахнула ресницами, чуть взбила волосы и вернулась в салон.

Путь мой лежал к длинным столам, уставленным огромным количеством пирожных, печенья, фруктов, конфет, рулетов и прочих лакомств, названия которых были мне неизвестны. Выглядели они вполне съедобными. Набрав тарелку фруктов, я отвернулась от стола и столкнулась с одетым в темное платье мужчиной. Я, естественно, залепетала извинения, подняла глаза и увидела строгое лицо преподобного Арчибальда Кэмпбелла.

— Миссис Малкольм! — удивленно воскликнул он.

— Э… преподобный Кэмпбелл, — отозвалась я без особого воодушевления. — Какой сюрприз!

Я осторожно прикоснулась к пятнышку от манго на его животе, но он нарочито отступил на шаг, и я прекратила свои поползновения.

— Надеюсь, вы пребываете в добром здравии, миссис Малкольм? — спросил пастор, неодобрительно поглядывая на мое декольте.

— Да, слава богу, — торопливо пробормотала я.

Господи, хоть бы он перестал называть меня миссис Малкольм до того, как это услышит кто-нибудь, кому меня представили как мадам Александр!

— Мне рассказали о вашей сестре. Какая жалость! — воскликнула я в надежде отвлечь его. — Неужели вы до сих пор не имеете о ней никаких известий?

Пастор чопорно кивнул, принимая мое сочувствие.

— Нет. Я, разумеется, пытался организовать поиски, но мои возможности весьма ограниченны. Собственно говоря, сюда я сегодня прибыл благодаря доброжелательному сочувствию одного из моих прихожан: это возможность встретиться с губернатором, изложить ему свое дело и умолять оказать помощь в поисках моей сестры. Уверяю вас, миссис Малкольм, ничто менее важное на заставило бы меня появиться на сборище, подобном этому.

Взглядом, исполненным глубочайшего неодобрения, он окинул заливавшуюся поблизости беззаботным смехом компанию. Трое молодых людей старались перещеголять друг друга в произнесении остроумных тостов в честь нескольких юных леди, принимавших эти знаки внимания с явным удовольствием, хихикая и кокетливо обмахиваясь веерами.

— Весьма сочувствую вашему несчастью, преподобный, — сказала я, стараясь увести разговор в сторону. — Мисс Коуден поведала мне о трагедии вашей сестры. Если бы я могла чем-нибудь помочь…

— Помочь тут не может никто! — прервал меня священник, смерив суровым взглядом. — В случившемся виноваты паписты Стюарты с их неправедным стремлением взойти на трон и буйные горцы, последовавшие за ними. Никто, никто не может помочь, кроме Бога. Но Он, Всеведущий, уничтожил дом Стюартов, уничтожит и того беспутника Фрэзера. В тот день, когда это случится, моя сестра обретет исцеление.

— Фрэзера?

Беседа неожиданно приобрела тревожное направление. Я быстро обежала взглядом салон, но, к счастью, Джейми не было видно.

— Так звали человека, который совратил Маргарет, заставив ее забыть о долге перед семьей и Всевышним. Может быть, его рука и не повергла ее, но по его вине она покинула безопасный, благополучный дом и подвергла себя всем превратностям грешного мира, а стало быть, он есть ее погубитель. Но уж будьте уверены, Бог воздаст Джейми Фрэзеру по справедливости, — заявил священник, которому одна эта мысль явно доставляла мрачное удовлетворение.

— Да, не сомневаюсь, так оно и будет, — пробормотала я. — Господь каждому воздает по делам его. Но прошу прощения, кажется, я увидела подругу.

К сожалению, моей попытке избавиться от его общества помешала процессия слуг, несших блюда с мясом.

— Терпение Господне не безгранично, — продолжил преподобный, явно уверенный, что предпочтения Всемогущего полностью совпадают с его собственными.

Его маленькие серые глазенки с очевидным неодобрением задержались на веселящейся группе, в которой несколько разодетых дам весело порхали вокруг мистера Уиллоби, словно яркие мошки вокруг светящегося китайского фонарика.

Он и вправду светился, во всех смыслах этого слова. Тоненькое хихиканье мистера Уиллоби поднималось над смехом дам. Он потешно шатался, так что едва не выбил поднос из рук проходившей служанки, и, естественно, привлекал к себе внимание. Правда, не только доброжелательное. Сурового пастора все происходящее раздражало.

— Женщину украшает умеренность, — монотонно талдычил преподобный. — Ей надлежит избегать щегольских нарядов и вычурных причесок.

Похоже, он пребывал в убеждении, что всех любительниц наряжаться и весело проводить время скоро постигнет участь Содома и Гоморры.

— Женщина, не имеющая мужа, должна посвятить себя служению Господу, а не предаваться разнузданным забавам в общественных местах. Вы только взгляните на миссис Алкотт! И это вдова, которая должна являть собой образец благочестия!

Я проследила за хмурым взглядом и увидела круглолицую жизнерадостную женщину чуть за тридцать, со светло-каштановыми волосами, уложенными вокруг головы. Ее веселил мистер Уиллоби. Эта особа вызвала у меня интерес: вот она какая, скандально известная веселая вдова из Кингстона!

Тем временем маленький китаец принялся ползать на четвереньках, делая вид, будто ищет серьгу, в то время как миссис Алкотт вскрикивала в притворном испуге, когда он норовил пошарить и у нее под юбкой. Я подумала, что, может быть, стоило бы найти Фергюса и попросить убрать мистера Уиллоби подальше от его нового увлечения, пока дело не зашло слишком далеко.

Желая показать, что находит это зрелище невыносимым, преподобный внезапно поставил свой бокал с лимонадом, повернулся и, бесцеремонно расталкивая гостей локтями, двинулся сквозь толпу к выходу на террасу.

У меня вырвался вздох облегчения: беседовать с преподобным Кэмпбеллом было все равно что обмениваться фривольностями с палачом. Хотя нет, по правде сказать, компания единственного палача, которого мне довелось знать, была бы все-таки предпочтительнее.

Неожиданно я увидела высокую фигуру Джейми, направлявшегося к двери в задней части помещения, что вела, по моим предположениям, к личным покоям губернатора. Побуждаемая любопытством, я решила присоединиться к нему. Однако народу в салоне уже набралось столько, что пробраться к двери удалось не сразу, а когда удалось, Джейми уже пропал из виду. Но меня это не остановило. Я тоже прошла в дверь и оказалась в длинном коридоре, тускло освещенном установленными в нишах свечами. Кроме того, сквозь расположенные через равные интервалы высокие створчатые окна туда попадал свет факелов с террасы, поблескивавший на металле развешанных по стенам разнообразнейших образцов холодного и огнестрельного оружия: кинжалов, шпаг, щитов, пистолетов и прочего.

«Интересно, — подумала я рассеянно, — это личная коллекция лорда Джона или он унаследовал ее от своего предшественника вместе с резиденцией?»

После шумного салона здесь царила тишина, и даже мои шаги заглушались покрывавшим паркет длинным турецким ковром.

Откуда-то спереди доносились голоса, определенно мужские, но слов было не разобрать. Я свернула за угол в короткий боковой коридор и увидела впереди дверь, из-за которой просачивался свет. Должно быть, дверь, ведущая в личные покои губернатора. И оттуда донесся голос Джейми.

— О господи, Джон! — воскликнул он.

Я застыла на месте, остановленная не словами, а тем тоном, которым они были произнесены. В обычно сдержанном голосе Джейми прозвучало нескрываемое сильное чувство.

Стараясь двигаться неслышно, я подобралась поближе и сквозь полуоткрытую дверь увидела, как склонилась голова Джейми, когда он сжал лорда Джона Грея в пылких объятиях.

Меня как громом поразило: я онемела и застыла на месте.

На моих глазах они разъединились: Джейми стоял ко мне спиной, но лорд Джон вполоборота и мог бы легко меня заметить. Только он не смотрел в сторону коридора — взгляд его был прикован к Джейми и полон такого неприкрытого вожделения, что у меня кровь прилила к щекам.

Веер выпал из моей руки, и губернатор, встрепенувшись, обернулся на звук, но я уже спешила по холлу назад к салону, и стук сердца отдавался в моих ушах.

Ворвавшись в салон, я с неистово бьющимся сердцем остановилась позади разлапистой пальмы в кадке. Помимо восковых свечей в железных подсвечниках помещение освещали еще и вставленные в стенные держатели сосновые факелы, но даже при этом углы комнаты тонули в тенях, благодаря чему моя дрожащая фигура оставалась незамеченной.

Руки были холодны, как ледышки, меня слегка мутило. Что вообще происходит?

Явное потрясение, испытанное губернатором, когда он узнал, что я жена Джейми, теперь получило хотя бы частичное объяснение: горечь и неутоленная тоска в его взгляде рассказали многое, по крайней мере о нем. Но с Джейми такой ясности не было.

Как-то между делом Джейми сказал мне про Грея: «Он был начальником тюрьмы в Ардсмуре». А в другой раз, уже не так небрежно: «А ты знаешь, чем занимаются мужчины в тюрьме?»

Знать я, конечно, знала, но могла поклясться головой Брианны, что Джейми не мог, не был способен ни на что подобное, ни при каких обстоятельствах. По крайней мере, могла поклясться до сегодняшнего вечера.

Я закрыла глаза и, тяжело дыша, постаралась не думать о том, что увидела.

Разумеется, у меня ничего не получилось. И чем больше я размышляла об этом, тем более это казалось невероятным. Воспоминания о Джеке Рэндолле, возможно, побледнели, так же как оставленные им шрамы, но мне не верилось, что они стерлись настолько, чтобы Джейми мог терпимо отнестись к проявлениям внимания со стороны другого мужчины, не говоря уж о том, чтобы принимать их.

Предположим, его знакомство с Греем было настолько близким, что допускало то, чему я стала свидетельницей, и все сводилось к одной лишь дружбе. Но почему он никогда не рассказывал мне прежде об этой столь близкой дружбе? Почему, как только услышал, что Грей на Ямайке, не смущаясь расстоянием, поспешил с ним увидеться? Желудок мой снова свернулся узлом, и мне стало так плохо, что потребовалось срочно сесть.

Сесть, однако, было некуда. Дрожащая, незаметная в тени, я привалилась к стене, и тут дверь губернаторских покоев отворилась и вышел, видимо с намерением вернуться к гостям, губернатор. Лицо его раскраснелось, глаза сияли. Будь у меня оружие посерьезнее, чем заколка для волос, в этот миг я легко бы могла его убить.

Спустя несколько мгновений дверь открылась снова и оттуда, отставая всего-то футов на шесть, появился Джейми. Маска холодной отстраненности не покинула его лица, но я знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть под ней следы сильных эмоций. Правда, что это за чувства, сказать не могла. Возбуждение? Мрачное предчувствие? Страх, смешанный с радостью?

Он не вступал в разговоры, не прикасался к закускам и напиткам, а озабоченно расхаживал по помещению, определенно кого-то ища. Конечно же, меня.

Я тяжело сглотнула, чувствуя себя неспособной встретиться ним на глазах у всей толпы, и оставалась на месте до тех пор, пока он не вышел на террасу. Тогда я покинула свое укрытие и быстро пересекла зал, намереваясь найти убежище в уборной. Там, по крайней мере, можно будет сесть и перевести дух.

Толкнув тяжелую дверь, я вошла внутрь и мгновенно расслабилась, вдыхая окружившие меня теплые, успокаивающие ароматы духов и пудры. Но вместе с ними мои ноздри втянули и другой запах, слишком хорошо мне знакомый, поскольку принадлежал к числу запахов, неразрывно связанных с моей профессией. Только вот я никак не ожидала учуять его здесь.

В уборной было тихо: громкие голоса из салона сюда едва доносились, словно отголоски дальнего грома. Однако это место больше не являлось убежищем.

Мина Алкотт лежала, распростертая на красной бархатной кушетке. Голова ее свешивалась с краю, юбка была задрана до шеи. В широко раскрытых глазах застыло удивление. Кровь из перерезанного горла смочила красный бархат, так что он потемнел, и капала на пол, растекаясь лужей под откинутой головой. Растрепавшиеся светло-каштановые волосы свисали до пола, кончики локонов выпачкались в крови.

Я стояла как вкопанная, слишком ошеломленная даже для того, чтобы позвать на помощь. Потом до меня донеслись снаружи веселые голоса, и дверь распахнулась. Наступила внезапная тишина — вошедшая женщина увидела то же, что и я.

Свет из коридора упал сквозь дверной проем, и за миг до того, как раздался оглушительный визг, я увидела на полу ведущую к двери на веранду цепочку следов. Следов маленьких мягких туфель с войлочными подошвами, перепачканных в крови.

### Глава 59. РАСКРЫТЫЕ ТАЙНЫ

Джейми куда-то увели, а я, дрожащая и бессвязно бормочущая, осталась (вот уж действительно ирония) в личном кабинете губернатора вместе с Марсали, которая, невзирая на мои возражения, обтерла мне лицо влажным полотенцем.

— Они не могут думать, будто папа совершил нечто подобное! — повторила она в пятый раз.

— Они и не думают. — Я наконец совладала с собой в достаточной степени, чтобы говорить с ней. — Но они подозревают мистера Уиллоби, а его доставил сюда Джейми.

Она уставилась на меня расширенными от ужаса глазами.

— Мистер Уиллоби? Но он не мог!

— Это как сказать.

Чувствовала я себя так, словно меня как следует отколошматили дубинкой: трудно сказать, какое место не болело. Я опустилась в бархатное кресло на двоих, рассеянно вертя в руках бокал с бренди.

Мне трудно было не то что разобраться в противоречивых событиях и эмоциях этого вечера, но даже понять, что я должна чувствовать. Мысли метались между устрашающей сценой в уборной и живой картиной, представшей моему взору получасом ранее.

Я смотрела на большой письменный стол губернатора и видела их обоих, Джейми и лорда Джона, как будто они были нарисованы на стене напротив.

— Просто не могу в это поверить! — громко произнесла я, и это высказывание принесло некоторое облегчение.

— Я тоже, — поддержала меня Марсали.

Она расхаживала по комнате, и звук ее шагов менялся от звонкого, когда каблучки стучали по паркету, до приглушенного, когда она ступала по цветастому ковру.

— Не мог он, никак не мог! Я знаю, он, конечно, язычник, но мы же жили с ним рядом! Мы знаем этого человека!

Знаем ли? Знаю ли я Джейми? Еще недавно я была уверена, что да, но теперь…

Я помнила, что он сказал мне в борделе в первую нашу ночь после разлуки: «Сассенах, ты примешь меня? Готова ты рискнуть и принять человека, которым я являюсь, ради человека, которого ты знаешь по общему прошлому?» Тогда — и до недавнего времени — я была уверена, что разница между этими двумя людьми не столь уж велика. Но не было ли это ошибкой?

— Нет никакой ошибки! — пробормотала я, яростно стискивая бокал. — Я не могу ошибаться!

Если Джейми мог состоять в любовной связи с лордом Джоном и скрыть это от меня, то он совсем не тот человек, каким я его представляла. Всему этому должно было найтись объяснение.

«Но он не рассказывал тебе и о Лири», — вкрадчиво шепнул внутренний голос.

— Это другое дело! — возразила я ему почему-то вслух.

— Что — «другое дело»? — удивленно спросила Марсали.

— Ничего. Не обращай внимания. — Я провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть растерянность и усталость. — Как долго они там возятся!

Ореховые часы отбили два часа дня, прежде чем дверь отворилась и на пороге появился Фергюс в сопровождении мрачного вида ополченца.

Выглядел Фергюс неважно: большая часть пудры с его волос осыпалась на плечи, как перхоть, а то, что осталось, придавало волосам оттенок седины, словно он за одну ночь постарел лет на двадцать.

Впрочем, ничего удивительного. Примерно так же чувствовала себя и я.

— Мы можем отправляться, chèrie, — тихо сказал он Марсали и повернулся ко мне. — Вы поедете с нами, миледи, или подождете милорда?

— Лучше подожду, — ответила я, не собираясь ложиться, пока не вернется Джейми, сколько бы это ни продлилось.

— Тогда я распоряжусь, чтобы экипаж вернулся за вами, — пообещал он и, положив руку на спину Марсали, направил ее к выходу.

Когда они проходили мимо, ополченец пробормотал что-то себе под нос. Я не расслышала, а вот Фергюс явно уловил. Глаза его сузились, он напрягся и резко развернулся к солдату. Ополченец подался навстречу со злобной, выжидающей ухмылкой: кажется, он очень хотел, чтобы Фергюс бросился на него и тем самым дал повод для расправы.

Однако, к его удивлению, Фергюс приветливо улыбнулся, блеснув белыми зубами.

— Спасибо тебе, mon ami, за помощь в столь затруднительных обстоятельствах.

Он протянул затянутую в черную перчатку руку, которую ополченец с растерянностью принял.

В следующее мгновение француз неожиданно рванул руку на себя. Послышался треск разрываемой материи, на паркет тоненькой струйкой посыпались отруби.

— Оставь себе на память, — сказал Фергюс все с той же очаровательной улыбкой. — Как маленький знак моей признательности.

С чем и отбыл, оставив ополченца с отвисшей челюстью таращиться на оставшуюся в его ладони оторванную человеческую руку.

***

Прошел еще час, прежде чем дверь открылась снова и впустила губернатора. Он сохранял элегантную опрятность, как белая камелия, которая, если присмотреться, уже начала увядать по краям.

Увидев его, я отставила нетронутый бокал с бренди, поднялась на ноги и спросила:

— Где Джейми?

— Его продолжает допрашивать капитан Джейкобс, командир ополчения. — Грей опустился в свое кресло и с удивлением сказал: — Понятия не имел, что он так превосходно говорит по-французски.

— Полагаю, вы вообще не много о нем знаете, — отрезала я, умышленно бросая приманку.

Мне очень хотелось выяснить, насколько хорошо он знает Джейми. Лорд Джон не клюнул. Он просто снял свой парик, отложил в сторону и с облегчением пригладил рукой влажные светлые волосы.

— Перевоплощение впечатляющее, но удастся ли ему ничем себя не выдать?

Это был не вопрос, обращенный ко мне, а скорее мысль, высказанная вслух. Похоже, губернатор был поглощен раздумьями, связанными с убийством и с Джейми, и едва осознавал мое присутствие.

— Да, — коротко ответила я и направилась к двери. — Где он?

— В официальной приемной. Но я не думаю, что вам следует…

Не дослушав, я открыла дверь, высунула голову в холл, но тут же отступила назад и захлопнула дверь.

По холлу шествовал адмирал, исполненный мрачной решимости. Впрочем, с одним адмиралом я бы как-нибудь сладила, но его, как флагмана, сопровождала целая флотилия младших офицеров. Лицо одного из них было мне знакомо, только вместо великоватого капитанского на нем сейчас красовался мундир со знаками отличия первого лейтенанта.

Он побрился и отдохнул, но лицо, все еще опухшее, наводило на мысль о не столь уж давних побоях. Несмотря на внешние изменения, узнать Томаса Леонарда было совсем не трудно, и я прекрасно понимала, что он тоже мигом узнает меня, несмотря на лиловый шелк.

В отчаянии я огляделась по сторонам, ища, где бы спрятаться, но в кабинете не было подходящего места, разве что под письменным столом между тумбами. Губернатор смотрел на меня, удивленно подняв брови.

— Что… — начал было он, но я приложила палец к губам и произнесла мелодраматическим шепотом:

— Не выдавайте меня, если хоть сколько-нибудь дорожите жизнью Джейми!

С этими словами я упала на бархатное кресло, схватила влажное полотенце и прикрыла им лицо. Затем сверхчеловеческим усилием воли заставила все мои члены расслабиться, как будто я сплю или валяюсь без чувств.

В следующий миг послышался звук открывающейся двери и высокий ворчливый голос адмирала.

— Лорд Джон… — начал он, но, видимо, заметив мою распростертую фигуру, осекся, а потом несколько понизил голос — О! Я вижу, вы заняты.

— Нет-нет, адмирал. — Реакция у Джона Грея была превосходная, следовало признать. Он мигом овладел собой и заговорил как джентльмен, на попечении которого оказалась беспомощная дама: — Дело в том, что леди, увидев мертвое тело, испытала такое потрясение, что ей стало дурно.

— О, вполне понимаю, — проговорил адмирал с сочувствием. — Страшное зрелище, совсем не для леди.

После паузы он спросил сиплым шепотом:

— Вы думаете, она спит?

— Думаю, да, — ответил губернатор. — Она выпила столько бренди что этого хватило бы, чтобы свалить лошадь.

Пальцы мои судорожно сжались, но я заставила себя лежать смирно.

— Правильно. Бренди — лучшее средство от шока, — продолжил адмирал голосом, напоминающим скрип несмазанных дверных петель. — Я хотел сказать вам, что послал на Антигуа за подкреплением. Дополнительные силы будут предоставлены в ваше распоряжение для поисков, если, конечно, ополченцы не схватят убийцу раньше.

— Надеюсь, этого не случится, — прозвучал полный злобы голос одного из офицеров. — Мне бы хотелось самому изловить желтого содомита, потому что простого повешения для него будет недостаточно. Вы меня понимаете?

Офицеры поддержали товарища одобрительными возгласами, но адмирал строго призвал их к порядку.

— Ваши чувства понятны и похвальны, джентльмены, и заслуживают уважения, но закон будет соблюден неукоснительно во всех отношениях. Доведите до сведения всех состоящих под вашим началом людей, что, как только злодей будет пойман, он предстанет перед судом губернатора и, заверяю вас, понесет заслуженную кару.

Слово «кара» было произнесено с нажимом, что не понравилось мне, но вызвало хор одобрительных восклицаний со стороны офицеров.

Отдав приказ обычным голосом, адмирал снова понизил его до шепота, когда перед расставанием проскрипел:

— Я останусь в городе, в гостинице "У МакАдамса". Если вам, ваше превосходительство, потребуется любая помощь, не раздумывая, обращайтесь ко мне.

Послышалось шарканье ног и приглушенные голоса: морские офицеры расходились, стараясь не шуметь из снисхождения к моему состоянию. Затем я услышала приближающиеся шаги, но уже одного человека, за которыми последовал громкий вздох и скрип кресла под тяжело опустившимся на него телом. Ненадолго воцарилась тишина, а потом лорд Джон Грей произнес:

— Теперь вы можете встать, если вам угодно. Полагаю, вы потрясены не до такой степени, чтобы лишиться чувств, — добавил он с едкой иронией. — Мне почему-то кажется, что простого убийства недостаточно, чтобы лишить сил женщину, в одиночку боровшуюся с эпидемией брюшного тифа.

Я убрала полотенце и села лицом к нему. Он сидел за письменным столом, опершись подбородком на руки, и смотрел на меня.

— Потрясение потрясению рознь, — заметила я, пригладив мокрые волосы и встретив его взгляд. — Если вы понимаете, о чем речь.

В его взгляде промелькнуло удивление, сменившееся, впрочем, проблеском понимания. Он сунул руку в ящик стола и извлек оттуда мой веер — белый шелк, расшитый фиалками.

— Вероятно, он ваш? Я нашел его в коридоре. — Он криво усмехнулся. — Все ясно. Тогда вы имеете некоторое представление о том, какое воздействие произвело на меня ваше появление этим вечером.

— Вот уж не думала, что настолько сильное, — проскрежетала я.

У меня было такое чувство, будто я проглотила что-то большущее и холодное, неприятно давившее теперь под грудиной. Попытка, набрав воздуха, протолкнуть этот ком глубже оказалась безуспешной.

— Разве вы не знали, что Джейми женат?

Он прикрыл глаза, но недостаточно быстро, чтобы скрыть от меня промелькнувшую в них боль, словно от внезапного удара по лицу.

— Мне известно, что он был женат, — уточнил Грей, бесцельно перебирая разные мелкие предметы, лежащие на столе. — Он говорил мне — во всяком случае, дал мне понять, — что вы умерли.

Грей взял со стола маленькое серебряное пресс-папье и принялся вертеть его, уставившись на полированную поверхность. Вставленный в вещицу большой сапфир, отражая огонь свечи, испускал мерцающий голубоватый свет.

— Он никогда не упоминал обо мне? — тихо спросил Грей.

Трудно было сказать, что скрывалось за этими словами — боль или гнев. Сама того не желая, я испытала к нему некоторое сочувствие.

— Почему же, упоминал. Называл вас своим другом.

Он поднял глаза. Лицо с тонкими чертами немного посветлело.

— Правда?

— Вы должны знать… — начала я. — Он… Нас разлучила война, восстание. Мы оба считали друг друга мертвыми. Мне удалось разыскать его только… Господи, неужели это случилось всего четыре месяца назад?

Меня бросило в дрожь, и не только из-за событий этого вечера Я чувствовала себя так, будто прожила несколько жизней, прежде чем отворила дверь типографии в Эдинбурге и увидела Александра Малкольма, склонившегося над печатным станком.

— Понимаю, — медленно произнес Грей. — Вы не видели его с… Боже, прошло двадцать лет! — Он воззрился на меня в ошеломлении. — И четыре месяца? Но почему… как…

Он покачал головой, словно отметая эти вопросы.

— Ладно, в данный момент это не имеет значения. Но он не сказал вам… говорил ли он вам что-нибудь об Уилли?

Мой взгляд выражал полное непонимание.

— Кто такой Уилли?

Вместо ответа Грей наклонился, выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда какой-то маленький предмет и, положив на столешницу, подвинул ко мне.

Это был портрет, овальная миниатюра, заключенная в рамку, вырезанную из какого-то тонковолокнистого темного дерева. Я бросила на него взгляд, и у меня замерло сердце, лицо Грея расплылось и затуманилось, уподобившись облаку на горизонте. Дрожащими руками я поднесла миниатюру к глазам, чтобы разглядеть получше.

Первая моя мысль была о том, что он мог бы быть братом Бри. Вторая, пришедшая миг спустя, поразила меня, как солнечный удар: господи, да он и есть брат Бри! В этом нет никаких сомнений!

На портрете был изображен мальчик лет девяти-десяти, с еще по-детски мягкими чертами лица и каштановыми, а вовсе не рыжими волосами. Но чуть раскосые глаза, смело смотревшие поверх прямого, длинноватого для этого лица носа, высокие, как у викинга, скулы, выступавшие из-под гладкой кожи, и та же уверенная, с легким наклоном, посадка головы не оставляли ни малейших сомнений в том, от кого он унаследовал этот облик.

Руки мои дрожали так, что я едва не выронила миниатюру, а потому положила ее на стол, придерживая ладонью, словно она могла вскочить и укусить меня. Грей глядел на меня пристально и с сочувствием.

— Вы не знали? — спросил он.

— Кто… — прохрипела я, откашлялась и начала заново: — Кто его мать?

Грей помедлил, продолжая присматриваться ко мне, потом пожал плечами.

— Она умерла.

— Ну так кем она была?

Потрясение, распространявшееся волнами из центра желудка, вызвало онемение пальцев ног, звон в ушах и боль в темени, но голосовые связки, по крайней мере, оставались под контролем. Мне вспомнились слова Дженни: «Он не из тех людей, которые могут спать одни».

Да уж, точно не из тех.

— Ее звали Джинива Дансени, — сказал Грей. — Она была сестрой моей жены.

— Вашей жены? — воскликнула я, глядя на него с изумлением.

Он вспыхнул и отвел глаза.

Если до сего момента у меня и были сомнения относительно природы тех взглядов, которые бросал этот человек на Джейми, то теперь они полностью развеялись.

— Думаю, вы обязаны как следует растолковать мне, какое отношение вы имеете к Джейми, и к этой Джиниве, и к этому мальчику, — процедила я.

Грей холодно поднял бровь: он тоже испытал потрясение, но уже вполне совладал с собой.

— А мне кажется, что у меня нет перед вами никаких особых обязательств.

Я подавила порыв расцарапать ему физиономию, но, должно быть, это желание явственно отразилось на моем лице, потому что он отодвинулся в кресле и подобрал под себя ноги, готовый мгновенно вскочить. Его глаза поглядывали на меня с опаской.

Я несколько раз глубоко вдохнула, разжала кулаки и заговорила со всем возможным спокойствием:

— Хорошо. Вы не обязаны. Но я была бы весьма благодарна, если бы вы сочли это возможным. И вообще, зачем было показывать мне портрет, если вы не собирались поделиться со мной сведениями? Тем более что мне уже известно достаточно для того, чтобы добиться прадивого рассказа обо всем остальном от Джейми. Почему бы вам не поведать свою часть истории прямо сейчас? — Я бросила взгляд на окно: небо за полуоткрытыми ставнями оставалось бархатньм, без какого-либо намека на рассвет. — Время у нас есть.

Грей тоже глубоко вздохнул и вернул на место пресс-папье.

— Полагаю, да. — Он кивнул на графин. — Хотите бренди?

— Хочу, — быстро ответила я, — но категорически настаиваю на том, чтобы и вы выпили тоже. Сдается мне, вы нуждаетесь в этом не меньше.

На миг его губы изогнулись в подобии улыбки.

— Можно считать это медицинским предписанием, миссис Малкольм?

— Вот именно. Врачебным рецептом.

Таким образом, установилось некое перемирие, и Грей откинулся в кресле, катая свой бокал между ладонями.

— Значит, Джейми упоминал обо мне? — спросил он.

Должно быть, недовольство тем, что кто-то позволяет себе называть моего мужа уменьшительным именем, отразилось у меня на лице. Во всяком случае, мой собеседник тут же нахмурился и сказал:

— Если вы настаиваете, я буду называть его по фамилии, как мне случалось в официальной обстановке.

— Не стоит. — Я махнула рукой и сделала глоток бренди. — Да, он говорил, что вы служили начальником тюрьмы в Ардсмуре, где он содержался после вынесения приговора, что вы друг и что вам можно доверять.

Последние слова были произнесены мною с неохотой. Может, Джейми и считал, что может доверять лорду Джону Грею, но я его оптимизма не разделяла.

На сей раз его улыбка была не столь мимолетной.

— Рад это слышать, — тихо сказал Грей, глядя на янтарную жидкость в своем бокале и слегка покачивая его, чтобы полнее раскрыть букет бренди.

Он пригубил напиток и, набравшись решимости, поставил бокал на стол.

— Я встретился с ним в Ардсмуре, как он и рассказывал, — начал губернатор. — Когда эту тюрьму закрыли, а осужденных продали на принудительные работы в Америку, я устроил так, чтобы Джейми вместо высылки оставили под надзором в Англии — под честное слово, что он не попытается бежать, — приписав к поместью Хэлуотер, принадлежавшему давним друзьям моей семьи.

Он заколебался, нерешительно глядя на меня, но все же продолжил.

— Понимаете, сама мысль о том, что я могу его больше не увидеть, была для меня непереносима.

Потом в нескольких коротких фразах он поведал мне голые факты о смерти Джинивы и рождении Уилли.

— Он любил ее? — спросила я.

Благодаря бренди руки и ноги чуточку согрелись, но растопить ледяной ком в животе напитку не удалось.

— Он никогда не говорил со мной о Джиниве, — ответил Грей.

Он залпом допил бренди, закашлялся и налил новую порцию. Только после этого губернатор снова поднял на меня глаза и добавил:

— Но лично я, зная ее, сильно в этом сомневаюсь.

Губы его скривились в усмешке.

— Вообще-то он и об Уилли мне не рассказывал, но вокруг мальчика с рождения ходило множество слухов. О том, что юная Джинива родила сына не от старого лорда Эллсмира, поговаривали с самого начала, а годам к пяти внешность мальчика уже достаточно определенно указывала на его отца всякому, кто взял бы на себя труд полюбопытствовать.

Грей сделал еще один большой глоток бренди.

— Полагаю, моя теща была как раз из их числа, но она, разумеется, не проронила ни слова.

— Неужели?

— Конечно! — воскликнул он. — А вы, как поступили бы вы, оказавшись перед выбором — быть вашему внуку девятым графом Эллсмиром или незаконнорожденным отпрыском шотландского преступника?

— Понимаю.

Я пригубила бренди, стараясь представить себе Джейми в объятиях юной англичанки по имени Джинива, и весьма в этом преуспела.

— Вот именно, — сухо сказал Грей. — Джейми тоже это понимал. И принял весьма разумное решение оставить имение прежде, чем сходство станет очевидным для всех.

— И как раз тут в этой истории снова появляетесь вы?

Он кивнул с закрытыми глазами. В резиденции царила тишина, хотя какие-то отдаленные, приглушенные звуки давали понять, что люди здесь все-таки есть.

— Совершенно верно, — ответил Грей. — Джейми поручил мальчика мне.

Конюшня в Эллсмире была выстроена добротно: зимой обеспечивала уют и тепло, а летом простор и прохладу. Крупный гнедой жеребец прянул ушами, отгоняя пролетевшую муху, но стоял неподвижно, явно довольный тем, как ухаживал за ним конюх.

— Изабель весьма вами недовольна, — сказал Грей.

— Правда?

В голосе Джейми звучало безразличие. У него больше не было причин беспокоиться по поводу неудовольствия кого-либо из Дансени.

— Она сказала, что вы сообщили Уилли о своем намерении и это страшно его разозлило. Он орал и буянил целый день.

Джейми стоял вполоборота, но от Грея не укрылось, как взбухла от напряжения жила на его шее. Он качнулся назад, привалился к стене конюшни и некоторое время молча наблюдал, как энергично и равномерно ходит туда-сюда скребок, оставляя после себя темные следы.

— Ведь на самом деле было бы гораздо проще ничего не говорить мальчику, — тихо сказал Грей.

— Полагаю, да, ради леди Изабель.

Фрэзер повернулся, поднял скребок и рассеянно похлопал жеребца по крестцу. Грею в этом жесте увиделась какая-то завершенность; завтра Джейми должен будет уехать. У него перехватило горло, но он сглотнул, оторвался от стены и последовал за Фрэзером к дверям конюшни.

— Джейми, — произнес он, положив руку на плечо Фрэзера.

Шотландец развернулся, поспешно стараясь придать лицу бесстрастное выражение, но скрыть боль в глазах не сумел. Он стоял неподвижно, глядя на англичанина сверху вниз.

— То, что вы уезжаете, это правильно, — сказал Грей.

В глазах Фрэзера вспыхнула тревога, тут же сменившаяся настороженностью.

— Неужели?

— Кое-что может заметить каждый, даже глядя вполглаза, — сухо пояснил Грей. — Просто чудо, что до сих пор никто толком не присмотрелся к вам обоим, иначе все стало бы ясно.

Он оглянулся на гнедого жеребца.

— Они, например, всегда имеют внешнее сходство с производителем. И я склонен предположить, что любой ваш отпрыск был бы безошибочно узнаваем.

Джейми ничего не сказал, но Грей мог бы поклясться, что шотландец побледнел.

— Конечно, вы сами видите… хотя нет, откуда? — возразил он сам себе. — Ведь у вас нет зеркала?

Джейми покачал головой.

— Нет, — произнес он с отсутствующим видом, — я бреюсь, глядя на отражение в воде.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Ну ладно, — сказал он и посмотрел в сторону дома. Застекленные двери веранды были открыты на лужайку: в погожие деньки так приятно выбежать сюда поиграть сразу после ланча.

Фрэзер повернулся к Грею с неожиданной решимостью.

— Может, прогуляетесь со мной? — предложил он и, не дожидаясь ответа, вышел из конюшни.

Свернув, он зашагал по дорожке, что вела от загона к нижнему пастбищу. Пройдя не менее четверти мили, Джейми остановился на залитой солнцем прогалине рядом с ивняком на берегу пруда.

Грей вдруг осознал, что запыхался от быстрой ходьбы, и мысленно укорил себя за то, что вконец раскис от лондонской жизни. То ли дело Фрэзер — даже не вспотел, несмотря на теплый день.

Шотландец заговорил без предисловий, глядя Грею в лицо, и взгляд его слегка раскосых глаз был так же прям, как и характер этого человека.

— Я хотел бы попросить вас об одной любезности.

— Если вы думаете, что я могу кому-то рассказать… — начал Грей, но осекся и покачал головой, — Нет, такого вы обо мне подумать не могли. В конце концов, я знал — или, во всяком случае, догадывался — уже давно.

— Нет, что вы! — На лице Джейми появилась легкая улыбка. — Ни в чем подобном я вас не подозревал. Просто хотел попросить…

— Я согласен, — не раздумывая ответил Грей.

У Джейми дернулся уголок рта.

— И вы даже не хотите сначала узнать, в чем заключается моя просьба?

— По-моему, я и так догадался: вы хотите, чтобы я приглядел за Уилли. Может быть, посылал вам порой весточку о нем.

Джейми кивнул.

— Ну да, о том и речь. — Он бросил взгляд на склон, туда, где спрятался среди рдеющих кленов дом, — Хотя, наверное, это уже слишком: просить, чтобы вы то и дело ездили сюда из Лондона, только чтобы проведать его. Путь-то неблизкий.

— Вовсе нет, — прервал его Грей. — Как раз сегодня я приехал, чтобы сообщить вам новость: я женюсь.

— Женитесь? — На лице Джейми отразилось искреннее изумление. — На женщине?

— Полагаю, возможности для иного более чем ограничены, — сухо ответил Грей. — Но раз уж вы спрашиваете, отвечу: да, на женщине. На леди Изабель.

— Господи боже! Вы не можете!

— Могу, — заверил его Грей и поморщился. — В Лондоне я выиграл процесс о своей правоспособности[43]. Будьте уверены, я смогу стать для нее полноценным мужем. Чтобы совершить какое-то действие, вовсе не обязательно, чтобы оно доставляло вам наслаждение. Впрочем, возможно, вам это известно.

Джейми невольно мигнул, что не прошло мимо внимания Грея, и покачал головой, явно не зная, что сказать.

— Дансени стал слишком стар, чтобы управлять имением, — объяснил Грей. — Гордон умер, а Изабель и ее матушке одним с владениями не справиться. Наши семьи были близки десятилетиями, и это, конечно, самая подходящая партия.

— Вот как?

В голосе Джейми звучала явная ирония. Грей вспыхнул, повернулся к нему и резко ответил:

— Именно так! Речь идет не о плотской любви, а о браке. Что гораздо важнее.

Фрэзер отшатнулся от него. Он шагнул к самому краю водоема, так что его сапоги погрузились во влажную, смешанную с тиной прибрежную грязь, и молча уставился на покрытую рябью воду. Грей терпеливо ждал, использовав это время, чтобы привести в порядок свои густые светлые волосы.

По прошествии немалого времени Фрэзер медленно, с поникшей головой, словно погрузившись в раздумья, вернулся назад и, лишь оказавшись с Греем лицом к лицу, поднял глаза.

— Вы правы, — тихо сказал он. — Я не должен думать о вас дурно, если вы не имели в виду ничего, бросающего тень на честь леди.

— Разумеется, нет, — заверил его Грей. — Кроме того, — добавил он с некоторым оживлением, — это значит, что у меня будет возможность постоянно видеть Уилли.

— То есть вы намерены выйти в отставку?

— Да, — ответил Грей с печальной улыбкой. — Это будет своего рода облегчением. Мне кажется, я не предназначен для армейской жизни.

Фрэзер задумался и заговорил не сразу.

— Тогда… наверное… я был бы благодарен, если бы вы смогли взять Уилли под опеку и заменить отца моему… сыну. — Он, вероятно, никогда прежде не произносил это слово вслух, и одно его звучание потрясло Джейми до глубины души. — Я был бы вам весьма обязан.

Ворот его рубахи был расстегнут, но голос прозвучал сдавленно, будто на шее затянули удавку. Грей с любопытством взглянул на него и вдруг увидел, что лицо его собеседника помрачнело и мучительно покраснело.

— Взамен… если вам угодно… то есть если вы желаете…

Грей подавил внезапный приступ веселья, дотронулся своими легкими пальцами до мощной руки шотландца и заметил, как тот напрягся, не позволяя себе содрогнуться от прикосновения.

— Мой дорогой Джейми, — сказал Грей, разрываясь между смехом и раздражением, — правильно ли я понял, что вы предлагаете мне ваше тело в уплату за обещание позаботиться об Уилли?

Фрэзер покраснел до корней волос.

— Ну да, — проговорил он, еле ворочая языком. — Вы хотите этого. Или нет?

В ответ Грей разразился таким смехом, что никак не мог остановиться и в конце концов вынужден был сесть на поросший травой берег, чтобы прийти в себя.

— Боже мой, — сказал, утирая глаза. — Вот уж не думал, что доживу до подобного предложения!

Фрэзер молча стоял над ним. Его силуэт четко обрисовывался в утреннем свете, шапка рыжих волос пламенела на фоне бледно-голубого неба. В мимолетной усмешке, слегка изогнувшей уголки его рта, Грей почувствовал облегчение.

— Стало быть, вы не хотите меня?

Грей поднялся на ноги, отряхивая штаны.

— Видимо, я буду желать вас до своего смертного часа. — Эти слова прозвучали в его устах как нечто само собой разумеющееся. — Это такое искушение…

Он покачал головой, стряхивая с ладоней мокрую траву.

— Вы и вправду думали, будто я могу потребовать — или принять — какую-либо плату за подобную услугу? — спросил он. — На самом деле я считал бы свою честь глубоко задетой этим предложением, не будь мне известна глубина чувства, подтолкнувшего вас к нему.

— Да, конечно, — пробормотал Джейми. — Я вовсе не хотел вас обидеть.

Грей не знал, смеяться ему или плакать. Он протянул руку и коснулся щеки Джейми, снова вернувшей цвет светлой бронзы.

— Кроме того, — произнес он еще тише, — вы не можете дать мне то, чего не имеете.

Сказав это, Грей скорее ощутил, чем увидел, что напряжение несколько отпустило этого рослого человека.

— Я обещаю вам свою дружбу, — тихо сказал Джейми. — Если, конечно, для вас это имеет какую-то ценность.

— Великую ценность, заверяю вас.

Несколько мгновений двое мужчин стояли молча, потом Грей вздохнул и, подняв глаза, прищурился на солнце.

— Становится поздно. Полагаю, у вас сегодня еще очень много дел.

Джейми прочистил горло.

— Да, конечно. Наверное, мне и впрямь пора заняться делами.

— Наверное.

Грей одернул полы жилета, собираясь идти. Но Джейми немного замешкался, а потом, как будто это решение только что созрело, шагнул вперед, наклонился и взял лицо вновь обретенного друга в свои руки.

Грей ощутил кожей тепло больших ладоней и мгновенное прикосновение мягкого широкого рта к его губам.

Это касание оставило мимолетное впечатление силы и нежности, обдало слабым запахом эля и свежеиспеченного хлеба. Затем все развеялось, и Джон Грей остался один, щурясь под сияющим солнцем.

— О… — сорвалось с его губ.

Джейми смущенно улыбнулся и пробормотал:

— Ну ладно. Надеюсь, я ничего не испортил.

Он повернулся и скрылся в ивняке, оставив лорда Джона Грея возле воды в полном одиночестве.

Несколько мгновений губернатор молчал, потом поднял глаза и с бесцветной улыбкой тихо сказал:

— То был первый случай, когда он хотя бы прикоснулся ко мне по доброй воле. Первый и последний, если не считать нынешнего вечера, когда я вручил ему другой экземпляр миниатюры.

Я сидела совершенно неподвижно, забыв о бокале с бренди в руках, и сама не могла бы сказать, какие именно чувства меня одолевали: потрясение, ярость, ужас, ревность, жалость, — все они омывали мое сознание, волна за волной, взаимно перекрываясь, смешиваясь и порождая более сложные эмоции.

Совсем недавно была жестоко убита женщина, и после увиденной сцены эта миниатюра — маленький, выполненный в красноватых тонах портрет — казалась нереальной.

На мгновение мы оба забыли о преступлении, воздаянии — вообще обо всем, кроме того, что лежало сейчас между нами.

Губернатор пристально всмотрелся в мое лицо и первым нарушил молчание:

— Надо же, мне ведь еще на корабле показалось, что я вас узнал. Но я решил, что ошибся, так как был уверен, что вы давно умерли.

— Ну, там же было темно, — ляпнула я очевидную глупость и провела рукой по волосам, чувствуя легкое головокружение из-за бренди и недосыпа. А потом до меня дошло, что он сказал. — Узнали меня? Но мы никогда не встречались!

Он помедлил и кивнул.

— Помните темный лес в горной Шотландии, возле Кэрриарика, двадцать лет назад? И юнца, совсем еще мальчишку, со сломанной рукой? Вы мне ее вправили.

Он поднял и продемонстрировал руку.

— Иисус Твою Рузвельт Христос!

Я схватила бокал и сделала такой большой глоток бренди, что поперхнулась, закашлялась и уставилась на него слезящимися глазами. Сейчас, когда стало ясно, где и когда мы виделись, мне действительно вспомнились прежние, юношеские черты этого лица. Возмужание и возраст лишили его былой мягкости.

— Вы были первой женщиной, грудь которой мне посчастливилось увидеть, — сухо сказал он. — Такое, знаете ли, не забывается. То было настоящее потрясение.

— От которого вы, похоже, успели оправиться, — довольно холодно отозвалась я. — Надеюсь, вы также простили Джейми за то, что он тогда сломал вам руку и угрожал вас расстрелять.

Он слегка покраснел, поставил свой бокал и сбивчиво пробормотал:

— Я… ну… да.

Некоторое время мы сидели молча, потому что оба не знали, что сказать. Раза два он набирал воздух с очевидным намерением заговорить, но оно так и осталось неосуществленным. В конце концов он закрыл глаза, словно вверяя свою душу Богу, а открыв их, посмотрел на меня.

— Знаете ли вы…

Он уставился на свои сцепленные руки. На его пальце, точно слеза, поблескивал голубой камень.

— Знаете ли вы, — произнес он снова, тихо, как будто обращаясь к своим ладоням, — что значит любить кого-то и знать, что никогда — никогда! — вам не принести любимым ни покоя, ни радости, ни счастья? Знать, что вы не способны сделать их счастливыми, причем не потому, что вы или они в чем-то виноваты, но всего лишь из-за того, что вы родились не подходящим для них человеком?

Я сидела молча, видя перед собой не его, а совсем другого человека, привлекательного, но не блондина, а темноволосого, и ощущала не теплое дыхание тропического вечера, а ледяную руку бостонской зимы. Видела красный свет, пульсирующий, словно вытекающая толчками из сердца кровь, на белых больничных простынях.

«…Только потому, что вы родились не подходящим для них человеком…»

— Знаю, — прошептала я, сцепив руки на коленях. Я говорила Фрэнку, чтобы он оставил меня. Но он не мог, так же как я не могла любить его по-настоящему, потому что истинная любовь преследовала меня повсюду.

«О Фрэнк, — мысленно сказала я. — Прости меня».

— Полагаю, что могу задать вопрос о том, верите ли вы в судьбу, — продолжил лорд Джон. — По-моему, вы могли бы ответить на него лучше, чем кто бы то ни было.

— Вы и правда так думаете? — произнесла я без всякого выражения. — Но, увы, мне известно ничуть не больше, чем вам.

Он покачал головой, потянулся и взял миниатюру.

— Наверное, мне повезло больше, чем многим, — тихо произнес он. — Было нечто, что он от меня принял. И… — черты его смягчились, когда он смотрел на лежавшее на его ладони детское лицо, — сам взамен дал мне нечто драгоценное.

Моя рука непроизвольно коснулась живота. Мне Джейми сделал столь же драгоценный подарок — и ему это обошлось так же дорого.

Снаружи донеслись приглушенные ковром шаги, резко открылась дверь, и в кабинет просунулась голова ополченца.

— Леди уже пришла в себя? — спросил он. — Капитан Джейкобс закончил со своими вопросами, и экипаж месье Александра вернулся.

Я поспешно вскочила на ноги.

— Да, со мной все в порядке.

Я повернулась к губернатору, не зная, что ему сказать.

— Спасибо вам за… за…

Он кивнул и вышел из-за стола, чтобы проводить меня к выходу.

— Весьма сожалею, мадам, что вам пришлось пережить столь ужасные события, — произнес он, и в его голосе не прозвучало ничего, кроме учтивости.

Ему удалось полностью восстановить официальную манеру держаться, гладкую и скользкую, как навощенный паркет. Я последовала за ополченцем, но у самой двери неожиданно обернулась.

— Я рада, что вы не знали, кто я, когда мы встретились той ночью на борту «Дельфина». Вы… понравились мне. Тогда.

Секунду его лицо сохраняло выражение отстраненного, вежливого равнодушия. Затем маска спала.

— Вы тоже понравились мне, — тихо сказал он. — Тогда.

***

Чувство было такое, будто я еду рядом с чужим человеком. Занимался серый рассвет, и даже в сумраке экипажа мне было видно, как осунулось от изнеможения лицо сидящего напротив меня Джейми. Как только мы покинули правительственную резиденцию, он снял нелепый парик, позволив появиться из-под маски лощеного француза взъерошенному шотландцу. Его не завязанные в хвост волосы, казавшиеся в этом скудном, скрадывавшем все краски свете, темными, волнами ниспадали на плечи.

— Думаешь, он правда это сделал? — спросила я, просто чтобы что-то сказать.

— Не знаю, — прозвучал усталый ответ. — Я сам себя спрашивал об этом тысячу раз, а другие спрашивали меня и того больше.

Он сильно потер лоб костяшками пальцев.

— Представить себе не могу, чтобы человек, которого я знаю, совершил нечто подобное. Однако… ты сама знаешь, что, напившись, он превращается черт знает в кого. И ему уже случалось убивать в пьяном виде. Вспомни хоть таможенника в борделе.

Я кивнула, а он подался вперед, опершись локтями о колени и уронив голову на руку.

— И все же это другой случай. Мне трудно и подумать, но — все возможно. Припомни, что он говорил о женщине на корабле. А если эта миссис Алкотт пыталась флиртовать с ним, дразнить его…

— Так оно и было, — вставила я. — Сама видела.

Джейми, не поднимая глаз, кивнул.

— Так поступали и многие другие люди. Но если она заставила его думать, будто имела в виду нечто большее, чем она хотела на самом деле, а потом оттолкнула его, посмеялась над ним… а он был пьян, как свинья, и ножи там развешаны по всем стенам…

Он тяжело вздохнул и выпрямился.

— Бог все знает, — уныло сказал Джейми, приглаживая ладонью взлохмаченные волосы, — но я не Бог. Есть еще кое-что, имеющее к этому отношение. Я сказал им, что едва знал мистера Уиллоби, что мы познакомились с ним на борту пакетбота, следовавшего с Мартиники, и хотя отзывался о нем доброжелательно, на самом деле не знал, откуда он взялся и что он за человек.

— Они этому поверили?

Он криво усмехнулся.

— До поры до времени. Но через шесть дней пакетбот вернется, они допросят капитана и выяснят, что на его глазах месье Этьен Александр и его жена были прямо-таки неразлучны с маленьким желтым злодеем-убийцей.

— Это может стать дополнительной неприятностью, — отозвалась я, думая о Фергюсе и ополченце. — Мы и без того не слишком-то популярны с легкой руки мистера Уиллоби.

— Это ерунда по сравнению с тем, что будет, если по прошествии шести дней его не найдут, — возразил Джейми. — К тому же шесть дней — это, возможно, то самое время, за которое слух о гостях Макиверов доберется от «Дома голубой горы» до Кингстона. Ты ведь понимаешь, слуги прекрасно знают, кто мы такие.

— Черт бы их всех побрал!

— Ты выражаешься как настоящая леди, Сассенах. Но это значит, что нам необходимо найти Иэна за эти самые шесть дней. Мне придется отправиться в Роуз-холл, а перед этим необходимо немножко отдохнуть.

Он широко зевнул, прикрыв рот рукой, и потряс головой.

Больше мы не заговаривали, пока не прибыли в «Дом голубой горы» и на цыпочках прошли через дремотное здание в нашу комнату.

В гардеробной я переоделась, сбросив тяжелую верхнюю одежду прямо на пол, распустила, вытащив булавки, волосы и, оставшись лишь в шелковой сорочке, вошла в спальню. Джейми, стоя в рубашке у окна, любовался лагуной.

Заслышав мои шаги, он обернулся, приложил палец к губам и шепнул:

— Иди сюда, взгляни.

В лагуне плескалось маленькое стадо ламантинов. Большие серые тела то погружались в темную воду, то появлялись на поверхности, выставляя гладкие и округлые, поблескивавшие, словно влажные валуны, бока. В кронах деревьях возле дома уже звучали голоса ранних птиц, перекатывались над темной водой. Щебетание, шумные вздохи выныривавших набрать воздуху ламантинов, их перекличка, походившая на отдаленные, жутковатые завывания, — вот и все звуки, которые нарушали тишину утра.

Мы стояли бок о бок и молча смотрели, как первые лучи утреннего солнца, коснувшись поверхности лагуны, придали воде зеленоватый оттенок. Крайнее утомление, как ни парадоксально, обострило чувства, и я ощущала Джейми так, как если бы касалась его.

Откровения Джона Грея избавили меня от значительной части моих страхов и сомнений, но оставался тот тревожащий факт, что Джейми ничего не сказал мне о своем сыне. Разумеется, основания для этого у него были, и веские, но неужели он думал, что мне нельзя доверить такой секрет? Мне вдруг подумалось, что причина могла быть связана с матерью мальчика. Что бы ни думал по этому поводу Грей, возможно, Джейми все-таки любил ее?

Она умерла, так имело ли это теперь значение? Имело. Я сама двадцать лет считала Джейми умершим, но это ничуть не меняло моего отношения к нему. Что, если он по-настоящему любил эту молодую англичанку?

В горле встал плотный ком, и я сглотнула, пытаясь набраться храбрости, чтобы задать вопрос.

У Джейми был отсутствующий вид. На его лбу, контрастируя с рассветной красотой лагуны, залегли хмурые морщины.

— О чем задумался? — спросила я, не находя в себе сил попросить его успокоить меня и страшась услышать правду.

— О чем еще можно сейчас думать? — отозвался Джейми, не отводя взгляда от ламантин. — Об Уиллоби, ясное дело.

Мне события минувшей ночи уже представлялись отдаленными и не столь значительными. Но факт оставался фактом — убийство было совершено.

— И до чего додумался?

— Сначала я вообще не мог поверить, что Уиллоби мог совершить что-то подобное. Разве такое возможно?

Он помолчал, чертя пальцем узоры по запотевшему стеклу.

— Но все же…

Джейми повернулся ко мне с озабоченным лицом.

— Мне кажется, я понял. Он был одинок, страшно одинок!

— Странник в чужой стране, — тихо произнесла я, припоминая стихи, запечатленные в таинстве четких черных чернил, вверенные морю и посланные на крыльях белой бумаги в полет к давно утраченному дому.

— Да, то-то и оно.

Он остановился, задумался, поскреб пятерней в волосах, заблестевших медью в лучах солнца нового дня.

— И когда мужчина бывает настолько одинок… Ну, может быть, говорить такое не совсем прилично, но единственный способ хотя бы на время забыть об этом одиночестве состоит в том, чтобы заняться любовью с женщиной.

Джейми опустил голову и уставился на руки.

— Вот что побудило меня жениться на Лири, — тихо сказал он. — Не жалость к ней и к двум маленьким девчонкам. И уж конечно, не то, что мои яйца не давали мне покоя!

Тут уголок его рта дернулся, но быстро расслабился.

— Только необходимость забыть о том, что я одинок, — заключил он и, не находя себе места, снова отвернулся к окну. — Полагаю, что китаец пришел к ней, желая этого — нуждаясь в этом! — но она не приняла его.

Джейми пожал плечами, устремив взгляд на зеленую гладь лагуны.

— И, боюсь, он мог это сделать.

В центре лагуны, перевернувшись на спину, лениво плавала на поверхности ламантина, подставив солнышку брюхо и сидевшего на нем детеныша.

Несколько минут Джейми молчал, и я тоже, не зная, как вернуть разговор к тому, что было увидено и услышано мной в резиденции губернатора.

Джейми тяжело вздохнул и повернулся ко мне. Несмотря на явные следы усталости, лицо его было полно решимости. Примерно так он, бывало, выглядел перед битвой.

— Клэр, — начал Джейми, и я тут же напряглась, ибо по имени он называл меня лишь в очень серьезных обстоятельствах. — Клэр, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что? — машинально спросила я, вдруг осознав, что на самом деле не хочу этого слышать.

Я непроизвольно отступила на шаг, но он удержал меня за руку. Что-то было зажато у него в кулаке. Он взял мою несопротивляющуюся руку и вложил в нее это «нечто». Мне и без взгляда стало ясно, что это такое: ладонь ощутила изгиб рамки и легкую шероховатость покрытой краской поверхности.

— Клэр… — произнес он с трудом. — Клэр, должен признаться тебе… у меня есть сын.

Ничего не сказав, я разжала руку. Да, именно этот портрет я уже видела в кабинете у Грея: дерзкий, самоуверенный мальчишка, каким мог бы быть в детстве человек, находившийся сейчас рядом со мной.

— Я никогда никому о нем не рассказывал, даже Дженни.

Это удивило меня настолько, что я уточнила:

— То есть Дженни не знает?

Он покачал головой и отвернулся, уставившись на ламантин. Встревоженные нашими голосами, они отплыли на некоторое расстояние, но вскоре успокоились и снова принялись пастись на водорослях лагуны.

— Это случилось в Англии. Я… я не мог дать ему свое имя, даже не мог сказать, что он мой. Он бастард, понимаешь?

Щеки его порозовели — впрочем, может быть, то были лишь отблески восходящего солнца. Джейми закусил губу и продолжил:

— Я не видел его с тех пор, как он был еще ребенком.

Джейми взял у меня маленький портрет, который лег в его ладонь, как детская головка, и склонился над ним.

— Я боялся говорить тебе, — сказал Джейми, понизив голос. — Боялся, как бы ты не подумала, будто у меня дюжины бастардов… Как бы ты не подумала, будто Брианна значит для меня меньше из-за того, что есть и другое дитя. Но я люблю Брианну, Клэр, люблю гораздо сильнее, чем в состоянии выразить словами.

Он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Ты простишь меня?

— Ты… — Слова не шли у меня с языка, но вопрос необходимо было задать. — Ты любил ее?

На его лице отразилась глубокая печаль, но глаз Джейми не отвел.

— Нет, — тихо сказал он, — даже не хотел; это она хотела меня. Мне следовало бы найти какой-то выход, как-то остановить ее, но я не смог. Она хотела, чтобы я разделил с ней ложе. Так и вышло, а в итоге она умерла.

Он опустил взгляд, длинные ресницы закрыли глаза.

— Перед лицом Господа я виноват в ее смерти, и тем более виноват, потому что не любил ее.

Ничего не сказав, я лишь коснулась рукой его щеки, он же в ответ положил свою руку на мою, крепче прижал ее к щеке и закрыл глаза. На стене рядом с нами сидел геккон почти такого же желтого цвета, как и штукатурка. Светало, и его шкурка начинала поблескивать.

— Какой он? — тихо спросила я. — Твой сын?

Джейми, не открывая глаз, слегка улыбнулся.

— Избалованный и упрямый, — прозвучал такой же тихий ответ. — Со скверными манерами, шумный, несдержанный.

Джейми заговорил еще тише, так что его было едва слышно:

— А еще красивый, обаятельный, сильный и храбрый.

— И твой, — добавила я, и его рука напряглась, прижимая мою к колючей щетине.

— И мой, — повторил Джейми с глубоким вздохом, и я заметила выступившие из-под опущенных век блестящие капельки слез.

— Ты должен верить мне, — сказала наконец я.

Он медленно кивнул и открыл глаза, продолжая удерживать мою руку.

— Разумеется, должен. Но я все время думал, как рассказать тебе про Джиниву, Уилли, про Джона, наконец. Ты знаешь про Джона?

Он слегка нахмурился, но расслабился, когда я кивнула:

— Он мне рассказал. Обо всем.

Джейми удивленно поднял брови, но справился с собой и продолжил:

— Особенно после того, как ты узнала о Лири. Как я мог рассказать тебе обо всем этом и ожидать, что ты поймешь разницу?

— А в чем она, разница?

— Джинива — мать Уилли — желала моего тела, — тихо произнес он, глядя на пульсирующие бока геккона. — Лири нужны были мое имя и мои руки, способные трудиться, чтобы содержать ее и детей.

Джейми повернул голову и вперил в меня взгляд темно-голубых глаз.

— Что же до Джона… — Он пожал плечами. — Я никогда не мог дать ему того, чего он хотел, и ему хватало дружеского такта об этом не просить. Но сейчас, когда я рассказал тебе обо всем, — с нажимом произнес Джейми, и линия его рта стала жесткой, — я утверждаю, что всегда любил и люблю только тебя. Можешь ли ты мне верить?

Вопрос повис в воздухе между нами, мерцая, словно отблеск от воды снизу.

— Раз ты так говоришь… — прозвучал мой ответ, — я тебе верю.

— Веришь? — В его голосе прозвучало легкое удивление. — Почему?

— Потому что ты честный человек, Джейми Фрэзер, — ответила я, улыбаясь, чтобы не заплакать. — И да пребудет с тобой за это милость Господня.

— Только ты, — заговорил он так тихо, что мне едва удавалось разобрать слова. — Только тебе я хочу поклоняться и служить, отдавая всего себя, тело и руки, свое имя, а с ним и свою душу. Только тебе. Потому что ты веришь мне и любишь меня.

После этих слов я положила ладонь на его руку и сказала:

— Джейми, ты больше не один. Навсегда. Навсегда!

Он повернулся и взял в руки мое лицо.

— Клянусь тебе, — сказала я. — Когда я приносила клятву на нашей брачной церемонии, я не имела это в виду, но теперь… теперь имею.

Взяв в обе ладони кисть его руки, я нащупала пальцами то место, где бился пульс, и прижала свое запястье к его запястью, пульс к пульсу, биение сердца к биению сердца.

— Кровь от крови моей, — шептали мои губы.

— Плоть от плоти моей.

Его шепот был глубоким и хриплым. Неожиданно он опустился передо мной на колени и вложил свои сомкнутые руки в мои: ритуальный жест, которым у горцев сопровождалось принесение клятвы верности вождю.

— Вручаю тебе свою душу, — выдохнул он, склоняя голову над руками.

— Пока наша жизнь не придет к концу, — мягко заключила я. — Но ведь она еще не пришла к концу, верно?

Он встал и чуть отстранился от меня. Я легла на узкую кровать, притянула его к себе и призвала домой, домой, снова домой, навстречу нашему нерасторжимому единению.

### Глава 60. ЗАПАХ ДРАГОЦЕННЫХ КАМНЕЙ

Путь в Роуз-холл, находившийся в десяти милях от Кингстона, пролегал по уходившей вверх по крутому склону, извилистой, припорошенной красноватой пылью дороге. Чуть дальше от города она уже заросла и сузилась настолько, что большую часть пути нам приходилось ехать гуськом. Я следовала за Джейми по темному, пахучему тоннелю, образованному кронами кедров, иные из которых достигали высоты в сотню футов. В их тени росли огромные разлапистые папоротники.

Все было тихо, только птицы перекликались в кустарнике, умолкая при нашем приближении. Один раз лошадь Джейми вдруг резко остановилась, фыркнула, и мы увидели, как длинная тонкая зеленая змея, извиваясь, пересекла тропу и исчезла в подлеске. Я проводила ее взглядом, но густые заросли не позволяли видеть дальше десяти футов от дороги: все утопало в зеленых тенях.

Хотя ополчение острова прочесало весь город, китайца не нашли. Назавтра ожидалось прибытие на подмогу отряда морской пехоты из казарм на Антигуа, и я надеялась, что мистер Уиллоби покинул город этим путем — выловить кого-то в этих джунглях представлялось мне делом безнадежным. Тем временем каждый дом в Кингстоне был заперт, как банковский подвал, а все жители вооружились до зубов.

В городе царило весьма опасное настроение: как и морские офицеры, полковник, стоявший во главе местного ополчения, придерживался того мнения, что, если китайца обнаружат, ему вряд ли удастся дожить до виселицы.

— Скорее всего, его разорвут в клочья, — заявил полковник Джейкобс, сопровождая нас из резиденции губернатора в ночь убийства. — Оторвут, прошу прощения за резкость, яйца и располосуют его вонючую глотку. Думаю, так оно и будет.

Судя по выражению лица, эту расправу полковник предвкушал с удовольствием.

— Думаю, так и будет, — пробормотал Джейми по-французски, подсаживая меня в экипаж.

Я знала, что судьба мистера Уиллоби продолжала волновать его и сейчас: все время, пока мы ехали по горам, он был молчалив и задумчив. Однако, как ни посмотри, от нас ничего не зависело. Если маленький китаец был невиновен, мы не могли спасти его; если он был виноват, мы не могли бросить его на произвол судьбы. Оставалось лишь надеяться, что его не поймают.

***

А на поиски Иэна-младшего у нас было всего пять дней. Конечно, если он в Роуз-холле, все будет хорошо. Но если нет….

Ограда и небольшие ворота отделяли территорию плантации от окружающего леса. Пространство внутри было расчищено и засажено сахарным тростником или кофе. На некотором расстоянии от дома, на возвышенности, стояло большое, неказистое, обмазанное глиной и крытое пальмовыми листьями строение. Рядом сновали темнокожие люди, а в воздухе висел приторный запах жженого сахара.

Ниже сахарного завода находился большущий сахарный пресс, примитивная конструкция, состоявшая из двух здоровенных, перекрещенных в форме буквы «X» бревен, шпинделя и короба — емкости, куда помещалось сырье для отжима сока. Возле машины суетились два или три человека, но она, похоже, не работала. Во всяком случае, быки, приводившие механизм в движение, мирно щипали травку неподалеку.

— Как вообще им удается вывозить отсюда сахар? — поинтересовалась я, вспоминая взбиравшуюся вверх узкую тропку и отряхивая осыпавшие меня по дороге кедровые иголки. — Неужели на мулах?

— Нет, — рассеянно ответил Джейми. — Сплавляют на баржах вниз по реке. Река совсем рядом, к ней ведет маленький спуск сразу за домом.

Он указал направление подбородком, одной рукой придерживая поводья, а другой отряхивая с одежды дорожную пыль.

— Готова, Сассенах?

— Как всегда.

Роуз-холл представлял собой удлиненное, гармоничных пропорций двухэтажное задание, крытое не жестяными пластинами, обычными для плантаторских усадеб, а дорогостоящими шиферными плитами. Вдоль одной стороны дома тянулась веранда с высокими окнами и застекленными дверями.

Рядом с входной дверью рос большущий желтый розовый куст, побеги которого взбирались по решетке до края крыши. Он испускал такой густой аромат, что было трудно дышать, а может быть, просто перехватывало горло от этой красоты. Пока мы стояли у двери, дожидаясь отклика, я оглядывалась по сторонам, высматривая, не промелькнет ли возле расположенного выше сахарного завода белокожее лицо.

— Да?

Дверь отворилась, и на нас с удивлением воззрилась рабыня, полная женщина средних лет в белом хлопковом балахоне, с красным тюрбаном на голове и кожей того глубокого, насыщенного золотистого цвета, какой можно увидеть только в сердцевинах цветов.

— Будь добра, передай, что мистер и миссис Малкольм просят миссис Абернэти принять их, — вежливо произнес Джейми.

Женщина выглядела слегка растерянной, как будто к гостям здесь не привыкли, но после недолгого замешательства кивнула, отступила на шаг и распахнула дверь.

— Пусть, пожалуйста, господа подождать в салон.

Слово «салон» на ее устах растянулось и смягчилось, получилось что-то вроде «саллонн».

— Я пойду спросить хозяйка, принимать ли она.

Комната была большой, длинной, гармоничных пропорций. Благодаря тому что одна стена целиком состояла из высоких окон, ее заливало светом. В дальнем конце помещения находился украшенный резьбой по камню огромный камин с выложенным шифером очагом, тоже занимавший чуть ли не всю стену. В этом очаге без особых затруднений можно было бы зажарить быка, а наличие громадного вертела наводило на мысль, что так оно порой и случается.

Рабыня указала нам на плетеную кушетку и предложила сесть. Я последовала ее предложению, глядя по сторонам, но Джейми остался на ногах. Он безостановочно расхаживал по комнате и выглядывал в окна, откуда не было видно ничего, кроме посадок сахарного тростника перед домом.

Комната производила странное впечатление: обставленная удобной плетеной ротанговой мебелью, которую прекрасно дополняли мягкие подушки, украшена она была, мягко говоря, не совсем обычно. На одном подоконнике был выложен ряд серебряных колокольчиков, от совсем крохотного до весьма внушительного. Но прежде всего мое внимание привлекли каменные и терракотовые статуэтки, размешенные на столе, несомненные образцы примитивной языческой скульптуры. Фетиши, или идолы.

Все они изображали сидящих на корточках женщин или на поздней стадии беременности, или с непропорционально большими грудями и бедрами и были исполнены явной и слегка тревожащей женской сексуальности. Склонности к ханжеству за мной никогда не замечалось, но я никак не ожидала увидеть подобные предметы в чьей-либо гостиной.

Впрочем, здесь присутствовали и не столь фривольные предметы, но тоже по-своему вызывающие — реликвии якобитского движения. Серебряная табакерка, стеклянный графин, узорчатый веер, сервировочный поднос, даже большой тканый ковер на полу — все эти предметы были украшены белой розой Стюартов. Впрочем, как раз этому удивляться не приходилось: немалое число якобитов, вынужденных после Каллодена покинуть Шотландию, перебралось в Вест-Индию искать счастья за океаном. Мне весь этот антураж внушал оптимизм: владелец дома, симпатизирующий якобитам, наверняка встретит земляка из Шотландии радушно, что облегчит решение вопроса с Иэном.

«Если он вообще здесь», — прозвучало в моей голове предостережение.

Из внутренних помещений дома донеслись шаги, дверь возле очага отворилась.

Джейми тихо охнул, словно получив удар под дых. Я вскинула глаза на вошедшую в комнату хозяйку дома, вскочила на ноги и выронила маленькую серебряную чашку.

— Вижу, Клэр, фигурка у тебя по-прежнему девичья.

Она склонила голову набок, забавляясь моей растерянностью. Ее зеленые глаза весело заблестели.

На меня будто столбняк напал, так что я даже заговорить не смогла, хотя в голове упорно вертелся не совсем вежливый ответ: мол, про нее этого никак не скажешь.

Гейлисс Дункан всегда отличалась чувственными формами — пышной грудью и впечатляюще округлыми бедрами — при нежной, сливочной коже. Кожа осталась той же, а вот формы значительно прибавили в объеме: Гейлисс раздалась во всех направлениях. Просторный, но тонкий муслиновый халат не скрывал того, как дрожала и колыхалась при каждом движении рыхлая плоть. Ее лицо, некогда четко очерченное, тоже пополнело и расплылось, но потрясающие зеленые глаза остались прежними и, как и прежде, были полны злого юмора. Она тяжело опустилась в свое кресло, кивнула между делом Джейми и громко хлопнула в ладоши, призывая прислугу.

— Давайте попьем чаю, — предложила Гейлисс. — Давайте. А потом я погадаю вам по спитой заварке: у меня, знаете ли, репутация неплохой гадалки. Можно даже сказать, предсказательницы будущего. А почему бы и нет?

Она снова рассмеялась, и полные щеки порозовели. Если она, увидев меня, и была поражена так же, как я, то скрывать это ей удавалось превосходно.

— Чаю, — приказала Гейлис явившейся на зов служанке. — Того, особого, из голубой жестянки, поняла? И лучших ореховых пирожных. Надеюсь, ты не откажешься? — спросила она, повернувшись ко мне и склонив голову набок на манер чайки, оценивающей возможность сцапать рыбешку. — Как-никак, случай особый. Я, бывало, задумывалась: пересекутся ли наши с тобой дорожки после того дня в Крэйнсмуире?

Биение моего сердца замедлилось; потрясение сменилось нахлынувшей волной любопытства. У меня тут же возникло множество вопросов, и, не в силах отдать предпочтение ни одному из них, я наугад выхватила из этой кучи первый попавшийся.

— Ты все про меня знала? Еще когда мы с тобой встречались в Крэйнсмуире?

Она покачала головой, пряди сливочно-белых волос выбились из заколок и упали на шею. Рассеянно пытаясь прибрать их, Гейлис с интересом присматривалась ко мне.

— Ну, до меня дошло не сразу, нет. Хотя мне и правда показалось, что есть в тебе что-то очень странное. Надо думать, ты прошла сквозь камни случайно? Я имею в виду, что у тебя не было такого умысла?

— Не в этот раз, — ответила я, — Впервые — да, то была случайность. Зато ты, как я понимаю, отправилась намеренно из тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года[44].

Она кивнула, продолжая ко мне присматриваться. Между бровями залегла складка, углублявшаяся тем больше, чем пристальнее был ее взгляд.

— Ага, хотела помочь Красавчику принцу Чарли. Tearlach[45].

Рот ее скривился, будто в него попала какая-то гадость. Неожиданно она повернулась и смачно плюнула на полированный пол.  Слюна упала с громким шлепком.

— An gealtaire salach Atailteach! Грязный итальянский трус! — процедила Гейлис, и глаза ее загорелись темным, недобрым светом. — Знай я это заранее, отправилась бы прямиком в Рим и прикончила его, пока еще было время. Его братец Генри, надо думать, ничуть не лучше — сопливый попик, у которого, наверное, и яиц-то нет. Впрочем, какая разница. После Каллодена все Стюарты ничего не стоят, что один, что другой.

Вздохнув, Гейлис переместила грузное тело, отчего ротанговое кресло под ней заскрипело, и нетерпеливо помахала рукой, отметая вопрос о Стюартах.

— Ну, в настоящее время с этим покончено. Итак, ты попала сюда по случайности, прошла сквозь камни примерно на День костров, да? Обычно так это и происходит.

— Да. — В моем голосе прозвучало удивление. — Со мной это и вправду произошло на Праздник кельтских костров, но что ты подразумеваешь под словом «обычно»? Тебе что, доводилось встречать много таких, как… мы?

Последние слова стоили мне усилия. Гейлис рассеянно покачала головой.

— Не то чтобы много…

Казалось, ее что-то беспокоит, но, возможно, раздражение имело своей причиной отсутствие напитков и закусок. Во всяком случае, она схватила со стола серебряный колокольчик и яростно зазвонила.

— Черт бы ее побрал, эту Клотильду! — выругалась Гейлис, после чего вернулась к заданному вопросу: — Как мы?Даже совсем немного: не считая тебя, был только один случай. Право же, я чуть в обморок не грохнулась, когда увидела отметину от прививки на твоей руке и поняла, что ты такая же, как я.

Она прикоснулась к своей пухлой руке, где под тонким муслином скрывался след от вакцинации, и снова по-птичьи склонила голову набок, глядя на меня ярким зеленым глазом.

— Нет, когда я сказала, что обычно так и происходит, я имела в виду легенды о людях, которые исчезают в кольцах фей и в каменных кругах. Эти люди обычно проходили через круг накануне Белтейнна или Самхеина, некоторые — накануне праздника солнца, Иванова дня, или в период зимнего солнцестояния.

— Так вот что это был за список! — воскликнула я, вспомнив серую тетрадь, которую нашли мы с Роджером Уэйкфилдом. — У тебя был список дат и инициалов, всего около двухсот строк. Я не знала, что они означают, но заметила, что большинство дат относились к концу апреля — началу мая или к концу октября.

— Да, верно, — кивнула Гейлис, задумчиво глядя на меня. — Значит, ты нашла мою тетрадку? И из нее узнала, что меня нужно искать на Крэг-на-Дуне? Ведь это была ты, верно? Это ты позвала меня по имени прямо перед тем, как я вошла в круг?

— Джилиан, — произнесла я и увидела, как при звуках имени, которое она когда-то носила, ее зрачки расширились. — Джилиан Эдгарс. Да, это была я. Не знала, что ты увидела меня в темноте.

В памяти всплыли образы прошлого: ночная тьма, круг черных камней, пылающий костер в центре и стоящая рядом стройная девушка, чьи светлые волосы растрепаны тягой горячего воздуха.

— Я тебя не видела, — ответила она. — Правда, позже, когда услышала твой крик на процессе о ведовстве, голос показался мне знакомым. Ну а потом я увидела отметину на твоей руке.

Гейлис пожала массивными плечами, и при этом движении тонкий муслин туго натянулся.

— А кто был с тобой в ту ночь? — с любопытством осведомилась она. — Мне запомнились двое: симпатичный темноволосый парень и девушка.

Она зажмурилась, сосредоточилась и снова открыла глаза, всматриваясь в мои черты.

— Погоди-ка, мне кажется, я ее знаю. Не могу вспомнить имени, но готова поклясться, что ее лицо мне знакомо. Кто же она?

— Миссис Дункан? Или теперь миссис Абернэти? — прервал ее воспоминания Джейми, выступив вперед с церемонным поклоном.

Он уже оправился от потрясения, но еще оставался бледен и под кожей ходили желваки.

Гейлис бросила на него взгляд, пригляделась с таким видом, будто заметила в нем что-то диковинное, и удивленно воскликнула:

— Надо же, да ведь это не кто иной, как маленький лисенок!

Она буквально обшаривала его взглядом с головы до ног, примечая малейшие детали.

— Да уж, кровь Маккензи, она сразу видна. Сходство с обоими вашими дядюшками имелось и раньше, но теперь, когда ты стал старше, оно усугубилось. Просто одно лицо!

— Уверен, и Дугал, и Колум были бы польщены, узнав, что вы так хорошо их помните, — сказал Джейми, глядя на нее столь же внимательно, как и она на него.

Гейлисс никогда ему не нравилась, и маловероятно, чтобы сейчас его отношение к ней изменилось, но ссориться с ней, памятуя о том, что Иэн мог находиться где-то здесь, в ее власти, было не с руки.

Тут подали чай, разговор прервался, и если она и собиралась что-то сказать, то это так и осталось при ней. Джейми пристроился на диване рядом со мной, пока Гейлис аккуратно разливала чай. Она вручила каждому из нас по чашке, как подобает гостеприимной хозяйке, пригласившей гостей на чаепитие. Словно желая сохранить эту иллюзию, она предложила сахарницу и кувшин с молоком, а потом снова села, выказывая готовность продолжить светскую беседу.

— Миссис Абернэти, — начал Джейми, — могу ли я поинтересоваться, как вам удалось перебраться в это место?

Из учтивости он не поставил вопрос шире: «Как вам удалось избежать сожжения за колдовство?»

Гейлис рассмеялась, кокетливо прикрывая глаза длинными ресницами.

— Ну, может быть, ты помнишь, что там, в Крэйнсмуире, я была на сносях?

— Кажется, что-то припоминаю.

Джейми пригубил чаю, кончики его ушей порозовели. Ему и вправду следовало бы это помнить: в разгар процесса по делу о колдовстве она разорвала на себе платье, продемонстрировав вздувшийся живот и раскрыв тайну своей беременности, которая должна была спасти ей жизнь — хотя бы временно.

Маленький розовый язычок высунулся и деликатно слизнул капельки чая с верхней губы.

— У тебя есть дети? — спросила она, остро взглянув на меня.

— Есть.

— Ужасная мука, правда? Сначала раздуваешься, как вывалявшаяся в грязи свиноматка, а потом, тужась так, что тебя разрывает на части, производишь нечто похожее на утонувшую крысу.

Гейлис покачала головой и издала низкий звук, выражаюший отвращение.

— В этом и состоит красота материнства? Впрочем, я не жалуюсь, ведь благодаря крысенышу мне удалось остаться в живых. И уж всяко лучше помучиться при родах, чем сгореть на костре.

— Наверное, ты права, — сказала я, — но, не испытав последнего, трудно судить с уверенностью.

Гейлисс поперхнулась чаем, обрызгав платье коричневыми каплями, и беззаботно отряхнулась, с любопытством поглядывая на меня.

— Ну, мне самой такого испробовать не довелось, но наблюдать со стороны выпал случай. И скажу, что, пожалуй, даже сидеть в грязной дыре, глядя, как растет твой живот, все же лучше, чем это.

— Они что, держали тебя в яме для воров весь срок?

У меня в руке была холодная серебряная ложка, но при одном воспоминании о страшном застенке в Крэйнсмуире на ладони выступил пот. Мне пришлось пробыть там с Гейлисс Дункан всего три дня по подозрению в колдовстве. Сколько же просидела она?

— Три месяца, — проговорила Гейлис, задумчиво уставившись в свою чашку. — Три проклятых месяца в холоде, среди кишащих паразитов. Вонючая кормежка и смертный пот страха, липнущий к телу днем и ночью!

Она подняла глаза, рот искривился в горькой усмешке.

— Но я выносила дитя как положено. Когда начались схватки, меня вытащили из этой дыры — и то сказать, в подобном состоянии мне было бы трудно сбежать. Так что дитя я родила в своей старой спальне, в доме судебного исполнителя.

Глаза Гейлис слегка затуманились, заставив меня усомниться в том, что в ее чашку действительно налит чай.

— Там были витражные окна из шестигранных стекол, помнишь? Разных цветов — пурпурного, зеленого, белого! Лучший дом во всем селении.

Воспоминание вызвало у нее улыбку.

— Помню, когда мне принесли ребенка и я взяла его на руки, на его лицо упал зеленый свет. Он выглядел как утопленник, и казалось, что на ощупь должен быть холодным, как труп, но нет — оказался теплым. Теплым, как яйца его отца.

За этими словами последовал взрыв неприятного, недоброго смеха.

— И почему мужчины такие дураки? Любого из них можно завести куда угодно, ухватив за ту штуковину, что они прячут в штанах. Конечно, до поры до времени, но стоит родить ему сына, и можно снова хватать за яйца и тащить, куда вздумается. Потому как единственное, что им нужно, все, что их интересует, — это влагалище.

Она откинулась назад в своем кресле, широко раздвинула ляжки и подняла свой бокал в ироническом тосте прямо над своим лобком, скосившись на него через выступающий бугор живота.

— Да, вот это самое место! Самая могущественная вещь на свете. Негры, по крайней мере, это понимают.

Она отпила внушительный глоток.

— Они вырезают маленьких идолов — только груди, живот и, конечно, то, что между ног. Впрочем, так же как и мужчины, живут там, откуда мы явились, — мы с тобой.

Она покосилась на меня, обнажив в усмешке зубы.

— Ты ведь видела эти грязные мужские журналы.

Налитые кровью глаза переметнулись на Джейми.

— И ты знаешь, что за книжки и картинки ходят из рук в руки среди мужчин в Париже. Должна сказать, это то же самое, что африканские идолы.

Она сделала еще один основательный глоток и помахала рукой.

— Ну, может, с той разницей, что у негров хватает благоразумия им поклоняться.

— Видимо, сказывается их чувствительность, — невозмутимо отозвался Джейми.

Он сидел, откинувшись в кресле и лениво втянув ноги, но от меня не укрылось, как напряглись сжимавшие чашку пальцы.

— А с этими любителями рассматривать пикантные картинки, в Париже, вы имели дело уже как миссис Абернэти?

Может быть, она и находилась в легком подпитии, но головы не теряла. Услышав вопрос, она бросила на Джейми острый взгляд и, криво улыбнувшись, ответила:

— О, имени миссис Абернэти еще только предстояло мне послужить. Там, в Париже, я жила под другим именем — мадам Мелисанда Робишо. Как оно тебе? Может быть, чуточку претенциозно, но мне его дал твой дядюшка Дугал, и я оставила его — из сентиментальных соображений.

Моя свободная рука, благо находилась не на виду, в складках юбки, сжалась в кулак. Мне доводилось слышать о мадам Мелисанде, когда мы жили в Париже: не принадлежа к высшему обществу, она имела славу ясновидящей, придворные дамы поверяли ей свои тайны и советовались по таким важным вопросам, как любовные интриги, вложение денег и беременности.

— Воображаю, какие интересные истории ты рассказывала дамам, — холодно обронила я.

На сей раз в ее смехе прозвучало непритворное удивление.

— Да, спору нет, мне было бы что рассказать. Но я редко это делала. Люди, знаешь ли, невысоко ценят правду. А ведь случается… Тебе, например, известно, что мать Жана Поля Марата собиралась назвать свое чадо Рудольфом? Но я ее отговорила, сказала, что над именем Рудольф тяготеет дурное знамение. Потом долго гадала: вырасти он Рудольфом, все равно стал бы революционером или вместо этого посвятил бы себя поэзии? А тебе случалось задумываться о том, что имя может влиять на судьбу?

Ее глаза, две зеленые стекляшки, вперились в Джейми.

— Да, и часто, — ответил он, поставив чашку на стол. — Значит, это Дугал обеспечил вам возможность убраться из Крэйнсмуира?

Гейлис кинула, подавив легкую отрыжку.

— Ага. Он явился, чтобы забрать дитя. Один, поскольку боялся, как бы кто не узнал о его отцовстве. Но я-то не могла допустить, чтобы все шло, как идет, и, когда Дугал приблизился, схватила кортик и приставила к горлу ребенка.

При этом воспоминании ее полные губы изогнулись в довольной улыбке.

— Ну вот, а ему сказала, что прикончу дитя на месте, если он не поклянется жизнью брата и спасением собственной души, что обеспечит мне возможность благополучно скрыться.

— И он тебе поверил? — спросила я.

Мне сделалось не по себе при одной мысли о матери, подносящей нож к горлу собственного новорожденного сына, пусть даже притворно.

Ее взгляд качнулся обратно ко мне.

— О да, — мягко сказала она и улыбнулась еще шире. — Он знал меня, Дугал, хорошо знал.

Потея, несмотря на декабрьскую стужу, будучи не в состоянии оторвать глаз от тонкого лица спящего сына, Дугал согласился.

— Когда он наклонился, чтобы взять ребенка, мне пришло в голову засадить кортик в глотку ему самому, — припомнила Гейлис. — Но выбираться из всего этого одной было бы чертовски трудно, и я передумала.

Выражение лица Джейми не изменилось, он лишь поднял чашку с чаем и сделал большой глоток.

Дугал договорился с тюремщиком, Джоном Макри, организовал церковную церемонию и, благодаря умело и осторожно розданных, взяткам, обеспечил то, что завернутое в плащ с капюшоном тело, которое на следующий день понесут, чтобы предать огню в смоляной бочке, будет принадлежать вовсе не Гейлисс Дункан.

— Я думала, что они используют соломенное чучело: несколько камней в гроб, крышку забили гвоздями — и порядок! Но тремя днями раньше умерла бабушка Джоан. А настоящее тело лучше горит.

Она рассмеялась и осушила свою чашку.

— Немногим довелось увидеть собственные похороны, но еще меньшему числу людей посчастливилось присутствовать при собственной казни.

Пора была зимняя, землю под деревьями устилали опавшие листья, и то здесь то там, словно капли крови, поблескивали крупные красные ягоды.

День выдался облачный, дело шло к дождю со снегом или снегопаду, однако это не помешало собраться всему поселку: ведьму ведь не каждый день жгут, и никто не хотел пропустить выдающееся событие. Местный священник отец Бэйн умер три месяца назад от лихорадки, вызванной загноившимся порезом, но ради такого случая из соседнего селения пригласили другого. Он пришел по тропинке со стороны рощи, бормоча отходные молитвы. Перед ним несли кадило, а позади следовали тюремщик и двое помощников, тащивших на носилках завернутую в черное ношу.

— Полагаю, бабушка Джоан должна быть довольна, — ухмыльнулась Гейлис, продемонстрировав белые зубы. — В нормальных условиях на ее похороны не пришло бы больше четырех-пяти человек, а тут притащился весь поселок. И это не говоря уже о ладане и особых молитвах.

Макри развязал тело и понес его, болтающееся, к уже приготовленной бочке со смолой.

— Суд даровал мне несказанную милость быть удавленной перед сожжением, — иронично пояснила Гейлисс. — Таким образом, они заранее ожидали, что будут иметь дело с мертвым телом. Им же легче: раз меня уже задушили, возни меньше. Единственная сложность заключалась в том, что Джоан весила вполовину меньше меня. Но никто, по-моему, не обратил внимания на то, какой легкой оказалась ноша в руках Макри.

— Ты что, присутствовала при этом? — вырвалось у меня.

Она самодовольно кивнула.

— А как же? Разумеется, хорошенько закутавшись в плащ и надвинув капюшон, но там все были в таком виде из-за погоды. Не могла же я это пропустить.

Когда священник завершил молитву, ограждающую от злобных чар, Макри взял у своего помощника сосновый факел и выступил вперед.

«Господи, не лиши жену сию благодати Своей, но истреби зло, что обитало в теле ее», — сказал он и сунул факел в смолу.

— Все произошло быстрее, чем я могла себе представить, — проговорила Гейлис с легким удивлением. — Огонь взметнулся с оглушительным свистом. Пахнуло жаром, толпа разразилась ликующими криками, хотя разглядеть что-либо было невозможно из-за языков пламени, влетавших так высоко, что они опаляли ветки рябины.

Но уже через минуту огонь стих настолько, что появилась возможность как следует разглядеть находившуюся внутри черную фигуру. Капюшон и волосы пламя пожрало в первый же миг, и лицо тоже обгорело до неузнаваемости. Еще несколько мгновений — и остатки плоти отпали, обнажив лицевые кости. Бочка сгорела полностью, выставив на обозрение содержимое.

— Там, где были глаза, остались лишь большие пустые провалы, — сказала она, и ее мшисто-зеленые очи повернулись ко мне, затуманенные воспоминанием. — Я думала, может быть, она смотрит на меня. Когда череп раскололся и все было кончено, народ начал расходиться, кроме тех немногих, кто остался, чтобы разобрать осколки костей на сувениры.

Гейлис встала, нетвердым шагом переместилась к маленькому столику у окна, взяла с него серебряный колокольчик и громко, настойчиво позвонила.

— Да уж, — добавила она, — роды и то, наверное, легче.

— Итак, Дугал увез вас во Францию, — сказал Джейми; пальцы его правой руки слегка подрагивали. — А как получилось, что вы оказались здесь, в Вест-Индии?

— О, это произошло позже, — беззаботно ответила она. — После Каллодена.

Гейлис с улыбкой повернулась ко мне.

— А вот что могло привести в это захолустье такую пару, как вы двое? Уж явно не желание разделить со мной компанию.

Я покосилась на Джейми и заметила, как напряглась его спина, когда он выпрямился на стуле. Лицо все же оставалось спокойным и лишь во взгляде угадывалась озабоченность.

— Мы ищем одного моего молодого родича, — ответил Джейми. — Племянника, его зовут Иэн Муррей. И у нас имелись основания полагать, что он мог по рабочему контракту попасть сюда.

Блеклые брови Гейлис выгнулись дугой, образовав складки на лбу.

— Иэн Муррей? — повторила она, изображая недоумение. — Нет, я вообще не держу у себя белых по этим кабальным контрактам. Единственный свободный человек в имении — это мой надсмотрщик, но и он из тех, кого они называют грифонами: в нем четверть негритянской крови.

В отличие от меня Гейлисс Дункан была большой мастерицей но части лжи. По появившемуся на ее лице выражению легкой заинтересованности невозможно было понять, слышала ли она когда-либо прежде имя Иэна Муррея. Но эта женщина притворялась, и я это знала.

Как знал и Джейми: на его лице промелькнул гнев, впрочем тут же подавленный.

— На самом деле? — любезно произнес он. — Скажите, а не боязно вам оставаться тут одной, среди рабов, так далеко от города?

— О нет. Ничуть.

Одарив Джейми широкой улыбкой, она подняла двойной подбородок и слегка повела им, указывая на террасу за его спиной.

Повернув голову, я увидела, что весь проем ведущей на веранду двери, от порога до притолоки, заполнила могучая фигура чернокожего гиганта. Ростом он на несколько дюймов превосходил Джейми, а закатанные рукава рубашки выставляли напоказ чудовищные узлы мускулов.

— Это мой Геркулес, — сказала Гейлис со смешком. — Кстати, у него есть брат-близнец.

— А звать его, случайно, не Атласом? — резко спросила я.

— Само собой! Ну разве она не умница, а, лисенок?

Хозяйка дома заговорщически подмигнула Джейми. При этом движении ее пухлые щеки задрожали, словно желе. Поворот головы выставил ее лицо на свет, сделав видимой тончайшую паутинку лопнувших капилляров, покрывавшую мясистые щеки и двойной подбородок.

Геркулес стоял столбом, ни на что не реагируя. Его широкое лицо было расслабленным и тупым, а глубоко посаженные, укрытые под мощными надбровными дугами совершенно пустые глаза не обнаруживали признаков жизни. Один лишь взгляд на него породил во мне более чем неприятные ощущения, и не только из-за его устрашающих габаритов: чувство было такое, будто смотришь на дом с привидениями, за окнами которого таится нечто ужасное.

— Все, Геркулес, можешь возвращаться к работе.

Гейлис подняла серебряный колокольчик и легонько звякнула всего один раз. Гигант так же молча повернулся и, громко топая, удалился.

— Я не испытываю страха перед рабами, — пояснила Гейлис, — а вот они меня боятся, потому что считают ведьмой. Смешно, правда?

Ее глаза хитро поблескивали над жирными складками.

— Гейлис, этот человек… — Я помедлила, сама понимая, как нелепо это звучит, но все-таки задала не дававший мне покоя вопрос: — Он ведь не зомби?

— Господи, зомби! Это же надо, Клэр!

Она засмеялась и хлопнула в ладоши, ее лицо порозовело от шеи до линии волос надо лбом.

— Должна сказать, он действительно не слишком смышленый, с этим не поспоришь, — отдышавшись, сказала Гейлис. — Но, право же, вовсе не мертвый.

И на нее накатил новый приступ смеха. Джейми озадаченно уставился на меня.

— Зомби?

— Неважно, — бросила я ему и, желая сменить тему, обратилась к все еще хихикавшей Гейлис: — Сколько у тебя тут рабов?

— Примерно сотня, — ответила та, справившись со смехом. — Это не слишком большое имение. Всего три сотни акров под сахарным тростником и небольшие посадки кофе на верхних склонах.

Она вытащила кружевной носовой платочек и промокнула свое влажное лицо, слегка засопев, когда восстанавливала самообладание.

Я скорее ощутила, чем увидела, как напрягся Джейми: конечно же, у него, как и у меня, не было сомнений в том, что Гейлис располагала сведениями о Иэне Муррее. Начать хоть с того, что она не выказала ни малейшего удивления при нашем появлении. Кто-то рассказал ей о нас, и этим «кем-то» мог быть только Иэн.

Мысль о том, чтобы как следует прижать женщину и угрозами добиться от нее правды, едва ли была бы естественной для Джейми но она первым делом пришла на ум мне.

К сожалению, присутствие Геркулеса делало этот заманчивый своей простотой способ добычи информации неосуществимым.

Другая хорошая идея заключалась в том, чтобы обыскать дом и усадьбу на предмет каких-либо следов мальчика. Конечно, три сотни акров — площадь изрядная, но если он находился здесь, то его могли прятать только в помещении, а значит, в одном из строений: в хозяйском доме, в зданиях, относящихся к сахарному заводу, или в хижинах рабов.

От этих размышлений меня оторвало осознание того, что мне, кажется, задан какой-то вопрос.

— Прости?

— Я сказала, — терпеливо повторила Гейлис, — что еще в Шотландии знала тебя как весьма искусную целительницу. С тех пор ты, наверное, расширила свои познания?

— Надеюсь.

Я осторожно пригляделась к собеседнице. Она что, хочет, чтобы я занялась ею? Здоровой ее не назовешь, достаточно взглянуть на цвет лица, все эти пятна и темные мешки под глазами. Но это общее состояние, признаков же какого-либо активно протекающего заболевания не наблюдалось.

— Речь не обо мне, — пояснила Гейлис, поймав мой взгляд. — И это в любом случае не сейчас. Просто у меня заболели двое рабов. Может быть, ты будешь так добра осмотреть их?

Я взглянула на Джейми, и тот едва заметно кивнул. Это был реальный шанс поискать следы Иэна или попробовать вызнать что-то о нем у рабов.

— Заезжая сюда, я видел сахарный пресс, с ним вроде бы какие-то неполадки, — сказал он, неожиданно поднявшись и холодно кивнув Гейлис. — Я мог бы попробовать его починить, пока вы с моей женой занимаетесь больными.

Не дожидаясь ответа, Джейми вышел через веранду, закатывая на ходу рукава рубашки. Солнце вспыхивало в его волосах.

— Мастер на все руки, да? — заметила Гейлис, провожая его удивленным взглядом. — Мой муж Барнаба был таким же: при виде любой машины у него просто руки чесались. Как, впрочем, и при виде любой девчонки-рабыни, — добавила она. — Но пойдем, больных мы держим в пристройках позади кухни.

Кухонный блок представляя собой комплекс отдельно стоявших пристроек, соединенных с домом крытым переходом, обсаженным цветущим жасмином. Идти по нему было все равно что плыть по морю благоухания под сопровождение низкого, басовитого, как звуки волынки, гудения многочисленных пчел.

— Случалось тебе быть ужаленной? — неожиданно поинтересовалась Гейлис, отмахнувшись от назойливо жужжавшего мохнатого насекомого.

— Не раз и не два.

— Вот и мне, — кивнула она. — Много раз, и худшее, что после этого было, — красные укусы на коже. Но прошлой весной одна такая пчелка ужалила мою кухонную рабыню — та раздулась, как жаба, и умерла прямо у меня на глазах.

Гейлис посмотрела на меня большими насмешливыми глазами.

— Должна сказать, что этот случай поспособствовал укреплению моего авторитета. Другие рабы вообразили, будто я свела девчонку в могилу колдовством — наложила на нее смертельное заклятие за то, что эта дуреха сожгла мне бисквит. Нет худа без добра: после той истории на моей кухне больше ничего не подгорает.

Она покачала головой и отмахнулась еще от одной пчелы.

Как ни ужасало меня услышанное, это позволяло сделать определенные выводы. По крайней мере одна из сплетен, которыми меня пичкали на губернаторском балу, была в какой-то мере основана на фактах.

Я помедлила, озирая сквозь кружево жасминовых листочков расстилавшиеся внизу заросли сахарного тростника. Джейми стоял на открытой площадке возле сахарного пресса, осматривая огромные поперечины машины, в то время как человек рядом с ним, по виду надсмотрщик или управляющий, что-то показывал и объяснял. Мужчины оживленно переговаривались, сопровождая слова энергичными кивками и выразительными жестами. Что бы там ни утверждала Гейлис, инстинкт говорил мне, что мальчик где-то здесь.

В самой кухне никаких его признаков не было. Там находились только три или четыре женщины, месившие тесто и лущившие горох. Они с удивлением подняли глаза, когда мы прошли через помещение. Поймав взгляд одной молодой женщины, я улыбнулась и кивнула ей: возможно, впоследствии у меня появится возможность с ней потолковать. Ее глаза удивленно расширились, но она тут же склонила голову, уставившись в таз с горохом, стоявший у нее на коленях. Держать горох ей мешал выступавший животик, свидетельствовавший о беременности. Пока мы шли через длинное помещение, она еще раз бросила на меня быстрый взгляд.

Первый больной раб находился в маленькой, примыкавшей к кухне кладовке, где лежал на подстилке под полками, на которых громоздились завернутые в марлю головки сыра. В кладовке было темно, и когда дверь открылась и внутрь проник свет, пациент встрепенулся, сел и заморгал.

— И что с ним неладно? — спросила я, опускаясь на колени рядом с мужчиной и трогая его кожу.

Она оказалась теплой и влажной — никаких признаков лихорадки. Пока шел осмотр, он вообще не выказывал никаких признаков страдания, просто сонно моргал.

— У него червь.

Я взглянула на Гейлис с удивлением. Из того, что мне удалось увидеть и услышать со времени прибытия на острова, было очевидно, что по меньшей мере три четверти черного населения, да и немалая часть белого, заражены всякого рода внутренними паразитами. Конечно, они доставляли беспокойство и неприятные ощущения, но серьезную угрозу эта гадость представляла собой только для младенцев и стариков.

— Надо думать, не один, а множество, — буркнула я, осторожно переворачивая раба на спину, чтобы пальпировать его живот.

Селезенка была мягкой и слегка увеличенной, но я не нащупала в брюшной полости подозрительных масс, которые свидетельствовали бы о существенной кишечной инвазии.

— Кажется, он более или менее здоров. Кстати, а почему ты держишь его в темноте?

Словно в ответ на мой вопрос, раб неожиданно дернулся, отстраняясь от моей руки, завопил и свернулся клубком. Сворачиваясь и разворачиваясь, как игрушка йо-йо, он стал биться головой о стену, сопровождая это криками и стонами. Затем так же внезапно, как накатил, припадок прекратился, и молодой человек обмяк на подстилке, тяжело дыша и истекая потом.

— Иисус Твою Рузвельт Христос, — пробормотала я. — Что это?

— Лоа-лоа, — пояснила Гейлис, явно забавляясь моей реакцией. — Это черви такие, я же сказала. Они паразитируют в глазном яблоке, под веком. Как говорят, порой перебираются из одного глаза в другой через носовую перегородку, и это весьма болезненно.

Гейлис кивнула на раба, дрожавшего на подстилке.

— В темноте они не так активны, меньше движутся, — пояснила она. — Парень с Андроса, который рассказал мне о червях, говорил, что они забираются в глаз и сначала поселяются под самой поверхностью. Оттуда их можно вытащить, подцепив большой иголкой. Но если упустить время, они забираются глубже и от них уже не избавиться.

Гейлис повернулась к кухне и крикнула, чтобы принесли свет.

— У меня тут как раз есть иголка, на всякий случай.

Она полезла в висевший на поясе кошель и достала оттуда войлочную подушечку с воткнутой в нее трехдюймовой иголкой, которую вытащила и протянула мне.

— Ты в своем уме? — ужаснулась я.

— Вовсе нет. Разве ты не говорила, что являешься умелой целительницей?

— Да, но…

Я осеклась, посмотрела на раба и взяла свечку, услужливо протянутую мне служанкой.

— Принеси мне бренди и маленький острый нож. Окуни нож — и иголку тоже — в бренди, а затем подержи немного в пламени. Потом дай им остыть, но больше к ним не прикасайся.

Отдавая эти распоряжения, я осторожно приподняла веко и увидела глаз не совсем обычного цвета, крапчато-коричневый. Склера была желтоватая, с налитыми кровью прожилками. Я исследовала глаз, поднеся свечу настолько близко, что у больного сузился зрачок, и убрала ее, ничего не обнаружив.

Но когда я взглянула на другой глаз, то едва не выронила свечу: под вспученной конъюнктивой явно что-то шевелилось. От этого зрелища меня замутило, но я совладала с собой. Потянувшись за стерилизованным ножом, я обратилась к Гейлис:

— Подержи его за плечи. Пусть не дергается, иначе лишится глаза.

Наблюдать операцию со стороны было, наверное, страшно, но выполнить ее оказалось совсем не трудно. Я быстро сделала короткий разрез вдоль внутреннего угла конъюнктивы, слегка приподняла уголок кончиком ногтя, и моему взору предстал лениво извивающийся червь. Я подцепила его кончиком иголки и извлекла наружу. Передернувшись от отвращения, я щелчком отбросила эту гадость подальше. Червяк шмякнулся о стену, упал на пол и пропал из виду где-то в тени сыров.

Крови не было. После некоторого колебания я решила предоставить обеззараживание ранки слезам, а заживление самому органу: хорошего шовного материала у меня все равно не было, а ранка, слава богу, была невелика и требовала разве что пары стежков.

Я наложила на закрытый глаз повязку из чистой ткани и села, весьма удовлетворенная своим первым деянием на ниве тропической медицины.

— Прекрасно, — сказала я, убирая волосы с лица. — Где следующий?

Следующий лежал в сарае рядом с кухней и был мертв. Испытывая и жалость, и возмущение одновременно, я присела на корточки над телом мужчины средних лет с седыми волосами.

Причина смерти была очевидна: ущемление грыжи. Петля перекрученных гангренозных кишок выпирала на боковой стороне живота, натянутая кожа уже приобрела зеленоватый оттенок, хотя тело еще оставалось почти таким же теплым, как при жизни. На широком лице запечатлелась агония, тело были изогнуто, а конечности вывернуты так, что мучительный характер смерти не оставлял сомнения.

— Чего ты ждала? — спросила я, выпрямившись и уставившись на Гейлис. — Бога ради, мы с тобой пили чай и болтали о пустяках, в то время как здесь творился этот ужас!

Несчастный умер меньше часа назад, но до того, должно быть, промучился долгое время, не один день!

— Почему ты не направила меня сюда немедленно сразу по прибытии?

— Да он уже сегодня утром выглядел совершенно безнадежным. — Она пожала плечами, ничуть не обеспокоившись моим возмущением. — Мне такое случалось видеть и раньше: сомневаюсь, чтобы сегодня ты могла бы ему чем-нибудь помочь. А раз так, то и спешить сюда не было никакого смысла.

Я подавила рвавшиеся возражения: при всем ее цинизме, она была права. Появись я здесь несколькими днями раньше, может быть, что-нибудь и удалось бы сделать, но на нынешней стадии шансы помочь ему фактически были сведены к нулю. С грыжей я, наверное, правилась бы даже в столь далеких от идеала условиях: в конце концов, речь шла всего лишь о том, чтобы вправить на место выпадение кишок, соединить разошедшиеся слои брюшных мышц и наложить швы. Но реальную опасность таила в себе инфекция. Однако, поскольку петля выпавшей кишки перекрутилась, кровоснабжение оказалось прерванным и это повлекло за собой гниение. Несчастный был обречен.

Но позволить человеку умереть в этом душном сарае, в одиночестве… Хотя, конечно, вряд ли он чувствовал бы себя уютно в присутствии белой женщины. Но меня все равно не оставляло мрачное ощущение, что что-то упущено, возникавшее всякий раз в присутствии смерти. Я медленно протерла руки смоченной бренди тряпицей, приводя чувства в порядок.

Так ли, этак ли, но Иэна необходимо найти.

— Раз уж я здесь, может, стоит осмотреть и других твоих рабов? Ну, знаешь, в профилактических целях.

— Ой, да все с ними в порядке, — беззаботно отмахнулась Гейлис. — Разумеется, если тебе не жалко времени, дело твое. Только попозже. Мне самой хотелось бы о многом с тобой потолковать, к тому же сегодня во второй половине дня я жду гостя. Давай вернемся в дом. Об этом, — она кивнула на тело умершего раба, — кто-нибудь позаботится.

Гейлис взяла меня за руку и мягко, но настойчиво потянула из-под навеса обратно.

Оказавшись на кухне, я тут же направилась к беременной рабыне, которая теперь, стоя на четвереньках, чистила очаг.

— Иди одна, а я быстренько осмотрю эту девушку. Мне кажется, у нее признаки токсикоза. Ты же не хочешь, чтобы случился выкидыш?

Гейлис бросила на меня удивленный взгляд и пожала плечами.

— Она жеребилась дважды без всяких проблем. Впрочем, ты ведь врач тебе виднее, так что действуй. Только не слишком долго: тот священник обещал прибыть к четырем часам.

Как только Гейлис исчезла в крытом переходе, я под предлогом осмотра приступила к расспросам.

— Послушай, я ищу белого парнишку по имени Иэн. Я его тетя. Ты не знаешь, где бы он мог быть? — обратилась я к девушке.

Та — с виду ей было лет семнадцать-восемнадцать — явно перепугалась. Она бросила растерянный взгляд на женщину постарше, которая, оторвавшись от своей работы, направилась через комнату ко мне, выяснить, что происходит.

— Нет, мэм. — Немолодая кухарка энергично закачала головой. — Никаких белых мальчиков здесь нет. Никаких, да.

— Нет, мэм, — покорным эхом подхватила девушка. — Мы не знать ничего про ваш мальчик, нет.

Но сразу она этого не сказала, а сейчас прятала от меня глаза.

Теперь к пожилой женщине присоединились две поспешившие поддержать ее кухонные прислужницы, и меня окружила мягкая, но непроницаемая стена демонстративного неведения, пробить которую не представлялось возможным. В то же время от меня не мог укрыться тот факт, что все эти женщины встревожены, держатся настороже и явно что-то скрывают. Конечно, это могло быть естественной реакцией на неожиданное появление среди них незнакомой белой госпожи, но могло оказаться и чем-то большим.

Тратить время на дальнейшие бесполезные расспросы я не могла; Гейлис, должно быть, уже вернулась и ищет меня.

Мне оставалось только залезть в карман, вытащить серебряную монету и сунуть девушке в руку.

— Если увидишь Иэна, передай ему, что дядя здесь и ищет его, — сказала я и, не дожидаясь ответа, поспешила прочь.

Проходя по крытому переходу, я бросила взгляд на сахарную мельницу. У сломанного пресса никого не было, быки безмятежно щипали высокую траву у края прогалины. Никаких признаков ни надсмотрщика, ни Джейми. Уж не вернулся ли он в дом?

Но, войдя через дверь веранды в гостиную, я остановилась как вкопанная. Гейлис сидела в плетеном кресле с наброшенным на руки камзолом Джейми и рассматривала фотографии Брианны, разложив их на коленях. Услышав мои шаги, она оторвала глаза от снимков, выгнула бледную бровь и ехидно улыбнулась.

— Какая хорошенькая девушка, просто прелесть. Как ее зовут?

— Брианна.

Губы мои онемели, и мне пришлось приложить усилие, чтобы ответить и не наброситься на нее. Мне страшно хотелось вырвать фотографии из ее рук и убежать.

— Очень похожа на своего отца, не правда ли? Мне сразу увиделось в ней что-то знакомое. Я помню ту высокую рыжеволосую девушку, которую видела той ночью на Крэг-на-Дун. Он ведь ее отец, разве нет?

Она указала головой в сторону двери, за которой исчез Джейми.

— Да. Отдай их.

Это ничего не меняло, поскольку фотографии она уже посмотрела. Однако для меня было невыносимо видеть ее пухлые белые пальцы на лице Брианны.

Губы ее скривились, словно она хотела отказать мне, но тем не менее она сложила снимки в плотную стопку и без возражении вручила мне.

На миг я прижала их к груди, не зная, что с ними делать, а потом засунула в карман своей юбки.

— Присядь, Клэр. Кофе готов.

Гейлис кивком указала на небольшой столик и кресло рядом с ним. Пока я шла туда, она не отрывала от меня глаз.

Жестом она предложила мне наполнить чашку из кофейника, затем налила кофе себе. Некоторое время мы потягивали напиток, причем чашка в моей руке дрожала так сильно, что брызги попали на запястье. Мне пришлось поставить ее на стол и вытереть руку о юбку. Я не понимала, что, собственно говоря, так напугало меня.

— Дважды, — неожиданно произнесла Гейлис, глядя на меня чуть ли не с благоговением. — Боже правый, ты совершила переход дважды! Или нет — даже трижды, раз ты сейчас здесь.

Она покачала головой, не сводя изумленных глаз с моего лица.

— Как? — прозвучал настоятельный вопрос. — Как тебе удалось совершить столько переходов и остаться в живых.

— Сама не знаю.

От меня не укрылся скептицизм в ее взгляде, и я повторила:

— Действительно не знаю. Проходила, и все.

— Может быть, для меня и для тебя это не одно и то же? На что это было похоже, пребывание между временами? Неужели ты не ощущала ужаса? Не слышала шума, грозящего расколоть череп и разбрызгать мозги?

— Да, так все и было.

Желания говорить на эту тему и даже просто вспоминать о переходах во времени у меня не было. Напротив, я всегда старалась отгородить свое сознание от рева смерти и разложения, от голосов хаоса, призывавших меня присоединиться к ним.

— Ты использовала для перехода кровь? Честно говоря, мне кажется, что ты боишься крови, но я могу и ошибаться. Потому что ты, теперь это ясно, гораздо сильнее, чем мне казалось. Это поразительно — пройти сквозь камни трижды и остаться в живых.

— Кровь? — Я смущенно покачала головой. — Нет, при чем тут кровь? Я же говорю: просто прошла, и все.

Потом мне вспомнилась ночь, когда она исчезла за камнями в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году: зарево над Крэг-на-Дун и найденное в центре костра скрюченное, обугленное тело.

— Грег Эдгарс, — сорвалось с моих губ имя ее мужа. — Ты ведь убила его не просто потому, что он понял твои намерения и пытался тебя остановить? Тебе понадобилась…

— Кровь, ну конечно.

Она бросила на меня многозначительный взгляд.

— Признаться, я вообще не верила, что переход во времени можно совершить без крови.

В ее голосе слышалось легкое удивление.

— Древние всегда использовали кровь. Кровь и огонь. Они делали огромные деревянные клетки, набивали их пленниками и сжигали в кругах камней. Полагаю, таким способом они открывали проходы.

У меня похолодели губы и руки. Чтобы согреться, пришлось взять чашку. Ну где же Джейми?

— А камни ты тоже не использовала? Я покачала головой.

— Что за камни?

Долю мгновения Гейлис смотрела на меня молча, как будто спорила с самой собой, рассказывать или нет. Придя к решению, она кивнула, поднялась с тихим, но свидетельствующим об усилии кряхтением и, поманив меня за собой, направилась к большому камину в дальнем конце комнаты.

С удивительной для женщины такого сложения грацией она опустилась на колени и надавила на зеленоватый камень, вставленный в середину каминной доски примерно в футе над очагом. Камень подался, раздался негромкий щелчок, и одна из шиферных панелей очага, с виду жестко закрепленная раствором, отошла.

— Пружинный механизм, — пояснила Гейлис, осторожно поднимая панель и отставляя ее в сторону. — Его для меня сработал один датчанин из Сент-Круа.

Запустив руку в полость внизу, она вытащила деревянную шкатулку. На гладком дереве виднелись бледные коричневатые разводы. Она набухла и потрескалась, пробыв некоторое время в морской воде. При виде этой вещицы я больно прикусила губу, надеясь лишь на то, что лицо меня не выдало. Если до сих пор и оставались сомнения в том, что Иэн здесь, теперь они окончательно развеялись: если я не спятила, мне показывали сокровище острова тюленей.

К счастью, Гейлис смотрела не на меня, а на шкатулку.

— Со свойствами камней меня познакомил индиец. Не индеец, краснокожий, а индус из Индии, из Калькутты, — пояснила она. — Явился ко мне за дурманом и рассказал, как готовить снадобья на основе драгоценных камней.

Я украдкой оглянулась через плечо, но Джейми все не было. Куда, черт возьми, он запропастился? И удалось ли ему, обшаривая эту плантацию, найти Иэна?

— Толченые камни можно раздобыть в лондонских аптеках, — говорила Гейлис, одновременно с усилием надавливая на скользящую панель. — Беда в том, что они низкого качества, а оттого и бхасмас не работает как следует. Лучше раздобыть камни хотя бы второго сорта, их называют нагина. Это камни хорошего размера, их полируют. Первосортные камни подвергаются огранке, они не имеют таких дефектов, как пятна или трещины, и, разумеется, пригодны лучше всех прочих, но мало кто может позволить себе обратить их в пепел. Бхасмас — это как раз и есть зола от сгоревших драгоценных камней, — пояснила Гейлис, подняв на меня глаза. — Ее, кстати, используют и как лекарство. Послушай, может быть, ты попробуешь открыть эту проклятую штуковину. Она угодила в морскую воду, и теперь всякий Раз в сырую погоду дерево разбухает, а в это время года сырость постоянная, — добавила Гейлис, бросив взгляд через плечо на повисшие над заливом тучи.

Она сунула шкатулку мне в руки и тяжело, крякнув от усилия, Поднялась на ноги.

Это была китайская шкатулка с секретом, но довольно простым: с маленькой скользящей панелью, которая размыкала основную крышку. Проблема состояла в том, что эта панель разбухла и намертво застряла в своих пазах.

— Ломать не хочется, это к несчастью, — пробормотала Гейлис, глядя на мои тщетные усилия. — А это не поможет?

Она извлекла откуда-то из своего одеяния маленький перочинный ножик с перламутровой рукояткой и вручила мне, а сама отошла к окну и позвонила еще в один серебряный колокольчик.

Я осторожно просунула лезвие в щель, надавила, почувствовав, что, кажется, нашла нужное место, поводила им туда-сюда, и панель подалась настолько, что мне удалось зажать ее край между большим и указательным пальцами, потянуть на себя и высвободить.

— Дальше ты, — сказала я, неохотно возвращая шкатулку. Она была тяжелой, а когда я ее наклоняла, в ней что-то перекатывалось.

— Спасибо.

Гейлис взяла шкатулку, и в этот момент в заднюю дверь вошла чернокожая горничная. Хозяйка повернулась к ней, чтобы приказать принести свежих фруктовых пирожных, но при этом спрятала шкатулку в складках юбки.

— Чертовски любопытные твари, — обронила Гейлис, проводин взглядом горничную. — В чем-то наличие рабов облегчает жизнь, но, имея их, очень трудно сохранить что-то в секрете.

Она поставила шкатулку на стол и надавила. С негромким протестующим щелчком крышка откинулась назад.

Запустив руку внутрь, Гейлис вытащила сжатый кулачок, проказливо покосилась на меня и вдруг прочла лимерик[46]:


Джеки Хорнер в углу сидела,
Пирог рождественский ела.
Корку расковыряла,
Себе сливу достала…


Она с торжествующим видом разжала пальцы. И себя похвалила за дело!

Хотя я и ожидала увидеть что-то подобное, изобразить, будто это произвело на меня сильное впечатление, труда не составило. Драгоценные камни просто не могут не произвести впечатления, тем более что ни одно, самое подробное описание не может дать о них истинного представления. Шесть или семь камней переливались и вспыхивали на ее ладони — полыхающее пламя, безупречный льдистый кристалл, голубое свечение воды под солнцем и золотое, мерцающее око затаившегося тигра.

Сама того не желая, я подалась ближе и зачарованно заглянула в ее ладонь. «Довольно большие», — с типично шотландской сдержанностью охарактеризовал их Джейми. «Ну да, — подумала я, вспомнив это, — они ведь и вправду поменьше булыжников, в шкатулку помещаются».

— Поначалу я обзавелась ими ради денег, — говорила Гейлис, с удовлетворением перебирая камни. — Они легче, занимают меньше места, и их проще перевозить или прятать, чем золото и тем более серебро. Тогда я и не догадывалась, что им может найтись другое применение.

— Какое? Неужели бхасмас?

Сама мысль о том, чтобы сжечь и обратить в пепел эти сверкающие вещицы, представлялась кощунственной.

— О нет, не эти.

Она собрала камни и высыпала их в карман. Казалось, туда пролился поток жидкого огня. Гейлис удовлетворенно похлопала по карману и продолжила:

— Нет, для таких целей существуют мелкие камушки, у меня их полно. Эти нужны для другого.

Она пристально посмотрела на меня и указала головой на дверь в конце помещения.

— Пойдем в мою рабочую комнату, — предложила она. — У меня там есть кое-какие вещицы, на которые тебе, возможно, интересно будет взглянуть.

«Интересно» — это очень мягко сказано», — подумала я.

Это была продолговатая, залитая светом комната с длинным рабочим столом-стойкой вдоль одной стены. Пучки сушеных трав свисали с потолка, другие, прикрытые марлей, были разложены на подставках для сушки вдоль другой стены. Кроме того, имелись вытяжные шкафы, буфеты, а в дальнем конце комнаты небольшой застекленный книжный шкаф.

В комнате у меня возникло легкое ощущение дежавю, но спустя мгновение до меня дошло, что оно почти полностью повторяет рабочую комнату Гейлис в селении Крэйнсмуир, в доме ее первого мужа.

«Нет, второго», — тут же поправилась я, вспомнив обгоревшее тело Грега Эдгарса.

— Сколько раз ты побывала замужем? — полюбопытствовала я.

Начало своему благосостоянию Гейлис положила, будучи замужем за вторым супругом, фискальным поверенным округа, где они жили, подделав его подпись и получив возможность распоряжаться его деньгами, а после этого отправив беднягу на тот свет. Я подумала, что успех этого предприятия мог подвигнуть ее усвоить сей modus operandi[47] для дальнейшего применения. В конце концов, Гейлисс Дункан была пленницей своих привычек.

Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы произвести подсчет.

— Кажется, пять раз. Со времени моего прибытия сюда, — добавила она как бы между прочим.

— Пять раз, — повторила я за ней слабым эхом. Это, пожалуй, не просто привычка, а какая-то мания.

— Атмосфера здесь, в тропиках, весьма нездоровая, я имею в виду, для англичанина. — Эти слова сопровождались хитрой улыбкой. — Лихорадки, язвы, гнойники, расстройство желудка: всюду разносчики всевозможной заразы.

Улыбка лишний раз подтвердила, что к гигиене, во всяком случае к гигиене полости рта, у нее отношение заботливое. Зубы находились в прекрасном состоянии.

Она потянулась и легонько погладила небольшой стеклянный сосуд, стоявший на нижней полке. Наклейки на нем не было, но неочищенный белый мышьяк мне доводилось видеть и раньше. Больше всего меня радовало то, что я здесь ничего не ела.

— О, вот что должно тебя заинтересовать, — сказала Гейлис, высмотрев банку на верхней полке, после чего приподнялась на цыпочки и, сняв сосуд, вручила мне.

Содержимое составляло неоднородное мелкозернистое вещество, смесь бурых, желтых и черных крупиц с полупрозрачными вкраплениями.

— Что это такое?

— Зомбирующий яд, — ответила Гейлис и рассмеялась. — Мне показалось, тебе будет интересно взглянуть.

— А мне, — холодно произнесла я, — показалось, будто ты говорила, что ничего подобного здесь нет.

— Нет, — поправила она меня. — Я сказала, что Геркулес не мертв, и это действительно так.

Она взяла у меня банку и поставила на полку.

— Однако нельзя отрицать, что он становится более управляем, если раз в неделю принимает со своей похлебкой некоторую дозу этого снадобья.

— Из какой чертовщины оно делается?

Гейлис рассеянно пожала плечами.

— Чуток одного, малость другого. Основой тут, кажется, служит какая-то мелкая рыба, плоская и пятнистая, очень забавная с виду. С нее снимают кожу и высушивают. Печень тоже идет в дело. Но сюда намешана еще всякая всячина — хотела бы я знать, какая именно.

— Ты не знаешь, что туда положено? — уставилась я на Гейлис. — Но разве не ты это делала?

— Нет. У меня есть повар. По крайней мере, продали мне его как повара, но будь я проклята, если решилась бы отведать стряпню этого хитрого черного дьявола. Он был унганом[48].

— Кем?

— Унган — так черные называют своих ведунов и знахарей, хотя, если быть точной, Измаил говорил мне, что соплеменники называли его онисегун, или как-то в этом роде.

— Измаил, надо же… — Я облизала пересохшие губы, — Это что, его настоящее имя?

— Нет, конечно. У него было какое-то дикарское шестисложное имя, не выговорить, и распорядитель торгов называл его Джимми. Измаилом назвала его я, из-за того, что рассказал мне о нем торговец.

Измаил был отправлен из Африки, с Золотого Берега, с партией в шестьсот рабов из селений Нигерии и Ганы, которыми набили трюмы корабля под названием «Персефона», направлявшегося на Антигуа. Но в проливе Кайкос «Персефона» неожиданно попала в шторм, и ее выбросило на рифы у побережья Большого Инагуа. Корабль пошел на дно так быстро, что команда едва успела спустить шлюпки.

Рабы, скованные и запертые в трюмах, утонули. Все, кроме одного малого, которого до крушения забрали на палубу помогать на камбузе, потому что оба помощника кока по пути из Африки умерли от сифилиса. Этот человек, брошенный командой на палубе тонущего корабля, все равно спасся — уцепился за плававшую бочку с ромом. Спустя два дня его прибило к берегу Большого Инагуа.

Рыбаков, которые его обнаружили, интересовал не столько сам раб, сколько средство его спасения. Но каково же было их удивление — и разочарование! — когда внутри бочки они обнаружили труп, частично сохранившийся благодаря тому, что он проспиртовался.

— Не удивлюсь, если они все равно выпили этот мятный ликер, — пробормотала я, заметив для себя, что суждения мистера Оверхолта относительно питейных обычаев матросов были преимущественно верны.

— Надо думать, — согласилась Гейлис, несколько раздосадованная тем, что ее прервали. — Так или иначе, я сразу же назвала спасшегося чернокожего Измаилом. В связи с плавающим гробом, ты понимаешь?

— Весьма умно, — похвалила я, — А… выяснили, кем был человек в бочке?

— Не думаю. — Гейлис беззаботно пожала плечами. — Они преподнесли его губернатору Ямайки, который поместил труп в стеклянный сосуд как диковину.

— Как что?

Я не верила своим ушам.

— Ну, не столько ради самого человека, сколько ради тех диковин, которые на нем росли, — пояснила Гейлис. — Губернатор был без ума от подобных вещей. Я имею в виду прежнего губернатора, сейчас вроде бы назначен новый.

— Да, назначен, — подтвердила я, чувствуя, что меня мутит. По мне, так диковиной скорее можно было бы назвать бывшего губернатора, а не мертвеца.

Повернувшись ко мне спиной, Гейлис стала выдвигать ящики буфета и рыться в них. Я сделала глубокий вдох и заговорила, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно:

— Этот Измаил, похоже, любопытный малый. Он все еще у тебя?

— Нет, — прозвучал безразличный ответ. — Черный ублюдок сбежал. А ведь это он составлял для меня яд, превращающий людей в зомби. Причем так и не выдал мне секрет состава, что бы я с ним ни делала, — добавила она с коротким невеселым смешком, и я представила безжалостные бичи, полосующие спину Измаила. — Представляешь, утверждал, что составлять зелье — занятие не для женщины, этим должен заниматься мужчина. Или уж очень старая женщина, у которой больше не отходят крови.

Она фыркнула, полезла в карман и извлекла пригоршню камней.

— В любом случае, я привела тебя сюда, чтобы показать нечто иное.

Гейлис осторожно выложила пять камушков на столешнице неровным кругом и сняла с полки толстый фолиант в потертом кожаном переплете.

— Читаешь по-немецки? — спросила она, осторожно раскрывая старинный том.

— Не слишком хорошо.

Я подошла ближе и, заглянув через ее плечо, прочла аккуратно выведенное писцом название: «Hexenhammer».

— «Молот ведьм»? — уточнила я с удивлением. — Это насчет всяких там заклинаний? Магии?

Скептицизм в моем голосе был столь очевиден, что она бросила на меня через плечо раздраженный взгляд.

— Чем иронизировать, ты бы лучше задумалась о том, кто ты. Или, если говорить точнее, что ты.

— Что я? — вырвалось у меня.

— Вот именно.

Гейлис повернулась и, перегнувшись через столешницу, вперила в меня пытливый взгляд узких глаз.

— Что представляешь собой ты? Или, если уж на то пошло, что представляем собой мы?

Я открыла было рот для ответа, да так и закрыла, ничего не сказав.

— Вот именно, — повторила она, наблюдая за мной. — Далеко не каждый может пройти сквозь камни. А мы можем. Почему?

— Не знаю, — ответила я. — И уверена, ты тоже. Но во всяком случае, из этого, конечно же, не следует, будто мы с тобой ведьмы.

— Вот как?

Гейлис подняла бровь и перевернула несколько страниц книги.

— Некоторые люди могут покидать свои тела и удаляться от них на мили, — сказала она, задумчиво глядя на страницу. — Там их видят и узнают другие, в то время как они на глазах у родных и близких спят в это время в своих постелях. Тому имеется чертова пропасть свидетельств: мне доводилось читать показания очевидцев. У некоторых появляются стигматы, которые можно увидеть и потрогать Я сама однажды видела. Но способны на такое не все, а только особенные люди.

Гейлис перевернула страницу.

— Если что-то при одинаковых условиях может повторить каждый — это относится к сфере науки, но если то же самое доступно лишь немногим — то это ведовство, чары, нечто сверхъестественное. Название можно придумать какое угодно — главное, что это реальность.

Она оторвала блестящие, как у змеи, зеленые глаза от рассыпавшейся книги и посмотрела на меня.

— Мы с тобой, Клэр, — это реальность. Мы реальные, но особенные. Ты никогда не спрашивала себя почему?

Ох, еще как спрашивала! И неоднократно, но ни разу не получила вразумительного ответа. А вот Гейлис, похоже, думала, что он у нее есть.

Снова повернувшись к разложенным на стойке камням, Гейлис стала называть их по очереди:

— Вот защитные камни: аметист, изумруд, бирюза, лазурит и рубин мужского рода.

— Мужского рода?

— Плиний писал, что у рубинов имеются половые различия, — нетерпеливо сказала она. — Кто я такая, чтобы спорить с ним? Именно с камнями мужского рода и приходится иметь дело: женские камни не работают.

Я подавила настойчивое желание спросить, каким таким манером она определяет пол рубинов, и задала другой вопрос:

— «Не работают» — это в каком смысле?

— В смысле перемещения, разумеется, — ответила она, глядя на меня с любопытством. — Прохождения через стоячие камни. Они защищают тебя от… ну, от того, что там есть.

При мысли о переходе во времени в ее глазах промелькнула легкая тень, и мне стало ясно, что она смертельно боится этого. Чему не приходилось удивляться: я боялась не меньше.

— Когда ты явилась сюда в первый раз? — спросила Гейлис, пристально глядя мне в глаза.

— В тысяча девятьсот сорок пятом, — медленно ответила я. — И попала в тысяча семьсот сорок третий, если тебя это интересует.

Мне не очень-то хотелось рассказывать ей слишком много, но мое собственное любопытство пересиливало. В одном ее правота представлялась несомненной: мы с ней были разными. И мне могло никогда не выпасть другого шанса поговорить с особой, прошедшей через камни. Кроме того, чем дольше я смогу занять ее разговором, тем больше времени будет у Джейми на поиски Иэна.

Гейлис удовлетворенно хмыкнула.

— Ну что ж, достаточно близко. По старым шотландским преданиям, двести лет — это как раз тот срок, на который усыпляют людей эльфы. Человек ночь напролет танцует с древним народцем, а когда приходит в себя и возвращается, узнает, что миновало два столетия.

— Но у тебя-то произошло не так. Ты явилась из тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, но оказалась в Крэинсмуире за несколько лет до моего прибытия.

— Да, за пять лет, — кивнула Гейлис. — Но это понятно, тут сработала кровь.

— Кровь?

— Жертва, — бросила она с неожиданным раздражением. — Это расширяет возможности. По крайней мере, дает некоторую возможность контроля, определенное представление о том, куда ты перемещаешься. Как ты вообще ухитрилась трижды пройти туда и обратно, не пролив крови?

— Я… просто проходила, и все.

Необходимость говорить по возможности дольше заставила меня вспомнить и добавить то немногое, что я знала:

— Мне кажется, тут важна еще и способность сосредоточиться на какой-либо определенной личности из того времени, в какое ты направляешься.

Ее глаза округлились от нескрываемого интереса.

— Надо же, — пробормотала она, задумчиво покачав головой. — Об этом стоит подумать. Хм, должно быть, так оно и есть. Однако камни тоже работают неплохо, я имею в виду, что из разных самоцветов надо выкладывать особые узоры.

Она вытащила из кармана еще одну пригоршню камней и рассыпала по деревянной поверхности, перебирая их пальцами.

— Защитные камни укладываются в узловые точки, в углы пентаграммы, — пояснила Гейлис. — Но внутри необходимо выложить узор из других камней, в зависимости от того, в каком направлении и далеко ли ты собираешься. А потом их надо соединить линиями ртути и поджечь ее, когда читаешь заклинание. Ну и разумеется, сама пентаграмма должна быть начерчена алмазным порошком.

— Разумеется, — зачарованно подтвердила я.

— Он пахнет? — спросила она, подняв взгляд и принюхавшись. — Ты, наверное, думаешь, что у камней нет запаха? Но это не так. Если растолочь их в порошок, они пахнут.

И вправду, казалось, что помимо запаха сушеных трав в воздухе повис какой-то другой аромат, слабый, но выделяющийся своей необычностью. Сухой, довольно приятный, но не поддающийся описанию — запах драгоценных камней.

Гейлис подняла один из камушков с торжествующим возгласом.

— Вот он! Тот самый, который так был мне нужен. Обнаружить подобный на островах не удалось, но я вовремя вспомнила о шкатулке, оставшейся в Шотландии.

Камень в ее руках представлял собой своеобразный угольно-черный кристалл. Свет из окна падал на него, и в ее белых пальцах он сверкал и светился, как гагат.

— Что это?

— Адамант, или черный алмаз. В старые добрые времена высоко ценился алхимиками. В книгах написано, что, если носить такой камень, он научит вас извлекать радость и удовольствие из чего угодно. — Она издала резкий смешок, лишенный ее обычного девического шарма. — Если что-то может научить извлекать удовольствие из прохода через камни, я не прочь иметь такую вещицу.

Только сейчас, с запозданием, для меня что-то начало проясняться. В оправдание моего тугодумства могу сказать лишь одно: слушая Гейлис, я одновременно ловила каждый звук, который мог бы сообщить о возвращении Джейми.

— Значит, ты намерена вернуться? — осторожно спросила я.

— Я должна. — На ее лице играла легкая улыбка. — Это нужно сделать теперь, когда мне удалось раздобыть все необходимое. Уверяю тебя, Клэр, без этого я бы не стала рисковать.

Гейлис воззрилась на меня, качая головой.

— Три перехода без крови, — проворковала она. — Значит, это можно сделать. Но сейчас нам лучше спуститься вниз, — сказала она, внезапно заторопившись, собрала все камни и убрала их в карман. — Лис вот-вот должен вернуться — Фрэзер его зовут, да? Я думала, Клотильда скажет что-то еще, но эта безмозглая сука, как всегда, дала маху.

Когда мы шли через длинную рабочую комнату, по полу передо мной проскочило что-то маленькое бурого цвета. Гейлис, несмотря на полноту, оказалась ловкой: ее маленькая ступня придавила многоножку прежде, чем я вообще успела отреагировать. Несколько мгновений она смотрела, как пришибленное существо извивается на полу, затем нагнулась, подсунула под многоножку листок бумаги и, наклонив его над горлышком, отправила ее в стеклянную бутыль.

— Итак, ты не желаешь верить в ведьм, зомби и таинственных существ, являющиеся в ночи, — проговорила она с хитрой улыбкой и кивком указала па многоножку, яростно наматывавшую неровные круги. — Да, конечно, можно сказать, что легенды — многоногие твари, но, как правило, каждая из них хоть одной ногой опирается на правду.

Наклонив сосуд из чистого коричневого стекла, Гейлис перелила жидкость в бутылку с многоножкой. В воздухе распространился резкий спиртовой запах. Многоножка, залитая алкоголем, бешено задергалась, но потом опустилась на дно бутылки и лишь ее конечности подергивались в предсмертных спазмах. Миссис Абернэти закупорила бутылку и повернулась к выходу.

— Ты спрашивала мое мнение о том, почему мы можем проходить через камни, — сказала я ей в спину. — А сама-то ты, Гейлис, знаешь почему? И зачем?

Она оглянулась через плечо.

— Чтобы менять события, — ответила Гейлис, и в ее голосе прозвучало удивление. — Зачем же еще? Пойдем, твоего мужа я выслушаю внизу.

***

Чем бы там Джейми ни занимался, это была работа, и работа нелегкая: его рубаха пропотела насквозь и липла к плечам. Когда мы вошли в комнату, он повернулся и я заметила, что перед этим он разглядывал деревянную шкатулку, которую Гейлис оставила на столе. Выражение его лица не оставляло сомнений в правильности моей догадки: это была та самая шкатулка, которую он нашел на тюленьем острове.

— Надеюсь, миссис, мне удалось привести в порядок ваш пресс, — промолвил Джейми с учтивым поклоном. — Проблема заключалась в сломанном цилиндре, который мы с вашим надсмотрщиком восстановили с помощью клиньев. Боюсь, это временная мера и довольно скоро вам придется заменить его на новый.

Гейлис выгнула брови.

— Вот как? Весьма вам обязана, мистер Фрэзер. После всех ваших трудов я просто не могу не предложить вам перекусить.

Ее рука потянулась к веревке колокольчика, но Джейми покачал головой и взял с софы свой камзол.

— Премного вам благодарен, но, боюсь, мы не можем позволить себе задержаться. Путь до Кингстона не близкий, и чтобы добраться туда засветло, нам нужно отбыть без промедления.

Неожиданно его лицо помертвело. Я поняла, что он сунул руку в карман камзола и обнаружил исчезновение фотографий, а потому коротко кивнула ему и похлопала по собственному карману, давая понять, где они находятся.

— Большое спасибо за гостеприимство, — сказала я и, подхватив свою шляпу, направилась к двери.

Теперь, когда Джейми вернулся, мне больше всего хотелось как можно скорее покинуть Роуз-холл и его хозяйку. Джейми, однако, на мгновение задержался.

— Позвольте поинтересоваться, миссис Абернэти, — коль скоро вы помянули о том, что жили в Париже, — не довелось ли вам встречаться с одним моим знакомым джентльменом, герцогом Сандрингемом?

Она подняла светловолосую голову и бросила на него пытливый взгляд, но, поскольку больше он ничего не сказал, кивнула.

— Да, я знала его, да. А что?

Джейми изобразил свою самую очаровательную улыбку.

— Да так, ничего особенного, миссис. Можно сказать, праздное любопытство.

К тому времени, когда мы выехали за ворота, небо сплошь затянуло тучами, и стало очевидно, что нам не удастся добраться до Кингстона не промокнув. Но в данных обстоятельствах меня это не волновало.

— Ты взяла картинки с Брианной? — первым делом спросил меня Джейми, натянув поводья.

— Они здесь. — Я похлопала себя по карману. — А ты разведал что-нибудь насчет Иэна?

Он оглянулся через плечо, словно опасаясь погони.

— Мне не удалось ничего добиться ни от надсмотрщика, ни от кого-либо из рабов. Все они до смерти боятся этой женщины, и я не могу их в этом винить. Но я знаю, где он находится.

В его голосе звучали уверенность и удовлетворение.

— Где? Мы можем прокрасться обратно и забрать его?

Я приподнялась в седле и обернулась назад. Сквозь деревья еще можно было разглядеть шиферную крышу Роуз-холла. Разумеется, мне чертовски не хотелось бы снова соваться туда, но ради Иэна можно было пойти и на это.

— Не сейчас. Мне понадобится помощь.

Под предлогом поиска материалов для ремонта поврежденного сахарного пресса Джейми сумел осмотреть большую часть плантации в пределах четверти мили от дома, включая скопление хижин рабов, конюшню, неиспользуемый навес для сушения табачного листа и здание сахарного завода. И куда бы его ни понесло, нигде ему не чинили никаких препон, если не считать любопытных, недружелюбных взглядов. Нигде, за исключением сахарного завода.

— Тот здоровенный черный содомит, который выходил на крыльцо, сидел снаружи на земле, — сказал Джейми. — И стоило мне подойти к нему поближе, как надсмотрщик начинал сильно нервничать: всячески старался меня отвлечь и советовал не приближаться к этому малому.

— Вообще-то это весьма здравая идея; я имею в виду, держаться подальше от того громилы. Но ты считаешь, что он имеет какое-то отношение к Иэну?

— Сассенах, он сидел напротив маленькой двери, как в землю вкопанный, — ответил Джейми, направляя коня в объезд упавшего на тропу дерева. — Должно быть, она ведет в подвал под сахарным заводом.

Джейми отирался возле сахарного завода сколько мог, и за все это время тот человек не сдвинулся ни на дюйм.

— Если Иэн вообще в усадьбе, то он, скорее всего, там.

— Я совершенно уверена, что так оно и есть.

Я быстро пересказала ему подробности своего визита, включая содержание краткого разговора с кухонными служанками.

— Но что мы будем делать? — спросила я. — Не можем же мы оставить его там. Не знаю, какие именно планы вынашивает в отношении него Гейлис, но они не могут быть невинными.

— Да уж конечно, какая тут невинность! — мрачно буркнул Джейми. — Надсмотрщик не говорил со мной об Иэне, но он рассказал кое-что другое, такое, отчего у тебя волосы скрутились бы, не будь они и так курчавыми, как каракуль.

Он взглянул на меня и, несмотря на очевидное смятение, улыбнулся.

— Кстати, судя по состоянию твоих волос, Сассенах, я бы сказал, что очень скоро пойдет дождь.

— Какая наблюдательность! — саркастически откликнулась я, тщетно пытаясь справиться с кудряшками, упорно выбивавшимися из-под шляпы. — А тот факт, что небо черно как смола и в воздухе пахнет молниями, конечно же, не имеет к твоему умозаключению никакого отношения?

Листья на окружавших нас деревьях трепыхались, будто прикрепленные к веткам бабочки, ощущая приближение надвигавшегося грозового фронта. С небольшой возвышенности, на которой мы стояли, мне были видны затянувшие гавань и ползущие дальше штормовые облака, под которыми, словно вуаль, висела сплошная дождевая завеса.

Джейми приподнялся в седле, озирая местность. На мой неопытный взгляд, все вокруг нас представляло собой густые, непроходимые джунгли, но с точки зрения человека, проведшего семь лет в вересковой пустоши, любой лес сулил определенные возможности.

— Сассенах, пока еще есть время, нам нужно подыскать какое-нибудь укрытие, — сказал Джейми. — Следуй за мной.

Спешившись и ведя лошадей в поводу, мы свернули с дороги и стали углубляться в лес по едва заметной тропке, протоптанной, как сказал Джейми, дикими свиньями. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы найти нужное место: небольшую речушку, протекавшую по дну глубокого оврага. Над крутым берегом нависали разлапистые папоротники и густые кусты, над которыми высились, пробиваясь из их гущи, стройные молодые деревца.

Джейми велел мне нарезать папоротников, каждый стебель длиной с мою руку. К тому времени, когда я притащила охапку, какую только смогла донести, он уже устроил из согнутых, прикрепленных к упавшему стволу сучьев каркас шалаша, на который набросал срезанных с кустов веток. Конечно, даже устланное сверху папоротниками, это убежище не было полностью водонепроницаемым, но представляло собой неплохую альтернативу перспективе оказаться застигнутыми грозой под открытым небом. Минуту спустя мы укрылись внутри.

На миг — тот самый миг, когда мимо нас проходил край грозового фронта, — воцарилась полная тишина. Умолкли птицы, не жужжали насекомые: все они не хуже нас знали, что приближается ливень, и готовились его переждать. Хлестко шлепая по листве и разлетаясь брызгами, упало несколько крупных капель. А потом разразилась буря — Карибские грозовые ливни налетают внезапно и обрушиваются с неистовой силой. Ничего похожего на застойные туманы и бесконечно моросящие дожди Эдинбурга. Небеса чернеют, раскалываются и в считаные мгновения изливают вниз галлоны воды. Пока длится буря, никакой разговор невозможен, а над землей поднимается, словно пар над котел ком, светлый туман, разбуженный силой барабанящих дождевых капель.

Дождь неистово хлестал по листве над головой, легкий туман заполнял наше тенистое зеленое убежище. Шум дождя и беспрерывно, снова и снова, грохотавший над холмами гром не давали возможности говорить.

Особенно холодно не было, но сверху на шею постоянно стекали струйки воды, и я даже увернуться не могла: Джейми снял свой камзол, завернул меня в него и крепко обнял, чтобы согреть, пока мы пережидаем бурю. Невзирая на оглушительный шум, на меня вдруг после страшного напряжения последних часов и даже последних нескольких дней снизошли спокойствие и умиротворение. Иэн, можно сказать, найден, и ничто здесь не может нам угрожать.

Я сжала руку Джейми. Он в ответ наклонился, чтобы поцеловать, и, дав мне вдохнуть свежий землистый запах, к которому добавлялся дух срезанных им ветвей и его собственного здорового пота, надолго лишил меня возможности дышать.

Мне подумалось, что все почти закончено. Мы выяснили, где Иэн, и с божьей помощью в скором времени благополучно его вернем. И что потом? Нам нужно будет покинуть Ямайку, но мир велик и в нем найдется для нас место. Взять хотя бы французские колонии Мартиника и Гренада или принадлежащий голландцам остров Элевтера, а не исключено, что мы доберемся и до континента, невзирая на каннибалов. Так или иначе, пока Джейми со мной, я ничего не боюсь.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Правда, с намокших крон деревьев продолжали падать капли, стук которых добавлялся к звону в моих ушах, оставшемуся как эхо отшумевшей бури. По речному ложу, деликатно обдув прохладой и поворошив кудряшки на моей шее, пролетел мягкий свежий ветерок, очищая воздух от сырости. Вновь, сначала робко, а потом все громче, зазвучали птичьи трели и жужжание насекомых, и казалось, будто сам воздух присоединился к жизнеутверждающему танцу буйной зелени.

Я поерзала, вздохнула, выпрямилась и сбросила с плеч камзол Джейми.

— Знаешь, Гейлис показала мне особенный камень, черный алмаз, именуемый адамантом. Она сказала, что такие камни ценятся алхимиками: они дают знание о том, как извлекать удовольствие и радость из всего, из чего только возможно. Сдается мне, один такой камушек есть где-то здесь, под этим местом.

— Ничуть бы этому не удивился, Сассенах, — с улыбкой отозвался Джейми. — Слушай, у тебя все лицо мокрое.

Джейми полез в карман за носовым платком, но внезапно его рука остановилась.

— Картинки с Брианной, — сказал он.

— Ой, совсем забыла.

Я порылась в своем кармане, вытащила снимки и вернула ему. Джейми взял их, быстро просмотрел, потом замер и просмотрел снова, уже медленно.

Неожиданно меня охватила тревога.

— Что-то не так?

— Одна из картинок пропала, — тихо ответил Джейми, и я почувствовала, как вся радость мгновения улетучивается, сменяясь нарастающим ужасом.

— Ты уверен?

— Я знаю их все так же хорошо, как твое лицо, Сассенах. Да, конечно, уверен. Это та, где она сидит у костра.

Я хорошо помнила этот снимок, на котором Брианна, взрослая, сидела на камне возле походного костра, подтянув колени и опершись на них локтями. На лице мечтательная улыбка, волосы отброшены назад, взгляд устремлен прямо на камеру.

— Фотографию взяла Гейлис, больше некому. Она залезла к тебе в карман, пока я была на кухне, нашла снимки, вот я и забрала их от нее подальше. Должно быть, ей все-таки удалось стащить один.

— Будь она проклята, эта женщина! — Джейми резко повернулся, устремив взгляд темных от гнева глаз на дорогу. Его рука крепко сжимала оставшиеся фотографии. — Зачем ей это?

— Может, просто из любопытства? — предположила я, хотя мой страх не ослабевал. — Что она вообще может с ними сделать? Ей даже показать их некому — кто здесь бывает?

И тут, словно в ответ на этот вопрос, Джейми неожиданно поднял голову и схватил меня за руку, заставив замереть на месте. На некотором расстоянии внизу был хорошо виден изгиб петляющей дороги, топкая лента желтоватой глины. И по этой ленте тащился верхом на лошади одетый в черное человек, казавшийся на таком расстоянии маленьким и темным, как муравей.

«Я ожидаю гостя, — тут же всплыли в моей памяти слова Гейлис. — Священник сказал, что прибудет к четырем часам».

— Это священник, — сообщила я. — Гейлис говорила, что ждет его.

— Арчи Кэмпбелл, вот это кто, — угрюмо проговорил Джейми. — Какого черта?! Или мне не следовало использовать подобное выражение из почтения к госпоже Дункан?

— Может быть, он приехал, чтобы изгнать из нее дьявола? — предположила я с нервным смешком.

— Если так, он подобрал работенку как раз по себе.

Угловатая фигура скрылась за деревьями, но прошло несколько минут, прежде чем Джейми счел, что пастор удалился на достаточное расстояние.

— Что ты планируешь насчет Иэна? — спросила я, когда мы вернулись на тропу.

— Мне нужна помощь, — отрывисто ответил он. — Я намерен подняться по реке с Иннесом, Маклеодом и остальными. Там есть где причалить, недалеко от сахарного завода. Мы оставим там лодку, сойдем на берег и разберемся с Геркулесом. С Атласом тоже, если ему вздумается нам мешать. Потом взломаем подвал, заберем Иэна и уберемся. Сделаем это через пару дней: я рад бы пораньше, но потребуется время, чтобы нанять подходящую лодку и раздобыть оружие.

— А как насчет денег? — спросила я напрямик.

Значительная часть того, что выручил Джейми за гуано летучих мышей, ушла на приобретение новой одежды и обуви. Того, что осталось, хватило бы нам на несколько недель — на еду и, может быть, чтобы взять внаем лодку на день или два, но никак не на то, чтобы вооружиться как подобает.

На острове не ковали клинков, не изготавливали пистолетов: все оружие завозилось из Европы и стоило очень дорого. Джейми имел в своем распоряжении два пистолета капитана Рейнса, а у шотландцев не было ничего, кроме рыбацких разделочных ножей да доставшейся случайно абордажной сабли. Для вооруженного рейда оснащение явно недостаточное.

Он слегка поморщился, потом покосился на меня и выпалил:

— Видно, придется просить о помощи Джона. Как по-твоему, должен я это сделать или нет?

Некоторое время я ехала молча, потом кивнула в знак согласия.

— Полагаю, да.

Мне эта идея не нравилась, но речь шла о жизни Иэна, и такие мелочи, как нравится мне это или нет, не имели значения.

— Однако, Джейми, по-моему…

— Догадываюсь, — перебил меня он. — Ты хочешь сказать, что отправишься со мной?

— Да, — решительно ответила я. — В конце концов, вполне возможно, что Иэн ранен или болен, и тогда…

— Ладно, уговорила, — не без раздражения сказал Джейми. — Только уж будь добра, Сассенах, сделай мне одно малюсенькое одолжение. Постарайся не оказаться убитой или разрезанной на кусочки, ладно? А то ведь это зрелище может ранить мое чувствительное сердце.

— Ладно, постараюсь, — пообещала я и направила свою лошадь ближе к его коню.

Так, бок о бок, под капелью с мокрых древесных крон, мы и ехали по направлению к Кингстону.

### Глава 61. КРОКОДИЛИЙ КОСТЕР

Движение по реке, несмотря на ночное время, оказалось на удивление оживленным. Причину этого пояснил Лоренц Штерн, настоявший на том, чтобы сопровождать нас. По его словам, большая часть плантаторов, чьи владения находятся выше, в холмах, использует реку как основную линию связи с Кингстоном и гаванью. Удивляться этому не приходилось: дороги, если они вообще существовали, находились в ужасном состоянии. После каждого сезона дождей их поглощала бурно разраставшаяся тропическая зелень.

Так и вышло, что, вопреки моим ожиданиям, русло оказалось вовсе не пустым. В то время как мы шли под парусом вверх по течению, навстречу нам попались сначала два маленьких суденышка, а потом еще и здоровенная баржа, высоко нагруженная бочками и тюками, что делало ее похожей на громоздкий зловещий черный айсберг.

Рабы, с помощью шестов удерживавшие судно в фарватере, низкими голосами переговаривались на незнакомом мне языке.

— Было весьма любезно с вашей стороны отправиться с нами, — сказал Джейми Лоренцу.

Мы плыли на маленькой одномачтовой посудине, едва вместившей меня, Джейми, шестерых шотландских контрабандистов да еще и Штерна. Но, несмотря на тесноту, я тоже была рада обществу Штерна: он буквально распространял вокруг себя атмосферу флегматического спокойствия, что при нынешних обстоятельствах было отнюдь не лишним.

— Должен признаться, меня подвигло любопытство, — отозвался Штерн, обмахиваясь расстегнутой рубашкой, чтобы охладить вспотевшее тело, и в темноте я только и видела движущиеся пятна, обозначавшие белую ткань. — Видите ли, перед этим я встретил одну леди.

— Миссис Абернэти?

Я помедлила, потом осторожно спросила:

— И что вы о ней думаете?

— О, это была весьма приятная особа, такая… обходительная.

Поскольку было темно, выражения его лица я не видела, но в голосе прозвучала странная нотка, некая смесь одобрения и смущения, сказавшая мне, что он действительно нашел вдову Абернэти весьма привлекательной особой. Значит, Гейлис чего-то хотела от натуралиста. Насколько мне было известно, она проявляла любезность по отношению к мужчинам лишь ради достижения каких-то своих целей.

— А где вы с ней встречались? У нее дома?

Как рассказывали нам гости на губернаторском балу, миссис Абернэти почти никогда не покидала своей плантации.

— Да, в Роуз-холле. Я остановился, чтобы попросить разрешения заняться отловом редкого жука, его научное название Cucurlionidae, которого обнаружил возле источника на плантации. Она пригласила меня в гости и… и приняла более чем любезно.

На сей раз в его голосе позвучала отчетливая нотка самодовольства. Джейми, сидевший у руля, тоже это услышал и тихо хмыкнул.

— И чего она от вас хотела? — осведомился мой муж, мигом пришедший относительно мотивов ее поведения к тому же заключению, что и я.

— О, она проявила живейший интерес к образцам флоры и фауны, собранным мной на острове: расспрашивала о зонах произрастания и свойствах различных трав. Да и о других местах, где мне довелось побывать. Помнится, ее особенно интересовала Эспаньола.

Он вздохнул и печально покачал головой.

— Вы уж не обессудьте, Джеймс, но трудно поверить, чтобы столь милая особа была вовлечена в те предосудительные деяния, о которых вы говорили.

— Милая? — насмешливо переспросил Джейми. — Признайтесь, Лоренц, вы в нее чуточку влюбились?

В ответ Штерн тоже усмехнулся.

— Друг Джеймс, мне довелось изучать один любопытный вид хищных насекомых. Самец этого вида обхаживает самку, принося ей кусочки мяса или другой добычи, плотно замотанные в шелковый кокон. Пока самка разворачивает его, чтобы добраться до лакомого подношения, он вскакивает на нее, делает свое дело и спешит прочь. По той причине, что, если он не кончит до того, как она расправится с лакомством, или же оно покажется ей недостаточно вкусным, самка сожрет его.

Из темноты донесся негромкий смех.

— Так вот, это был интересный опыт, но сдается мне, что я вряд ли обращусь к миссис Абернэти снова.

— Да уж, если без этого можно обойтись, — фыркнул Джейми.

***

Оставив меня присматривать за лодкой, мужчины растворились в темноте, дав мне заряженный пистолет и настоятельно попросив не стрелять себе в ногу. Вес оружия действовал успокаивающе, но по мере того, как тянулись в мрачном безмолвии минуты, темнота и одиночество тяготили меня все больше.

С места, где я стояла, был виден дом — темный силуэт с тремя одиноко светящимися на первом этаже окнами. Подумав, что это, должно быть, гостиная, я удивилась отсутствию каких-либо признаков деятельности рабов. А когда на фоне одного из окон промелькнула тень, сердце мое подскочило.

Тень эта, при самом необузданном воображении, никак не могла принадлежать Гейлис — ее отбрасывал кто-то высокий, тощий, неуклюже-угловатый. Я в отчаянии огляделась по сторонам, желая позвать на помощь, но никого рядом не было. Мужчины, отправившиеся к сахарному заводу, уже находились за пределами слышимости. Я немного подождала и, не найдя другого решения, подобрала юбку и ступила во тьму.

Через некоторое время я, взмокнув от пота, с сердцем, колотившимся так, что его биение заглушало все прочие звуки, добралась до веранды, бочком проскользнула к ближайшему из освещенных окон и заглянула в него, стараясь остаться незамеченной.

Внутри все было тихо и спокойно. В камине горел небольшой огонь, и отблески пламени играли на лаковом полу. Полированный секретер Гейлис был открыт, полки завалены рукописями и книгами, на вид очень старыми. Людей внутри видно не было, но угол обзора не позволял разглядеть всю комнату.

Воображение рисовало образ Геркулеса с мертвыми глазами, бесшумно подкрадывающегося ко мне во тьме. Дрожа и покрывшись гусиной кожей, оглядываясь на каждом шагу через плечо, я двинулась по веранде дальше.

Вообще усадьба в этот вечер производила впечатление заброшенной. В отличие от моего предыдущего визита сейчас здесь не звучали приглушенные голоса рабов, обсуждавших друг с другом полученные задания.

«Однако, — сказала я себе, — это еще ничего не значит. Рабам тоже нужно спать, и с закатом они вполне могли разойтись по своим хижинам».

Но с другой стороны, неужели здесь не осталось даже домашней прислуги, чтобы проследить за огнем в очаге и подать на стол?

Передняя дверь была открыта. Желтые лепестки роз усыпали порог, поблескивая в падавшем изнутри слабом свете, словно старинные золотые монеты.

Я помедлила, прислушиваясь, и мне показалось, что из гостиной донесся легкий шорох, как если бы кто-то перелистывал страницы книги. Но может, я ошиблась? Собрав в кулак всю свою храбрость, я переступила порог.

Ощущение заброшенности сделалось еще сильнее, ибо повсюду виднелись явные признаки небрежения: цветы в стоявшей на полированном сундуке вазе давно увяли, чайная чашка и соусник стояли, забытые, на боковом столике, и на дне чашки бурел высохший осадок. Куда, черт возьми, все подевались?

Перед дверью в гостиную я остановилась, снова прислушалась и помимо потрескивания огня услышала все тот же шорох переворачиваемых страниц.

Опасливый взгляд из-за косяка позволил мне увидеть, что за секретером кто-то сидит. Кто-то определенно мужского пола, высокого роста, узкоплечий, склонивший голову над чем-то перед собой. Видимо, над книгой.

— Иэн! — окликнула я его громким шепотом. — Иэн!

Сидевший человек вскочил, резко отодвинув стул и прищурился, всматриваясь в затененный дверной проем.

— Боже! — вырвалось у меня.

— Миссис Малкольм? — удивленно произнес преподобный Арчибальд Кэмпбелл.

Я сглотнула, пытаясь вернуть подскочившее к горлу сердце на подобающее ему место. Преподобный выглядел столь же потрясенным, как и я, но это длилось всего лишь мгновение. Затем его лицо посуровело.

— Что вы здесь делаете? — требовательно спросил он, шагнув к двери.

— Разыскиваю племянника своего мужа.

Лгать не имело смысла, тем более что он мог знать, где находится Иэн. Я быстро оглядела комнату, но она была пуста, если не считать преподобного да маленькой зажженной лампы.

— Где миссис Абернэти?

— Понятия не имею, — хмуро ответил он. — Кажется, куда-то уехала. А что там насчет племянника вашего мужа?

— Уехала? Но куда?

— Откуда мне знать? — Он насупился, и выступающая верхняя губа нависла над нижней, как клюв. — Когда я встал сегодня поутру, ее не было и с ней исчезли все слуги. Вот как, оказывается, порой принимают гостей.

Несмотря на беспокойство, после этих его слов я чуточку расслабилась. Во всяком случае, перспектива нарваться на Гейлис мне не грозила, а иметь дело с преподобным Кэмпбеллом, на мой взгляд, было явно предпочтительнее.

— Да, — подтвердила я, — тут налицо отступление от правил гостеприимства. Но скажите, не видели ли вы здесь мальчика лет пятнадцати, очень высокого, худого, с темно-каштановыми волосами? Похоже, не видели. В таком случае мне нужно…

— Стоп!

Он схватил меня за плечо, и я замолчала, удивленная неожиданной силой его хватки.

— Как зовут вашего мужа? — требовательно спросил он.

— В чем дело? Александр Малкольм, вы ведь знаете, — ответила я, пытаясь высвободить руку.

— Да, конечно. Но когда я описал вас и вашего мужа миссис Абернэти, она сказала, что ваша фамилия Фрэзер. То есть вашего мужа на самом деле зовут Джеймсом Фрэзером, так?

— О!

Я глубоко вздохнула, судорожно стараясь придумать что-то правдоподобное, но тщетно: никогда не была сильна по части вранья.

— Где ваш муж? — грозно спросил он.

— Послушайте, — сказала я, пытаясь вырваться, — вы ошибаетесь насчет Джейми. У него ничего не было с вашей сестрой, он говорил мне…

— Вы говорили с ним о Маргарет?

Его хватка усилилась.

— Да. Джейми сказал, что это был не он, не он был тем мужчиной ради которого она отправилась к Каллодену. То был его друг, Эван Камерон.

— Вы лжете, — заявил Кэмпбелл. — Или он лжет. Впрочем, разница невелика. Где он?

Преподобный встряхнул меня, но я дернулась еще сильнее, высвободив руку.

— Сказано же вам, он не имеет к случившемуся с вашей сестрой никакого отношения!

Я пятилась, думая, как бы ускользнуть от него так, чтобы он не поднял шума и не послал людей на поиски Джейми. Восемь человек, конечно, справятся с Геркулесом, но едва ли устоят против сотни переполошенных рабов.

— Где?

Преподобный Кэмпбелл надвигался на меня с горящими гневом глазами.

— Он в Кингстоне.

Оглядевшись, я приметила сбоку дверь, выходившую на веранду, и подумала, что могла бы выскочить туда, — но что потом? Лучше уж оставаться с ним здесь, чем бежать и тем самым побудить его преследовать меня по территории усадьбы.

Преподобный по-прежнему смотрел на меня с недоверием, и тут нечто, замеченное краем глаза на террасе, зацепилось в моем сознании, так что я невольно обернулась в том направлении.

Да, мне не померещилось. На ограде веранды, откинув назад голову и уютно упрятав клюв в белоснежные перья, восседал большущий пеликан. Его хохолок поблескивал в свете, падавшем из открытой двери.

— Кто там снаружи? — требовательно спросил Кэмпбелл. — Kого вы увидели?

— Всего лишь птицу, — ответила я, снова повернувшись к нему.

Сердце билось неровно. Судя по всему, мистер Уиллоби должен был находиться где-то совсем неподалеку. Пеликаны часто встречались в устьях рек близ побережья, но так далеко в глубь суши эти птицы не залетали. Правда, если мистер Уиллоби и поблизости, много ли мне от этого проку?

— Сильно сомневаюсь в том, что ваш супруг на самом деле находится в Кингстоне, — заявил преподобный, с подозрением вперив в меня взгляд прищуренных глаз. — Однако, если он там, ему, по-видимому, придется явиться сюда за вами.

— О нет! — сказала я и, постаравшись принять уверенный вид, повторила: — Нет. Я отправилась сюда сама по себе, погостить у Гейлис, то есть у миссис Абернэти. Муж не ждет моего возвращения раньше чем через месяц.

Кэмпбелл, скорее всего, мне не поверил, но возразить на это ему было нечего. Он сердито поджал губы и процедил сквозь зубы:

— Так значит, вы остаетесь здесь?

— Да, — ответила я, радуясь тому, что знаю усадьбу достаточно хорошо, чтобы претендовать на роль гостьи, уже некоторое время находящейся здесь.

Если слуги куда-то делись, никто не скажет, что я никогда здесь не бывала.

Несколько бесконечных мгновений Кэмпбелл смотрел на меня молча, сузив глаза. Затем он неохотно кивнул.

— Ну что ж. Но если так, надеюсь, у вас имеется хоть какое-то представление о том, куда подевалась наша «гостеприимная» хозяйка и когда она намерена вернуться?

На сей счет у меня уже стали появляться очень неприятные подозрения того, куда, а точнее, когда, отправилась Гейлис Абернэти,  но Преподобный Кэмпбелл был явно не тем человеком, с которым мне хотелось бы ими поделиться.

— Боюсь, что нет, — ответила я. — Дело в том, что я, хм… отлучалась на соседнюю плантацию, вернулась только сейчас и ее отсутствие стало для меня неожиданностью.

Преподобный внимательно оглядел меня, но, к счастью, на мне был костюм для верховой езды — единственный имевшийся у меня приличный наряд, не считая фиолетового бального платья и двух муслиновых халатов, и мои объяснения худо-бедно были приняты.

— Понятно, — пробормотал он. — Ну ладно, если так.

Преподобный пребывал в постоянном нервном напряжении, его большие костистые кулаки сжимались и разжимались, словно он не знал, куда их девать.

— Не стану вас больше беспокоить, — промолвила я с самой любезной улыбкой, какую смогла изобразить, и указала на письменный стол. — Вижу, у вас тут много важной работы.

Он снова сложил губы наподобие клюва, что делало его похожим на сову, рассматривающую сочную мышь.

— Свою работу я уже закончил. Мне нужно было лишь снять копии с некоторых документов, которые потребовались миссис Абернэти.

— Как интересно, — машинально воскликнула я, думая только о том, как бы побыстрее закончить эту светскую беседу и смыться под предлогом ухода в свою комнату.

Все гостевые спальни находились на первом этаже и выходили на веранду — ускользнуть оттуда в ночь, к Джейми, представлялось делом нетрудным.

— О, вы тоже разделяете интерес нашей хозяйки к шотландской истории?

Я с упавшим сердцем узнала в его глазах тот фанатичный блеск, который присущ настоящим, страстным исследователям. Что-что, а это было мне слишком хорошо знакомо.

— Не сомневаюсь, все это весьма увлекательно, — пробормотала я, потихоньку отступая к двери, — но должна признаться, мои познания недостаточны для того, чтобы…

В этот миг взгляд мой упал на верхний документ в стопке, и я остолбенела.

То была генеалогическая таблица. Живя с Фрэнком, я насмотрелась их вдосталь, но эта не могла не привлечь мое внимание. Передо мной лежала генеалогическая таблица Фрэзеров. Чертова бумага даже озаглавлена была «Фрэзеры из Ловата» и, начинаясь, насколько удалось разглядеть, примерно с тысяча четырехсотого года, доходила до нынешних времен. Я заметила имя Симона, последнего якобитского лорда, казненного за участие в восстании Карла Стюарта, и его потомков, имена которых тоже были мне известны. Внизу, в углу, с пометкой, означающей незаконнорожденного, значилось имя Брайана, отца Джейми. А еще ниже аккуратным почерком было приписано: «Джеймс А. Фрэзер». По моей спине пробежал холодок.

Эта реакция не укрылась от преподобного, воззрившегося на меня с усмешкой.

— Что, этот вопрос о Фрэзерах вас интересует?

— Простите, что за вопрос о Фрэзерах? — пробормотала я, невольно делая шаг в сторону письменного стола.

— Связанный с пророчеством, разумеется, — ответил он, и в его взгляде появилось удивление. — Вы наверняка это знаете. Хотя, возможно, ваш муж и не является законным наследником.

— Нет, мне ничего не известно.

Похоже, возможность просветить меня на сей счет немало порадовала преподобного.

— Я полагал, что миссис Абернэти обсуждала с вами эту тему: сама она проявила такую заинтересованность, что написала об этом мне в Эдинбург.

Он пролистал стопку и извлек документ, написанный по-гэльски.

— Это подлинный язык пророчества, — пояснил Кэмпбелл, сунув бумагу мне под нос. — Пророчество Брайана-провидца. Вы ведь, конечно же, слышали о Брайане-провидце?

Да, мне действительно доводилось слышать об этом человеке, пророке шестнадцатого века, которого считали шотландским Нострадамусом.

— Да. А что, у него есть пророчество, касающееся Фрэзеров?

— Ага, Фрэзеров из Ловата. Написано оно, как я особо отметил для миссис Абернэти, языком поэтическим, однако смысл вполне ясен.

Развивая интересующую его тему, преподобный все больше воодушевлялся, и тут даже подозрения на мой счет отступили на второй план.

— Пророчество гласит, что новый правитель Шотландии будет происходить из рода владельцев Ловата. Это должно случиться после, как там сказано, «затмения королей Белой розы». Понятно ведь, что речь тут идет о папистах Стюартах.

Он кивнул на белые розы, составлявшие узор ковра.

— Разумеется, не все в этом пророчестве столь очевидно. Есть места таинственные, неразгаданные. Например, непонятно, когда именно должен явиться этот правитель, будет то король или королева, да и вообще возникают трудности с переводом, поскольку с подлинной рукописью обращались небрежно и она находится в плохом состоянии.

Кэмпбелл продолжал распинаться, но я его уже не слушала. Если у меня и имелись сомнения насчет того, почему исчезла Гейлис, то теперь они развеялись. Одержимая идеей, она почти десять лет посвятила борьбе за восстановление Стюартов на троне, но разгром при Каллодене положил конец этим надеждам, и с тех пор ее отношение ко всем оставшимся представителям этой династии выражалось одним словом — презрение. Неудивительно, что эта одержимая женщина ухватилась за пророчество, сулившее Шотландии правителя из другой семьи.

Но куда она могла отправиться? Назад в Шотландию, чтобы связаться с кем-нибудь из представителей дома Ловата? Вряд ли. Из моей с ней беседы явствовало, что она собирается совершить прыжок во времени. Она готовилась к этому, собирала средства (в частности, забрала сокровище с острова тюленей) и завершала свои исследования.

Я смотрела на бумагу, охваченная ужасом. Родословная, разумеется, заканчивалась нынешним временем. Знала ли Гейлис, кому суждено продолжить род Ловатов в будущем?

У меня появились вопросы к преподобному Кэмпбеллу, но стоило мне поднять на него глаза, как слова замерли на губах. В проеме двери, ведущей на веранду, стоял мистер Уиллоби.

Похоже, маленькому китайцу пришлось несладко: его шелковая пижама была грязной и рваной, а некогда округлые щеки впали, свидетельствуя о недоедании и утомлении. Узкие глаза скользнули по мне лишь с мимолетной искоркой узнавания; все его внимание было сосредоточено на преподобном.

— Эй, святоша, — произнес он неприятным, глумливым тоном, какого я у него никогда раньше не слышала.

Кэмпбелл резко развернулся, задел локтем вазу, и вода пролилась на палисандровую столешницу, намочив бумаги. Издав яростный крик, он схватил документы и попытался стряхнуть воду, пока чернила не расплылись.

— Посмотри, что ты наделал, гнусный убийца и язычник!

Уиллоби рассмеялся. Не своим обычным, высоким, хихикающим смехом, а низким и самодовольным. Правда, веселья в нем не слышалось.

— Моя убийца?

Он медленно покачал головой, не сводя с преподобного глаз.

— Не моя, святоша. Это твоя быть убийца.

— Убирайся прочь, приятель! — холодно процедил Кэмпбелл. — Сам должен понимать, что тебе нечего делать в доме леди.

— Моя знать про тебя! — Голос китайца звучал низко и ровно, взор оставался холодным. — Моя видеть тебя. Видеть тебя в красной комнате, с женщиной, которая смеяться. Видеть тебя в Шотландия с вонючие шлюхи.

Он нарочито медленно поднял руку и провел ребром ладони по горлу, словно лезвием ножа.

— И моя думать, святоша, твоя убивать люди часто.

Преподобный Кэмпбелл побледнел, то ли от потрясения, то ли от гнева. Этого я не знала, но зато точно знала, что сама тоже бледна — от страха.

— Мистер Уиллоби…

Не глядя в мою сторону, он поправил меня почти безразличным тоном:

— Я И Тьен Чо.

Мысли мои метались в поисках выхода из сложившейся ситуации и зацепились за нелепый вопрос: какое обращение будет правильнее — мистер И или мистер Чо?

— Убирайся немедленно!

Похоже, бледность преподобного была все-таки вызвана яростью. Он двинулся на китайца, сжав здоровенные кулаки, но мистер Уиллоби даже не шелохнулся, будто не замечал угрозы.

— Твоя лучше уйти, Первая жена, — мягко произнес он, обращаясь ко мне. — Святоша любить женщин. Сильно любить, но не тем, что висеть между ног. Он любить ножом.

Корсета на мне не было, но лиф сделался вдруг таким тесным, что перехватило дыхание и я не могла вымолвить ни слова.

— Чушь! — взревел преподобный. — Еще раз говорю тебе — убирайся! Или я…

— Лучше стойте смирно, преподобный Кэмпбелл, — проговорила я, дрожащей рукой вытащила из кармана полученный от Джейми пистолет и навела на него.

К моему удивлению, он повиновался — замер на месте, уставившись на меня, словно я у него на глазах отрастила вторую голову.

До сих пор мне не случалось никого держать под прицелом, и ощущение было странно пьянящим, пусть даже пистолетный ствол ходил ходуном. Правда, я понятия не имела, что делать дальше.

— Мистер…

Я осеклась и решила, чтобы не дать маху, использовать все имена разом.

— И Тьен Чо, ты видел преподобного на губернаторском балу с миссис Алкотт?

— Моя видеть, как он ее убивать, — спокойно ответил китаец. — Лучше твоя стреляй, Первая жена.

— Но это же нелепость. Дорогая миссис Фрэзер, не можете же вы принять на веру слова дикаря, который сам…

Кэмпбелл повернулся ко мне, стараясь говорить убедительно, но впечатление сильно портили выступившие на его лбу крупные капли пота.

— Боюсь, что его слова очень похожи на правду, — сказала я. — Вы там были. Я вас видела. И вы находились в Эдинбурге, когда там произошло последнее убийство проститутки. Нелли Коуден говорила, что вы жили в Эдинбурге два года, и именно в эти годы Изверг убивал девушек.

Курок под моим пальцем казался скользким.

— Этот проклятый язычник тоже жил там в то же самое время! — Священник мотнул головой в сторону китайца, и его лицо побагровело от ярости. — Неужели вы настолько глупы, что поверите на слово человеку, предавшему вашего мужа?

— Кому?

— Ему! — Озлобление сделало голос преподобного хриплым. — Этой нечистой твари, выдавшей Фрэзера сэру Персивалю Тернеру. Сэр Персиваль сам мне рассказал!

Пистолет чуть не выпал из моих рук: для столь неподготовленной особы события развивались слишком быстро. Я отчаянно надеялась, что Джейми и его спутники уже нашли Иэна и вернулись к реке. Не застав меня на месте встречи, они обязательно пойдут осмотреть дом.

Я слегка приподняла пистолет с намерением велеть преподобному отправляться на кухню: мне казалось, что в данной ситуации лучше всего было бы запереть его в буфетной.

— Думаю, вам лучше… — начала было я, но тут он бросился на меня, и я непроизвольно нажала на курок.

Пистолет громыхнул и подскочил в руке. Маленькое облачко едкого дыма обдало мне лицо, глаза заслезились. Но я в него не попала. Выстрел испугал преподобного, однако спустя миг на его физиономии появилось выражение злобного удовлетворения. Не говоря ни слова, он полез за пазуху и вытащил гравированный металлический футляр длиной в шесть дюймов, с одного конца которого высовывалась белая рукоять из оленьего рога.

С поразительной отчетливостью, всегда сопровождающей отчаянные ситуации, я отмечала каждую мелочь, от зазубрин на лезвии извлеченного ножа до запаха розы, на которую он наступил, направляясь ко мне.

Бежать было некуда. Я собралась защищаться, хотя понимала, что толку от этого не будет: недавний порез на моей руке горел, словно давая понять, что это еще мелочи, а вот то, что ждет меня сейчас, будет гораздо хуже. Краем глаза я заметила что-то вроде голубой вспышки и услышала приглушенный смачный звук, как будто кто-то уронил с большой высоты дыню. Преподобный медленно повернулся. Глаза его были широко открыты и совершенно пусты, что на мгновение сделало его похожим на Маргарет.

Потом он упал.

Грохнулся, как куль с овсом, даже не подняв руки, чтобы защититься. Один из столиков атласного дерева опрокинулся, ароматическая смесь разлетелась, полированные камушки рассыпались. Голова преподобного стукнулась об пол у моих ног и слегка подскочила, а потом неподвижно застыла на полу. От неожиданности я отступила еще на шаг и уперлась спиной в стену.

От удара на виске преподобного осталась страшная вмятина. Прямо на моих глазах его лицо стало терять цвет, сделавшись из холерически-красного одутловато-белым. Его грудь поднялась, опала, замерла — и поднялась снова. Глаза были открыты, так же как и рот.

— Дзей-ми быть здесь, Первая жена? — осведомился китаец, убирая мешочек с каменными шарами обратно в рукав.

— Да, он здесь, снаружи. — Я помахала рукой в сторону веранды. — А что, ты правда… на самом деле…

Ощутив подступающую волну ужаса, я, чтобы хоть как-то совладать с ней, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Это правда был ты? — повторила я, не открывая глаз, поскольку решила, что если ему вздумается проломить голову и мне, лучше на это не смотреть. — Он сказал правду? Ты действительно выдал место встречи в Арброуте сэру Персивалю? Кто рассказал ему про Малкольма и типографию?

Ни ответа, ни каких-либо действий не последовало. Я открыла глаза и увидела, что китаец стоит неподвижно и смотрит на преподобного Кэмпбелла.

Арчибальд Кэмпбелл лежал, как труп, и, хотя он еще не умер, приближение темного ангела уже ощущалось: его кожа приобрела слегка зеленоватый оттенок, что мне случалось наблюдать у умирающих людей. Легкие, однако, продолжали работать, со свистом втягивая и выпуская воздух.

— Значит, это был не англичанин, — сказала я, вытирая вспотевшие ладони о юбку. — А человек с английским именем — Уиллоби.

— Моя не Уиллоби! — резко возразил китаец. — Моя звать И Тьен Чо.

— Но почему?! — Мой голос почти сорвался на крик. — Проклятье, посмотри на меня! Почему?

Китаец послушался и перевел взгляд на меня. Его глаза были круглыми и черными, как мраморные шарики, но они лишились блеска.

— В Китай… — начал он, — есть… пророчество. Пророчество вещать, что один день приходить демоны.

Он кивнул раз, другой, потом посмотрел на распростертое тело.

— Моя бежать из Китай спасать своя жизнь. Долго-долго моя просыпаться — видеть призраки. Всюду вокруг моя — призраки, демоны. Потом являться большой демон — страшное белое лицо, огненный волос. Моя думать, он пожрать мою душу.

Его глаза, только что сфокусированные на Кэмпбелле, поднялись к моему лицу, но остались неподвижными, как стоячая вода.

— И он пожрать душу. Моя больше не И Тьен Чо.

— Он спас твою жизнь, — возразила я.

Китаец кивнул.

— Знаю. Но лучше моя умирать. Умирать лучше, чем быть Уиллоби. Уиллоби! Тьфу!

Он повернул голову и плюнул, а его лицо внезапно исказила злоба.

— Он говорить мой язык, Дзей-ми пожирать мою душу.

Приступ злобы схлынул так же быстро и неожиданно, как накатил. Китаец покрылся потом и провел рукой по лицу, стирая испарину.

— В таверна моя видеть человек, спрашивать про Мак Ду, — продолжил он без всякого выражения. — Моя пить. Желать женщина, но ни одна не хотеть пойти, все смеяться и говорить «желтый червяк», когда показывать на…

Он махнул рукой, указывая на передок своих штанов, покачал головой, и его длинная коса зашелестела о шелк.

— Неважно, что делать гао-фе, моя быть пьяный. Человек-призрак искать Мак Ду. Он спрашивать, знать ли моя. Моя говорить да, знать Мак Ду. — Он пожал плечами. — Это не важно, что моя говорить.

Китаец снова посмотрел на священника. Я увидела, как обтянутая черной тканью грудь поднялась, опала, поднялась снова, опала… и замерла. Хриплое дыхание больше не вырывалось из легких. Все стихло.

— Это долг, — произнес И Тьен Чо, кивнув на недвижное тело. — Моя не иметь чести, моя чужак, но долг моя платить. Твоя жизнь за моя, Первая жена. Передай Дзей-ми.

Еще раз кивнув, китаец повернулся к двери. С темной веранды донесся тихий шелест перьев. На пороге он обернулся.

— Когда моя проснуться на пристань, моя думать, будто вокруг призраки, — тихо сказал И Тьен Чо. Глаза его были темными и плоскими, лишенными глубины. — Но моя ошибаться. Это моя. Моя сам быть призрак.

С веранды повеяло ветерком, и китаец исчез. Снаружи донеслось легкое шарканье войлочных подошв, за которым последовал шелест крыльев и протяжный птичий крик, растворившийся среди ночных звуков плантации.

Мои ноги подкосились, я села на софу и уронила голову на колени, молясь о том, чтобы не потерять сознания. Кровь тяжело стучала в ушах. Потом мне померещилось свистящее дыхание, и я в испуге вскинула голову, но преподобный Кэмпбелл лежал неподвижно.

Не желая оставаться в одной комнате с трупом, я встала, обошла тело, стараясь держаться как можно дальше, но уже у самого выхода на веранду остановилась. Все события нынешнего вечера вертелись в моей голове, словно разноцветные стеклышки калейдоскопа.

Пока они не складывались в гармоничный узор, но, памятуя о том, что сказал преподобный еще до прихода И Тьен Чо, я полагала, что если ключ к тому, куда подевалась Гейлис, вообще существует, то искать его надо наверху. Я зажгла свечу и направилась через погруженный во тьму дом к лестнице, заставляя себя не оглядываться. Меня бил озноб.

***

Рабочая комната тоже утопала во тьме, но из дальнего угла распространялось слабое, жутковатое фиолетовое свечение, а в воздухе висел странный едкий запах, щекотавший ноздри и даже заставивший меня чихнуть. Легкий металлический привкус на нёбе напомнил мне давние лабораторные занятия по химии.

Ртуть — дошло до меня. Пары ртути. Светящиеся пары, не только пугающе красивые, но и чертовски ядовитые. Вытащив носовой платок, я прикрыла им нос и рот, после чего шагнула к источнику фиолетового свечения.

На деревянной поверхности стойки была выжжена пентаграмма.

Если Гейлисс и использовала камни, чтобы выложить узор, то забрала их с собой, но кое-что все-таки оставила.

Фотография сильно обгорела по краям, но середина уцелела, и когда мой взгляд упал на нее, сердце сжалось от потрясения. Схватив карточку, я прижала ее к груди со смешанным чувством ярости и паники.

Зачем ей потребовалось совершать это… это осквернение? Оно не была жестом, направленным против меня или Джейми, ибо Гейлис никак не могла предвидеть, что кто-то из нас к ней явится.

Видимо, то была магия. Магия в версии Гейлис. Я отчаянно пыталась припомнить подробности нашего разговора, состоявшегося в этой самой комнате. Ее больше всего интересовало, как я проходила сквозь камни, это была главная тема. И что я ей сказала? Кажется, что-то о необходимости сосредоточиться на определенной личности. Да, именно так: сказала, что нужно мысленно сосредоточиться на ком-то, живущем в том времени, куда нужно попасть.

Я глубоко вздохнула, обнаружив, что вся дрожу и от страшных событий в гостиной, и от усиливающегося дурного предчувствия. Судя по всему, Гейлис решила испробовать описанную мной технику. Получалось, что фотография Брианны потребовалась ей как образ, сосредоточившись на котором можно попасть в двадцатый век.

Но нет, это всего лишь часть ответа. Все не так просто. Достаточно вспомнить стопку рукописей, с которыми работал преподобный Кэмпбелл, все эти тщательно составленные генеалогические таблицы.

Что там говорилось у Брайана-провидца? Что будущий правитель Шотландии будет принадлежать к потомству Фрэзеров из Ловата? Благодаря стараниям Роджера Уэйкфилда я — как и Гейлис, увлеченная историей Шотландии, — знала, что прямая линия Ловатов пресеклась в девятнадцатом веке. Так, во всяком случае, следовало из документов. Фактически же в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году жила и здравствовала представительница этого рода — Брианна.

Я не сразу поняла, что это низкое рычание исходит из моего собственного горла, и лишь сознательным усилием воли сумела разжать сведенные челюсти.

Спрятав изуродованную фотографию в карман, я повернулась и выбежала из этой населенной демонами комнаты.

Нужно было срочно найти Джейми.

***

На берегу никого не было. Пустая лодка тихо покачивалась в тени раскидистого дерева, где ее и оставили, но ни Джейми, ни остальные, похоже, к ней не возвращались.

Одно из тростниковых полей лежало справа, между мной и темным прямоугольником сахарного завода. В воздухе висел слабый карамельный запах жженого сахара. Потом ветер переменился и повеяло свежим, влажным духом моха и сырых камней, к которому примешивался острый запах водных растений.

В том месте берег реки был высоким, обрывистым и переходил в кряж, заканчивавшийся на краю тростниковых зарослей. Я взобралась наверх, перепачкав ладони в мягкой, липкой глине, с трудом отряхнула их и, приглушенно чертыхаясь, вытерла о юбку. Меня изводила тревога. Где, черт побери, болтается Джейми? Ему давно бы пора вернуться!

Перед главными воротами Роуз-холла горели факелы, с такого расстояния казавшиеся маленькими мерцающими световыми точками. Свечение наблюдалось и ближе, слева от сахарного завода. Не нарвался ли Джейми на какие-нибудь неприятности? Оттуда доносилось едва слышное пение, свет же, судя по всему, исходил от большого костра. Сама по себе картина казалась мирной, но что-то в этой ночи — или в этом месте — упорно не давало покоя.

Неожиданно к уже привычным запахам водорослей и жженого сахара добавился новый, тошнотворный, в котором нельзя было не признать смрад гнилого мяса. Я сделала осторожный шаг и столкнулась черт знает с чем.

Впечатление было такое, будто частица самой ночи отделилась, чтобы напасть на меня. Что-то большое, но приземистое, на уровне колен, устремилось ко мне из тьмы, ударило по лодыжкам и свалило меня наземь.

Невольно вырвавшийся крик совпал с другим, воистину пугающим звуком: громким хриплым шипением, подтверждавшим догадку, что я нарвалась на что-то большое, живое и провонявшее падалью. Что это такое, мне выяснять не хотелось. Лишь бы скорее убраться отсюда.

Тяжело приземлившись на мягкое место, я, не теряя времени, вскочила и припустила по грязи, преследуемая тем же хриплым шипением, становившимся все громче. Что-то гналось за мной, продираясь сквозь тростник. Получив удар по ноге, я споткнулась, но удержалась и продолжала свое паническое бегство, не разбирая дороги, пока передо мной вдруг не вырисовалась в ночи мужская фигура.

Я налетела прямо на него, и от толчка он выронил факел, зашипевший от соприкосновения с мокрой травой. Чьи-то руки схватили меня за плечи, позади раздались крики. Мое лицо было прижато к безволосой груди, ноздри вдыхали сильный мускусный запах. Восстановив равновесие и набрав воздуха, я отстранилась и увидела перед собой высокого черного раба, взиравшего на меня сверху вниз в полнейшем недоумении.

— Что миссис здесь делать? — спросил он, но, прежде чем я смогла ответить, его внимание переключилось на нечто происходившее за моей спиной.

Его хватка ослабла, и я тоже повернулась — посмотреть, что там творится.

Шестеро мужчин окружили зверя. Двое высоко поднимали факелы, освещая место событий, еще четверо, всю одежду которых составляли набедренные повязки, держали наготове заостренные колья.

От полученного удара ноги саднило, а когда я увидела, кем был нанесен этот удар, то едва не свалилась снова. Это была тварь длиной не менее двенадцати футов, с бронированным туловищем размерами с бочку из-под рома в обхвате.

Неожиданно огромный хвост, точно кнут, хлестнул в сторону, и ближайший из охотников отпрыгнул с испуганным возгласом. Голова рептилии повернулась, челюсти приоткрылись, чтобы издать очередное шипение, обнажив, словно в усмешке, частокол острых зубов, а потом с громким щелчком захлопнулись.

— Крокодилу улыбаться вам не стоит и пытаться, — тупо пробормотала я строчку из детского стишка.

— Нет, мэм, никто не пытаться, — заверил меня раб, после чего оставил одну, осторожно направившись к остальным.

Мужчины тыкали кольями в зверя, явно стараясь разозлить его. Крокодил вертелся, хлестал хвостом и щелкал страшными челюстями, взрывая землю толстыми, короткими, кривыми лапами, и вдруг с неожиданной для такой неуклюжей с виду твари быстротой бросился на одного из охотников. Тот в страхе взвизгнул, отпрыгнул, но поскользнулся на мокрой глине и упал.

В то же мгновение человек, с которым я столкнулась, прыжком взлетел в воздух и приземлился прямо на спину крокодилу. Люди с факелами приплясывали возле чудовища, подбадривая товарищей возгласами, а один из охотников, оказавшийся храбрее остальных, с размаху треснул своим колом по широкой плоской голове, чтобы отвлечь хищника и дать возможность упавшему загонщику, оставляя в грязи борозды от босых пяток, отползти на безопасное расстояние.

А вот человек, прыгнувший крокодилу на спину, теперь бесстрашно тянулся к зубастой морде. Держась одной рукой за толстую шею, он схватился другой за конец вытянутого рыла и надавил, не давая хищнику разинуть пасть и крича что-то своим товарищам.

Неожиданно из тростника выступила еще одна фигура, ранее мной не замеченная. Человек припал на колено перед зажатой смельчаком крокодильей мордой и молниеносным движением накинул на нее веревочную петлю, стянув челюсти ящера. Остальные отреагировали на это торжествующим ревом.

Человек встал и принялся выкрикивать распоряжения, сопровождавшиеся властными жестами. Говорил он не по-английски, но что его заботило, было понятно без перевода — огромный хвост оставался свободным и крокодил хлестал им из стороны в сторону с силой, способной сбить подвернувшегося под удар человека с ног и переломать ему кости. Глядя на это, я могла лишь удивляться и радоваться тому, что отделалась синяками и мои ноги не сломаны.

По команде вожака охотники с кольями подступили ближе. Вся эта череда событий ввергла меня в некий ступор, состояние отрешенности, пребывая в котором я даже не удивилась, узнав в вожаке охотничьей группы Измаила.

— Хау! — выкрикнул Измаил, сопровождая возглас энергичным движением поднятых вверх ладоней, значение которого представлялось очевидным.

Двое охотников подсунули колья под крокодилье брюхо, а третий, нанеся ловкий удар по мечущейся голове, засунул свой шест под грудь за передними лапами.

— Хау! — снова воскликнул Измаил, и все трое с усилием налегли на шесты.

Хлюпнула глина, и тяжелая туша перевернулась на спину. В свете факелов блеснуло чешуйчатое брюхо.

Факельщики снова заорали, да так, что у меня в ушах зазвенело. Но Измаил одним словом призвал их к молчанию и требовательно вытянул руку ладонью вверх.

Не знаю уж, что за слово произнес этот человек, но в тот миг он так напоминал хирурга за операционным столом, обращающегося к ассистентам, что мне едва не послышалось «скальпель». Интонация была той же самой, как и результат.

Один из факельщиков поспешно вытащил заткнутый за набедренную повязку нож для рубки сахарного тростника и вложил его в руку вожаку. Измаил развернулся на пятках и тем же движением, вложив в него весь свой вес, вонзил острие в крокодилье горло, как раз в то место, где челюсти соединялись с шеей.

Хлынула кровь, в свете факелов казавшаяся черной. Все охотники отступили назад, наблюдая за буйной агонией умирающей рептилии с безопасного расстояния; в их взглядах смешивались почтение и глубокое удовлетворение.

Измаил выпрямился, его рубашка выделялась в темноте белым пятном. В отличие от прочих охотников он был полностью одет, хотя и бос. С его пояса свисали кожаные мешочки.

Все это время я стояла столбом, и лишь теперь все более настоятельные сигналы от ушибленных ног достигли мозга и побудили меня торопливо опуститься на землю, раскинув юбку прямо по сырой глине.

Это движение привлекло внимание Измаила: узкая голова повернулась в мою сторону, и его глаза расширилась. Остальные охотники, проследив за его взглядом, повернулись тоже, за чем последовали удивленные комментарии на самых разных языках.

Я на все это особого внимания не обращала. Крокодил еще дышал с бульканьем и хрипом. Примерно так же, как я. Глаза были прикованы к длинной чешуйчатой морде со щелочками золотисто-зеленых, как турмалин, зрачков, странно безразличный взгляд которых был, казалось, направлен на меня. Крокодил лежал на спине, но его оскал оставался все тем же.

Глина подо мной была холодной и сырой, кровь, струившая из рассеченного горла рептилии, — густой и черной. Удивление в голосах смотревших на меня людей сменилось озабоченностью и тревогой, но я их уже не слышала.

***

Однако полной потери сознания не произошло; я смутно ощущала, что возле меня столпились люди, освещаемые колеблющимся светом, потом чьи-то крепкие руки подняли меня в воздух. Время от времени я слышала разговор, но воспринимала его лишь обрывками: слово здесь, слово там. Вроде бы у меня имелось туманное желание попросить, чтобы меня положили на землю и чем-нибудь накрыли, но высказать его не имелось никакой возможности, ибо язык мне не повиновался.

Мои сопровождающие проламывались сквозь камыши, раздвигая заросли плечами, и листья задевали меня по лицу. Казалось, будто мы спешим через поле, но без колосьев, одни лишь стебли да шуршащие листья. Разговоры больше не звучали, шелест и треск поглощал даже топот ног.

Но к тому времени, когда мы добрались до открытого пространства перед хижинами рабов, мои способности ощущать и мыслить полностью восстановились. Серьезных повреждений, не считая царапин и ушибов, я не получила, но не сочла нужным доводить это до чьего-либо сведения. Напротив, не открывала глаз и не шевелилась, а когда меня занесли в хижину, отогнала подступавшую панику, твердо вознамерившись до того, как мне все-таки придется «вернуться в чувство», придумать подходящий план.

Но где же, черт их побери, Джейми со всеми остальными? Прошло ли все как надо или нет? Что они будут делать, прибыв на место высадки и обнаружив вместо меня следы отчаянной борьбы?

И как насчет нашего приятеля Измаила? Что, во имя Господа, он там делал?

Снаружи доносились звуки празднования, а в спертом воздухе хижины висел стойкий запах спиртного, не рома, а чего-то более дешевого и вонючего, напоминающего перебродивший ямс. Я разлепила веки и увидела отсвет огня на утоптанной земле: в открытую дверь были видны мечущиеся тени. Выбраться отсюда незамеченной надеяться не приходилось.

Потом раздался извергнутый множеством глоток ликующий вопль, и все фигуры пропали из виду, устремившись, как я поняла, к костру. Предположительно, это имело отношение к крокодилу, которого притащили подвешенным кверху брюхом к шестам охотников.

Я осторожно встала на колени, гадая, не получится ли улизнуть, пока они заняты своими делами, каковы бы те дела ни были? Если только я доберусь до ближайших посадок тростника, можно быть уверенной в том, что меня уже не найдут. Но вот удастся ли в кромешной тьме выбраться назад, к реке? Не лучше ли пробраться в усадьбу в надежде встретиться с Джейми и его товарищами, которые придут мне на выручку? При мысли об этом мрачном молчаливом доме и его гостиной с черным полом меня передернуло. Но что толку гадать, куда идти, если в безлунную ночь, когда снаружи темно, как у черта под мышкой, найти усадебный дом ничуть не легче, чем реку и лодку?

Мои размышления были прерваны появлением в дверном проеме фигуры столь устрашающего вида, что у меня вырвался крик.

— Твоя не шуметь, женщина, — послышался приглушенный голос Измаила. — Это всего только моя.

— Ну конечно, — пробормотала я. Холодный пот щипал мне щеки, а сердце стучало, как молот. — Я тебя сразу узнала.

Они отрубили крокодилу голову, вырезали язык и нёбо, и теперь Измаил надел эту страшную маску себе на голову: его глаза поблескивали под козырьком верхней челюсти с ее страшными зубами. Нижняя челюсть отвисла в какой-то мрачно-насмешливой гримасе, закрывая нижнюю часть его лица.

— Этот эгунгун, он не причинить твоя никакой вред? — спросил Измаил.

— Нет, — ответила я. — Благодаря этим людям. Э-э, а ты не можешь снять эту штуку?

Вопрос остался без ответа. Измаил молча уселся на пятки, явно затем, чтобы как следует меня рассмотреть. Выражения его лица я не видела, но поза выдавала озабоченность и колебания.

— Почему твоя быть тут? — спросил он наконец.

Из-за отсутствия лучшей идеи я сказала правду. Он не имел намерения треснуть меня по голове, а может, уже сделал это, когда я свалилась без чувств в зарослях тростника. Влажная капля упала из крокодильей ноздри мне на руку, и я торопливо вытерла ее о юбку.

— Миссис не быть здесь в ночь, — проговорил он, видимо сомневаясь, безопасно ли делиться со мной такими сведениями.

— Да, знаю, — отозвалась я и подобрала под себя ноги, намереваясь встать. — Можешь ли ты или еще кто-нибудь отвести меня обратно, к большому дереву у реки? Мой муж будет искать меня! — добавила я с нажимом.

— Наверное, она брать мальчик с собой, — продолжил Измаил, игнорируя мои слова.

Когда он сказал, что Гейлис убралась, сердце мое подскочило, но при последних его словах упало, провалившись куда-то глубоко-глубоко. — Она забрала с собой Иэна? Зачем?

Лица его я не видела, но глаза под крокодильей маской блеснули, выражая легкое удивление.

— Миссис любить мальчики, — произнес он тоном, делающим смысл сказанного очевидным.

— Это точно, — процедила я. — А ты не знаешь, когда она вернется?

Длинная зубастая морда неожиданно вздернулась. Прежде чем Измаил ответил, я ощутила у себя за спиной чье-то присутствие и резко повернулась.

— Я вас знаю, — сказала она, глядя на меня сверху вниз, и нахмурилась, так что на ее гладком, широком лбу залегла складка. — Ведь знаю, правда?

— Да, мы встречались, — ответила я, судорожно сглатывая. — Как поживаете, мисс Кэмпбелл?

Впрочем, было ясно, что дела у нее обстоят лучше, чем при последней встрече. Ее прежнее одеяние из чистой шерсти сменил просторный балахон из грубого белого хлопка, подпоясанный широким, с неровными краями обрывком той же материи, но окрашенной в синий цвет. Она похудела, лицо утратило одутловатость и болезненную дряблость, проистекавшую от многомесячного сидения взаперти.

— Прекрасно, мэм, спасибо на добром слове, — вежливо ответила она.

Но взгляд бледно-голубых глаз оставался отстраненным, рассеянным, и хотя теперь ее кожу вызолотило солнце, было очевидно, что мисс Маргарет Кэмпбелл, как и прежде, не пребывает полностью ни в этом времени, ни в этом месте.

Впечатление подкреплялось тем, что она совершенно не обращала внимания на необычный облик Измаила, а то и вовсе его не замечала. Смотрела она только на меня, с каким-то особенным интересом.

— Весьма любезно с вашей стороны, мэм, навестить меня, — сказала она. — Могу я предложить вам что-нибудь подкрепиться? Может быть, чаю? Кларета мы не держим, поскольку мой брат считает, что крепкие напитки пробуждают плотское вожделение.

— Думаю, так оно и есть, — ответила я.

Но тут Измаил прервал наш обмен любезностями. Он встал и отвесил мисс Кэмпбелл поклон, хлопнув отвисшей крокодильей челюстью.

— Твоя готова, бéбе? — мягко спросил он. — Огонь ждет.

— Огонь? Да, конечно, — ответила она и повернулась ко мне. — Вы не присоединитесь ко мне, миссис Малкольм? — учтиво осведомилась она. — Чай скоро будет готов. Мне так нравится смотреть на огонь, — добавила Маргарет доверительным тоном, взяв меня за руку, когда я встала. — Скажите, а вам никогда не случалось видеть в огне разные образы?

— Время от времени, — ответила я и покосилась на стоявшего в дверях Измаила.

Его поза выражала нерешительность, но когда мисс Кэмпбелл двинулась к выходу, увлекая меня за собой, он едва заметно пожал плечами и отступил в сторону.

На открытом пространстве перед хижинами ярко горел небольшой костер. Крокодила уже ободрали, и свежая шкура была растянута на раме рядом с одной из лачуг, отбрасывая на деревянную стену безголовую тень.

Несколько заостренных кольев было воткнуто в землю вокруг костра, и на каждый были нанизаны куски мяса, издававшие такой аппетитный аромат, что у меня скрутило желудок.

Вокруг костра, болтая и смеясь, толпилось около трех дюжин людей: мужчин, женщин и ребятишек. Один мужчина негромко напевал, перебирая струны видавшей виды гитары.

Когда мы появились из хижины, один человек заметил нас и выкрикнул что-то вроде «хау», и в тот же миг смех и разговоры смолкли и в толпе воцарилось почтительное молчание.

Измаил медленно выступил вперед; казалось, что на крокодильей морде написана довольная ухмылка. Лица и тела блестели в свете костра, словно полированный гагат или жженый сахар, глубокие черные глаза следили за нашим приближением.

Неподалеку от костра находилась установленная на дощатом помосте небольшая скамья, явно представлявшая собой почетное место. Мисс Кэмпбелл направилась прямиком туда, жестом предложив мне доследовать за ней.

Я физически ощущала на себе взгляды, выражавшие широкий — от враждебности до осторожного любопытства — диапазон чувств, но основное внимание было приковано к мисс Кэмпбелл. Украдкой обведя взглядом круг лиц, я была поражена тем, насколько странными и чужими они мне казались. То были подлинные, незнакомые образы Африки, совсем не похожие на Джо, кровь которого за несколько веков была так разбавлена европейской, что в его облике сохранился лишь едва уловимый намек на черты давних предков. Черный ли, нет ли, Джо Абернэти куда больше походил на меня, чем на этих людей, кардинально отличавшихся от нас во всем.

Человек с гитарой отложил свой инструмент, зажал между коленей маленький барабан, обтянутый по бокам пятнистой шкурой какого-то животного, и начал мягко, ритмично постукивать по нему ладонями. Прерывистый ритм напоминал биение сердца.

Я бросила взгляд на мисс Кэмпбелл, которая спокойно сидела рядом со мной, скромно сложив руки на коленях. Взгляд ее был устремлен на дрожащие языки пламени, на губах блуждала легкая мечтательная улыбка.

Раскачивавшаяся толпа рабов разделилась, и на виду оказались две маленькие девочки, несшие большую корзину. Ручки ее были увиты белыми розами, а крышка подпрыгивала — внутри находилось нечто подвижное.

Пугливо косясь на гротескный головной убор, девочки поставили корзину к ногам Измаила. Он коснулся рукой обеих детских головок, Что-то пробормотал и жестом отпустил девочек. При этом его розовато-желтые ладони раскрылись, словно бабочки, вспорхнувшие с их курчавых волос.

Зрители все это время держались спокойно и почтительно, но теперь вся толпа подалась ближе и сгрудилась: люди вытягивали шеи, желая увидеть, что же произойдет, а барабанная дробь, хоть и по-прежнему тихая, ускорилась. Одна из женщин держала в руках каменную бутыль. Она выступила вперед, вручила сосуд Измаилу и вновь смешалась с толпой.

Приняв емкость с хмельным напитком, Измаил оросил им землю вокруг корзины, обведя замкнутый круг. Корзина буквально заходила ходуном — нечто, находившееся внутри, явно отреагировало на запах спиртного.

Теперь вперед выступил мужчина, державший посох с намотанной на него ветошью. Он сунул палку в огонь и держал до тех пор, пока тряпки не разгорелись, а потом коснулся своим факелом жидкого спиртового кольца на земле.

Толпа ахнула: на земле вспыхнуло и, почти мгновенно выгорев, угасло кольцо голубого пламени. Из корзины донеслось истошное «кукареку».

Мисс Кэмпбелл, сидевшая рядом со мной, поерзала, с подозрением глядя на корзину.

Можно было подумать, что петушиный крик оказался сигналом (а возможно, так оно и было), потому что после него заиграла флейта и гудение толпы усилилось.

Измаил подошел к импровизированному помосту, на котором мы восседали. В разведенных руках он держал кусок красной ткани, каковой и повязал на запястье Маргарет, после чего бережно положил ее руку обратно на колено.

— О, да это мой носовой платок! — воскликнула она и утерла нос этой красной тряпкой.

Похоже, никто, кроме меня, этого не заметил. Общее внимание было приковано к Измаилу, который стоял перед толпой, вещая что-то на незнакомом мне языке. Петух в корзине прокукарекал снова. Он дергался и бился так, что сотрясались обвивавшие ручку розы.

— Желаю, чтобы этого больше не было, — с раздражением произнесла Маргарет Кэмпбелл. — Ведь следующий раз будет третьим, а это дурная примета.

— Вот как? — откликнулся Измаил, выливая остатки спиртного кольцом вокруг помоста.

Я надеялась, что пламя не напугает Маргарет.

— Да, так говорит Арчи: «Прежде чем петух пропоет трижды, ты Предашь меня». Арчи говорит, что женщины всегда предательницы. Это правда, как ты думаешь?

— Все зависит от точки зрения, — пробормотала я, наблюдая за происходящим.

Мисс Кэмпбелл, похоже, не обращала внимания ни на раскачивающихся, распевающих рабов, ни на музыку, ни на шевелящуюся корзину и Измаила, собиравшего мелкие предметы, передававшиеся ему из толпы.

— Я проголодалась, — заявила она. — Надеюсь, скоро подадут чай.

Измаил услышал эти слова. К моему удивлению, он полез в один из мешочков на своем поясе, выудил оттуда небольшой узелок, в котором, как оказалось, находилась потертая и выщербленная фарфоровая чашка, на ее ободке еще можно было разглядеть остатки позолоты. Этот сосуд был церемонно водружен на колени Маргарет.

— О, как славно, — радостно воскликнула она, хлопнув в ладоши. — Может быть, у него найдется и печенье?

Я, однако, в этом сомневалась. Измаил тем временем стал выкладывать предметы, переданные ему из толпы, вдоль края помоста: несколько небольших костей с выгравированными на них линиями, веточку жасмина и две или три примитивные деревянные статуэтки, обернутые в лоскуток, с копной волос, приклеенной к голове глиной.

После этого Измаил снова заговорил, опустил факел, и вокруг помоста взметнулось голубое пламя. Как только оно угасло, оставив в холодном ночном воздухе резкий запах опаленной земли и сгоревшего бренди, он открыл корзину и вытащил петуха. Петух был крупный, откормленный, его черные перья блестели в свете факелов. Он яростно трепыхался и отчаянно кукарекал, но вырваться не мог, так как был надежно связан. Его когтистые, вооруженные шпорами лапы были замотаны в тряпицу.

Низко поклонившись, Измаил что-то пробормотал и вручил птицу Маргарет.

— О, спасибо, — благосклонно произнесла она.

Петух вытянул шею — его бородка покраснела от злости — и яростно закукарекал.

Маргарет встряхнула его.

— Непослушная птица! — сердито сказала она, поднесла его ко рту и перекусила ему шею.

Послышался негромкий треск шейных костей, Маргарет напряглась, тихо зарычала и оторвала зубами голову беспомощного петуха.

Обезглавленное, связанное тело она крепко прижала к груди, напевая:

— Вот теперь, вот сейчас все в порядке у нас.

Кровь полилась в фарфоровую чашку, пятная ее платье.

Толпа издала крик, но потом умолкла, созерцая происходящее. Умолкла и флейта; лишь барабан продолжал бить, даже громче, чем прежде.

Маргарет беззаботно отбросила обескровленную тушку в сторону, и ее тут же подобрал выскочивший из толпы мальчишка.

Мисс Кэмпбелл рассеянно стряхнула кровь с юбки и рукой с красной повязкой подняла чашку.

— Сначала гости, — учтиво произнесла она. — Вам одну порцию, миссис Малкольм, или две?

К счастью от необходимости отвечать меня избавил Измаил, сунувший мне в руки грубо выделанную роговую чашку и жестом давший понять, что я должна из нее выпить. Имея в виду альтернативу, я без колебаний поднесла сосуд к губам.

Там оказался свежей перегонки ром, терпкий и крепкий настолько, что у меня перехватило горло и я закашлялась. В роме ощущался духовитый привкус каких-то трав: напиток на чем-то настояли или в него что-то подмешали. Впрочем, вкус был хоть и резковатый, но не такой уж противный.

Другие чаши, подобные моей, ходили по кругу в толпе, передаваясь из рук в руки. Измаил жестом дал мне понять, что я должна выпить больше. Не возражая, я поднесла чашу к губам и сделала вид, будто отпила, но глотать не стала. Что бы здесь ни происходило, мне следовало сохранить трезвую голову.

Рядом со мной мисс Кэмпбелл маленькими, изящными глоточками пила ром из своей «чайной» чашки. В толпе нарастало взволнованное ожидание: люди снова стали раскачиваться, а одна женщина запела. Ее хриплый низкий голос составлял непривычный контрапункт с боем барабана.

Тень головного убора Измаила упала мне на лицо, и я подняла взгляд. Он тоже раскачивался взад-вперед, его белая, без воротника рубаха окропилась кровью и прилипла к вспотевшей груди. Неожиданно мне подумалось, что сырая крокодилья голова должна весить не менее тридцати фунтов. Вес немалый — надо полагать, мускулы его шей и плеч сводит от напряжения.

Он воздел руки и тоже запел. По моей спине пробежала дрожь и словно свернулась кольцом в нижней части позвоночника, где мог бы быть хвост. С лицом, закрытым крокодильей мордой, голос Измаила звучал совсем как голос Джо — такой же низкий, вкрадчивый, но с властными, повелительными нотками. Зажмурившись, я почти поверила, что это и есть Джо в своих золоченых очках и с золотым зубом, который становился виден, когда он улыбался.

Я снова открыла глаза и испытала настоящее потрясение, увидев вместо дружелюбного лица зловещую крокодилью морду с холодными, злобными глазами, полыхавшими желто-зеленым огнем. Во рту у меня пересохло, уши заполняло какое-то жужжание.

Ночь у костра была полна глаз — черных, сверкающих, широко открытых. Паузы между куплетами песни заполнялись стонами и возгласами.

Закрыв глаза, я резко потрясла головой и схватилась за край деревянной скамьи, цепляясь за ее грубую вещественность. Я знала, что не пьяна, но в ром явно подмешали сильнодействующие травы, и сейчас дурман распространялся по моей крови, глаза слипались, несмотря на все мои попытки противиться этому.

А вот отрешиться от звучания голоса, то возвышавшегося, то падавшего, я не могла — он продолжал звучать в ушах.

Сколько времени это продолжалось, сказать трудно. Я пришла в себя внезапно, когда вдруг смолк барабанный бой и прекратилось пение.

Вокруг костра воцарилась полная тишина, слышно было лишь потрескивание пламени и шелест листьев на ночном ветру, да еще крыса с шуршанием пробежала по пальмовой крыше хижины у меня за спиной.

Дурман в моей крови еще оставался, но воздействие его уже сходило на нет; я чувствовала, как возвращается ясность мысли. Чего нельзя было сказать о толпе: устремленные в одну точку, немигающие взоры людей походили на стену зеркал, и мне вдруг вспомнились легенды моего времени о зомби и колдунах вуду, лишавших людей воли. Что там говорила Гейлис? «Легенды — многоногие твари, но каждая из них хоть одной ногой опирается на правду».

Наконец Измаил заговорил. Крокодилью маску он снял, и теперь она лежала на земле у наших ног, темные глаза скрывались в тенях.

— Ils sont arrivées[49], — возгласил он, — Они явились! — Он поднял мокрое от пота, изможденное лицо и повернувшись к толпе.  — У кого есть вопросы?

В ответ из толпы, продолжая раскачиваться, выступила и осела на землю перед помостом молодая женщина в тюрбане. Она положила руку на одну из деревянных скульптур, грубое резное изображение беременной женщины, и с мольбой подняла взор. Произносимые ею слова оставались для меня непонятными, но догадаться, в чем заключался вопрос, было совсем нетрудно.

— Aya, gado, — прозвучал рядом со мной голос, но принадлежал он вовсе не Маргарет Кэмпбелл.

То был старушечий голос, высокий и надтреснутый, но уверенный и явно содержавший утвердительный ответ.

Молодая женщина охнула от радости и простерлась ниц на земле. Измаил легонько ткнул ее ногой, и она, мгновенно поднявшись, попятилась назад, в толпу, прижимая к себе маленького резного идола, качая головой и вновь и вновь повторяя нараспев: «Mana… mana…»

Следующим вышел молодой человек, судя по облику родной брат первой просительницы. Прежде чем заговорить, он почтительно присел на корточки и коснулся своей головы.

— Grandmère, — начал он, произнося слова в нос, на французский лад.

«Бабушка? — подумала я. — Что бы это значило?»

— Ответит ли на мое чувство женщина, которую я люблю? — спросил он, стыдливо уставившись в землю.

Фетишем, избранным им, оказалась веточка жасмина. Он держал ее так, что она касалась запыленных босых ног.

Женщина рядом со мной рассмеялась: в старческом голосе звучала беззлобная ирония.

— Certainement[50], — промолвила она. — Ответит, и не тебе одному, а еще троим мужчинам, кроме тебя. Поищи другую, менее щедрую, но более достойную.

Удрученный юноша убрался, и его сменил пожилой мужчина. Он говорил на незнакомом мне африканском диалекте, и когда коснулся одной из глиняных фигурок, в голосе его звучала горечь.

— Setato hoye, — прозвучал ответ.

Но чей? На сей раз то был голос мужчины, взрослого, но не старого, отвечавшего на том же наречии гневным тоном.

Я украдкой бросила взгляд на свою соседку, и, несмотря на жар от костра, меня пробрало холодом. Ее лицо не было лицом Маргарет. Черты вроде бы оставались теми же, но в просителя вперились чужие, сверкающие, настороженные глаза; губы обрели беспощадный, властный изгиб, а когда с них срывались суровые слова, бледное горло разувалось и опадало, как у лягушки.

«Они явились», — так, кажется, сказал Измаил.

Да, именно «они». Сам он стоял в стороне, молчаливый, но бдительный, и я приметила, как его взгляд остановился на мне, прежде чем снова метнуться к Маргарет. Или к тому, кто сейчас находился на ее месте.

«Они». Один за другим люди выступали вперед, преклоняли колени и задавали вопросы. Некоторые говорили по-английски, некоторые по-французски, кто-то на смешанных диалектах, распространенных среди местных рабов, а иные на африканских наречиях, тех, что были в ходу на их родине. Разумеется, я понимала не все, но когда вопрос задавался на английском или французском языке, он обычно предварялся почтительным обращением «бабушка» или «дедушка». А один раз прозвучало «тетушка».

В процессе того, как «они» отвечали на задававшиеся вопросы, лицо и голос оракула менялись: ответы давали то мужчины, то женщины, по большей части среднего или пожилого возраста. Казалось, что их тени мечутся по лицу Маргарет в отблесках костра.

«Вам никогда не случалось видеть в огне разные образы?» — эхом прозвучал в моей памяти ее настоящий голос, тонкий, почти детский.

Прислушиваясь, я чувствовала, как каждый волосок на моей шее встает дыбом. Мне наконец стало ясно, почему Измаил вернулся сюда, рискуя быть плененным и вновь обращенным в рабство. Причиной тому была не любовь, не дружба, не привязанность к своим товарищам рабам, а могущество.

Какую цену можно заплатить за возможность предсказывать будущее? Любую — такой ответ я видела на потрясенных лицах собравшихся. Он вернулся сюда из-за Маргарет.

Церемония продолжалась еще какое-то время. Не знаю, долго ли действовал дурман, но я видела, как то здесь, то там люди, обмякнув, оседали на землю и начинали клевать носом. Иные бесшумно ускользали в темноту своих хижин, и постепенно толпа рассеялась. У костра осталось лишь несколько человек, только мужчины.

Все они были крепкими, уверенными в себе и, судя по манере держаться, привыкли командовать и принимать знаки уважения, по крайней мере со стороны рабов. Правда, поначалу они держались поодаль, сбившись в кучку, но потом один из них, определенно вожак, выступил вперед.

— С ними все, мон, — сказал он, резким кивком указав на спящие фигуры вокруг костра. — Теперь спрашивай ты.

На лице Измаила появилась слабая улыбка, однако мне вдруг показалось, что он нервничает. Возможно, его беспокоило приближение этих мужчин. Явной угрозы никто из них не демонстрировал, но все они выглядели настроенными серьезно и заинтересованными. Причем интересовала их явно не Маргарет, а именно Измаил.

Наконец он кивнул и повернулся к Маргарет. Когда церемония прервалась, лицо ее сделалось пустым, взгляд отсутствующим.

— Боуасса, — воззвал он. — Твоя прийти, Боуасса.

Я невольно отпрянула, отодвинувшись на скамье настолько, насколько могла. Кем бы ни был этот Боуасса, он мог появиться мгновенно.

— Я здесь, — прозвучал голос, столь же низкий, как у Измаила, но очень неприятный.

Один из мужчин невольно отступил на шаг.

— Скажи мне то, что я хотеть знать, Боуасса, — попросил Измаил.

Голова Маргарет слегка наклонилась, в бледно-голубых глазах блеснула искорка, словно вопрос позабавил оракула.

— То, что ты хочешь знать? — В низком голосе угадывалась легкая ирония. — Но зачем, мон? Ты пойдешь в любом случае, скажу я тебе что-нибудь или нет.

Легкая улыбка на лице Измаила вторила усмешке Боуассы.

— Ты говорить правда, — мягко отозвался он. — Но эти… — Не сводя глаз с лица оракула, он кивком указал на мужчин. — Они тоже идти со мной?

— Да, — произнес голос, после чего последовал неприятный смешок. — Причудница умрет в ближайшие три дня. Здесь им больше нечего делать. Все вы должны быть со мной.

Не дожидаясь реакции, Боуасса широко зевнул, сопровождая это громким рыганьем, выглядевшим особенно дико, поскольку произвел его изящный ротик Маргарет.

Едва он закрылся, ее глаза вновь стали отсутствующими, но мужчины, похоже, этого даже не заметили. Они принялись возбужденно переговариваться, но Измаил утихомирил их, бросив многозначительный взгляд в мою сторону. Они мигом понизили тон и пошли прочь, тихо перекидываясь словами и то и дело оглядываясь на меня.

Когда последний из них покинул прогалину, Измаил закрыл глаза. Плечи его обвисли.

— Что тут… — начала было я, но тут же осеклась, увидев, что по ту сторону костра из зарослей сахарного тростника выступил мужчина.

Джейми. Высокий, как сам этот тростник. Отблески угасающего костра пятнали его рубаху и делали лицо таким же огненно-красным, как и волосы.

Он поднес палец к губам, и я кивнула, осторожно подобрала под себя ноги и подхватила одной рукой испачканный подол. У меня имелась возможность проскочить мимо костра и скрыться в тростнике, прежде чем Измаил сможет меня перехватить. Но как быть с Маргарет?

Помедлив, я повернулась, чтобы посмотреть на нее, и вдруг увидела, как снова ожило ее лицо. На нем появилось воодушевленное, нетерпеливое выражение: губы приоткрылись, а сверкающие глаза сузились, отчего, когда она бросила взгляд за костер, показались чуточку раскосыми.

— Папа? — прозвучал рядом со мной голос Брианны.

***

Волоски на моих руках встали дыбом. То был голос Брианны, лицо Брианны, ее темно-голубые раскосые глаза.

— Бри? — прошептала я, и ее лицо обернулось ко мне.

— Мама, — прозвучал из горла оракула голос моей дочери.

— Брианна? — произнес Джейми, и она резко повернулась к нему.

— Папа. — На сей раз в ее голосе звучала уверенность. — Я знала, что это ты. Ты мне снился.

Лицо Джейми побледнело от потрясения. По движению его губ я прочла оставшееся беззвучным имя Иисуса, а рука невольно поднялась для совершения крестного знамения.

— Не оставляй маму одну, — убежденно произнес голос — Уходите вместе. Я буду хранить вас.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догоравшего костра. Измаил стоял, остолбенев, взгляд его был прикован к сидевшей рядом со мной женщине. Затем она заговорила снова с мягкостью и хрипотцой, характерной для Брианны.

— Я люблю тебя, папа. И тебя, мама, тоже.

Она подалась ко мне, и я ощутила запах свежей крови. Затем ее губы прикоснулись к моим, и у меня вырвался крик.

Не помню, как я вскочила на ноги, как бежала через прогалину, знаю лишь, что бросилась на шею Джейми, прильнула к нему и, вся дрожа, уткнулась лицом в его грудь.

Его сердце билось под моей щекой. Думаю, его тоже колотило, но одна рука крепко обнимала меня за плечи, а другая — я это почувствовала — начертила на моей спине крест.

— Все в порядке, — сказал он, с видимым усилием заставив свой голос звучать ровно. — Все кончилось.

Мне страшно этого не хотелось, но я принудила себя повернуться и посмотреть в сторону костра.

Взору предстала мирная сцена: Маргарет Кэмпбелл спокойно сидела на скамейке, напевая что-то себе под нос и поигрывая лежащими на коленях длинными черными перьями из хвоста петуха. Измаил стоял рядом с ней и нежно гладил ее по волосам. Он спросил у нее что-то низким текучим голосом, и она с безмятежной улыбкой доверчиво подняла глаза на нависавшее над ней во тьме лицо, покрытое шрамами.

— Нет, я ничуточки не устала, — заверила его Маргарет. — Чудесный был вечерок, правда?

— Да, бебе, — подтвердил он с необычной мягкостью. — Но ты все-таки отдохнуть, а?

Повернувшись, Измаил громко щелкнул языком, и мгновенно из тьмы материализовались две женщины с тюрбанами на головах. Очевидно, они дожидались сигнала в пределах слышимости. Измаил отдал короткое распоряжение, и они занялись Маргарет: осторожно подняли ее на ноги и, поддерживая с двух сторон под руки, повели прочь, воркуя ласковые слова по-французски и на африканских наречиях.

Измаил остался. Он стоял неподвижно, будто один из идолов Гейлис, устремив взгляд за костер.

— Я пришел не один, — предостерегающе заявил Джейми и указал через плечо назад, в заросли тростника, где, как предполагалось, скрывались его вооруженные спутники.

— О, мон, твоя мог приходить один, — откликнулся Измаил с легкой улыбкой. — Это не иметь значение. Лоа говорить с вами, она беречь вас. Моя вам не грозить.

Его оценивающий взгляд перебегал с меня на Джейми и обратно.

— Хм, — продолжил он тоном, полным интереса и удивления. — Никогда раньше лоа не говорить с букра.

Измаил покачал головой, словно отгоняя саму эту мысль.

— Ваша сейчас идти, — произнес он негромко, но властно.

— Еще нет. — Рука Джейми соскользнула с моего плеча, и он выпрямился во весь рост. — Я пришел еще и за мальчиком по имени Иэн и без него не уйду.

На лбу Измаила между бровями пролегли три вертикальные полоски.

— Хм, — снова сказал он. — Ваша забыть этот мальчик, он ушел.

— Куда? — резко спросил Джейми.

Склонив набок узкую голову, Измаил внимательно оглядел Джейми от макушки до пят.

— Ушел вместе с Причудницей, мон, — прозвучал ответ. — А куда она идти, твоя не ходить. Мальчик ушел, мон, — повторил Измаил решительно. — И ты уходить, ты умный человек.

Он умолк, прислушиваясь. Где-то вдали забил барабан, так далеко, что его звук казался просто колебанием ночного воздуха.

— Остальные скоро быть здесь, — предостерег Измаил. — Моя для тебя не опасен, мон, но не они.

— Кто они, остальные? — спросила я.

Ужас, вызванный неожиданным контактом с лоа, ослабевал, и ко мне уже вернулась способность говорить, хотя темные заросли тростника за спиной до сих пор порождали ощущение леденящего страха.

— Мароны, я полагаю, — ответил Джейми и вопросительно взглянул на Измаила. — Ты ведь с ними, да?

Жрец подтвердил это церемонным кивком.

— Да, правда. Ты слышать слова Боуасса? Его лоа благословить нас, и мы идем. — Он махнул рукой в сторону хижин и темных холмов за ними. — Барабан созывать их с холмов, тех, кто иметь достаточно сил, чтобы идти.

С этими словами Измаил отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Подожди! — окликнул его Джейми. — Скажи нам, куда она отправилась — миссис Абернэти с мальчиком?

Измаил, плечи которого были в крокодильей крови, обернулся.

— В Абандауи, — прозвучал ответ.

— Это где? — нетерпеливо спросил Джейми, но тут на его запястье легла моя рука.

— Я знаю, где это.

При этих словах глаза Измаила удивленно расширились.

— Во всяком случае, знаю, что это на Эспаньоле. Мне рассказал Лоренц. Гейлис как раз этого и хотела от него — чтобы он выяснил, где это.

— Ну а что это вообще такое? Городок, поселок, плантация? Как его найти?

Я почувствовала, как его рука напряглась под моей, дрожа от нетерпения.

— Это пещера, — ответила я, неожиданно задрожав, хотя от костра еще тянуло жаром. — Древняя пещера.

— Абандауи — волшебное место, — прозвучал голос Измаила, глубокий и приглушенный, словно он боялся громко произносить магическое название. Его тяжелый, заново оценивающий взгляд остановился на мне. — Клотильда говорить, Причудница брала тебя наверх, в комната над лестница. Может быть, ты знать, что она там делать?

— Немного.

Во рту у меня пересохло при воспоминании о руках Гейлис, мягких, пухлых и белых, возлежащих на узорах из самоцветов. В голове пронеслось все, что она говорила о крови.

И тут, будто уловив эхо моих мыслей, Измаил сделал шаг ко мне.

— Я спрашивать тебя, женщина, у тебя продолжать отходить крови?

Джейми дернулся, но мне удалось его удержать.

— Да, — ответила я. — А в чем дело? Какое это имеет значение?

Онисегуну определенно было не по себе: его встревоженный взгляд метался между мной и хижинами. Позади него, в темноте, наблюдалось шевеление: множество теней передвигались туда-сюда, приглушенные голоса звучали подобно шороху стеблей сахарного тростника. Похоже, пора было уносить ноги.

— Женские крови убивать волшебство. Твои крови давать тебе женская сила: сила есть, магия нет. Старая женщина, вот кто колдовать. Ведьма, знахарка называют лоа: она наводить порчу, она излечивать.

Он бросил на меня долгий оценивающий взгляд и покачал головой.

— Ты предаваться колдовству, как делать Причудница. Колдовство убивать ее, но убивать тебя тоже.

Жестом он указал на опустевшую скамью.

— Ты слышать речь Боуасса? Он сказал, в три дня Причудница умирать. Она забрать мальчик, он умирать тоже. Если ты, мон, пойти за ними, ты тоже умирать, точно.

Воззрившись на Джейми, он вытянул перед собой руки, скрестив запястья, словно они были связаны.

— Я говорить тебе, amiki, — произнес он и, сделав руками движение, будто разрывает невидимые путы, уронил их по сторонам, резко развернулся и удалился во тьму, туда, где все громче звучало шарканье ног, мешавшееся со звуками, наводившими на мысль о перемещении каких-то тяжелых предметов.

— Святой Михаил, защити нас, — пробормотал Джейми и запустил пятерню в волосы, встопорщив поблескивающие в дрожащем свете пряди.

Костер, оставленный без присмотра, догорал очень быстро.

— Ты можешь найти это место, Сассенах? То, куда Гейлисс отправилась с Иэном?

— Мне известно лишь, что это где-то высоко в горах Эспаньолы и там протекает поток.

— Тогда мы должны прихватить Штерна, — решительно заявил он. — Пошли, парни ждут нас у реки с лодкой.

Я повернулась и последовала за ним, но у кромки зарослей тростника задержалась и оглянулась.

— Джейми! Смотри!

Позади светились последние угольки ритуального костра, вырисовывались темные очертания хижин, а на фоне склона холма светлым пятном выделялся массив Роуз-холла. Но еще дальше, над гребнем холма, появилось едва приметное красное зарево.

— Горит плантация Хоува, — сказал Джейми со странным спокойствием и указал налево, где за отрогом горы тоже светилось оранжевое пятнышко, казавшееся с такого расстояния совсем крохотным. — А это, как я понимаю, подожгли усадьбу «Двенадцать деревьев».

Приглушенный бой барабанов разносился вниз и вверх по реке. Что там сказал Измаил? «Барабаны призовут их с холмов, тех, кто достаточно силен, чтобы идти»?

Из хижин стали появляться рабы. Женщины несли младенцев и какие-то узлы, за их спинами звякала кухонная утварь, головы у всех были обернуты белыми тюрбанами. Такой же тюрбан красовался на голове Маргарет Кэмпбелл, которую бережно вела под руку молодая женщина.

Увидев ее, Джейми выступил вперед.

— Мисс Кэмпбелл! — крикнул он. — Маргарет!

Маргарет и ее спутница остановились. Молодая женщина порывалась встать между той, кого вверили ее попечению, и Джейми, но он поднял руки, показывая, что не намерен причинять никому вреда, и она неохотно отступила.

— Маргарет, — позвал он. — Маргарет, ты меня узнаешь?

Она смотрела на него пустыми глазами.

Медленно, чтобы не напугать ее, Джейми поднял руки и осторожно взял ее лицо в ладони.

— Маргарет, послушай меня! Ты узнаешь меня, Маргарет?

Она моргнула раз, другой, а потом ее гладкое круглое лицо оттаяло и вернулось к жизни. Но не так, как это было недавно, при одержимости лоа, а медленно. На нем неуверенно проступали признаки смущения и испуга.

— Да, Джейми, узнаю, — проговорила она наконец, и теперь это был звонкий, чистый голос молодой девушки.

Губы ее изогнулись, в глазах прибавилось живого блеска. Джейми продолжал держать ее лицо в ладони.

— Давно мы не виделись, Джейми, — сказала Маргарет, заглядывая ему в глаза. — Есть ли какие новости об Эване? С ним все хорошо?

Несколько мгновений он стоял неподвижно, лицо превратилось в маску, скрывавшую сильные переживания.

— Да, у него все хорошо, — прошептал наконец Джейми. — Очень хорошо. Он велел мне кое-что передать, когда мы увидимся. Вот это.

Джейми наклонился и нежно поцеловал ее.

Некоторые женщины остановились, молча наблюдая за происходящим, а после поцелуя принялись переговариваться и беспокойно переглядываться. Как только Джейми отпустил Маргарет Кэмпбелл и отступил назад, они сомкнулись вокруг нее настороженным, защитным кольцом, стараясь оттеснить его еще дальше.

Маргарет, казалось, не замечала этого; ее глаза по-прежнему были обращены к Джейми, на губах играла легкая улыбка.

— Спасибо, Джейми, — промолвила она, когда спутница взяла ее за руку, побуждая уйти. — Пусть Эван знает: скоро я буду с ним.

Затем женщины в белых тюрбанах удалились и, словно призраки, растворились во тьме.

Джейми рванулся было следом, но я удержала его за руку.

— Пускай она идет, — шепнула я, вспомнив о том, кто лежал на полу в салоне плантаторского дома. — Джейми, пусть она идет. Ты не можешь остановить ее, с ними ей лучше.

На миг он закрыл глаза, потом кивнул.

— Да, наверное, ты права.

Уже повернувшись, чтобы идти, Джейми вдруг остановился, и я тоже обернулась посмотреть, что привлекло его внимание.

В окнах Роуз-холла, и верхних, и нижних, замелькали огни факелов, а потом, прямо у нас на глазах, в окошке тайной мастерской на втором этаже появилось зловещее красное свечение.

— Давно пора убираться отсюда, — заявил Джейми и потянул меня за руку.

Мы поспешили к зарослям и, уже ныряя в высокий тростник, почувствовали, как воздух вдруг загустел, наполнившись запахом жженого сахара.

### Глава 62. АБАНДАУИ

— Вы можете взять губернаторский пинас. Хоть кораблик и невелик, ходовые качества у него прекрасные, — сказал Грей, вертя в руках взятый с письменного стола чертеж. — Я напишу приказ, чтобы на пристани вам не чинили препон.

— Да уж, судно нам понадобится. Рисковать «Артемидой», поскольку она принадлежит Джареду, я не могу. Что же до пинаса, Джон, то нам лучше его украсть. — Джейми нахмурился. — Я не хотел бы втягивать вас в свои дела столь явным образом. Боюсь, у вас и без этого достанет хлопот.

Грей невесело улыбнулся.

— Хлопот? Да, это можно назвать хлопотами — как-никак четыре плантаторские усадьбы сожжены, а двести рабов бежали неведомо куда! Но я очень сомневаюсь, чтобы в подобных обстоятельствах кто-нибудь заинтересовался моими личными связями и знакомствами. Страх перед маронами, с одной стороны, и китайцами — с другой породил на острове такую панику, что заурядный контрабандист уже не кажется чем-то заслуживающим внимания.

— Право же, — сухо обронил Джейми, — для меня это большое облегчение. Но суденышко мы все-таки угоним. А если нас схватят, то вы в глаза меня не видели и имени моего не слышали, а?

Обращенный к нему взгляд Грея отражал борьбу противоречивых чувств, среди которых были и гнев, и страх, и удивление.

— Достойно ли это? — спросил он. — Будучи пойманными, вы рискуете оказаться на рее, и только ради того, чтобы не запятнать мою репутацию? Бога ради, Джейми, за кого вы меня принимаете?

Губы Джейми слегка дрогнули.

— За друга, Джон. Но раз я принимаю вашу дружбу и беру эту чертову посудину, то вы принимаете мою дружбу и храните молчание.

Несколько мгновений губернатор смотрел на него, поджав губы, но затем расслабился, уступая.

— Ладно, — коротко сказал он. — Но я буду считать большой любезностью с вашей стороны, если вы предпримете все возможные усилия, чтобы не попасться.

Джейми почесал нос костяшками пальцев, скрывая улыбку.

— Обещаю, Джон, что буду стараться изо всех сил.

Губернатор устало опустился в кресло. Под глазами у него залегли темные круги, полотно рубашки утратило обычную безупречную свежесть; похоже, он не переодевался со вчерашнего дня.

— Хорошо. Не знаю, куда вы направляетесь, однако думаю, что это и к лучшему. Но если у вас будет возможность, держитесь подальше от морских путей, проходящих к северу от Антигуа. Сегодня утром я отправлю курьерскую яхту с запросом на такое количество матросов и морских пехотинцев, какое сможет выделить военное командование, и не позднее чем послезавтра они отплывут в том направлении, дабы обезопасить гавань и город от возможной угрозы со стороны маронов в случае открытого мятежа.

Поймав взгляд Джейми, я вопросительно подняла бровь, но он почти незаметно покачал головой. О бунте на реке Йалла и бегстве рабов мы губернатору сообщили, тем более что он все равно узнал бы об этом, не от нас, так из других источников. Но Грей оставался в неведении относительного увиденного нами ночью, когда мы укрывались в бухточке, спустив для маскировки паруса.

Широкая лента реки темнела и поблескивала, как оникс, а когда в ночной тишине послышался приближающийся барабанный бой и возбужденное пение, мы успели спрятаться и избежать встречи с беглецами до того, как увлекаемая течением вниз по реке «Бруха» проплыла мимо нас. Тела пиратов, несомненно, остались где-то выше по течению, брошенные гнить в кустарнике под сенью кедров.

Беглые рабы не направились, как можно было ожидать, в горы Ямайки, а вышли в море, возможно с намерением присоединиться к последователям Боуассы на Эспаньоле. Населению Кингстона со стороны взбунтовавшихся невольников ничто не грозило, но вот мы были кровно заинтересованы в том, чтобы внимание королевского флота было приковано к этому городу, а никак не к острову Эспаньола, куда лежал наш путь.

Джейми встал, чтобы попрощаться, но Грей удержал его.

— Подождите. Почему бы вам не позаботиться о безопасном убежище для миссис Фрэзер?

Он говорил обо мне, но смотрел в глаза Джейми.

— Я был бы польщен, сочти вы возможным вверить ее моему попечению. Она может остаться здесь, в резиденции, до вашего возвращения. Никто не побеспокоит ее, да и незачем кому-либо знать, что она здесь.

Джейми заколебался, однако сказал напрямик:

— Она должна плыть со мной, Джон. У нас нет иного выхода, она должна.

Прежде чем Грей отвел взгляд, я заметила в нем что-то вроде зависти. И даже прониклась к нему сочувствием, но тут уж ничего нельзя было поделать. Сказать ему правду было невозможно.

— Ладно, — с трудом проговорил он. — Я понимаю.

Джейми протянул ему руку. Грей помедлил, но принял ее и пожал.

— Удачи, Джейми. Да поможет вам Бог.

***

Куда труднее нам пришлось с Фергюсом. Он упорно настаивал на том, чтобы сопровождать нас, приводя довод за доводом, а особенно разошелся, узнав, что с нами отправятся шотландские контрабандисты.

— Ничего себе! — негодовал он. — Они, значит, поплывут, а я нет?

— Они поплывут, а ты нет, — твердо сказал Джейми. — Все контрабандисты или вдовцы, или холостяки, по ним плакать некому, а ты — человек женатый.

Он со значением посмотрел на Марсали, слушавшую этот спор с напряженным от волнения лицом.

— Я думал, она слишком молода для замужества, и ошибался, но уж для вдовства-то она точно слишком молода. Ты остаешься.

И он отвернулся, давая понять, что вопрос закрыт.

***

Уже совсем стемнело, когда мы поставили парус на губернаторском пинасе, тридцатифутовом однопалубном суденышке, оставив двоих служителей пристани в портовой сторожке связанными, с кляпами во рту. Пинас был одномачтовый, маленький и, хотя превосходил размерами ту рыбачью лодку, в которой мы совершили плавание вверх по реке, едва ли заслуживал горделивого названия «корабль».

Впрочем, посудина и вправду оказалась весьма ходкой, так что очень скоро мы покинули гавань Кингстона и, подгоняемые свежим вечерним бризом, взяли курс на Эспаньолу.

Контрабандисты полностью взяли управление судном на себя, предоставив Джейми, Лоренцу и мне сидеть на длинных скамьях у бортового ограждения. Поначалу мы болтали о том о сем, но вскоре каждый погрузился в свои собственные мысли.

Джейми то и дело зевал и наконец поддался на мои уговоры и растянулся на лавке, положив голову мне на колени. Что же до меня, то я перевозбудилась и спать не могла.

Лоренц тоже бодрствовал — сидел, сцепив руки на затылке, и глядел на небо.

— Воздух сегодня ночью влажный, — сказал он, кивком указывая на серебристый полумесяц. — Видите легкую дымку вокруг луны? До рассвета может пролиться дождь; правда, в здешних широтах в такое время года это редкость.

Разговор о погоде в силу самой обыденности темы казался как раз подходящим для того, чтобы успокоить мои взвинченные нервы. Я взлохматила густые, мягкие волосы Джейми и сказала:

— Надо же! Вы с Джейми запросто можете предсказывать погоду по небу, не то что я. На сей счет мне только и помнится, что детский стишок: «Когда краснеет небо к ночи, то моряку удачу прочит. А коль краснеет поутру, то моряку не по нутру». Я вот даже не заметила, какого цвета было небо вечером, а вы?

Лоренц добродушно рассмеялся.

— Не берусь сказать, раскраснеется ли оно поутру, но это просто удивительно, насколько надежны подобные приметы. Но разумеется, все это имеет под собой научную основу. Например, это рефракция световых лучей, вызванная капельками тумана в воздухе, такими, какие образуют это видимое облачко вокруг луны.

Я подняла лицо, радуясь свежему ветерку, ворошившему падавшие мне на шею тяжелой волной волосы.

— Но как насчет странных феноменов? — осведомилась я. — Явлений сверхъестественных, таких, к каким научные постулаты попросту неприменимы?

«Я ученый, — вспомнились мне его слова, которым легкий акцент как бы придавал дополнительную весомость, — я не верю в привидения».

— Какие именно явления?

— Ну… — Я помедлила, собираясь с мыслями, и обратилась к примерам, приводившимся Гейлис. — Например, кровоточащие стигматы, астральные путешествия, видения, предсказания — все то, что не находит рационального объяснения? Как быть с этим?

Лоренц хмыкнул, устраиваясь на скамье поудобнее.

— Начнем с того, что функция науки прежде всего описательная то есть она стремиться ответить на вопрос «как?», а не «почему?». Она, разумеется, пытается докопаться и до причины явления, если такое возможно, но заранее признает, что существует множество феноменов, суть и природа которых на настоящий момент непостижима просто в силу недостаточности наших познаний в той или иной области. Главное же — зафиксировать и описать феномен, а не объяснить его. Но конечно, мы надеемся, что рано или поздно объяснение найдется всему.

— Может быть, такой подход присущ науке, но не человеческой природе, — возразила я. — Люди желают объяснения.

— Это точно, — кивнул Лоренц, явно проникнувшись интересом к нашему разговору.

Он выпрямился и сложил руки на чуть выступавшем животике с видом заправского лектора.

— Именно по этой причине ученые выдвигают гипотезы, то есть предполагаемые объяснения причин наблюдаемых явлений. Но гипотезы не следует путать с настоящими объяснениями, основанными на доказательствах. Мне доводилось наблюдать немало явлений, которые можно назвать необычными. Рыбные дожди, например, когда огромное количество рыбы — причем одного вида, более того, одинакового размера — вдруг ни с того ни с сего падает на сушу с ясного неба. Очевидно, что рационального объяснения подобному феномену у нас нет, но следует ли из этого, что мы непременно имеем дело со сверхъестественным вмешательством? Давайте просто сопоставим вероятность того, что некая высшая, божественная сила забавляется, обрушивая рыбьи косяки на головы растерянных людишек, с возможностью привязать это к какому-нибудь природному явлению: водному смерчу, торнадо, чему-нибудь в этом роде. То есть предположить, что наблюдаемый феномен является последствием того, чего мы не видели, но что оказало свое воздействие. Хотя, конечно, — тут его голос зазвучал задумчиво, — мы вправе задаться и тем вопросом, каким образом метеорологическое явление вроде смерча может лишить всех рыбин голов? Только голов! Но всех!

— Вы что, сами такое видели? — заинтригованно спросила я, и он рассмеялся.

— Вот, чувствуется научный подход, — пробормотал Лоренц сквозь смex. — Ученый ведь первым делом что спрашивает: «А откуда вы это знаете? Кто вам сказал? Вы сами видели?» Да, представьте себе, видел я подобные чудеса, причем трижды. Правда, в одном случае наблюдалось падение не рыб, а лягушек.

— Но это наверняка происходило неподалеку от морского побережья или озера.

— В одном случае у моря, в другом — как раз когда посыпались квакушки — действительно близ озера, а в третьем это наблюдалось глубине суши, милях в двадцати от ближайшего водоема. А вот рыбешка при этом выпала той породы, какую можно встретить лишь в океанских глубинах. И ни в одном из этих случаев явлению не сопутствовали какие-либо возмущения воздушной стихии. Ни туч, ни сильного ветра, ни чего-либо похожего на пресловутые смерчи, способные всосать огромное количество воды вместе с водными обитателями. Но рыба с неба падала — это факт, поскольку я сам был тому свидетелем.

— Значит, то, чему вы не были свидетелем, уже и не факт? — язвительно спросила я.

Лоренц рассмеялся, и Джейми шевельнулся на моем бедре, пробормотав что-то во сне. Я пригладила ему волосы, и он снова погрузился в сон.

— Может, да, а может, и нет — науке это не известно. Что там сказано в вашей Библии? «Блаженны не видевшие и уверовавшие»?[51]

— Да, так там и говорится.

— Да, кое-что приходится принимать на веру без достаточных доказательств. — Он снова рассмеялся. — Как ученый и к тому же еще и еврей, я могу с разных позиций взглянуть на такое явление, как стигматы, или на представление о воскресении мертвых, каковое большей частью цивилизованного мира воспринимается как нечто не подлежащее сомнению. Ученый во мне занимает скептическую позицию, едва ли подобающую иудею.

— Вообще-то, — с улыбкой сказала я, — Фома неверующий был иудеем.

— Быть-то был, но, когда уступил сомнению, стал христианином. А потом и мучеником. Кое-кто может сказать, что его погубила вера.

Голос Лоренца наполнился иронией.

— Существуют принципиальные различия между теми явлениями, которые мы принимаем на веру, и теми, относительно которых существуют объективные доказательства. Причины и тех и других могут в равной степени считаться «рациональными». Главное же различие состоит в следующем: люди, которые с полнейшим пренебрежением относятся к самым удивительным феноменам, причины которых научно установлены и подтверждены, готовы любой ценой отстаивать достоверность и реальность того, чего никогда не видели и не переживали. Того, что не имеет доказательств, но, по их мнению, в них и не нуждается. И то сказать, как можно опровергнуть то, что недоказуемо? Вера — сила столь же могучая, как и наука, — заключил Лоренц, чей голос звучал в темноте спокойно и уверенно. — Но гораздо более опасная.

Некоторое время мы молчали, глядя вперед, туда, где нос легкого суденышка разрезал тонкий слой мрака, разделявшего пурпурное небо и серебристо-серое море. Прямо по курсу, неуклонно приближаясь, уже вырисовывался массив острова Эспаньола.

— А где вы видели безголовых рыб? — неожиданно спросила я и не удивилась, увидев, как он кивнул в направлении корабельного носа.

— Там, — ответил он. — На этих островах мне вообще довелось увидеть немало примечательного, может быть, больше, чем где бы то ни было. Таких мест немного.

Несколько минут я молчала, размышляя о том, что ждет нас впереди, и надеясь, что Измаил не был прав, утверждая, будто именно Иэн был тем, кого Гейлисс забрала с собой в Абандауи.

И тут меня посетила мысль, которую события последних суток оттеснили куда-то на задний план.

— Лоренц, я хочу спросить насчет остальных шотландских мальчиков. Измаил говорил нам, что видел их дюжину, включая Иэна. Осматривая плантацию, вы не видели никаких следов остальных?

Он тяжело вздохнул, но ответил не сразу. Я чувствовала, как он старается подобрать слова, чтобы сообщить то, что уже сказал мне холод, пробравший меня до мозга костей.

Ответ последовал не от Лоренца, а от Джейми.

— Мы нашли их, — прозвучал из темноты тихий голос. Его рука опустилась мне на колено и слегка сжала его.

— И больше ничего об этом не спрашивай, Сассенах, потому что ответа все равно не получишь.

Я поняла. Измаил, надо думать, был прав: Иэн с Гейлис, потому что другой возможности Джейми попросту бы не вынес. Я положила руку ему на голову, он слегка повернулся, и его дыхание коснулось моей ладони.

— Блаженны не видевшие и уверовавшие, — едва слышно прошептала я.

***

Незадолго до рассвета мы бросили якорь в небольшой безымянной бухте у северного побережья Эспаньолы. Узкую прибрежную полосу обрамляли утесы, а отчетливо видимый узкий песчаный проход между скалами вел в глубь острова.

Джейми помог мне сойти на берег и обернулся к Иннесу, который шлепал к побережью с тюком припасов.

— Спасибо тебе, charaid[52], — произнес он официальным тоном. — Здесь мы расстанемся. Если будет на то благословение Пресвятой Девы, мы встретимся снова через четыре дня.

На узком лице Иннеса появилось удивление, сменившееся недовольством.

— Ну нет, — возразил он. — Какое расставание? Я никуда не уведу посудину, пока вы все не вернетесь. Лучше останусь здесь.

Джейми с улыбкой покачал головой.

— Не только ты, приятель. Если мне нужна крепкая рука, я обращусь к тебе первому. Не только ты, все вы останетесь здесь, чтобы обеспечить безопасность моей жены и еврея.

Недовольство истаяло, а вот удивления прибавилось.

— Останемся здесь? Все? Но разве тебя никто не будет сопровождать, Макдью?

Он обвел недоверчивым взглядом скалы, опутанные ползучими растениями.

— Эта местность выглядит угрожающе; неразумно соваться туда без надежных друзей.

— Дункан, лучшее, что ты можешь сделать для меня как настоящий друг, — это остаться и подождать здесь, — заявил Джейми, и я вдруг поняла, что до сих пор и не знала, какое имя дали Иннесу родители.

Иннес снова обвел взглядом утесы и, хотя на его худощавом лице отчетливо читалась тревога, кивнул, давая понять, что уступает.

— Будь по-твоему, Макдью. Но знай, что все мы хотели бы пойти с тобой.

Джейми кивнул и отвел глаза.

— Прекрасно знаю, Дункан, — мягко сказал он, после чего снова взглянул на Иннеса и раскрыл объятия.

Однорукий моряк обнял его и неуклюже похлопал ладонью по спине.

— Если появится корабль, — сказал Джейми, — я хочу, чтоб вы проявили осторожность и позаботились о себе. Королевский флот будет искать этот пинас, смекаешь? Не думаю, чтобы их занесло сюда, но если все-таки они нагрянут — или вообще возникнет какая-либо угроза, — сматывайтесь. Ставьте парус и мигом сматывайтесь.

— Ага, смоемся и бросим тебя здесь? Знаешь, Макдью, ты мне много чего можешь понаприказывать, и я все выполню, но уж от этого избавь.

Джейми нахмурился и покачал головой. Рыжая шевелюра и борода вспыхивали в лучах восходящего солнца, словно всполохи огня.

— Дункан, если тебя убьют, ни мне, ни моей жене не будет от этого никакой пользы. Еще раз повторяю: появится корабль — уходите.

Он отвернулся, чтобы попрощаться с другими шотландцами. Иннес глубоко вздохнул. Лицо его выражало явное неодобрение, но возражений с его стороны больше не последовало.

В джунглях было жарко, сыро и, направляясь в глубь суши, мы трое почти не переговаривались. Да и говорить было не о чем: толковать о Брианне при Лоренце мы не могли, а строить какие-либо планы, не добравшись до Абандауи и не выяснив, что там к чему, не имело смысла. Ночью я спала тревожно, то и дело просыпалась в страхе и успокаивалась лишь при виде Джейми, сидящего рядом, привалившись к дереву и устремив отрешенный взгляд на огонь.

К полудню второго дня мы добрались до места. Перед нами вздымался крутой склон из серого известняка, на котором укоренились остроконечные побеги алоэ и жесткая трава. А наверху я увидела их. Мегалиты, огромные, расставленные неровным кругом камни, образовывали венец вокруг вершины холма.

— Ты не говорил, что здесь имеется круг камней, — сказала я, чувствуя слабость, причем не от духоты или сырости.

— С вами все в порядке, миссис Фрэзер?

Лоренц уставился на меня с беспокойством: даже под загаром было видно, как прилила к его добродушному лицу кровь.

— Да, — ответила я, но лицо, как всегда, меня разоблачило.

Джейми тут же оказался рядом, взял меня за руку и поддержал, обняв за талию.

— Ради бога, будь осторожна, Сассенах! — шепнул он. — Держись подальше от этой чертовщины.

— Нам нужно выяснить, здесь ли Гейлис с Иэном, — ответила я. — Идем!

Я заставила свои непослушные ноги передвигаться, и он зашагал со мной рядом, бормоча себе под нос что-то по-гэльски. Наверное, молитвы.

— Их поставили в незапамятные времена, — сказал Лоренц, когда мы поднялись к вершине и оказались в нескольких футах от каменного кольца. — И не рабы, а аборигены, исконные обитатели островов.

Круг был пуст и выглядел безобидно. Всего лишь старые камни, поставленные кем-то в кольцо, да так и оставшиеся неподвижно торчать под солнцем. Джейми с тревогой посмотрел на меня.

— Ты слышишь их, Клэр?

Лоренц удивленно поднял глаза, но ничего не сказал. Я осторожно направилась к ближайшему камню.

— Не знаю, — ответила я. — Сегодня ведь не один из подходящих дней, я имею в виду, не праздник солнца и не праздник костров. Может быть, проход сейчас и открыт. Не знаю.

Крепко держась за руку Джейми, я продвинулась вперед, напряженно вслушиваясь. Если мне это не мерещилось, в воздухе разливалось тихое жужжание, но этот звук вполне могли производить насекомые, благо в джунглях их было предостаточно. С величайшей осторожностью я приложила к ближайшему из камней ладонь.

Я смутно осознавала, что Джейми окликает меня по имени. Каким-то образом мое сознание боролось на физическом уровне, заставляя подниматься и опускаться диафрагму, сжиматься и разжиматься камеры сердца. Уши заполнил пульсирующий гул, вибрация, слишком низкая, чтобы быть звуком, но зато пронизывавшая меня до костей. И где-то там, в центре этого хаоса, находилась Гейлис Дункан, чьи зеленые глаза взирали на меня с усмешкой.

— Клэр!

Оказалось, что я лежу на земле, а надо мной склонились Джейми и Лоренц: их встревоженные лица были видны на фоне неба. Щеки мои были мокрыми, ручеек воды стекал по шее. Я заморгала и пошевелила пальцами рук и ног, чтобы убедиться, что владею своим телом.

Джейми отложил носовой платок, которым обтирал мое лицо, и помог мне сесть.

— С тобой все в порядке, Сассенах?

— Да, — пробормотала я, ощущая легкое смущение. — Джейми, она здесь!

— Кто? Миссис Абернэти?

Брови Лоренца поползли вверх, и он торопливо обернулся, словно боясь, что эта особа материализуется прямо здесь.

— Я слышала ее, видела ее каким-то образом! — Ко мне медленно возвращалась способность мыслить. — Она здесь. Конечно, не в самом кругу, но совсем неподалеку.

— А можешь сказать, где именно?

Джейми положил руку на кортик и быстро огляделся по сторонам.

Я покачала головой и закрыла глаза, пытаясь — не без внутреннего сопротивления — сосредоточиться на недавнем видении. Усилие принесло ощущение темноты, холодной сырости и красного света факелов.

— Думаю, она в пещере. Лоренц, это недалеко?

— Да, — ответил он, с любопытством всматриваясь в мое лицо. — Вход находится неподалеку.

— Отведите нас туда.

Джейми уже был на ногах и старался поднять меня.

— Джейми! — Я придержала его за руку.

— Ну?

— Джейми, она тоже знает, что я здесь.

Да, это заставило его остановиться, и я заметила, как он тяжело сглотнул. Потом решительно сжал зубы, резко кивнул и направился к краю холма, тихо проговаривая молитву:

— A Mhìcheal bheannaichte, dìon sinn bho dheamhainnean, —"Святой Михаил, предводитель воинств небесных, обереги нас от демонов".

***

Чернота была абсолютной. Я поднесла руку к лицу и потерла нос, но ладони при этом не увидела. Однако эта тьма не была пустой. Земля под ногами была шероховатой, неровной, с мелким, хрустевшим при ходьбе крошевом, а стены порой сходились так, что меня удивляло, как могла Гейлис протиснуться в подобную щель.

Даже в тех местах, где подземный коридор расступался, делаясь шире, чем размах моих рук, я продолжала ощущать каменные стены. Впечатление было такое, как будто находишься в темной комнате не одна, а с кем-то еще, с кем-то затаившимся и не издающим ни звука, но чье присутствие рядом, на расстоянии вытянутой руки, все равно каким-то образом ощущается.

Рука Джейми лежала на моем плече, но даже без этого я чувствовала, как он идет следом, по живому теплу, колыхавшему застойный, стылый воздух пещеры.

— Направление верное? — спросил он, когда я на миг остановилась, чтобы перевести дух. — Тут полно боковых ответвлений: я чувствовал их, когда мы проходили мимо. Откуда ты знаешь, куда идти?

— Я слышу. Слышу их. А ты не слышишь?

Я пыталась найти нужные слова. Здешний зов был не таким, как на Крэг-на-Дун, а представлял собой нечто похожее на вибрацию воздуха, следующую за ударом в большой колокол. Я чувствовала, как она отзывается в костях моих рук, вызывает резонанс в пояснице и позвоночнике.

Джейми схватил меня за руку.

— Стой рядом! — велел он. — Сассенах, не дай этому овладеть тобой. Стой!

Я слепо потянулась во тьму, и он прижал меня к своей груди. Стук его сердца у моего виска оказался громче, чем этот гул.

— Джейми, Джейми, держи меня. Не отпускай. Если это заберет меня, Джейми, я больше не смогу вернуться. С каждым разом это все хуже и хуже. Это убьет меня, Джейми.

Он сжал меня так, что затрещали ребра и из легких вышел весь воздух. Правда, спустя мгновение объятия разжались, и Джейми прошел вперед по проходу, продолжая касаться меня протянутой назад рукой.

— Я пойду впереди, — заявил он. — А ты возьмись за мой ремень и не выпускай его, что бы ни случилось.

Так, связкой, мы продолжили медленное нисхождение во мрак. Лоренц хотел идти с нами, но Джейми велел ему ждать у входа в пещеру, чтобы, если мы не вернемся, было кому отправиться на берег, рассказать все Иннесу и остальным.

Если мы не вернемся…

Должно быть, он почувствовал, что я напряглась, поскольку остановился и подтянул меня к себе.

— Клэр, — тихо сказал он, — мне нужно кое-что сказать.

Я уже поняла, что именно, и потянулась, чтобы приложить палец к его губам, но в темноте просто смазала ладонью по лицу. Он перехватил мое запястье и крепко сжал.

— Если придется выбирать, кем из нас пожертвовать, это должен быть я. Ты знаешь это, верно?

Я знала это. Если Гейлис здесь и кому-то из нас придется умереть, чтобы остановить ее, то этот риск возьмет на себя Джейми. Ибо если он умрет, я останусь и смогу преследовать ее за камнями, чего он не сможет.

— Знаю, — прошептала я.

Знала я и то, о чем он не говорил: если Гейлис уже ускользнула сквозь камни, я должна буду последовать за ней.

— Тогда поцелуй меня, Клэр. И помни, что ты значишь для меня больше жизни и я ни о чем не жалею.

Слов у меня не нашлось, и я ответила поцелуями: сначала поцеловала руку, теплые, твердые, согнутые пальцы, потом мускулистое запястье фехтовальщика и лишь затем добралась до губ, на которых, если мне не показалось, ощутила соленый привкус слез.

Потом мы пошли дальше, но у первого бокового тоннеля по левую руку от нас я остановилась.

— Туда.

Шагов через десять впереди забрезжил свет.

То было не тусклое свечение, испускавшееся кое-где скалами, а настоящий свет, хоть и слабый, но позволявший видеть. Я смогла, пусть едва-едва, увидеть свои руки и ноги и всхлипнула то ли от страха, то ли от облегчения. Ощущая себя призраком, постепенно облекающимся в плоть, я шла вперед, навстречу свету и мягкому колокольному гулу.

Свет стал ярче, но затуманился снова, когда Джейми опять проскользнул вперед и его широкая спина отгородила меня от источника освещения. Джейми наклонился и прошел под низким арочным проемом. Я последовала за ним.

Это было просторное помещение, и стены, находившиеся вдали от источника света, оставались холодными и погруженными в сонный пещерный мрак. Однако стена перед нами как будто бодрствовала: огонь вставленного в трещину факела разливался по ней вспышками и бликами, играя на вкраплениях минералов.

— Вот вы и явились.

Гейлис стояла на коленях, взгляд ее был сосредоточен на поблескивающей струйке из белого порошка, который она высыпала из щепоти, оставляя дорожку на темном полу.

До моего слуха донеслось выражавшее не то испуг, не то облегчение восклицание Джейми — он увидел Иэна.

Мальчик лежал на боку в центре пентаграммы, со связанными за спиной руками и ртом, заткнутым белой тряпицей. Рядом с ним был топор с острым как бритва лезвием из сверкающего черного камня, похожего на обсидиан, с рукоятью, украшенной витиеватым узором из бисера, зигзагами и затейливыми линиями в африканском стиле.

— Ни шагу ближе!

Сидя на корточках, Гейлис, глядя на Джейми, скалила зубы в гримасе, мало похожей на улыбку. В руке она держала заряженный пистолет со взведенным курком, второй такой же был заткнут за кожаный ремень, опоясывавший ее талию.

Не сводя взгляда с Джейми, она потянулась к висевшему на том же поясе кошельку и достала оттуда еще пригоршню алмазного порошка. Я видела капли пота, выступившие на ее широком белом лбу. Должно быть, зов невидимого колокола доносился до нее так же, как и до меня. Я же чувствовала себя больной, и вся моя одежда была мокрой от пота, стекавшего по коже противными струйками.

Начертание магического знака близилось к завершению: ей осталась насыпать еще одну тонюсенькую линию, чтобы замкнуть пентаграмму. Камни уже лежали внутри, они вспыхивали на полу цветными огоньками, соединенные переливчатой ртутной дорожкой.

— Ну вот.

Со вздохом облегчения она откинулась на пятки и отбросила рукой с лица упавшие вперед густые волосы.

— Все в порядке. Алмазная пыль удерживает звук снаружи. Он противный, да?

Эти слова были адресованы мне.

Она похлопала Иэна по плечу, и у парнишки расширились глаза от ужаса.

— Ну-ну, mo chridhe. He трясись так, скоро все кончится.

— Убери от него свои лапы, мерзкая сука!

Джейми стремительно шагнул вперед, схватившись за кортик, но остановился, когда Гейлис на дюйм приподняла ствол пистолета.

— Ты напоминаешь мне своего дядюшку Дугала, — сказала она, кокетливо склонив голову набок. — Правда, когда мы встречались, он был старше, чем ты сейчас, но взгляд у тебя тот же самый. Взгляд человека, берущего свое, и будь проклят любой, кто встанет на его пути.

Джейми взглянул на скорчившегося на полу Иэна, потом на Гейлис.

— Да, — спокойно ответил он, — я намерен забрать свое.

— Попробуй, если сможешь, — проворковала она. — Один шаг — и я тебя пристрелю. Если я не сделала этого до сих пор, то лишь потому, что Клэр, кажется, к тебе привязана.

Ее взгляд переместился ко мне, стоявшей в тени позади Джейми.

— Жизнь за жизнь, милая Клэр. Ты как-то пыталась спасти меня у Крэг-на-Дун. Я спасла тебя от расправы в Крэйнсмуире, где тебя хотели судить как ведьму. Мы квиты, не так ли?

Взяв маленькую бутылочку, Гейлис открыла ее и осторожно вылила содержимое на одежду Иэна. По пещере распространился сильный, резкий запах бренди, пары алкоголя достигли факела, и он вспыхнул ярче. Иэн забился и замычал.

— Лежи смирно! — рявкнула Гейлис, пнув его под ребра.

— Не делай этого, Гейлис, — попросила я, зная, что никакого толку от моих слов не будет.

— Я должна, — спокойно ответила она. — Это мое предназначение. Извини, что я заберу девчонку, но мужчина останется тебе.

— Какую девчонку?

Кулаки Джейми сжались с такой силой, что побелевшие костяшки были видны даже в неровном свете факела.

— Брианна — кажется, так ее зовут? — Гейлис снова убрала с лица тяжелые, густые волосы и пригладила их ладонью. — Последняя в роду Ловатов. — Она улыбнулась мне. — Какая удача, что вдруг объявилась ты! Я ведь понятия не имела, что кто-то остался. Искренне считала, что их род пресекся еще до тысяча девятисотого года…

Меня охватил страх, и я ощутила, что Джейми тоже в ужасе. Все его мускулы напряглись.

Должно быть, это отразилось на его лице, потому что Гейлис вдруг вскрикнула, отскочила назад и в тот миг, когда он бросился на нее, нажала на курок.

Громыхнул выстрел, голова Джейми дернулась, откинувшись назад, тело изогнулось, хотя руки продолжали тянуться к ее горлу. Потом он рухнул, перечеркнув упавшим телом край пентаграммы. Иэн издал сдавленный стон.

Звук, родившийся в моем горле, я не столько услышала, сколько ощутила. Что было сказано, я не знала, но Гейлис воззрилась на меня с испугом.

Когда Брианне было два годика, какой-то беспечный водитель столкнулся с моей машиной, задев заднюю дверь как раз с той стороны, где сидела Брианна. Я остановила машину, быстро убедилась, что с девочкой все в порядке, выскочила и помчалась к остановившемуся на некотором расстоянии впереди автомобилю виновника аварии.

Это был рослый, крепкий самоуверенный мужчина чуть за тридцать, но при моем приближении он забился в свой автомобиль, поднял стекло и съежился на сиденье.

Насчет ярости или каких-либо подобных эмоций у меня воспоминаний не сохранилось: просто я точно знала, что сейчас разобью стекло рукой и вытряхну этого типа наружу.

И он тоже это знал.

До этого не дошло: прибытие на место происшествия полиции вернуло меня в нормальное состояние. Потом меня била дрожь, но взгляд этого человека навсегда остался в моей памяти.

Факел давал не так уж много света, но разве что полная тьма могла бы скрыть взгляд Гейлис, вдруг осознавшей, что она пробудила.

Ее рука рванула пистолет из-за пояса, ствол качнулся, круглое отверстие нацелилось прямо на меня. Но меня это не волновало.

Звук выстрела прокатился по пещере эхом, обрушив с потолка водопад пыли и мелких обломков, но я уже успела подхватить с пола топор.

Я отчетливо видела кожаную оплетку, расшитую бисерным узором: красными полосами, желтыми зигзагами и черными бусинками. Черные вкрапления перекликались со сверкающим обсидиановым лезвием, а красные и желтые ловили и отражали свет горевшего за ее спиной факела.

Сзади послышался какой-то звук, но я не обернулась. Отблески пламени вспыхивали красным в ее зрачках.

Джейми говорил мне об опасности красного цвета. Предупреждал, что я могу отдаться ему. Я не отдавалась, он просто поглощал меня.

Ни страха, ни ярости, ни сомнений — только взмах и удар топора.

Удар отдался по моей руке. Я выпустила оружие из онемевших пальцев и стояла неподвижно, не шевельнувшись, даже когда Гейлис качнулась в мою сторону.

Кровь в свете факела не красная. Она черная.

Гейлис нетвердо шагнула вперед, обмякла, словно все мышцы разом отказались ей повиноваться, и рухнула на пол. Последним, что я увидела, были ее широко раскрытые глаза, прекрасные, как драгоценные камни, зеленые, как чистейшей воды изумруды, и уже подернутые осознанием смерти.

Слышались какие-то слова, но я не понимала их смысла: мои уши наполняло громкое жужжание, исходившее из трещин в стенах. Факел затрепетал, по полу и стенам заплясали тени, и я подумала, что это похоже на биение крыл темного ангела.

И снова сзади донесся какой-то звук.

Я обернулась и увидела Джейми. Он ухитрился встать на колени, но его шатало из стороны в сторону, а кровь из раны на голове залила половину лица, окрасив его в черно-красный цвет. Вторая половина была белой, как маска арлекина.

«Останови кровотечение!» — прозвучало в моем сознании, и я принялась искать носовой платок. Но за это время Джейми успел подползти к Иэну и стал развязывать спутывавшие паренька кожаные ремни, окропляя его рубашку каплями своей крови. Освободившись, бледный, как привидение, Иэн вскочил на ноги и протянул руку своему дяде, чтобы помочь подняться.

Джейми положил руку мне на плечо, и я молча протянула ему платок. Он торопливо обтер лицо, схватил меня за руку и поволок к тоннелю. Я споткнулась, чуть не упала, но ухитрилась сохранить равновесие. Все это помогло мне вернуться к действительности.

— Идем! — торопил меня Джейми. — Ты что, не слышишь ветра? Там, наверху, буря.

Сначала его слова показались мне бессмыслицей: какой еще ветер в пещере? Но он был прав: трещины вовсе мне не померещились, они были сквозными, и сейчас легкое дуновение из них сменялось набиравшим силу в узком проходе самым настоящим ветром.

Я обернулась было назад, но Джейми тянул меня, не давая задержаться. Последним, что я увидела в пещере, было свечение гагатов и рубинов и смазанный белый рисунок посреди пола. Но тут в пещеру с воем ворвался очередной порыв ветра, и факел погас.

— О боже! — послышался где-то рядом голос насмерть перепуганного Иэна. — Дядя Джейми!

— Я здесь.

Голос Джейми прозвучал из темноты впереди меня, на удивление спокойный, но достаточно громкий, чтобы перекрыть шум ветра.

— Я здесь, парень. Иди ко мне, Иэн, и не бойся: это просто дышит пещера.

Вот зря он это сказал. Потому что, едва прозвучали эти слова, как я ощутила на своей шее холодное дыхание камня и покалывание, когда все мои волоски встали дыбом. Образ пещеры как чего-то живого, дышащего, проникнутого слепой злобой возник в моем воображении, заставив похолодеть от ужаса.

По-видимому, Иэн испытывал не меньший страх: он слабо охнул, дрожащая рука нащупала мою и сжала ее, словно в ней была последняя надежда на спасение.

Я ответила таким же сильным пожатием, тогда как другая моя рука шарила впереди в темноте — и почти сразу наткнулась на могучую фигуру Джейми.

— Иэн со мной, — сказала я. — Ради бога, давай убираться отсюда!

В ответ он стиснул мою руку, и так, держась друг за друга, мы двинулись назад по продуваемому ветром тоннелю, спотыкаясь и натыкаясь один на другого в смоляной тьме. И все это время за нашими спинами вздыхал и стонал призрачный ветер.

Я не видела ничего, даже светлого пятнышка впереди, хотя знала, что на Джейми надета белая рубашка. Не улавливала даже намека на колыхание собственной светлой юбки, хотя чувствовала, как вьется она при ходьбе вокруг ног, и слышала шелест ткани, смешивавшийся со вздохами ветра.

Дуновение ветра отзывалось в трещинах и щелях шепотом и стонами. Я пыталась заставить себя выбросить из памяти то, что осталось позади, отделаться от мерзкого ощущения, что ветер нес с собой голоса, нашептывающие где-то на пределах возможностей слуха ужасные и гнусные тайны.

— Я слышу ее! — неожиданно воскликнул позади меня Иэн срывающимся от паники голосом. — Слышу! О боже! Боже! Она идет!

Я оцепенела, крик застрял в моем горле. Холодный голос рассудка звучал в голове, убеждая, что это не может быть правдой, что это всего лишь ветер да страхи Иэна, но он никак не помогал совладать с диким, леденящим ужасом, разраставшимся из холодного кома в желудке и делающим ноги ватными.

Джейми обхватил одной рукой меня, а другой — Иэна и прижал нас к своей груди, приглушив пугающие звуки. Он пахнул сосновым дымом, потом и бренди, и, ощутив его близость, я едва не зарыдала от облегчения.

— Тихо! — яростно сказал он. — Молчите вы, оба! Я не позволю ей прикоснуться к вам. Никогда!

Он крепко прижал нас к себе. Я ощущала биение его сердца под моей щекой и костлявое плечо Иэна, соприкасавшееся с моим. Потом Джейми ослабил объятия.

— Надо идти, — повелительно произнес он. — Это просто ветер. Когда на поверхности меняется погода, ветер продувает трещины в скалах и издает подобные звуки. Мне доводилось слышать их и раньше. Там, наверху, начинается буря. Идем.

***

Буря продолжалась недолго. К тому времени, когда мы выбрались на поверхность, щурясь и моргая от солнечного света, дождь уже кончился, оставив мир обновленным и освеженным.

Лоренц укрывался у входа в пещеру под намокшей пальмой. Завидев нас, он вскочил на ноги: облегчение разгладило морщины на его лице.

— Что с вами? — спросил он, переводя взгляд с меня на окровавленного Джейми.

— Все в порядке, — улыбнулся Джейми.

Он повернулся и подал знак Иэну.

— Честь имею представить моего племянника, Иэна Муррея. Иэн, это доктор Штерн; когда мы искали тебя, он оказал нам неоценимую помощь.

— Весьма признателен вам, доктор, — проговорил Иэн, утер рукавом лицо и бросил взгляд на Джейми. — Я знал, что ты явишься, дядюшка Джейми, — сказал он с неуверенной улыбкой, — но ты малость припозднился, а?

Его улыбка стала шире, но тут же истаяла. Он задрожал и отчаянно заморгал, силясь сдержать подступившие к глазам слезы.

— Что правда, то правда, Иэн, и я признаю свою вину. Иди сюда, bhalaich.

Джейми раскрыл объятия и прижал племянника к себе, похлопывая по спине и бормоча ему на ухо что-то по-гэльски.

Глядя на них, я забылась и не сразу поняла, что Лоренц обращается ко мне.

— Вы хорошо себя чувствуете, миссис Фрэзер? — спросил он и, не дожидаясь ответа, взял меня за руку.

— Не вполне.

По правде говоря, я чувствовала себя совершенно опустошенной, вымотанной, как после родов, но без сопутствующего им ликования. Все вокруг казалось не вполне реальным: и Джейми, и Иэн, и Лоренц воспринимались как куклы, двигавшиеся где-то в отдалении и издававшие звуки, для восприятия и понимания которых мне приходилось напрягаться.

— Думаю, нам лучше покинуть это место, — сказал Лоренц, бросив взгляд на зев пещеры, откуда мы только что появились.

Он выглядел слегка обеспокоенным и про миссис Абернэти ничего не спросил.

— Полагаю, вы правы, — согласилась я.

Образ пещеры, которую мы покинули, отчетливо запечатлелся в моей памяти, однако казался столь же нереальным, как зеленые джунгли и серые скалы, окружавшие нас сейчас.

Не дожидаясь мужчин, я повернулась и зашагала прочь.

Но чем дольше мы шли, тем сильнее становилось ощущение отчужденности. Я чувствовала себя автоматом, собранным вокруг некой стальной сердцевины и работающим, пока заведена пружина. Я следовала за широкой спиной Джейми сквозь заросли и по прогалинам, в тени и под солнцем, не замечая этого и не задаваясь вопросом, куда мы идем. Пот заливал мне глаза, но я не удосуживалась даже утереть лоб. В конце концов, уже ближе к закату, мы остановились на маленькой поляне возле источника, где устроили примитивный лагерь.

К тому времени я уже составила впечатление о Лоренце Штерне как о самом полезном спутнике в пешем путешествии. Он оказался не только мастером находить и устраивать убежища, как и Джейми, но и прекрасным знатоком здешней флоры и фауны. Нырнув в джунгли, через полчаса он вернулся с охапкой съедобных кореньев, грибов и фруктов, ставших прекрасным дополнением к спартанскому рациону из наших котомок.

Пока Лоренц добывал снедь, а Иэн собирал хворост для костра, я с плошкой воды присела рядом с Джейми, чтобы заняться раной на его голове.

После того как была смыта кровь с лица и волос, выяснилось, к немалому моему удивлению, что пуля не сорвала ему, как казалось, часть скальпа, а пронзила кожу как раз над линией волос и, очевидно, застряла в голове. Во всяком случае, ничего похожего на выходное отверстие обнаружить не удалось. Встревоженная этой загадкой, я принялась с нарастающим возбуждением пальпировать череп Джейми, пока пациент не вскрикнул от боли, указав, что пуля найдена. На затылке у него обнаружилась здоровенная мягкая шишка. Пистолетная пуля, повинуясь таинственным законам, прошла под кожей, обогнула череп и застряла на затылке.

— Господи боже мой! — вырвалось у меня.

Сама себе не веря, я снова прощупала шишку: ошибки не было.

— Ты всегда говорил, что башка у тебя крепкая, и будь я проклята, если это не правда. Она выстрелила в тебя, можно сказать, в упор, но чертова пуля не пробила твою черепушку.

Джейми, поддерживавший голову ладонями, пока я производила свои манипуляции, издал звук, средний между фырканьем и стоном.

— Ну ладно, — пробурчал он. — Спорить не стану, лобная кость у меня толстая, но если бы миссис Абернэти использовала полноценный пороховой заряд, даже моя башка бы не выдержала.

— Как ты себя чувствуешь?

— А ты как думаешь? Череп, слава богу, цел, но саднит изрядно, и сильная боль в висках.

— Могу себе представить. Потерпи немного: я постараюсь извлечь пулю.

Не зная, в каком состоянии мы можем найти Иэна, я таскала с собой самый маленький из моих медицинских саквояжей, в котором, к счастью, имелись флакон со спиртом и небольшой скальпель. Мне пришлось сбрить часть буйной гривы Джейми прямо пониже шишки и протереть кожу спиртом для дезинфекции. От спирта мои пальцы похолодели, и тем более теплой и живой ощущалась под ними кожа.

— Три глубоких вздоха — и держись! — пробормотала я. — Сейчас сделаю разрез. Будет больно, но это быстро пройдет.

— Действуй.

Задняя часть его шеи вроде бы слегка побледнела, но пульс оставался ровным. Он послушно принялся дышать, набирая полную грудь воздуха и с шумом выдыхая. Я зажала складку затылочной кожи между указательным и третьим пальцами левой руки, и на третьем его выдохе, сказав «сейчас!», произвела надрез. Джейми слабо замычал, но не вскрикнул. Большим пальцем правой руки я надавила на опухоль, сначала мягко, потом посильнее, и пуля, поддавшись, выскользнула в сделанный мной разрез и упала в мою левую ладонь, как виноградина.

— Готово! — выдохнула я и только сейчас поняла, что всю операцию проделала не дыша.

Маленький кусочек свинца, несколько сплющенный от соприкосновения с добротным шотландским черепом, отправился в его подставленную ладонь.

— Сувенир, — сказала я с дрожащей улыбкой, приложила к месту разреза тампон, закрепила его вокруг головы повязкой и внезапно ни с того ни с сего разрыдалась.

Слезы так и лились по моим щекам, плечи содрогались, но я воспринимала это как будто со стороны, словно находясь вне тела. И с оттенком легкого удивления.

— Сассенах, что с тобой? — спросил Джейми, встревоженно глядя на меня из-под наспех сделанной повязки.

— Н-н-не зн-н-аю. Я пл-л-ачу. Н-не зн-н-наю почем-м-му, — бормотала я, содрогаясь от рыданий.

— Иди сюда.

Он усадил меня к себе на колени, крепко обнял и прижался щекой к моему затылку.

— Все будет хорошо, — прошептал он. — Уже сейчас все прекрасно, mo chridhe, уже сейчас.

Мягко покачивая меня и поглаживая мои волосы, Джейми принялся шептать мне на ухо всякие нежные глупости, и это, как по волшебству, покончило с моим отчуждением. Я вернулась в свое тело, теплое и дрожащее, чувствуя на губах соль собственных слез.

Постепенно рыдания стихли. Я льнула к груди Джейми, то и дело икая, но не чувствуя ничего, кроме спокойствия и умиротворения от самого его присутствия.

Возвращение Лоренца и Иэна едва ли было бы мной замечено, если бы не удивленный вопрос племянника:

— Дядюшка Джейми, что это у тебя весь затылок в крови?

— Может быть, Иэн, потом ты наложишь мне новую повязку, — беззаботно отозвался Джейми. — Сейчас у меня на руках твоя тетушка.

А вскоре меня, убаюканную в его крепких объятиях, окончательно сморил сон.

***

Проснувшись через некоторое время, я обнаружила себя завернутой в одеяло, а рядом, привалившись к дереву и положив руку на мое плечо, сидел Джейми. Он почувствовал мое пробуждение, и его пальцы слегка сжались. Было совершенно темно, где-то на расстоянии вытянутой руки слышалось ритмичное посапывание.

Должно быть, Лоренца, сонно подумала я, поскольку голос юного Иэна доносился с противоположной стороны, из-за Джейми.

— Нет, — медленно говорил он, — по правде говоря, на корабле было не очень страшно. Нас всех держали вместе, так что я водил компанию с другими ребятами, еды давали достаточно и выводили по двое прогуляться на палубу. Конечно, нам было не по себе, ведь мы знать не знали, куда нас везут, и никто из матросов слова нам не говорил, но в остальном с нами обращались сносно.

«Бруха» держала курс к устью реки Йалла, чтобы доставить свои живой груз, растерянных мальчишек, прямиком в Роуз-холл, в объятия миссис Абернэти. В новую тюрьму.

Подвал под сахарной мельницей, оборудованный всем необходимым, вплоть до постелей и ночных горшков, был, если не считать не умолкавшего в дневное время шума жерновов, в общем-то, приемлемым местом содержания. Другое дело, что никто из ребят понятия не имел, почему там оказался, и им оставалось лишь строить догадки, одна невероятнее другой.

— А время от времени к нам вместе с миссис Абернэти спускался здоровенный черный детина. Мы всякий раз умоляли сказать нам, зачем мы здесь, чего от нас хотят и почему не отпускают, но она лишь улыбалась, похлопывала нас по плечу и говорила, что мы все узнаем в нужное время. Потом она выбирала одного из мальчиков, черный детина брал его за руку и уводил.

Последние слова Иэн произнес несчастным тоном.

— Ну и как, они потом возвращались? — спросил Джейми, одновременно легонько потрепав меня ладонью по плечу.

Я потянулась и прижала его руку покрепче.

— Нет… обычно не возвращались. Как раз это и нагоняло на нас страху.

Черед Иэна настал через восемь недель после прибытия. Трое ребят уже успели исчезнуть, когда яркие зеленые глаза миссис Абернэти остановились на нем. Но он отказался подчиняться.

— Я пнул этого черного громилу, даже за руку его укусил — ну и гадость! У него кожа была вымазана каким-то вонючим жиром. Да только проку от моего сопротивления не было: этот тип дал мне такую затрещину, что в ушах зазвенело, схватил и унес на руках, как щенка.

Иэна оттащили на кухню, раздели, вымыли, обрядили в свежую рубашку (другой одежды не дали) и отправили в хозяйский дом.

— Дело было уже к ночи, — печально рассказывал он. — Все окна светились огнями, и это было очень похоже на Лаллиброх, когда мы спускались в сумерках с холмов, а в усадьбе зажигали все лампы. У меня чуть сердце не разорвалось от этого зрелища, от мыслей о доме.

Однако времени тосковать по дому ему не предоставили: Геркулес (или Атлас) отвел его наверх, в помещение, явно служившее спальней миссис Абернэти. Она ждала его там, облаченная в мягкий, свободный халат, по кайме которого золотыми и серебряными нитями были вышиты какие-то причудливые фигуры.

С приветливой, доброжелательной улыбкой она предложила ему какой-то напиток. Запах у него был странный, но не противный, да и выбора у парнишки не было. Он выпил.

В помещении стоял длинный низкий стол, а по обе его стороны — два удобных кресла с кистями и балдахинами на манер королевских тронов. По приглашению хозяйки Иэн уселся в одно из них, она — в другое, и начались расспросы.

— О чем она спрашивала? — спросил Джейми, поскольку на этом месте паренек замялся.

— Все больше о доме, о семье. Выведывала, как зовут всех моих братьев и сестер, дядюшек и тетушек.

Я слегка вздрогнула. Так вот почему Гейлис не выказала ни малейшего удивления, когда мы появились!

— Ну и обо всем в этом роде, дядюшка. А потом она спросила… спросила… в общем, доводилось ли мне баловаться с девушками. Да так запросто, словно поинтересовалась, ем ли я кашу на завтрак.

Вспомнив об этом, Иэн вздрогнул.

— Неохота мне было отвечать, прямо до смерти, но я ничего не мог поделать. К тому времени мне стало жарко, ну ровно при лихорадке, а руки-ноги потяжелели, так просто и не пошевелишь. Но я отвечал на все ее вопросы, а она просто сидела и смотрела на меня своими огромными зелеными глазами.

— И ты говорил ей всю правду?

— Ну да. — Иэн говорил медленно, заново прокручивая все в памяти. — Не мог не говорить и говорил — про Эдинбург, и про типографию, и про моряка, и про бордель, и про Мэри… в общем, про все.

Один из его ответов вызвал у Гейлис неудовольствие. Лицо ее застыло, глаза сузились, и в тот миг Иэн не на шутку перепугался. Наверное, задал бы дёру, но мешали отяжелевшие конечности да присутствие черного гиганта, неподвижно маячившего у двери.

— Она вскочила, топала ногами, кричала, что я никуда не годен, потому что не девственник, а это вовсе не дело, чтобы такие сопляки, как я, уже спознались с девчонками. Но потом прекратила браниться, налила себе бокал вина, выпила и остыла. Рассмеялась, присмотрелась ко мне повнимательнее и заявила, что, может быть, не такой уж я и пропащий. И ежели не гожусь для того, что было у нее на уме, она найдет мне другое применение.

Голос Иэна звучал сдавленно, словно ему жал воротник. Джейми, однако, успокаивающе хмыкнул, и мальчишка, помедлив, продолжил:

— Ну вот… потом она взяла меня за руку и подняла с кресла. Сняла с меня рубашку и — клянусь, дядюшка, это сущая правда! — встала передо мной на колени и взяла моего петушка в рот.

Рука Джейми напряглась на моем плече, но на лице ничего не отразилось, кроме спокойной заинтересованности.

— Я тебе верю, Иэн, верю. Значит, она занялась с тобой любовью?

— Любовью? — удивленно переспросил мальчик. — Ну, я бы не сказал. Она сделала так, чтобы у меня встал, уложила меня в постель, легла сама и… проделывала всякие разности. Но не совсем так, как это было у меня с Мэри.

— О, я и не предполагал, что было так же, — сухо обронил Джейми.

— Бог свидетель, странно все это было, — продолжил Иэн с дрожью в голосе. — Поднял я ненароком глаза и вижу: этот черный громила стоит возле кровати с подсвечником. А она велела ему поднять свечи выше. Чтобы ей, значит, лучше видно было.

Паренек прервался, и я услышала булькающий звук. Он отпил воды и испустил глубокий, дрожащий вздох.

— Дядя, было у тебя такое, чтобы тебе пришлось лечь с женщиной, когда ты этого не хотел?

Джейми помедлил, сжав пальцами мое плечо, но затем ответил:

— Всякое бывало, Иэн.

— Ох. — Мальчик снова умолк, и я услышала, как он почесал в затылке. — Не пойму я, как это вообще получается? Ну, когда ты этого ничуточки не хочешь, когда тебя от этого с души воротит, а тебе все равно приятно?

Джейми издал короткий сухой смешок.

— Знаешь, Иэн, это происходит потому, что у твоей штуковины совести нет, а у тебя есть.

Он отпустил мое плечо и повернулся к племяннику.

— Не переживай ты из-за этого, парень. Каждому случается оказаться в затруднительном положении. Так или иначе, у тебя не было выбора, и, возможно, это спасло тебе жизнь. Другие ребята — те, которые не вернулись в подвал, — думаешь, они были девственниками?

— Ну да, насколько я могу судить. Вообще-то делать нам было нечего, только разговаривать. Со временем мы уже знали друг о друге немало. Некоторые ребята бахвалились, что, дескать, давно уже спознались с девчонками, да только сдается мне, что они привирали — сужу по тому, как они это описывали.

Он помолчал, а потом не без внутреннего сопротивления спросил то, что должен был спросить:

— Дядюшка, ты знаешь, что с ними стало? С остальными ребятами, которые были со мной?

— Нет, Иэн, — ответил Джейми, — понятия не имею.

Он откинулся назад, прислонился к дереву и глубоко вздохнул.

— Как думаешь, Иэн, можешь ты заснуть, а? Дело в том, что завтра нам предстоит нелегкий путь к побережью и надо набраться сил.

— О да, дядюшка, я могу поспать, — заверил его племянник. — Но, может, лучше будет, если я покараулю? А тебе нужно как следует отдохнуть, после того как в тебя стреляли, и все такое…

Он запнулся, а потом смущенно добавил:

— Я даже не поблагодарил тебя, дядюшка Джейми.

Джейми рассмеялся, на сей раз искренне.

— Ты просто прелесть, приятель. Давай-ка, парень, клади голову — и спать! Если что, я тебя разбужу.

Иэн послушно свернулся клубочком, и спустя несколько мгновений я услышала ритмичное посапывание. Джейми, привалившись к дереву, улыбнулся.

— А ведь он прав, Джейми. Тебе бы тоже не мешало поспать, — заметила я, приподнявшись и сев рядом с ним. — А я покараулю, мне все равно не спится.

Его глаза были прикрыты, отблески угасающего огня плясали на веках. Не открывая глаз, он нащупал мою руку.

— Ну, если ты не против того, чтобы немножко посидеть со мной рядом, можешь покараулить. Спать-то мне не хочется, но когда глаза закрыты, голова болит меньше.

Некоторое время мы сидели молча, взявшись за руки. Со стороны источника порой доносились странные звуки, производимые кем-то из обитателей джунглей, но никакой угрозы для нас они в себе не таили.

— Мы вернемся на Ямайку? — спросила я наконец. — За Фергюсом и Марсали?

Джейми покачал головой, но это причинило такую боль, что у него вырвался стон.

— Нет. Думаю, мы поплывем на Элевтеру. Это голландское владение, нейтральное. Оттуда отправим Иннеса на посудине Джона с весточкой к Фергюсу, чтобы он присоединился к нам. Что же до Ямайки, то ноги моей там не будет, если только не вынудят обстоятельства.

— Да уж, это точно.

Я снова помолчала, потом продолжила:

— Хотелось бы знать, как дела у мистера Уиллоби, то есть у И Тьен Чо. Не думаю, чтобы кто-то мог найти его, пока он скрывается в горах, но…

— Ну уж он-то справится прекрасно, — прервал меня Джейми. — У него и пеликан имеется — рыбешку для него ловить. И потом, он наверняка найдет способ перебраться на юг, на Мартинику. Там есть небольшая колония китайских торговцев. Я рассказывал ему о ней и обещал доставить его туда, когда мы закончим свои дела на Ямайке.

— Ты на него уже не сердишься?

Я посмотрела на него с любопытством, но его лицо в отблесках костра оставалось спокойным. На сей раз ему хватило осторожности не качать головой, а ограничиться поднятием одного плеча и гримасой.

— Нет, чего уж там. — Джейми вздохнул и поерзал, устраиваясь поудобнее. — Сдается мне, он толком не задумывался над тем, что делает, и не понимал, чем все это может кончиться. И глупо ненавидеть человека за то, что он не дал тебе нечто такое, чего и сам-то не имел.

Глаза его открылись. В них появился намек на улыбку, и я поняла, что он подумал о Джоне Грее.

Иэн во сне дернулся, громко всхрапнул и перекатился на спину, широко раскинув руки. Джейми взглянул на племянника, и его улыбка сделалась шире.

— Слава богу, — прошептал он, — паренек сможет вернуться к матери с первым же кораблем, отплывающим в Шотландию.

— Вот уж не знаю, — улыбнулась я в ответ, — захочется ли ему возвращаться в Лаллиброх после стольких приключений.

— Меня не заботит, чего ему хочется, а чего нет, — твердо заявил Джейми. — Он отправится домой, даже если для этого мне придется заколотить его в ящик. Ты что-нибудь ищешь, Сассенах? — спросил он, увидев, как я шарю в темноте.

— Уже нашла, — отозвалась я, вытаскивая из кармана комплект для подкожной инъекции, и проверяя на убывающем свету содержание ампулы. — О, да тут еще лошадиная доза.

Джейми сел немного прямее.

— Меня ничуточки не лихорадит, — осторожно сказал он. — И если тебе взбрело в голову засадить мне в башку иглу с этой гадостью, лучше подумай еще раз.

— Да при чем тут ты? — отмахнулась я. — Это для Иэна. Или ты собираешься вернуть его матушке в придачу с сифилисом, триппером и еще чем-нибудь столь же забавным?

— Ох, сифилис? Ты думаешь?

— Нисколько не удивилась бы, если это так. Прогрессирующее слабоумие и нарушение речи — один из симптомов запущенной болезни. Я имею в виду, что говорила Гейлисс с трудом. Да и вообще, лучше, по-моему, перестраховаться, чем потом жалеть.

Джейми фыркнул.

— Возможно, это поможет Иэну усвоить, какова цена легкомыслия. Но я, пожалуй, отвлеку Штерна, заманю его под каким-нибудь предлогом в лес, пока ты будешь обрабатывать паренька. Для еврея Лоренц просто золотой малый, но он чертовски любопытен, а мне, знаешь ли, не хочется, чтобы тебя после всего этого сожгли за ведовство на главной площади Кингстона.

— Не думаю, чтобы это было удобно для губернатора, — заметила я. — Пусть даже лично он получил бы от этого удовольствие.

— Сомневаюсь, чтобы он получил удовольствие, Сассенах, — тихо проворчал Джейми с интонацией, соответствующей моей. — Скажи-ка, камзола моего поблизости не видно?

— Здесь он.

Я нашарила одежду, лежавшую на земле возле меня, и протянула ему.

— Ты что, озяб?

— Нет. — Он положил камзол себе на колени. — Просто хочу, чтобы даже во сне дети были ко мне как можно ближе.

Он улыбнулся мне, сложил руки поверх кармана камзола, где лежали фотографии Брианны и миниатюра с изображением Уилли, и закрыл глаза.

— Спокойной ночи, Сассенах.

### Глава 63. ИЗ ГЛУБИН

Поутру, приободренные отдыхом и завтраком из печенья и подорожника, мы двинулись к побережью. Настроение у всех было боевое, даже у Иэна, который, пройдя первые четверть мили, забыл о своей показной хромоте. Однако, когда мы спустились по теснине к морю, перед нами предстало нечто примечательное.

— Боже мой, это они! — вскричал Иэн. — Пираты!

Он повернулся с явным намерением пуститься наутек, но Джейми удержал его за руку.

— Это не пираты, — сказал он. — Это рабы. Посмотри как следует.

Не обученные управлению большими кораблями беглые рабы с плантаций у реки Йалла, видимо, предприняли отчаянную попытку добраться до Эспаньолы, но их каким-то ветром занесло на этот остров и выбросило на берег. Сейчас «Бруха» лежала на боку на отмели, киль глубоко застрял во влажной грязи. Вокруг суетились возбужденные рабы. Одни размахивали руками, оглашая побережье криками, другие уже бежали в глубь острова, чтобы укрыться в джунглях, некоторые помогали оставшимся товарищам выбраться из корпуса потерпевшего крушение судна.

Быстрый взгляд на море мигом открыл причину их переполоха. На горизонте белел парус, увеличивавшийся в размерах прямо у нас на глазах.

— Военный корабль, — с интересом сказал Лоренц.

Джейми буркнул что-то по-гэльски, и Иэн покосился на него в испуге.

— Уносим ноги! — резко бросил Джейми.

Он повернул Иэна за плечо и направил его назад, вверх по ущелью, потом схватил меня за руку.

— Подожди! — остановил его Лоренц, всматриваясь из-под ладони в морской горизонт. — Там еще один корабль. Маленький.

Личный пинас губернатора Ямайки, заложив такой крутой вираж, что его опасно накренило бортом к воде, с наполненными ветром парусами скользил по заливу.

На секунду Джейми замер, оценивая возможности, затем снова схватил меня за руку.

— Вперед!

К тому времени, когда мы добежали до кромки воды, спущенная с пинаса шлюпка уже пробивалась сквозь прибой. Риберн с Маклеодом налегали на весла. Запыхавшись, я ловила ртом воздух, ноги после такого рывка были ватные. Не теряя времени, Джейми подхватил меня на руки и помчался дальше, навстречу прибою, к лодке. Лоренц с Иэном, пыхтя, неслись за нами по пятам. В ста ярдах от нас, на носу пинаса, я увидела Гордона с ружьем в руках. Он заметил наше приближение, и его мушкет громыхнул, выпустив облачко дыма. В тот же миг выстрелил в воздух и стоявший за его спиной Мелдрум. Они быстро перезарядили оружие и прикрывали отплытие ялика, пока дружеские руки не подхватили нас, не затащили на борт и не подняли туда лодку.

— Поворот кругом! — скомандовал Иннес, налегая на штурвал. Пинас стал разворачиваться, ветер снова наполнил паруса. Джейми усадил меня на скамью и сам, тяжело дыша, плюхнулся рядом.

— Дункан, — пропыхтел он, еще не отдышавшись, — разве я… не говорил, чтобы ты не высовывался?

— Побереги дыхание, Макдью, — усмехнулся в усы Иннес — У тебя его не так много, чтобы тратить на пустую болтовню.

Он крикнул что-то Маклеоду, который кивнул и принялся колдовать со снастями. Пинас круто накренился, сменил курс и устремился в узкую бухточку — и прямиком к военному кораблю, находившемуся сейчас достаточно близко, чтобы я могла видеть носовое украшение под его бушпритом, резную фигуру дельфина.

Маклеод проорал что-то по-гэльски, сопровождая слова красноречивыми, не оставлявшими сомнений в смысле сказанного жестами. Под торжествующее горловое пение Иннеса мы проскочили мимо «Дельфина», буквально подрезав ему нос. Изумленные матросы таращились вниз через поручни.

Когда мы вылетели из бухты, я посмотрела назад и увидела, что тяжелый трехмачтовый «Дельфин» все еще следует прежним курсом. В открытом море пинас не выиграл бы гонку у военного корабля, но в проливах, гаванях и прибрежных водах легкость и маневренность давали ему определенное преимущество над этим левиафаном.

— Они гнались за кораблем рабов, — объяснил Мелдрум, проследив за моим взглядом. — Мы увидели, как военный корабль настигает беглецов милях в трех от острова, и решили, что, пока они будут заняты невольниками, мы сможем проскочить, забрать вас с берега и убраться восвояси.

— Неплохая идея, — с улыбкой сказал Джейми. Его грудь высоко вздымалась, но дыхание он уже восстановил. — Хотелось бы только надеяться, что «Дельфин» задержится здесь достаточно надолго.

Предупредительный крик Риберна указал на то, что эта надежда может и не оправдаться. Глядя назад, я увидела блеск бронзы: на «Дельфине» расчехлили длинные кормовые пушки и канониры наводили их на цель.

Целью являлись мы, и понимание этого порождало далеко не самые приятные ощущения. Однако мы двигались, двигались быстро, а Иннес, заметив угрозу, стал налегать на штурвал, закладывая крутые галсы то в одну, то в другую сторону.

Обе кормовые пушки громыхнули одновременно. Вода взметнулась в дюжине футов слева от носа. Двадцатичетырехфунтовое ядро при попадании прошило бы палубу пинаса насквозь и отправило нас на дно.

Выругавшись, Иннес сгорбился над штурвалом. Отсутствие одной руки делало его фигуру неуклюжей и кривобокой, но со своим делом он справлялся: наш курс стал совершенно непредсказуемым, и ни один из последующих выстрелов уже не пришелся в опасной близости от нас. Затем раздался несравненно более громкий залп. Когда дым развеялся, мы увидели, что корпус «Брухи» разлетелся в щепки. «Дельфин» расстреливал застрявшее на мели судно из носовых орудий.

На побережье, накрыв толпу беглых невольников, обрушился град крупной картечи. Тела разрывало в клочья, подбрасывало в воздух, расшвыривало по прибрежному песку кровавыми ошметками.

— Пресвятая Мария, Матерь Божья… — прошептал Иэн белыми трясущимися губами и осенил себя крестным знамением, не в силах оторвать полного ужаса взгляда от кровавой бойни на побережье. Еще один залп проделал в борту «Брухи» огромную дыру. Часть зарядов лишь взметнула песок, но куда больше накрыло бегущих людей.

Мы обогнули мыс, вырвались на простор открытого моря, и усыпанный изувеченными трупами берег пропал из виду.

— …помяни в молитвах нас, грешных, ныне и в час нашей кончины, — шепотом закончил свою молитву Иэн и еще раз перекрестился.

Разговоров на борту почти не велось, только Джейми велел Иннесу править на Элевтеру, а тот обменялся мнениями с Маклеодом насчет лучшего курса. Все остальные испытывали слишком сильное потрясение от увиденного и слишком сильное облегчение от собственного спасения, чтобы болтать понапрасну.

Погода была прекрасная, с ровным свежим ветром, и мы летели как на крыльях. К закату Эспаньола исчезла за горизонтом, а слева вырастал остров Большой Терк.

Я съела свою порцию печенья, попила воды и свернулась на дне лодки, пристроившись между Джейми и Иэном. Иннес, зевая, лег отдыхать на носу, тогда как Маклеоду и Мелдруму предстояло поочередно править рулем, неся ночную вахту.

Утром меня разбудил крик. Я приподнялась на локте, моргая и потягиваясь после ночи, проведенной на голых досках. Джейми стоял на ногах, утренний ветер трепал его волосы.

— Что случилось? — спросила я его. — Что за шум?

— Глазам своим не верю! — ответил он, всматриваясь в даль. — Опять эта чертова посудина.

Я поднялась на непослушные ноги и убедилась в его правоте: далеко позади виднелись крохотные белые паруса.

— Ты уверен? — спросила я, вглядываясь из-под ладони. — Как можно узнать корабль с такого расстояния?

— Я бы, конечно, не узнал, куда мне. Но Иннес с Маклеодом на этом собаку съели, и они уверяют, что за нами увязался чертов английский кровосос. Они приметили направление, в котором мы отплыли, и пустились в погоню, как только разделались с теми черными бедолагами на Эспаньоле.

Он отвернулся от борта и пожал плечами.

— Беда в том, что мы тут ни черта не можем поделать. Вся надежда только на то, что мы далеко от них оторвались. Иннес говорит, что у нас есть шанс ускользнуть возле Кошачьего острова, если мы доберемся туда дотемна.

За весь день военный корабль так и не смог приблизиться к нам на дистанцию орудийного огня, но Иннес выглядел все более и более обеспокоенным.

***

Морской пролив между островами Кэт и Элевтера был узким, заполненным коралловыми рифами, и никакой военный корабль не мог бы преследовать нас в этом тесном проходе, однако и мы не могли маневрировать там с высокой скоростью, спасаясь от дальнобойных пушек «Дельфина». Поэтому в этом коварном мелководье нам приходилось играть роль затаившейся утки.

Наконец, не без сопротивления, было принято решение направиться на восток: мы не могли позволить себе рисковать, замедляя движение, а под покровом тьмы можно было попытаться ускользнуть от военного корабля.

С рассветом земля совершенно пропала из виду, чего, к сожалению, нельзя было сказать про «Дельфин». Правда, расстояние не сократилось, но когда вместе с солнцем поднялся ветер, на корабле поставили дополнительные паруса и начали увеличивать скорость. Поскольку все наши паруса до последнего были уже подняты и спрятаться в открытом море было негде, оставалось только бежать. И надеяться.

Все утро «Дельфин» неотступно следовал за нами. Небо стало затягивать облаками, ветер окреп, но это было на пользу только «Дельфину», намного превосходившему нас площадью парусов.

К десяти часам он приблизился настолько, что попробовал обстрелять пинас. Толку не вышло никакого: ядро упало далеко за кормой, но, честно сказать, ощущение все равно было не из приятных. Иннес покосился назад через плечо, оценивая дистанцию, покачал головой и с угрюмым видом продолжил следовать тем же курсом. То было единственное разумное решение: мчаться на всех парусах, удерживая дистанцию как можно дольше, а уж уклоняться и маневрировать только при опасном сближении, когда другого выхода не останется.

К одиннадцати «Дельфин» подтянулся на четверть мили, и чудовищный грохот его носовых орудий стал раздаваться каждые десять минут — пушкарь оценивал огневую дистанцию. Закрывая глаза, я представляла себе потного, закопченного пороховой гарью Эрика Йохансена, склонившегося над своим орудием с дымящимся запалом в руке. Очень хотелось надеяться, что Аннеке осталась на Антигуа вместе со своими козами.

К половине двенадцатого зарядил дождь и на море усилилось волнение. Внезапный порыв бокового ветра завалил нас на борт, да так сильно, что бортовое ограждение оказалось в футе от поверхности воды. Нас швырнуло на палубу, и пока мы, барахтаясь, разбирались, где руки, где ноги, Иннес с Маклеодом умело выровняли пинас. Я оглянулась на «Дельфин» и увидела матросов, взбегающих наверх убирать верхние паруса.

— Для нас это благо! — крикнул Макгрегор мне на ухо, кивнув, когда я к нему повернулась. — Им придется сбавить ход.

К двенадцати тридцати небо окрасилось в необычный пурпурно-зеленый цвет, а ветер достиг невероятной силы и завывал подобно жуткому призраку. На «Дельфине», несмотря на все усилия команды, сорвало с мачты стаксель: обрывки парусины разлетелись над морем, словно альбатросы. Пальба по нам давно уже прекратилась, поскольку невозможно было толком прицелиться в небольшую да еще и пляшущую на волнах мишень.

Потом скрылось солнце, и я больше не могла следить за временем. Настоящая буря обрушилась на нас примерно через час. Ветер ревел так, что команды слышны не были, и Иннес с помощью жестов и выразительной мимики приказал убрать паруса. Такой шторм мог не только порвать парусину в клочья, но и вывернуть мачту из палубного гнезда.

Я крепко держалась за поручень одной рукой и за руку Иэна — другой. Джейми скорчился позади, раскинув руки и прикрывая нас от ветра своей спиной. Струи дождя хлестали безжалостно, как плети: сила ветра делала их чуть ли не горизонтальными, а плотность дождевой завесы была такова, что едва можно было разглядеть очертания земли на горизонте — по моим предположениям, это была Элевтера.

Море вспучивалось до ужасающей высоты, перекатывающиеся валы достигали сорока футов. Пинас подхватывало, как щепку, и раз за разом возносило на головокружительную высоту очередного гребня, после чего он резко нырял вниз. В грозовом свете лицо Джейми казалось мертвенно-бледным, мокрые волосы прилипли к черепу.

Над морем сгустилась тьма. Небо почернело, хотя над горизонтом распространялось жуткое зеленоватое свечение, на фоне которого, как скелет, вырисовывались очертания застигнутого бурей «Дельфина». Шквалистый порыв ударил нам в борт, мы качнулись в сторону и одновременно взлетели на гребень могучей волны.

Когда мы приходили в себя после очередной встряски, Джейми вдруг схватил меня за руку и указал за корму. Фок-мачта «Дельфина» странно кренилась, а верхушка ее обломилась и висела под углом к основанию, как еловая ветка. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, верхняя пятнадцатифутовая часть мачты оторвалась от основания и полетела в море, увлекая за собой оснастку.

Военный корабль, удерживаемый обломком мачты, который превратился в своего рода якорь, развернуло бортом к ветру и завалило на бок как раз в тот момент, когда набежал очередной вал. Волна перекатилась через палубу, круша все на своем пути, а «Дельфин» продолжало разворачивать. Следующий вал налетел сзади, и корма оказалась под водой, а мачты переломились, словно прутики.

Еще три беспощадных вала — и корабль отправился на дно. Это произошло так стремительно, что у несчастной команды не было никакой надежды спастись, нас же, наблюдавших за катастрофой со стороны, охватил ужас. Вода вспенилась, пошла пузырями, и недавно столь могучий, грозный военный корабль пропал из виду.

Я почувствовала, что рука Джейми затвердела как сталь. Все на борту с ужасом взирали на место ужасной катастрофы. Точнее, все, кроме Иннеса. Он, налегая на штурвал, готовился встретить следующую волну.

И вот она взметнулась, поднялась над ограждением, нависла надо мной. Огромная стена воды была полупрозрачной, и в ней, как мошки в янтаре, были видны обломки «Дельфина» и тела несчастных членов его команды, замершие в причудливых, гротескных позах. Тело Томаса Леонарда зависло не более чем в десяти футах от меня. Рот его был разинут в изумлении, мягкие длинные волосы колыхались над расшитым золотом воротом мундира.

Волна обрушилась на наше судно. Меня сбило с ног и бросило в хаос. Вода подхватила мое тело и потащила неведомо куда, ослепшую, оглохшую, неспособную дышать, с беспомощно вывернутыми руками и ногами.

Вокруг сомкнулся мрак. Зрение было бесполезно, остальные же ощущения, при всей их интенсивности, давали лишь самое сумбурное и невнятное представление о происходящем.

Давление, шум, всепроникающий холод. Ни того, что меня тянули за одежду, ни натяжения веревки, остававшейся обвязанной вокруг моей талии, я не чувствовала. Вдруг возникло слабое ощущение тепла где-то в ногах, отдаленное и столь же случайное в этом погруженном в холод мире, как облако на ясном небе. То ли вкус, то ли запах мочи, не знаю уж, моей собственной или кого-то из тех несчастных, с кем я оказалась во чреве одной волны.

Голова больно ударилась обо что-то твердое, а потом я обнаружила, что нахожусь на палубе пинаса и судорожно выкашливаю воду из легких. Оказавшись каким-то чудом не под водой, а на воздухе, я медленно села, кашляя и хрипя. Веревка выдержала и оставалась на месте, но стянула меня так туго, что я опасалась, не сломана ли у меня нижняя пара ребер. Пытаясь вдохнуть полной грудью, я слабо подергалась в этой удушающей петле, и тут ко мне подоспел Джейми. Одной рукой он обнял меня, другой потянулся к висевшему на поясе ножу.

— Ты цела? — прокричал он, с трудом перекрывая вой ветра.

«Нет!» — хотелось мне крикнуть в ответ, но произвести удалось только хриплый кашель. Я потрясла головой, ощупывая себя в области талии.

Небо имело причудливый пурпурно-зеленый цвет, подобного которому мне в жизни не доводилось видеть. Джейми наклонился, чтобы перерезать веревку, и ветер сбросил его промокшие и оттого приобретшие оттенок красного дерева волосы на лицо.

Веревка поддалась, и я наконец смогла нормально вздохнуть, не обращая внимания ни на боль в боку, ни на то, как саднит след от петли вокруг талии. Качка продолжалась отчаянная, корабль подбрасывало на волнах, как щепку. Джейми повалил меня на палубу, упал сам и, таща меня за собой, пополз на четвереньках к находившейся на расстоянии шести футов мачте.

Когда меня захлестнуло волной, вся одежда промокла насквозь и облепила тело, но ветер был столь силен, что когда от порыва юбка задралась на голову, хлеща меня подолом, словно гусиными крыльями, оказалось, что ткань почти высохла.

Рука обхватившего меня Джейми была тверда, как стальной обруч, я же, цепляясь за него, старалась отталкиваться ногами от скользкой палубы, чтобы хоть чуточку ускорить продвижение. Волны то и дело перехлестывали через борт, окатывая нас водой, но таких чудовищных валов, как недавний, больше не набегало.

Наконец нас подхватили протянувшиеся навстречу дружеские руки, и мы оказались в той относительной безопасности, какую обещала близость к мачте и возможность за нее держаться. Иннес давно уже зафиксировал и закрепил штурвал. Теперь, когда свет молнии выхватывал его из мрака, спицы рулевого колеса запечатлевались на моей сетчатке, словно расходящиеся нити паутины огромного паука.

Разговаривать было невозможно, да и бесполезно. Риберн, Иэн, Мелдрум и Лоренц сгрудились вокруг мачты и привязались к ней. Находиться на палубе всем было страшно, но никто не решался покинуть ее и углубиться в непроглядный мрак трюма, где тебя будет швырять из стороны в сторону, ударяя о переборки, а ты даже не будешь знать, что происходит над головой.

Я сидела, вытянув ноги, спиной к мачте, к которой меня для верности крепил пропущенный через грудь линь. Небо сменило цвет на свинцово-серый с одной стороны и насыщенный зеленый — с другой, а молнии продолжали наугад выстреливать по поверхности моря яркими, разрывающими сумрак зигзагами. Ветер завывал так громко, что даже удары грома доносились до нас не всякий раз и звучали приглушенно, будто отдаленные выстрелы корабельных пушек.

Одна молния ударила совсем близко от корабля, настолько близко, что слышен был не только громыхнувший одновременно со вспышкой раскат, но и шипение вскипевшей воды. Резко запахло озоном. Иннес отвернулся от слепящего света, обрисовавшего его фигуру так резко, что на миг он показался скелетом — черные кости на фоне неба. Мгновенная вспышка — и вот он уже снова выглядел восстановившим целостность. Да еще и размахивающим двумя руками, как будто утраченная часть его тела явилась из мира теней, чтобы здесь, на краю вечности, воссоединиться с ним.

«Череп крепится к позвонкам, — мягко прозвучал в памяти голос Джо Абернэти. — А позвонки крепятся к черепу…»

Неожиданно перед моим мысленным взором предстало отвратительное зрелище: разбросанные по берегу части тел, которые я видела рядом с корпусом «Брухи», оживленные вспышками, извивались и корчились в попытках вновь составить единое целое.


Челюсти и зубы вместе соберутся
Да так громко застучат, аж мертвецы проснутся.


Новый раскат грома заставил меня вскрикнуть, и дело было не в самом грохоте, но в ослепительной вспышке памяти. Я держала в ладонях череп с черными провалами там, где когда-то светились зеленые, как штормовое небо, глаза.

Джейми кричал что-то мне прямо в ухо, но я ничего не слышала и лишь трясла головой, чувствуя, как от ужаса каждый волосок на моем теле встает дыбом.

Волосы, как и одежда, быстро высыхали на ветру, который отчаянно трепал пряди, больно дергая их. Вдобавок в волосах начинало потрескивать статическое электричество. Потом я уловила среди окружавших меня матросов неожиданное движение, вместе с ними подняла глаза и увидела, что такелаж и рангоут над головой подсвечены голубоватым мерцанием огней святого Эльма.

Огненный шар упал на палубу и покатился к нам, рассыпая искры и распространяя свечение. Джейми ударил по нему, и он мягко взлетел в воздух и покатился прочь по бортовому ограждению, оставляя за собой запах гари.

Я посмотрела на Джейми, все ли с ним в порядке, и увидела, что волосы на его голове встали дыбом и окружены огненным свечением, прямо как у демона.

Когда он пригладил волосы ладонью, языки голубого пламени пробежали по его пальцам. Он опустил глаза, увидел меня и взял за руку. Между нами проскочил электрический разряд, но рук мы не разжали.

Сколько это продолжалось — часы или дни, — судить не берусь. Ветер иссушил наши губы, в пересохших ртах не ворочались языки. Небо из серого стало черным, но трудно было сказать, то ли это близится ночь, то ли снова собирается дождь.

Дождю, когда он все-таки пролился, мы были рады. Он оказался мощным, как тропический ливень, и обрушился с таким шумом, что перебивал даже вой ветра. Это был не просто дождь, а дождь с градом; градины стучали по моей голове, но меня это не волновало. Я собрала в ладони несколько ледышек и проглотила их, не дав им даже растаять: влажный холод был истинным благословением для моего исстрадавшегося горла.

Мелдрум и Маклеод ползали по палубе на четвереньках, собирая градины в лохани, ведра и все подряд, в чем только могла сохраняться вода.

Порой я засыпала, положив голову на плечо Джейми, и пробуждалась под все то же завывание ветра. Усталость притупила страх, и он уступил место тупому ожиданию, когда же наконец стихнет этот кошмарный вой. Будем мы при этом живы или нет, уже казалось не столь важным.

Не было никакой возможности отличить день от ночи или следить за ходом времени. Порой то здесь, то там тьма слегка редела, но понять, дневной или лунный свет был тому причиной, не представлялось возможным. Я засыпала, просыпалась и засыпала вновь.

При очередном пробуждении стали заметны признаки некоторого успокоения. Нет, волны по-прежнему швыряли наш кораблик как щепку, то вверх, то вниз, так что у нас выворачивало желудки, но вой ветра, кажется, чуточку поутих. Во всяком случае, когда Макгрегор крикнул Иэну, чтобы тот передал воды, я это расслышала. Лица людей обветрились, губы потрескались и кровоточили, но теперь они улыбались.

— Можно сказать, мы выбрались, — прозвучал в моем ухе низкий, осипший голос Джейми. — Буря уходит.

В сплошном свинцово-сером облачном покрове стали появляться разрывы, в которые проглядывала светлая, чистая небесная голубизна. Мне подумалось, что это, должно быть, раннее утро, может быть, сразу после рассвета, но уверенности, конечно, не было.

Ураган стих, но ветер оставался сильным, и мы летели по все еще высоким волнам с удивительной скоростью. Мелдрум сменил Иннеса у штурвала, а когда наклонился, чтобы свериться с компасом, у него вырвалось изумленное восклицание. Огненный шар, упавший во время грозы на палубу, не причинил никому вреда, однако компас оплавился и превратился в бесформенный комок серебристого металла. При этом его деревянный корпус даже не обгорел.

— Поразительно! — воскликнул Лоренц, осторожно притронувшись к бывшему прибору пальцем.

— Ага, поразительно некстати, — сухо сказал Иннес и поднял глаза к небу, глядя на разбегающиеся обрывки облаков. — В самый раз, чтобы ориентироваться по небу, а, мистер Штерн?

Джейми, Иннес и Штерн, щурясь и прикрывая глаза ладонями, долго рассматривали блекнувшие и таявшие в свете восходящего солнца звезды и пришли к выводу, что несет нас приблизительно на северо-восток.

— Нам нужно повернуть на запад, — заявил Штерн, склонившийся вместе с Иннесом и Джейми над далекой от точности картой. — Нам, конечно, неизвестно, где точно мы находимся, но чтобы найти какую бы то ни было землю, необходимо плыть на запад.

Иннес кивнул, задумчиво вглядываясь в карту, туда, где, как россыпь плавающих на воде перчинок, были обозначены Карибские острова.

— Так оно и есть, — сказал он, — Нас носило в открытом море бог знает сколько времени. Корпус цел, но это все, чем я на данный момент могу похвастаться. Что же до мачты и парусов — какое-то время они продержатся. Наверное. — В голосе его слышалось сомнение. — Однако одному Господу ведомо, где и когда мы сможем остановиться.

Джейми осклабился, смахнув капельку крови с растрескавшейся губы.

— И что, никакой, даже самой завалящей земли не предвидится? Клянусь, я на сей счет привередничать бы не стал.

Иннес приподнял бровь, губы его тронула улыбка.

— Да ну, Макдью? А я-то, грешным делом, думал, что ты прямо-таки прирожденный моряк, с палубы линьками не сгонишь. Хотя почему нет? Последние пару дней ты даже не блевал.

— Точно, но только потому, что последние два дня я не ел, — криво усмехнулся Джейми. — Меня уже не волнует, будет первый же остров, который мы увидим, принадлежать Англии, Франции, Испании или Голландии, мне главное, чтобы там нашлась еда.

Иннес провел ладонью по губам и болезненно сглотнул: всякое упоминание о еде вызывало слюноотделение даже в пересохших ртах.

— Да уж я постараюсь, Макдью, — заверил он.

***

— Земля! Вижу землю!

Долгожданный крик послышался через пять дней плавания, и кричавший настолько осип от ветра и жажды, что правильнее было бы сказать, что он не кричал, а хрипел. Впрочем, это ничуть не умаляло всеобщей радости.

Скользя и спотыкаясь на трапе, я сломя голову устремилась на палубу. Все уже высыпали к борту и напряженно всматривались в горбатый силуэт, темневший на горизонте. Далеко, еще очень далеко, но сомневаться не приходилось. Перед нами находилась земля, и не крохотный риф, а солидное побережье.

— Как думаете, где мы? — хотела спросить я, но пересохшее горло не могло произвести ничего, кроме хриплого шепота, и никто меня не услышал.

Впрочем, неважно: даже иди мы сейчас прямым курсом на военно-морскую базу Антигуа, меня это не заботило.

Волны вздымались покатыми горбами, словно спины китов. Ветер теперь налетал порывами, меняя направление, и Иннес то и дело командовал рулевому, чтобы тот подстраивался под ветер, держа курс неизменным.

В том же направлении летела стая возвращавшихся к далекому берегу морских птиц. Пеликаны то и дело ныряли за добычей, и солнце поблескивало на их огромных крыльях.

Я потянула Джейми за рукав и указала на них.

— Смотри…

Продолжить не удалось: раздался грохот, весь мир взорвался чернотой и огнем, и я оказалась в море. Изумленная, наполовину оглушенная, я барахталась в темно-зеленой воде, а нечто, обернувшееся вокруг ног, упорно тянуло меня в глубину.

Отчаянно забившись, задергав ногами в попытке высвободиться, я, едва вынырнув, принялась озираться в поисках хоть чего-нибудь плавучего, за что можно было бы ухватиться. Бревна, доски, любого благословенного куска дерева, способного удержать меня на волнах.

Темная тень проскользнула, будто тюлень, под поверхностью воды, и в шести футах от меня вынырнула, отфыркиваясь, рыжая голова.

— Держись! — крикнул Джейми.

Всего в два гребка он подплыл ко мне и, поравнявшись с куском дерева, за который я держалась, нырнул в глубину. Меня сильно дернуло за ногу, я ощутила острую боль, но в следующий миг поняла, что нога освободилась и ничто уже больше не тянет меня ко дну. Джейми вынырнул снова, по другую сторону обломка рангоута, за который, глотая воздух, ухватился и сам, сжав мои запястья. Теперь мы вместе покачивались на мягких волнах.

Нашего корабля нигде не было видно. Неужели он пошел ко дну?

Меня накрыло волной, и Джейми на время пропал из виду. Я затрясла головой, отфыркалась, проморгалась и увидела его снова. Он улыбнулся мне, хотя улыбка получилась напряженной, и еще сильнее сжал запястья моих рук, не выпускавших спасительную деревяшку.

— Держись крепче! — снова прохрипел он, что я и делала: цеплялась за корявую, царапавшую руки деревяшку, как за величайшую драгоценность.

Волны несли нас вместе с обломками кораблекрушения, ослепляя брызгами. Иногда мне открывался вид далекого берега, иногда же я не видела ничего, кроме бескрайних морских просторов. А когда волна захлестывала с головой, то ничего, кроме воды.

Что-то неладно было с моей ногой: полное онемение время от времени прерывалось уколами резкой боли, и перед моим мысленным взором предстала страшная, зубастая акулья пасть. Уж не схватило ли меня за ногу какое-то морское чудовище? Я уже воображала, как теплая кровь вытекает из страшного обрубка в холодную, соленую морскую воду, и меня охватила такая паника, что я попыталась вырвать у Джейми руку, чтобы ощупать ногу и проверить, не откушена ли она.

В ответ он прорычал что-то невразумительное, но мои запястья продолжал удерживать смертной хваткой. Тем временем парализующая волна паники схлынула и до меня дошло, что будь моя нога и вправду откушена, я уже давно лишилась бы сознания.

Правда, дело, похоже, к тому и шло. Зрение затуманивалось: с краев наползала какая-то серая пелена, лицо Джейми отгораживала завеса из плавающих светящихся точек. Действительно ли я истекала кровью, или это являлось последствием потрясения и холода, судить было трудно, да и какая, в сущности, разница? Результат-то один и тот же.

Постепенно на меня снизошла апатия и спокойствие. Я уже не ощущала обеих ног от бедер до ступней, да и в существовании рук меня убеждала лишь железная хватка сжимавшего их Джейми. Когда голова оказывалась под водой, мне приходилось напоминать себе о необходимости задержать дыхание.

Волна схлынула, деревяшка вынырнула на поверхность, а следом над водой показался и мой нос. Я набрала воздуху, и зрение чуточку прояснилось. Лицо Джейми Фрэзера покачивалось в футе от меня. Мокрые волосы облепили череп, черты лица были искажены брызгами, сквозь которые приходилось смотреть.

— Держись! — проревел он. — Держись, черт тебя подери!

Я благодушно улыбнулась, едва ли воспринимая его слова. На меня снизошло великое успокоение. Не было больше боли, ничто уже не имело значения. И когда накатила следующая волна, я забыла о необходимости задержать дыхание.

Я успела увидеть ужас в глазах Джейми, а потом мои глаза застила тьма.

— Черт тебя побери, Сассенах! — донесся, словно с огромного расстояния, его гневный и испуганный голос — Черт побери, попробуй мне только умереть! Я тебя сам убью, вот увидишь!

***

Я была мертва. Меня окружала слепящая белизна, а в ушах звучал мягкий шелест, какой могли бы издавать крылья ангелов. Этому сопутствовали всеохватный покой, бестелесность, свобода от страха и ярости, полнота спокойного счастья. Потом я закашлялась.

Оказывается, я не была бестелесна. Моя нога повреждена. И повреждена серьезно. Постепенно до меня дошло, что этим мои раны и болячки не исчерпываются, но с левой голенью, похоже, дело обстояло хуже всего. У меня существовало смутное подозрение, что кость оттуда удалили, а вместо нее вставили раскаленную докрасна кочергу.

Нет худа без добра: по крайней мере, нога была на месте. Когда мне удалось разлепить глаза, боль в ней показалась зримой, в виде пульсирующей пелены. Наверное, в действительности дело тут было скорее в голове, чем в ноге, но вне зависимости от реальных причин перед глазами крутились какие-то белые вихри, перемежающиеся вспышками яркого света. Глазам от этого делалось больно, и я снова их закрыла.

— Слава богу, пришла в себя!

В словах, прозвучавших с шотландским акцентом у моего уха, слышалось глубокое облегчение.

— Ничего подобного.

Мой голос прозвучал хриплым карканьем, усугубленным попаданием в горло морской воды. Вода эта заполняла и лобные пазухи, из-за чего в голове ощущалось противное бульканье. Я снова закашлялась, и вода хлынула из носа. Потом я оглушительно чихнула, извергнув вместе с массой воды слизь, мокроту и еще невесть что. Все это через нижнюю губу пролилось мне на подбородок и грудь. Руки мои, как мне казалось, находились где-то далеко-далеко, однако я попыталась поднять одну из этих нереальных конечностей, чтобы утереться.

— Не дергайся, Сассенах. Я о тебе позабочусь.

На сей раз в голосе прозвучала отчетливая нотка веселья, и это разозлило меня настолько, что заставило снова открыть глаза. На краткий миг передо мной возникло напряженное, сосредоточенное лицо Джейми, а потом поле зрения снова оказалось закрытым складками огромного, ослепительно белого носового платка.

Он вытер мне все лицо, игнорируя попытки сопротивляться, связанные с боязнью задохнуться, затем зажал мой нос тряпицей и велел сморкаться.

Дышать было нечем, и мне пришлось послушаться, что, как ни удивительно, помогло. Во всяком случае, противное бульканье прекратилось и ко мне вернулась способность соображать.

Джейми смотрел на меня с улыбкой, но сам выглядел хуже черта: волосы всклоченные, торчащие в разные стороны склеенными морской солью пучками, кожа на виске содрана, на плечи, как мне показалось, наброшено вместо рубахи что-то вроде одеяла.

— Тебе очень плохо? — спросил он.

— Ужасно, — прокаркала я в ответ, ибо то, что я, оказывается, жива, а стало быть, должна снова ощущать и воспринимать происходящее, определенно меня раздражало.

Услыхав мой голос, Джейми потянулся за кувшином с водой, стоявшим на столике возле моей кровати.

Я растерянно заморгала, но это и вправду была самая настоящая кровать, а не подвесная койка или гамак. Похоже, то ошеломившее меня ощущение слепящей белизны было связано не с чем иным, как с белоснежными льняными простынями, отштукатуренными светлыми стенами и потолком и с белыми муслиновыми занавесками, которые дувший в открытые окна ветерок колыхал и надувал на манер парусов.

Судя по колеблющимся световым бликам на потолке, где-то неподалеку была вода, отражавшая солнечные лучи. Здесь было гораздо уютнее, чем на сундуке Дэвида Джонса, хотя на миг я и ощутила укол сожаления об утраченном всеобъемлющем покое, который испытала в сердце волны. Это сожаление лишь усилилось, когда, стоило мне чуточку шевельнуться, ужасная боль пронзила все тело.

— Боюсь, Сассенах, у тебя сломана нога, — сказал Джейми. — Лучше тебе ею не шевелить.

Это я уже и сама сообразила.

— Спасибо за совет, — процедила я сквозь зубы. — Скажи лучше, где, черт побери, мы находимся?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Дом выглядит прилично, и это все, что я сейчас могу сказать: когда нас заносили внутрь, я мало что видел. Вроде бы кто-то сказал, что это место называется «Жемчуга» или как-то в этом роде.

Он поднес чашку к моим губам, я с благодарностью сделала глоток и спросила:

— Что произошло?

Пока я не забывалась и не двигалась, боль в ноге была вполне терпимой. Я машинально прижала пальцы к шее под челюстью и проверила пульс, оказавшийся, слава богу, сильным. Уже хорошо: я не в шоке и вряд ли мой перелом множественный и слишком уж тяжелый.

Джейми потер лицо рукой. Он выглядел смертельно усталым, его рука подрагивала от изнеможения. На щеке красовался огромный синяк, полоса запекшейся крови осталась там, где что-то расцарапало шею.

— Думаю, стеньга сломалась. Рангоут рухнул на палубу, тебя задело упавшей реей и сбросило в море. Ты мигом пошла на дно, как камень, я прыгнул за тобой. Ну а потом держал тебя и цеплялся за обломок мачты — слава богу, он оказался под рукой. Но твою ногу обмотало обрывками вант, тебя тянуло вниз, и мне едва удалось ее высвободить.

Джейми тяжело вздохнул и почесал голову.

— Потом я просто держал тебя, сколько мог, а через какое-то время почувствовал под ногами песок. Поднял тебя на руки, вынес на берег, а тут и какие-то люди подоспели. Они и отнесли нас сюда. Это все.

Он опять пожал плечами. Я похолодела.

— Что стало с кораблем? С командой? Где Иэн? Где Лоренц?

— Думаю, с ними все в порядке. Со сломанной мачтой они не могли прийти нам на помощь, а когда сумели поставить временный парус, нас отнесло уже далеко.

Он сильно закашлялся, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Но они уцелели: люди, которые нашли нас, говорили, что видели маленькое двухмачтовое судно, прибившееся к берегу в четверти мили к югу отсюда. Они отправились туда оказать помощь и забрать спасшихся.

Он набрал воды, прополоскал рот и подошел к окну, чтобы сплюнуть.

— Песок на зубах скрипит, вот ведь наглотался, — с недовольной гримасой сообщил Джейми по возвращении. — По правде, так он у меня везде. И в ушах, и в носу, и — страшно сказать — в заднице.

Я потянулась и снова взяла его за руку. Всю его ладонь покрывали вздувшиеся волдыри, некоторые полопались и кровоточили.

— Долго мы пробыли в воде? — спросила я, осторожно прикасаясь к вздувшимся мозолям на ладони.

Тоненькое «С» у основания его большого пальца было почти не разглядеть, но я ощущала след на коже подушечкой своего указательного.

— Сколько времени тебе пришлось меня держать?

— Да уж достаточно, — просто ответил Джейми.

С легкой улыбкой он, несмотря на израненную ладонь, сжал мою руку покрепче, и тут неожиданно до меня дошло, что на мне ничего нет. Гладкие, прохладные льняные простыни я ощущала обнаженной кожей и могла видеть собственные соски, проступавшие сквозь тонкую ткань.

— А куда подевалась моя одежда?

— Твоя юбка наполнялась водой, тянула и мешала тебя держать, — пояснил Джейми. — Пришлось ее сорвать. Ну а все прочее и вовсе не стоило того, чтобы оставлять.

— Не уверена, — медленно произнесла я. — Но как ты, Джейми? Где твой камзол?

Он печально улыбнулся.

— Боюсь, на дне морском, где ж еще? Вместе с сапогами и, увы, портретами Уилли и Брианны.

— О Джейми, какая жалость!

Я крепче сжала его руку. Он отвел глаза и пару раз моргнул.

— Ну, — добродушно пробормотал Джейми, — думаю, я их запомню. — Он снова пожал плечами с кривой улыбкой. — А если забуду, можно будет посмотреться в зеркало.

Я издала смешок, отчасти походивший на всхлипывание. Джейми болезненно сглотнул, но продолжал улыбаться. Он посмотрел на свои драные штаны, о чем-то задумался и приподнялся, чтобы залезть в карман.

— Вообще-то нельзя сказать, чтобы я убрался совсем уж с пустыми руками. — Он скорчил кислую мину. — А ведь вполне мог бы оказаться ни с чем, лишившись вот этого.

Он разжал пальцы, и я увидела на его израненной ладони блеск и волшебные переливы света в гранях дивных драгоценных камней. Там были изумруд, рубин, огромный огненный опал, бирюза, голубая, как небо за окном, золотой камень, подобный солнцу, увязшему в меду, и диковинный кристалл черного бриллианта.

— Это же адамант, — сказала я, осторожно прикоснувшись к кристаллу.

Он оказался прохладным, хотя и хранился близко к его телу.

— Он самый, — отозвался Джейми, глядя не на камень, а на меня. — Что приносит адамант? Умение извлекать удовольствие и радость из всего, из чего только возможно?

— Так мне говорили.

Я слегка похлопала его по щеке, ощутив твердость скул и живое тепло кожи, и это прикосновение воистину доставило мне удовольствие и исполнило радости превыше всякой возможности.

— У нас есть Иэн, — напомнила я. — А главное — мы вместе.

— Это правда, — кивнул Джейми, и в его глазах промелькнула улыбка.

Он ссыпал камни поблескивающей кучкой на стол и склонился в кресле, лелея мою ладонь в своих руках.

Я расслабилась, отдаваясь теплому умиротворению, снизошедшему на меня, несмотря на боль в исковерканной ноге. Мы были живы, в безопасности и вместе, а что еще могло иметь значение? Уж во всяком случае, не рваная одежда и даже не перелом берцовой кости. Все это можно уладить позже, когда будет время. Сейчас же мне было довольно и того, что я дышу. И вижу Джейми.

Некоторое время мы сидели в благостной тишине, глядя на освещенные солнцем занавески и открытое небо. Не знаю уж, сколько это продолжалось, минут десять или целый час, но потом до моего слуха донеслись легкие шаги, а за ними деликатный стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Джейми и сел прямее, но руку мою не выпустил.

Дверь отворилась, и на пороге появилась миловидная женщина с приветливым, добродушным лицом и глазами, в которых светилось откровенное любопытство.

— Доброе утро, — сказала она, чуточку смущаясь. — Прошу прощения, что не позаботилась о вас раньше: я была в городе и прослышала о вашем… прибытии (это слово было произнесено не только с запинкой, но и с бесхитростной улыбкой) только по возвращении, прямо сейчас.

— Мы должны сердечно поблагодарить вас, мадам, за ваше доброе отношение, — произнес Джейми, поднявшись и отвесив ей церемонный поклон, но по-прежнему не выпуская моей руки. — Имею честь быть вашим покорным слугой. Могу я спросить, известно ли вам что-нибудь о наших спутниках?

Женщина слегка зарделась и ответила на поклон неловким реверансом. Молодая, скорее всего чуть-чуть за двадцать, она смущалась, явно не зная, как вести себя с незнакомцами.

— О да, — последовал утвердительный ответ. — Мои слуги забрали их с корабля; сейчас они на кухне, подкрепляются чем бог послал.

— Сердечное вам спасибо! — искренне воскликнула я. — Не знаю, чем и отблагодарить вас за любезность.

Женщина порозовела от смущения.

— Не стоит благодарности, — пробормотала она и, бросив на меня застенчивый взгляд, добавила: — Мне следует попросить прощения за дурные манеры, мадам, я ведь даже не удосужилась представиться. Меня зовут Пэтси Оливер, то есть, конечно, миссис Жозеф Оливер.

Она переводила взгляд с меня на Джейми и обратно, явно ожидая ответного представления.

Мы с Джейми переглянулись. Куда же, в конце концов, нас занесло? Миссис Оливер, конечно же, англичанка, тут уж сомневаться не приходится, а вот у ее супруга имя французское. Залив никакого ключа к разгадке не давал: это мог быть любой из Наветренных островов — Барбадос, Багамы или Андрос — и даже Виргинские острова. Или, подумала я внезапно, ураган мог отнести нас не на север, а на юг. В этом случае мы могли оказаться на Антигуа, Мартинике или Гренадинах — в тех местах, где не продохнуть от кораблей британского военного флота. Я посмотрела на Джейми и пожала плечами.

Наша собеседница ждала. Джейми сжал мою руку еще крепче и набрал воздуха.

— Знаю, миссис Оливер, что этот вопрос может показаться вам странным, но не будете ли вы любезны сказать, где мы?

Брови миссис Оливер поднялись до самой кромки волос надо лбом, и она удивленно заморгала.

— Ну, мы… это… Мы называем это место «Жемчужный».

— Огромное вам спасибо, — торопливо проговорила я, опередив Джейми, — но, надеюсь, вам не составит труда сказать, что это за остров?

Круглое, розовощекое лицо озарилось сочувственной улыбкой.

— О, понимаю, — сказала миссис Оливер, — вы ведь жертвы кораблекрушения и сами не знаете, куда вас занесло бурей. Вот и муж мне говорил, что не припоминает такого свирепого шторма в это время года. Какое счастье, что вы остались в живых. Но раз так, вы, наверное, плыли с островов на юге?

Юг? Но не Куба же это, в конце концов? Неужели мы добрались аж до Сент-Томаса, а то и до Флориды?

Мы быстро переглянулись, и я крепко сжала руку Джейми, почувствовав пульс на его запястье.

Миссис Оливер снисходительно улыбнулась.

— Так вот, дорогие мои, вовсе вы ни на каком не на острове. Вы на материке, в колонии Джорджия.

— Джорджия? — переспросил Джейми. — Америка?

Голос его прозвучал ошеломленно, и удивляться этому не приходилось. Получалось, что шторм забросил нас самое меньшее на шестьсот миль.

— Америка, — тихо повторила я. — Новый Свет.

Пульс Джейми под моими пальцами ускорился, отзываясь на быстроту моего собственного.

Новый Свет. Убежище. Свобода.

— Да, — с готовностью подтвердила миссис Оливер, понятия не имевшая, что значит для нас это известие, но щедро одарявшая меня и Джейми радушной улыбкой. — Она самая, Америка.

Джейми расправил плечи и улыбнулся ей в ответ. Свежий ветерок шевелил его волосы, делая их похожими на колышущиеся языки пламени.

— В таком случае, мэм, меня зовут Джейми Фрэзер.

Он обратил ко мне сияющий взор своих голубых, словно небо у него за спиной, глаз и добавил:

— А это Клэр. Моя жена.

## От автора

Автор пользуется случаем выразить глубочайшую благодарность всем, без чьего участия эта книга не появилась бы на свет, а именно:

Джеки Кантор, редчайшему и изумительному образцу редактора, искренне полагающему, что «хорошей книги должно быть много»; моему мужу Дагу Уоткинсу за его литературную наблюдательность и придирчивые заметки на полях («Опять соски!»), а также за шуточки, которые (по его мнению) я позаимствовала у него, чтобы вложить в уста Джеймса Фрэзера. Моей старшей дочке Лауре, сказавшей следующее: «Если ты снова заявишься к нам в класс на "встречу с писателем", будь добра, говори о книгах, а не о том, какой у кита пенис, ладно?»; моему сыну Сэмюэлю, который, гуляя в парке, спрашивает каждого встречного: «А ты читал мамины книжки?», и младшей дочурке Дженни, имеющей обыкновение говорить: «Мамочка, ну почему ты не накладываешь все время такой красивый макияж, как перед тем, как собираешься фотографироваться на обложку?»

Маргарет Дж. Кэмпбелл, ученой, Барри Фодгену, английскому поэту, и Пинденсу Синоле Олерозо Ловентону, активисту Гринписа, и Людовику, собаке, я искренне признательна за великодушное разрешение приписать некоторые присущие им характерные черты моим персонажам. (Правда, мистер Пинденс потребовал особо отметить тот факт, что Людо, его пес, никогда не пытался вступить в половую связь с какой-либо ногой, деревянной или нет, однако всецело признает мое право на художественный вымысел и с пониманием относится к концепции образа.)

Мое сердечное спасибо Пери Нолутону, не только превосходному литературному агенту, но и человеку, представляющему собой уникальный источник знаний как по части таких вещей, как швартовы, рангоут, стаксели и прочие морские термины, так и в столь различных областях, как тонкости французской грамматики и правильный способ свежевания оленей. Роберту Райфлу, замечательному знатоку того, что где растет и как какое растение выглядит. Кэтрин (по фамилии то ли Бойл, то ли Фрай, я, к сожалению, запамятовала) за полезные сведения о тропических болезнях, особенно за красочное описание повадок червей лоа-лоа. Майклу Ли Уэсту за подробное описание Ямайки, включавшее особенности местного диалекта и фольклорные сценки. Доктору Малуну Уэсту за знакомство с симптомами брюшного тифа. Уильяму Кроссу, Полу Блоку (равно как его отцу), Кристине By (и ее родителям) за неоценимую помощь во всем, касающемся языка, истории и традиций Китая. Моему свекру, мистеру Уоткинсу, как всегда одарявшему меня полезными сведениями насчет лошадиных статей и повадок. Пегги Линч, очень хотевшей узнать, что бы сказал Джейми, увидев фотографию своей дочери в бикини. Люси Бачан, рассказавшей мне историю о своем предке, спасшемся после побоища при Каллодене. Доктору Грею Холлу, консультировавшему меня по медицинской части. Брату Захарии, чьи критические комментарии я выслушала за ланчем. Сью Смайли, по прочтении предложившей добавить клятву на крови. Дэвиду Пиджавке, красочно описывавшему Ямайку и особенно то, как пахнет воздух после карибского урагана с ливнем. Иэну Маккинону Тейлору и его брату Кинону Тейлору, вносившим поправки и предложения относительно правописания и использования терминов гэльского происхождения, и, наконец, как всегда, многочисленным завсегдатаям компьютерного литературного форума, в том числе Джанет Мак-Коннаги, Марте Бренгл, Акуа Лесли Хоуп, Джону Л. Майерсу, Джону Э. Симпсону-мл., Шерил Смит, Алит, Норману Шиммелю, Уолтеру Гауну, Карен Першинг, Маргарет Болл, Полу Солину, Диане Энджел, Дэвиду Хейфицу и многим другим, проявившим к моей книге интерес, оживленно ее обсуждавшим и смеявшимся там, где это было уместно.

# Примечания

1

Север Александр Марк Аврелий (208–235) — римский император.

2

Кальпурнии — древнеримский плебейский род.

3

Элагабал — прозвище римского императора Марка Аврелия Антонина (202–222), которое он получил, будучи верховным жрецом бога солнца Элагабала.

4

Моя дорогая (фр.).

5

Строки из стихотворения Г.У. Лонгфелло «Постройка корабля».

6

Моя дорогая (фр.).

7

Малышка (фр.).

8

Большое спасибо (фр.).

9

Начальные строки стихотворения Альфреда Эдварда Хаусмана (1859–1936).

10

Мифическое морское чудовище гигантских размеров.

11

Моя дорогая (фр.)

12

Мой друг (фр.).

13

На самом деле это год Змей; Годом Крысы был 1720-й.

14

Иди, иди сюда, дурашка. (нем.).

15

Доброе утро! - Да. (нем.).

16

Джордж Ватлинг (17 в.) - известный пират, на острове Сан-Сальвадор находилось его прибежище.

17

Прежнее название острова Гаити, данное Колумбом.

18

Lah-de-dah [ла:ди:да:] (англ.)разгов., междометие, презрительное передразнивание, "о-хо-хо!, ой какие мы!, фу-ты ну-ты!".

19

Вы англичанка? (фр.).

20

Как дела? (фр.).

21

Общество натурфилософии, Мюнхен (нем.).

22

Hacienda de la Fuente[асьенда де ла фэнтэ:](исп.). — Фазенда "Родник" (источник).

23

Приветствую, Сеньор Фогден!  (исп).

24

Mamacita  (исп.).— Мамочка, мамаша.

25

Белобрысая шлюха (исп.).

26

Козел (исп.).

27

Хвала всем святым! (фр.).

28

Вы матрос? (фр.).

29

Нет, я солдат (фр.).

30

Пистолет (фр.).

31

Все в порядке. Это просто змея (фр.).

32

Она не опасна (фр.).

33

Мое сердце, (гэльск.). дорогая! ( анг.).

34

Песнь песней Соломона, 2, 5–6.

35

Chridhe [крахт] — сердце (гэльск.).

36

Прекрати, козел! (исп.).

37

Паренек (гэльск.).

38

Друг. Хорошо.

39

Здесь: Вы говорите по-испански? (исп.).

40

Вы говорите по-немецки? (нем.).

41

И не голландец. ( нем.).

42

Отче наш, сущий на небесах… (лат.).

43

Вероятнее всего перевод должен был быть такой:  я подверг испытанию свои способности (с женщиной) в Лондоне, будьте уверены, что я буду полноценным мужем.

44

На самом деле из 1968. Ошибка автора.

45

Чарли по-гэльски.

46

Лимерик — форма короткого юмористического стихотворения, построенного на обыгрывании бессмыслицы, возникшая в Великобритании.

47

Modus operandi (лат.) — образ действий.

48

УНГАН – главный жрец в культе вуду. Атрибут унгана – магическая погремушка-колокольчик (асо), символ его власти, сделанная из выдолбленной тыквы и украшенная узорами из змеиных позвонков вперемежку с искусственным жемчугом. Одна из важнейших функций унгана – проведение церемоний общения паствы с духами, которое возникает в процессе ритуальных танцев.

49

Они прибыли ( фр.).

50

Certainement (фр.). —  Не сомневайся.

51

Иоанн, 20, 29.

52

Charaid (гэльск.). — Сердце.