# Написано кровью моего сердца

Диана Гэблдон

Восьмая книга саги о Клэр Рэндолл и Джейми Фрэйзера продолжает знакомить нас с их дальнейшей судьбой.

Diana Gabaldon

Outlander: Written in My Own Heart's Blood

Copyright © 2014 by Diana Gabaldon.


Этот неофициальный перевод был осуществлен силами сообщества https://vk.com/dianagabaldon

«ЧУЖЕСТРАНКА | Книги | Диана Гэблдон».

Перевод сделан исключительно с целью углубленного изучения иностранного языка, не является коммерческим, не преследует извлечения прибыли и иных выгод.


Переводчики (с номерами переведенных глав):

Бахтина Светлана — 1, 2, 3, 4, 24.

Буртан Елена — 9, 16, 27, 28, 34, 43, 44, 52, 62, 63, 80, 81, 85, 89, 90, 93, 94, 102, 103, 109, 113, 113, 118, 129, 130, 133, 141, 143, 144.

Карпухина Елена — 10, 11, 12, 13, 26, 75, 80, 81, 84, 89, 93, 94, 109, 117, 118, 129, 130, 133, 141, 143, 144.

Котова Елена — 17, 22, 25, 38, 46, 51, 71, 72, 84.

Коровина Юлия — 5, 6, 18, 19, 20, 21, 23, 29, 39, 41, 47, 48, 54, 55, 57, 68, 69, 74, 77, 78, 79, 83, 88, 91, 94. 97, 107, 112, 115, 120, 128, 137, 145.

Королькова Полина — 14, 15, 40, 49, 105, 136.

Момот Валентина — 27, 28, 43, 44, 52, 62, 63, 65, 85, 90, 94, 102, 103, 113, 129.

Музыка Мария — 94.

Пискарева Екатерина — 10, 11, 12, 13, 26, 36, 37, 42, 45, 50, 58, 61, 70, 73, 82, 86, 99, 100, 106, 108, 110, 124, 125, 127, 131, 132.

Ромодина Наталья — 10, 11, 12, 13, 26, 36, 37, 42, 45, 50, 58, 75, 80, 81, 89, 93, 94, 109, 110, 117. 118, 129, 130, 133, 141, 143, 144.

Селина Юлия — 30, 35, 59, 60, 76, 95, 121, 140.

Сикунда Анастасия — 17, 22, 25, 38, 46, 51, 71, 72, 84, 92, 98, 122, 123, 135.

Фадеева Елена — 7, 8, 31, 32, 33, 53, 56, 64, 66, 67, 87, 96, 104, 114, 116, 119, 126, 134, 139, 142.

Шлензина Наталья — 101, 111, 138.


Редакторы:

Бахтина Светлана, Коровина Юлия,

Котова Елена, Буртан Елена.


Корректоры:

Шабанова Снежана, Ромодина Наталья.


Основной подбор иллюстраций:

Коровина Юлия.

## Пролог

В свете вечности время не отбрасывает тени. И старцы ваши сновидениями вразумляемы будут и юноши ваши будут видеть видения[1]. Но что же видят старые женщины? Мы видим необходимость и делаем то, что требуется. Молодые девушки не видят — они живут, и родник самой жизни течет сквозь них. Нам же — хранить этот источник, оберегать огонь, зажженный нами самими собственным пламенем. Что видела я? Тебя — видение моей молодости, неизменную грёзу всей моей жизни. Вот я снова стою на пороге войны, не принадлежащая ни месту, ни времени, ни стране, кроме своей собственной... и землю эту омывают не моря, а кровь, и границы ее — черты лица, столь долго любимого.

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Nexus[2]

### Глава 1. Стопудовые камни


Иллюстрация: Симаков Андрей. «Славянский эпос».

© перевод Бахтина Светлана.

16 июня, 1778

Лес между Филадельфией и Вэлли-Фордж[3]


С камнем в руке Йен Мюррей стоял и оглядывал землю, которую выбрал. Небольшая полянка среди разбросанных огромных, покрытых лишайником валунов в тени пихт и у подножия большого красного кедра — место в стороне от дороги, где не будут ходить случайные путники, но и не слишком труднодоступное. Он хотел привести сюда их — свою семью.

Прежде всего — Фергюса, и, может, только его одного. Мама растила Фергюса с десяти лет, а до этого у него не было матери. Фергюс знал маму дольше Йена и очень сильно её любил. «Может, даже сильнее меня», — подумал Йен и от чувства вины расстроился еще больше. Это Фергюс, а не он, остался с мамой в Лаллиброхе, помогая заботиться о доме и о ней самой. Йен тяжело сглотнул и, пройдя на небольшой свободный участок, положил по центру свой камень, после чего отступил назад — оценить.

И в тот же момент понял, что качает головой. Нет, нужно две пирамиды из камней. Мама и дядя Джейми были братом и сестрой, и семья могла бы оплакивать их двоих у совместной могилы. Но есть и другие, кого, возможно, он привел бы, чтобы вспомнить и почтить память. И среди них были бы люди, которые знали и искренне любили Джейми Фрейзера, но понятия не имели о Дженни Мюррей из какой-то там дыры в...

Образ матери в земляной дыре пронзил Йена, словно вилами, но осознание того, что на самом деле тело находится не в могиле, нанесло повторный, еще более сильный удар. Было действительно невыносимым представлять, как они тонут, возможно, цепляясь друг за друга, пытаясь удержаться...

— A Dhia![4] — яростно воскликнул он и, бросив камень на место, тут же повернулся, чтобы найти еще камней. Ему доводилось видеть утопленников.

По лицу Йена текли слезы вперемешку с потом из-за летней жары, но он не обращал на это внимания, и только время от времени прерывался и утирал нос рукавом. Свернутый платок, который Йен обвязал вокруг головы, чтобы волосы и жгучий пот не мешали глазам, промок насквозь еще до того, как он уложил для каждой надгробной пирамиды по двадцать с лишним камней.

На кладбище в Лаллиброхе Йен с братьями соорудили для отца, перед его смертью, прекрасную пирамиду в изголовье надгробного камня, на котором было высечено отцовское имя — все его имена, несмотря на дороговизну работы. А потом, на похоронах, члены семьи, за которыми следовали арендаторы, а затем и работники, подходили один за другим и добавляли по камню, приумножая память.

Итак, Фергюс. Или... нет, о чем он думает? Первой, кого он сюда приведет, должна быть тетушка Клэр. Хоть она сама и не из Шотландии родом, но прекрасно знает, что из себя представляет надгробная каменная пирамида и, возможно, немного утешится, увидев каирн дяди Джейми. Да, правильно. Тетушка Клэр, затем Фергюс — у него на это есть право, ведь дядя Джейми был его приемным отцом. А потом, возможно, Марсали и дети. Но, может быть, Джермейн уже вполне взрослый, чтобы прийти вместе с Фергюсом? Ему десять. Достаточно большой, чтобы все понимать и считаться мужчиной. К тому же, дядя Джейми — его дед. Так будет правильно.

Снова отступив назад, Йен вытер лицо, тяжело дыша. Возле ушей гудела и жужжала мошкара, увиваясь вокруг него, желая крови, но он всё равно разделся до набедренной повязки и натер себя медвежьим жиром и мятой, как делали могавки — и насекомые его не трогали.

— Приглядывай за ними, о дух красного кедра, — тихо произнес он на языке могавков, глядя вверх на благоухающие ветви дерева. — Храни их души здесь и береги их живое присутствие, как собственные ветви.

Перекрестившись, он наклонился, чтобы копнуть мягкий листовой перегной. «Ещё немного камней, — подумал Йен. — На тот случай, если каирны вдруг разворошит какое-нибудь животное». И, подобно разбросанным камням, мысли Йена беспорядочно блуждали, перебирая лица его семьи, обитателей Риджа... Боже, сможет ли он когда-нибудь туда вернуться? Брианна. Господи, Брианна...

Йен закусил губу и, почувствовав соль, слизал её и пошел собирать дальше. Бри была в безопасности с Роджером Маком и детишками. Но, Господи, ему бы так пригодился её совет, а лучше — Роджера Мака.

Кто же остался у него из тех, к кому обратиться, если ему понадобится помощь, чтобы позаботиться о них обо всех?

Йен подумал о Рейчел, и напряжение в груди чуть ослабло. Да, если Рейчел будет с ним... Хотя она и моложе его — всего-то девятнадцать, и, будучи квакером, имеет очень странные представления о том, как всё должно быть устроено, но будь они вместе, у него бы появилась твердая почва под ногами. Йен надеялся, что Рейчел станет его, но оставалось еще кое-что, о чем он должен ей рассказать, и мысль об этом разговоре опять стиснула грудную клетку.

Образ сестры Брианны тоже вернулся и задержался в его голове: высокая, длинноносая и статная, вся в отца... и эта мысль явила пред Йеном его другого кузена — сводного брата Бри. Святой Боже, Уильям! Что же ему делать с Уильямом? Знает ли парень правду о том, что является сыном Джейми Фрейзера? И неужели теперь Йен должен сообщить об этом парню? Привести Уильяма сюда и объяснить, что тот утратил?

Должно быть, при этой мысли он застонал, потому что Ролло, его пёс, поднял свою массивную голову и посмотрел на хозяина с беспокойством.

— Нет, и этого я тоже не знаю, — сказал ему Йен. — И пусть это подождет, ага?

Ролло, отгоняя мух, встряхнул свою мохнатую шкуру, и, мирно расслабившись, положил голову обратно на лапы.

Йен продолжал работать, позволяя мыслям утекать прочь с потом и слезами. Уставший, но умиротворенный, он остановился лишь когда заходящее солнце коснулось вершин сооруженных им каирнов. Пирамидки получились высотой по колено, одна возле другой, небольшие, но крепко сложенные.

Постояв еще немного, но больше ни о чем не думая, Йен просто слушал возню мелких птичек в траве и шелест ветра среди деревьев. Затем, тяжело вздохнув, присел на корточки и прикоснулся к одной из пирамидок.

«Tha gaol agam oirbh, a Mhàthair», — произнес он тихо. «Да пребудет с тобой моя любовь, мама». Закрыв глаза, Йен положил ободранную ладонь на другую кучку камней. Из-за грязи, въевшейся в кожу рук, пальцы ощущались немного странно, словно могли проникнуть сквозь землю и коснуться желаемого.

Йен замер и только дышал, затем открыл глаза.

— Помоги мне в этом, дядя Джейми, — проговорил он. — Одному мне не справиться.

### Глава 2. Грязный ублюдок


Иллюстрация: Монж Жан-Батист. «Гусь».

© перевод Бахтина Светлана.

Уильям Рэнсом, девятый граф Элсмир, Виконт Ашнесса, барон Дервент, продирался сквозь толпу на Маркет-стрит, не обращая внимания на возмущение тех, кого распихивал на своем пути.

Вилли понятия не имел, куда направляется, или что станет делать, когда туда доберется. Всё, что он знал, так это то, что его просто разорвет, если он останется на месте.

Голова пульсировала, будто воспалённый фурункул. Пульсировало всё: его рука (наверняка перелом, но это не имело значения), его сердце (колотилось и болело в груди), его нога (Бога ради! Он, что, где-то ударился?). Вилли яростно пнул валяющийся булыжник, попав им прямо в стадо гусей, которые громко загоготали и бросились на Уильяма, шипя и хлопая крыльями по его ногам.

Перья и гусиный помет полетели во все стороны, а птицы бросились врассыпную.

— Ублюдок! — закричала девчонка, что гнала гусей, и накинулась на Вилли со своей изогнутой пастушьей палкой, саданув аккурат ему в ухо. — Чтоб тебя черти взяли, dreckiger[5] ублюдок!

Её тут же поддержал ряд других сердитых возгласов, и, преследуемый криками и улюлюканьем, Уильям свернул в переулок.

Потирая пульсирующее ухо и отшатнувшись в сторону зданий, мимо которых проходил, он ничего не видел и не слышал, кроме одного единственного слова, которое всё громче и громче стучало в голове — «Ублюдок».

— Ублюдок! — произнес он вслух и, замолотив кулаком по кирпичной стене, закричал что было мочи, — Ублюдок, ублюдок, ублюдок!

— Кто ублюдок? — поинтересовался голос у него за спиной.

Уильям развернулся и увидел молодую женщину, с любопытством смотрящую на него. Её глаза неторопливо сверху вниз исследовали его фигуру, отмечая вздымающуюся грудь, пятна крови на лацканах мундира и зеленые размазанные брызги гусиного помета на бриджах. Добравшись взглядом до его башмаков с серебряными пряжками, она вернулась к лицу с бóльшим интересом.

— Я, — хрипло и горько проговорил он.

— О, неужели?

Девушка вышла из ниши дверного проема, в котором стояла, пересекла переулок и остановилась прямо перед Вилли. Статная, стройная, с очень красивой высокой молодой грудью, отчетливо выделяющейся под тонким муслином рубашки: хотя на женщине и была шелковая юбка, корсет отсутствовал, — как и чепец, и волосы свободно рассыпались по ее плечам. Шлюха.

— А я неравнодушна к ублюдкам, — проговорила она и легонько коснулась его руки. — И какой же ты ублюдок? Жестокий? Или нечестивый?

— Жалкий, — ответил Вилли и насупился, когда она засмеялась.

Шлюха увидела его сердитый взгляд, но смеяться не перестала.

— Пойдем, — сказала она и взяла его за руку. — Кажется, тебе не помешает выпить.

Уильям заметил, как, оглядев его разбитые в кровь костяшки пальцев, девушка закусила свою нижнюю губу мелкими белыми зубками. Однако испуганной она не выглядела, и он обнаружил, что безропотно следует за ней в темный дверной проем.

«Какая разница? — подумал он, внезапно почувствовав дикую усталость. — Какое вообще всё имеет значение?»

### Глава 3. В которой женщины, как обычно, собирают всё по кусочкам


Иллюстрация: Белов Сергей. «Чай кофе».

© перевод Бахтина Светлана.

Филадельфия, Честнат-стрит, 17

Особняк лорда и леди Грей


Уильям вылетел из дома с таким грохотом, словно гром ударил, а особняк выглядел так, будто в него угодила молния. Я-то уж точно ощущала себя очевидцем мощнейшей грозы, отчего покалывало нервные окончания, а волосы стояли дыбом, шевелясь от волнения.

Дженни Мюррей вошла в дом сразу же после того, как из него выскочил Уильям, и, хотя её появление потрясло меня меньше, чем любое из предыдущих событий, я до сих пор не могла вымолвить ни слова и таращилась на свою бывшую золовку. Однако, если хорошенько подумать, она не перестала ею быть... Ведь Джейми был жив! Жив!

Он находился в моих объятьях не более десяти минут назад, и воспоминание о его прикосновениях вспыхнуло во мне, будто молния в бутылке. Я смутно осознавала, что улыбаюсь, как полоумная, несмотря на огромные разрушения, жуткие сцены, потрясение Уильяма — если, конечно, взрыв вроде этого можно назвать «потрясением» — опасность, грозящую Джейми, и промелькнувшую мысль о том, что же Дженни и миссис Фиг (кухарка и экономка лорда Джона) скажут по этому поводу.

Миссис Фиг была абсолютно шарообразной лоснящейся негритянкой и имела привычку бесшумно подкатываться к тебе сзади, как зловещий шар из подшипника.

— Что такое? — рявкнула она, внезапно появившись за спиной Дженни.

— Пресвятая Богородица! — Дженни резко повернулась и, выпучив глаза, прижала руку к груди. — Во имя Господа, вы кто?

— Это миссис Фиг, — сказала я, ощущая непреодолимое желание засмеяться, вопреки — или, возможно, благодаря — последним событиям. — Кухарка лорда Джона Грея. И, миссис Фиг, это миссис Мюррей. Моя, э-э... моя...

— Твоя золовка, — твердо проговорила Дженни и вскинула одну черную бровь. — Если ты меня по-прежнему таковой считаешь?

Её взгляд был прямым и открытым, и вместо того, чтобы рассмеяться, мне вдруг так же сильно захотелось расплакаться. Вот уж откуда я совсем не ожидала получить поддержку... Я глубоко вздохнула и протянула руку.

— Да, считаю!

Хоть мы и расстались в Шотландии не в самых лучших отношениях, но я очень любила её когда-то и не собиралась упускать любую возможность всё исправить.

Её маленькие жесткие пальцы сплелись с моими, крепко пожимая, и также просто, как и этот жест, всё встало на свои места. Не нужно было извиняться или говорить о прощении. Ей никогда не приходилось носить маску, как Джейми. Всё, что она думала и чувствовала, отражалось в её глазах, — в этих голубых с кошачьим разрезом глазах, таких же точно, как у брата. Дженни теперь знала правду о том, кто я такая, и знала, как я люблю — и всегда любила всем сердцем и душой — её брата. Даже несмотря на небольшую проблемку, что в данный момент я замужем за другим.

Она вздохнула, на миг закрыв глаза, а потом посмотрела на меня и улыбнулась, губы едва заметно дрогнули.

— Что ж, всё ясно-понятно, — отрывисто проговорила миссис Фиг.

Она прищурилась и плавно развернулась, обозревая масштабы разрушения. Ограждение верхней части лестницы было сорвано, а перила разломаны, выбоины на стенах и кровавые пятна отмечали путь следования Уильяма. Усыпавший пол хрусталь разбитой люстры празднично поблескивал от струящегося сквозь открытую дверь света. Сама же дверь криво болталась на одной петле.

— Merde on toast[6], — пробормотала миссис Фиг.

Она резко повернулась ко мне, всё еще щуря свои маленькие, как ягоды черной смородины, глазки.

— Где милорд?

— Э-э, — произнесла я, понимая, что будет довольно сложно. Крайне неодобрительно относясь к большинству людей, миссис Фиг была предана Джону. Она точно не обрадуется, услышав, что он похищен моим...

— Кстати, а где мой брат? — озираясь, спросила Дженни, словно ожидая, что Джейми вдруг выскочит из-под дивана.

— О, — начала я, — Хм-м. Ну-у... — вероятно, будет труднее, чем просто «сложно». Потому что...

— И где мой милый Уильям? — воскликнула, принюхиваясь, миссис Фиг. — Он был здесь! Я чую этот вонючий одеколон, которым он душит свое белье, — она неодобрительно поддела мыском башмака отколотый кусок штукатурки.

Я еще раз глубоко и протяжно вздохнула и обратилась к остаткам своего здравого рассудка.

— Миссис Фиг, — сказала я, — не будете ли вы так добры сделать нам всем чаю?

***

МЫ СИДЕЛИ В гостиной, пока миссис Фиг уходила и приходила из кухни, где приглядывала за рагу из черепахи.

— Нельзя чтоб черепаха подгорела, нет-нет, — сурово говорила она нам по возвращении, накрывая чайник жёлтым стёганым чехлом. — Тем более с таким количеством хереса, как любит Его Светлость. Почти целая бутылка! Попусту переводим хорошее спиртное, вот что я скажу.

У меня внутри всё тут же перевернулось. Лично для меня черепаховый суп с большим количеством хереса неизбежно и прочно ассоциировался с Джейми, с лихорадочным бредом и с тем, как вздымающийся на волнах корабль благоприятствовал половому акту. Эти воспоминания ни в коей мере не способствовали бы предстоящему разговору. Я потерла переносицу в надежде развеять собирающееся и гудящее в голове облако сумбура. Воздух в доме по-прежнему казался наэлектризованным.

— К слову о хересе, — сказала я, — или любых других крепких напитках. Не могли бы вы, миссис Фиг...

Внимательно посмотрев на меня, она кивнула и потянулась к стоящему на буфете графину.

— Бренди покрепче будет, — сказала она и поставила его передо мной.

Дженни, тоже внимательно посмотрев на меня, протянула руку и налила щедрую порцию бренди в мою чашку, после чего столько же плеснула и себе.

— Не помешает, — выгнув бровь, проговорила она и какое-то время мы просто пили. Я раздумывала, что может потребоваться что-нибудь покрепче сдобренного бренди чая, чтобы справиться с тем воздействием, какое недавние события оказали на мою нервную систему — скажем, настойка опия, например, или добрая порция чистого шотландского виски. Но чай безусловно помог: горячий и ароматный, он растекался теплом у меня в животе.

— Ну, ладно. Мы пришли в себя, да? — Дженни поставила свою чашку и выжидательно посмотрела.

— Ну что ж, начнем.

Глубоко вдохнув, я вкратце изложила ей утренние события.

Глаза Дженни были так волнующе похожи на глаза Джейми. Глядя на меня, она моргнула один раз, второй, и покачала головой, словно в попытке разложить всё по полочкам и принять то, что я только что ей рассказала.

— Значит, Джейми сбежал с твоим лордом Джоном, британская армия у них на хвосте, а высокий парень, у которого пар валил из ушей, когда я его встретила на крыльце, — сын Джейми... Хотя, разумеется, он его сын, — только слепой бы этого не увидел, — а город наводнен британскими солдатами. Всё так?

— Вообще-то он не мой лорд Джон, — сказала я. — Но, да, по существу, всё так. Как я понимаю, Джейми рассказал тебе о Уильяме?

— Да, — она улыбнулась мне поверх своей чашки. — Я очень рада за него. Но что тогда так расстроило его парнишку? Он выглядел так, будто не уступил бы дорогу и медведю.

— Что вы сказали? — неожиданно раздался голос миссис Фиг. Она поставила поднос, который только что принесла, и серебряный молочник с сахарницей застучали на нем, словно кастаньеты. — Чей Уильям сын?

Для храбрости я сделала глоток чая. Миссис Фиг знала, что я была замужем за Джеймсом Фрейзером и теоретически являлась его вдовой, но этим её знания исчерпывались.

— Ну, — начала я и остановилась, чтобы прочистить горло. — Э-м-м, высокий джентльмен с рыжими волосами, который только что был здесь, вы же видели его?

— Видела, — миссис Фиг буравила меня взглядом.

— Вы хорошо его рассмотрели?

— Не особо обратила внимание на его лицо, когда он спросил в дверях, где вы есть, но его спину я отлично разглядела, когда он проскочил мимо меня и побежал вверх по лестнице.

— Вероятно, с такого ракурса сходство менее заметно, — я глотнула ещё чая. — Э-э... Этот джентльмен — Джеймс Фрейзер, мой... э-э... мой... — «первый муж» не совсем точное определение, впрочем, как и «последний муж», и даже, к сожалению, «самый последний муж». Я не стала мудрить. — Мой муж. И, э-э... отец Уильяма.

Миссис Фиг тут же беззвучно открыла рот и, медленно отступив, мягко плюхнулась на украшенную вышивкой оттоманку.

— Уильям знает об этом? — спросила кухарка после недолгого раздумья.

— Теперь знает, — сказал я, махнув рукой в сторону разрушений на лестнице, которые отчетливо виднелись сквозь дверь гостиной, в которой мы сидели.

— Merde on...[7] то есть, Пресвятой Агнец Божий, сохрани нас.

Второй раз миссис Фиг вышла замуж за методистского проповедника и старалась ему соответствовать, но первый её муж был французским картежником. Я чувствовала себя под её взглядом, как под прицелом.

— Вы его мать?

Я подавилась чаем.

— Нет, — сказала я, утирая подбородок льняной салфеткой. — Тут всё не так сложно.

Хотя на самом деле, всё было гораздо сложнее, но я не собиралась объяснять обстоятельства рождения Вилли, ни миссис Фиг, ни Дженни. Джейми сам должен был рассказать сестре, кем была мать Уильяма, но сомневаюсь, что он поведал о том, как Джинива Дансени затащила его в свою постель, угрожая семье Дженни. Ни один сильный духом мужчина не признает, что его с успехом шантажировала восемнадцатилетняя девчонка.

— Лорд Джон стал законным опекуном Уильяма, когда скончался дед мальчика, и тогда же лорд Джон женился на леди Изабель Дансени, сестре матери Вилли, которая заботилась о ребенке с момента его рождения, после того, как при родах умерла его мать. И, по сути, они с лордом Джоном и являлись его родителями с самого детства. Изабель умерла, когда Вилли было одиннадцать или около того.

Миссис Фиг спокойно восприняла мое объяснение, но отвлекаться от главного вопроса не собиралась.

— Джеймс Фрейзер, — произнесла она, постукивая двумя толстыми пальцами по колену и осуждающе глядя на Дженни. — Как вышло, что он не умер? Ведь сообщили, что он утонул! — она перевела взгляд на меня. — Я думала, что Его Светлость сам утопится в гавани, когда он услышал об этом.

Внезапно содрогнувшись, я закрыла глаза: солёно-леденящий ужас той новости нахлынул волной воспоминаний. Даже с ощущением прикосновений Джейми, которые всё ещё нежили мою кожу, и осветившим мое сердце знанием, что с ним всё хорошо, я вновь испытала такую же сокрушительную боль, как в тот момент, когда услышала, что он погиб.

— Что ж, по крайней мере по этому вопросу я могу вас просветить.

Открыв глаза, я увидела, как Дженни положила кусочек сахара во вновь налитый чай и кивнула миссис Фиг:

— Мы купили места на корабле под названием «Эвтерпа», отбывающем из Бреста. «Мы» — это мой брат и я. Но гнусный жулик-капитан уплыл без нас. Не сильно много выгоды он получил, — добавила она, хмурясь.

Вот уж точно, не слишком. «Эвтерпа» затонула во время шторма в Атлантике вместе со всеми, кто находился на борту. Так нам с лордом Джоном сообщили.

— Джейми нашел нам другой корабль, но тот высадил нас в Вирджинии, и дальше нам пришлось пробираться на север вдоль берега: часть пути на повозке, а часть на пакетботе, чтобы держаться подальше от солдат. Те малюсенькие иголки, которые ты дала Джейми от морской болезни, просто чудо! — одобрительно добавила она, обращаясь ко мне. — Он показал мне на себе, как их правильно втыкать. Но когда мы вчера приехали в Филадельфию, — продолжала Дженни, возвращаясь к своему рассказу, — то прокрались в город ночью, будто парочка грабителей, и пришли в типографию Фергюса. Боже, я думала, моё сердце дюжину раз остановится!

Вспоминая это, Дженни улыбнулась, и я поразилась произошедшей в ней перемене. Тень печали по-прежнему омрачала ее лицо и она была исхудавшей и утомленной проделанным путешествием, но ужасное напряжение из-за долгого угасания её мужа Йена исчезло. На щеках снова играл румянец, глаза сияли, — подобного я не видела с тех пор, как познакомилась с ней тридцать лет назад. «Она нашла свое умиротворение», — подумала я и ощутила благодарность, от которой у меня самой стало легче на душе.

— Так вот, Джейми постучал в заднюю дверь, но никто не ответил, хотя сквозь ставни мы видели огонь очага. Тогда он постучал снова, отбивая вот такой ритм...

Она слегка пробарабанила костяшками пальцев по столу: «та-да-дам-та-да-дам-та-да-дам-дам-дам», — и у меня сердце перевернулось, когда я узнала музыкальную тему из «Одинокого Рейнджера»[8], которой его научила Брианна.

— И через мгновение, — продолжила Дженни, — послышался недовольный женский голос: «Кто там?», и Джейми ответил на гэльском: «Это твой отец, дочь моя, к тому же он замерз, промок и проголодался». Потому что дождь лил, как из ведра, и мы оба вымокли до нитки.

Дженни немного откинулась назад, наслаждаясь своим рассказом.

— Тогда дверь приоткрылась — всего лишь щелка, а там с кавалерийским пистолетом в руке — Марсали, а позади неё стояли две её девчушки, свирепые, как архангелы, и у каждой наготове по деревянной дубинке, чтобы переломать грабителю ноги. А когда свет очага упал Джейми на лицо, то все три разом так истошно завопили, что того и гляди разбудили бы мертвых. Они бросились на него и затащили в дом. Они все разом и говорили, и здоровались, и спрашивали, не призрак ли он, и почему он не утонул. Вот тогда мы впервые и узнали, что «Эвтерпа» затонула, — она перекрестилась. — Упокой Господь их бедные души, — сказала она, покачав головой.

Я тоже перекрестилась и заметила, что миссис Фиг косится на меня — она и не подозревала, что я католичка.

— Конечно, я тоже вошла, — продолжала Дженни, — но все вокруг говорили хором, и суетились, и бегали туда-сюда в поисках сухой одежды и горячего питья, а я просто осматривалась, ведь прежде мне никогда не приходилось бывать в типографии. Этот запах чернил, и бумаги, и свинца — всё так удивительно для меня. И тут вдруг кто-то дернул меня за юбку, и этот хорошенький человечек говорит мне: «А кто вы, мадам? Не хотите ли сидра?»

— Анри-Кристиан, — пробормотала я, улыбаясь при мысли о младшеньком Марсали, и Дженни кивнула.

— Как же, я твоя бабушка Дженет, сынок, сказала я, отчего глаза у него округлились, и он как завопит, схватил меня за ноги и давай обнимать, да так, что я потеряла равновесие и плюхнулась на лавку. У меня теперь синяк на заднице размером с ладонь, — шепнула она мне краешком рта.

Я почувствовала, как легкая напряженность, которую я до этого не осознавала, ослабла. Дженни, безусловно, знала, что Анри-Кристиан родился карликом, однако порой знать и видеть — это разные вещи. Но, очевидно, для Дженни различий не было.

Миссис Фиг с интересом следила за рассказом, но сохраняла сдержанность. Однако при упоминании типографии её сдержанность дала трещину.

— Эти люди... Марсали, стало быть, ваша дочь, мэм? — я знала, о чем она думает.

Вся Филадельфия была в курсе, что Джейми мятежник, а, следовательно, и я тоже. Угроза моего неминуемого ареста заставила Джона настаивать, чтобы я вышла за него после переполоха, вызванного предполагаемой смертью Джейми. Упоминание о печатном деле в оккупированной британцами Филадельфии неизбежно вызывало такие вопросы, как: что печаталось и кем?

— Нет, муж Марсали — приемный сын моего брата, — пояснила Дженни. — Но это я растила Фергюса с детства, так что по горскому обычаю он и мой приемный сын тоже.

Миссис Фиг захлопала глазами. До сих пор она усердно пыталась расположить всех действующих лиц в некоем порядке, но теперь сдалась, и покачала головой, отчего розовые ленточки на её чепчике зашатались, как антеннки.

— Ну, а куда, черт побери... то есть, куда же ваш брат ушел с милордом? — спросила она. — Думаете, в эту типографию?

Мы с Дженни обменялись взглядами.

— Сомневаюсь, — сказала я. — Скорее всего, он покинул город, используя Джона... э-э, милорда, я имею в виду... в качестве заложника, если возникнет необходимость миновать пикеты. Наверное, он его отпустит, как только они окажутся на безопасном расстоянии.

Миссис Фиг что-то недовольно пробурчала низким голосом.

— А может, вместо этого, он держит путь на Вэлли-Фордж и передаст его в руки мятежников.

— О, я так не думаю, — успокоила её Дженни. — На кой он им сдался, в конце концов?

Миссис Фиг опять захлопала глазами, опешив от осознания, что кто-то может не ценить Его Светлость в той же мере, как она, но, на миг поджав губы, поняла, что такое возможно.

— Он же был не в мундире, мэм? — спросила она меня, нахмурив брови.

Я покачала головой. Джон не состоял на действительной военной службе. Он был дипломатом, хотя формально до сих пор числился подполковником в полку своего брата, и поэтому надевал мундир по торжественным случаям или для устрашения, но из армии он официально уволился и в боевых действиях не участвовал, а в штатском его принимали, скорее, за гражданского, чем за военного, так что он не представлял особого интереса для армии генерала Вашингтона в Вэлли-Фордж.

В любом случае, Джейми не отправился бы в Вэлли-Фордж. Я абсолютно точно знала, что он вернется. Сюда. Ко мне.

Мысль расцвела внизу живота и растеклась вверх волной тепла, и мне пришлось уткнуться носом в свою чашку, чтобы скрыть появившийся румянец.

Живой. Я ласкала это слово, баюкая его в своем сердце. Джейми живой. Как бы я ни рада была видеть Дженни, а еще больше — лицезреть протянутую ею оливковую ветвь, но, на самом деле, мне хотелось подняться в свою комнату, закрыть дверь, и, прислонившись к ней с зажмуренными глазами, снова пережить те секунды, когда он вошел в комнату, обнял меня и, целуя, прижал к стене. Такое простое, неоспоримое, теплое доказательство его присутствия было настолько ошеломляющим, что я рухнула бы на пол, не поддерживай меня в тот момент стена.

«Живой, — повторила я про себя. — Он живой!»

Остальное не имело значения. Хотя на миг я задумалась — что же он сделал с Джоном?

### Глава 4. Не задавай вопросов, на которые не хочешь услышать ответы


Иллюстрация: Франзетта Фрэнк. «Тарзан и потерпевший кораблекрушение».

© перевод Бахтина Светлана.

В лесах, в часе езды от Филадельфии.


Джон Грей практически смирился с тем, что умрёт, ожидая смерти с того самого момента, как выпалил: «Я плотски познал твою жену». Он задавался лишь единственным вопросом: пристрелит его Фрейзер, заколет или выпотрошит голыми руками?

На деле же оскорбленный муж спокойно оглядел его и сказал лишь: «О? И почему это?» — что было не столько неожиданным, сколько... постыдным. Абсолютно постыдным.

— «Почему»? — не веря своим ушам, повторил Джон Грей. — Ты спрашиваешь «почему»?

— Да. И я жду ответа.

Теперь, когда Грей открыл оба глаза, то увидел, что внешнее спокойствие Фрейзера не было столь непроницаемым, как ему сначала показалось. На виске у того пульсировала жилка, и он слегка сместил свой вес, как делает человек в разгар пьяной драки в таверне, когда еще не вполне склонен вступить в схватку, но уже приготовился держать удар. Как ни парадоксально, Грей нашел это зрелище успокаивающим.

— Что, черт побери, значит «почему»? — раздраженно выпалил Джон. — И почему ты, мать твою, не умер?

— Я и сам постоянно задаюсь этим вопросом, — вежливо ответил Фрейзер. — Как я понимаю, ты думал, что я мертв?

— Да, и твоя жена думала так же! Ты хоть представляешь, что с ней сделало известие о твоей смерти?

Темно-синие глаза сузились самую малость.

— Намекаешь на то, что известие о моей смерти настолько ее расстроило, что она потеряла рассудок и силой затащила тебя в свою постель? Потому что, — продолжил он, резким жестом заткнув разгоряченный ответ Грея, — если только я серьезно не заблуждался относительно твоей сущности, то ей пришлось бы приложить значительное усилие для подобного действия. Или я ошибаюсь?

Глаза Джейми по-прежнему были прищурены. Грей уставился в них. Затем он на миг закрыл свои и сильно растер ладонями лицо, словно человек, проснувшийся от кошмара. Он опустил руки и снова открыл глаза.

— Нет, ты не заблуждался, — сквозь стиснутые зубы произнес Джон. — И ты ошибаешься.

Красноватые брови Фрейзера подскочили вверх. «Он и вправду удивлен», — подумал Грей.

— Ты пошел к ней потому что... из-за желания? — и голос Джейми стал громче. — И она тебе позволила? Я в это не верю!

По загорелой шее Фрейзера поползла вверх краска, яркая, как роза. Грей видел такое и раньше и опрометчиво решил, что лучшая — единственная — защита — это нападение. Это стало облегчением.

— Мы думали, что ты умер! Ты, чертов придурок! — проговорил он в ярости. — Мы вдвоем так думали! Мертв! И мы... мы... как-то ночью слишком много выпили... очень много, чересчур много... Мы говорили о тебе... и... чёрт тебя побери, никто из нас не занимался любовью друг с другом... мы оба трахали тебя!

Внезапно челюсть Фрейзера отвисла и лицо утратило всякое выражение. Долю секунды Грей получал истинное удовольствие от подобного вида, но это было до того, как тяжелый кулак жестко воткнулся ему под ребра, отчего Джон дернулся назад, отшатнувшись на несколько шагов, и упал. Он лежал, полностью запорошенный листьями, открывая и закрывая рот, как заводной.

«Ладно, — подумал он смутно. — Значит все-таки голыми руками».

Руки ухватили его за рубашку и вздернули на ноги. Ему удалось удержаться стоя и в легкие проникала струйка воздуха. Лицо Фрейзера располагалось в дюйме от его и, на самом деле, находилось так близко, что Грею не удавалось разглядеть его выражение — лишь два безумных налитых кровью голубых глаза крупным планом. Но этого было достаточно. Теперь он чувствовал себя довольно спокойно. Всё случится быстро.

— Ты расскажешь мне в точности, как это произошло, грязный маленький извращенец, — прошипел Фрезер, и лицо Грея обдало горячим, пахнущим элем дыханием. Джейми слегка встряхнул Джона. — Каждое слово. Каждое движение. Всё!

Грей набрал побольше воздуха, чтобы ответить.

— Нет! — с вызовом сказал он. — Давай, продолжай и убей меня!

***

ФРЕЙЗЕР ВСТРЯХНУЛ Его так яростно, что зубы Джона болезненно клацнули и он прикусил язык. Сдавлено замычав, Грей не заметил, как кулак впечатался ему в левый глаз. Джон снова упал: голова взорвалась осколками цвета и черными точками, а запах листвы резко забил нос. Фрейзер дернул его вверх и снова поставил на ноги, но затем остановился, по-видимому, решая, как лучше продолжить процесс вивисекции.

Из-за крови, стучащей в ушах, и хриплого дыхания Фрейзера Грей ничего не слышал, но, когда он осторожно приоткрыл здоровый глаз, чтобы посмотреть, откуда ожидать следующего удара, то увидел человека. Неопрятного вида грязный мордоворот в отделанной бахромой охотничьей рубашке тупо пялился на них из-за дерева.

— Джетро! — прокричал мужчина, крепче хватаясь за пистолет, который он держал.

Из кустов вышли люди. У пары человек имелось кое-что из униформы, но большинство было одето в домотканую одежду, однако, в комплекте с причудливыми фригийскими шапочками[9] — плотно связанными шерстяными колпачками, которые сидели на макушках, не закрывая уши, — эти головные уборы в слезящемся взгляде Джона придавали мужчинам жутко грозный вид готовых взорваться бомб.

Видимо, жены, сделавшие эти колпаки, и вывязали на повязках такие лозунги, как «СВОБОДА» или «ВОЛЯ», хотя одна кровожадная камеристка связала на шапочке своего мужа призыв «УБЕЙ!». И этот самый муж, как заметил Грей, был маленьким и тощим типом в очках с одной разбитой линзой.

Услышав приближающихся мужчин, Фрейзер замер и сразу оглянулся на них, как медведь, загнанный в угол гончими. Гончие резко остановились на безопасном расстоянии.

Задыхаясь, Грей прижал руку к печени, которую, как ему казалось, разорвало. Ему требовалось перевести дыхание.

— Кто вы? — требовательно спросил один из подошедших, задиристо тыкая в Джейми концом длинной палки.

— Полковник Джеймс Фрейзер, из «Стрелков Моргана», — холодно ответил Фрейзер, не обращая внимания на палку. — А вы?

Человека как будто что-то смутило, но он прикрылся бравадой.

— Капрал Джетро Вудбайн, «Рейнджеры Даннинга», — очень грубо сказал он и кивком сделал знак своим товарищам, которые сразу же со знанием дела рассредоточились, окружив поляну. — Кто же ваш пленник?

Грей почувствовал, как его живот напрягся, что, учитывая состояние печени, причинило боль, но не дожидаясь ответа Джейми, он произнес сквозь зубы:

— Я — лорд Джон Грей. Если вам до этого есть какое-то дело.

Его мысли скакали, как блохи, когда он пытался вычислить, где шансы на выживание лучше — с Джейми Фрейзером или же с этой шайкой головорезов? Чуть ранее он смирился с мыслью о смерти от рук Джейми, но, как и в большинстве случаев, замысел был гораздо привлекательнее исполнения.

Раскрытие его личности, казалось, смутило мужчин, которые прищурившись и подозрительно глядя на него, переговаривались.

— Он без мундира, — вполголоса заметил один другому. — Он хоть вообще военный? Нам нет до него никакого дела, если он гражданский, так ведь?

— Еще как есть, — заявил Вудбайн, вновь обретая некоторую уверенность в себе. — И если полковник Фрейзер взял его в плен, то, полагаю, у него имеются на это причины? — его голос повысился. Когда он нехотя обратился к Джейми, который не ответил. Его взгляд был прикован к Грею.

— Он, действительно, военный.

Головы повернулись, чтобы посмотреть, кто говорит. Оказалось, что это тот самый маленький человек в разбитых очках, которые он поправил одной рукой, чтобы получше разглядеть Грея сквозь уцелевшую линзу. Изучив Джона водянистым синим глазом, мужчина кивнул с большей уверенностью.

— Он военный, — повторил мужчина. — Я видел его в Филадельфии: он сидел на крыльце дома на Честнат-стрит в мундире, такой весь из себя. Он офицер, — добавил он между делом.

— Он не военный, — сказал Фрейзер и повернул голову, чтобы в упор посмотреть на очкарика.

— Видел его, — пробубнил человек. — На самом деле. И галуны золотые, — бормотал он еле слышно, опустив глаза.

— Ха, — Джетро Вудбайн подошел к Грею, тщательно его осматривая. — Ну что, хотите что-нибудь сказать в свое оправдание, лорд Грей?

— Лорд Джон, — сердито поправил Грей и убрал у себя с языка кусочек листика, попавшего в рот. — Я не пэр, им является мой старший брат. Грей — это моя фамилия. А что касается военной службы, я был военным. И всё еще имею звание в своем полку, но мой офицерский патент не действует. Этого достаточно или вы хотите знать, что я ел сегодня на завтрак?

Джон намеренно настраивал их против себя, где-то внутри решив, что лучше уж отправится с Вудбайном и пройдет проверку континенталов, чем останется здесь, подвергаясь дальнейшим расспросам Джейми Фрейзера. Фрейзер смотрел на него прищуренными глазами, и Грей боролся с желанием отвернуться.

«Это правда! — нахально подумал он. — То, что я сказал тебе — правда! И теперь ты об этом знаешь!»

«Да, — говорил темный взгляд Фрейзера. — И ты думаешь, я стану спокойно с этим жить?»

— Он не военный, — повторил Фрейзер, демонстративно повернувшись спиной к Грею и переключая своё внимание на Вудбайна. — Он мой пленник на том основании, что я желаю его допросить.

— О чем?

— Это не ваше дело, мистер Вудбайн, — проговорил Джейми низким и мягким, но острым как сталь голосом. Однако Джетро Вудбайна было не провести, о чем он и заявил:

— Я сам решу, что моё дело. Сэр, — добавил он после заметной паузы. — Откуда нам знать, что вы тот, за кого себя выдаете? Вы без военной формы. Эй, парни, кто-нибудь знает этого человека?

Парни, к которым обратились, выглядели удивленными. Они смотрели друг на друга в недоумении: одна или две головы отрицательно покачались.

— Ну, что ж, — сказал Вудбайн, осмелев. — Раз уж вы не можете доказать, кто вы есть, то, думаю, что мы заберем этого человека в лагерь для допроса, — и он неприятно улыбнулся, видимо, ему в голову пришла другая мысль. — Думаете, вас мы тоже должны прихватить?

Фрейзер застыл на мгновение. Он размеренно дышал и рассматривал Вудбайна, как тигр, изучающий ежа: да, он мог бы его съесть, но стóит ли тот ободранной глотки?

— Тогда забирайте его, — резко сказал он, отходя от Грея. — У меня есть и другие дела.

Вудбайн ожидал пререканий, поэтому растерянно моргнул и, приподняв палку, ничего не сказал, когда Фрейзер направился к дальнему краю поляны. Уже под деревьями Фрейзер обернулся и посмотрел на Грея решительным, темным взглядом.

— Мы еще не закончили, сэр, — произнес он.

Грей выпрямился, не обращая внимания на боль в печени и слезы, текущие из подбитого глаза.

— К вашим услугам, сэр — отчеканил он.

Окинув Грея злобным взглядом, Фрейзер зашел под сень трепещущих зеленых теней, полностью игнорируя Вудбайна и его людей. Пара человек взглянули на капрала, на лице которого отразилась нерешительность, которую Грей нисколько не испытывал. И прежде чем высокий силуэт Фрейзера исчез, Джон приложил ладони рупором ко рту и прокричал:

— Мне нисколько, черт побери, не жаль!

### Глава 5. Юношеские страсти


Иллюстрация: Сесиль Агнес «Юноша».

© перевод Коровина Юлия.

Как бы увлеченно Дженни ни слушала о Вилли и тех драматических обстоятельствах, при которых тот узнал о своем настоящем отце, переживала она за другого молодого человека.

— Ты знаешь, где Младший Йен? — взволнованно спросила она. — И нашел ли он свою девушку-квакершу, о которой говорил с отцом?

Тут я немного расслабилась: слава Богу, ситуация с Рейчел и Йеном Младшим не числилась в списке напряженных. По крайней мере, в данный момент.

— Нашел, — улыбнулась я. — Что же до того, где он сейчас... Я несколько дней его не видела, но он часто пропадает и на более долгий срок. Время от времени он занимается разведкой для Континентальной армии. Хотя, с тех пор, как американцы обосновались на зимовку в лагере в Вэлли-Фордж, разведчики им почти не нужны. Тем не менее, Йен довольно много времени проводит там. Из-за Рейчел.

Дженни моргнула.

— Она там? Почему? Разве квакеры не испытывают отвращения к войне и тому подобному?

— Ну, как правило, да. Вот только ее брат Дэнзелл — армейский хирург. Однако он настоящий врач, а не какой-нибудь шарлатан или коновал, которых обычно удается заполучить армии. И с ноября он находится в Вэлли-Фордж. Поскольку Рейчел может проходить через пикеты, то наведывается в Филадельфию за припасами и медикаментами. Но она работает вместе с Дэнни, помогает с пациентами, так что гораздо чаще находится там, чем здесь.

— Расскажи мне о ней, — попросила Дженни, нетерпеливо наклоняясь вперед. — Хорошая она девушка? Как думаешь, она любит Младшего Йена? Из того, что мне рассказывал Йен Старший, наш парень отчаянно влюблен в нее, но еще не говорил с ней, не зная, как она воспримет... сомневался, что она примет его таким... какой он есть.

Быстрым движением руки Дженни обрисовала всю историю и характер Младшего Йена: от парнишки из Хайленда до воина-могавка.

— Господь свидетель, Йену Младшему никогда не стать настоящим квакером, и я полагаю, что сын и сам это отлично понимает.

Я рассмеялась, представив себе Йена квакером, хотя, на самом деле, проблема может оказаться серьезной: я понятия не имела, что Собрание квакеров могло бы подумать о таком союзе, но предполагала, что, скорее всего, они будут встревожены подобной перспективой. Однако я ничего не знала о квакерском супружестве.

— Рейчел очень хорошая девушка, — заверила я Дженни. — Чрезвычайно разумная, очень умелая. И явно влюблена в Йена, хотя, думаю, она ему в этом тоже еще не призналась.

— А-а. Ты знаешь ее родителей?

— Нет, они умерли, когда Рейчел была ещё ребенком. Ее воспитывала главным образом вдова-квакерша, а потом, когда девочке исполнилось шестнадцать или около того, она стала жить с братом и вести его дом.

— Вы о той маленькой квакерской девушке?

Миссис Фиг внесла вазу с летними розами, пахнущими миррой и сладостью, и, глубоко вдохнув их аромат, Дженни выпрямилась в кресле.

— Мерси Вудкок души в ней не чает, ведь, всякий раз бывая в городе, Рейчел приходит в ее дом, чтобы навестить того молодого человека.

— Молодого человека? — Дженни свела свои темные брови вместе.

— Это Генри — кузен Уильяма, — поспешила я объяснить. — Этой зимой мы с Дэнзеллом сделали Генри очень серьезную операцию. Рейчел знакома и с Уильямом, и с Генри, и очень добра, посещая его, чтобы справиться о здоровье. А миссис Вудкок — хозяйка дома, где он живет.

Я вдруг вспомнила, что сама сегодня планировала сходить проведать Генри. Пошли слухи о том, что британцы покидают город, и мне нужно было выяснить, достаточно ли молодой человек окреп, чтобы путешествовать. Когда я была у него на прошлой неделе, он чувствовал себя хорошо, но смог пройти всего несколько шагов, опираясь на руку Мерси Вудкок.

«А что будет с Мерси Вудкок?» — подумала я, и внутри у меня что-то ёкнуло. Мне (как и Джону) было очевидно, что между этой свободной негритянкой и ее молодым квартирантом-аристократом возникло серьезное чувство, становящееся все более глубоким. Я встречала тяжелораненого мужа Мерси, когда в прошлом году мы бежали из форта Тикондерога, и отсутствие вестей от него или о нем заставляло думать, что, по всей вероятности, он умер, находясь в плену у англичан.

И все же, возможность того, что Уолтер Вудкок чудесным образом вернется с того света, — в конце концов, такое случается (и от этой мысли внутри снова вскипела радость) — была меньшей из проблем. Трудно представить, что брат Джона, весьма несговорчивый герцог Пардлоу, придёт в восторг, узнав о намерении своего младшего сына жениться на вдове плотника, — независимо от цвета ее кожи.

К тому же, его дочь Дотти обручилась с Дэнзеллом Хантером (кстати о квакерах), и мне было любопытно, как к этому отнесется герцог. И даже Джон, который обожал всевозможные пари, не решался сделать ставку на то, кто победит в этом противостоянии между Дотти и ее отцом.

Я встряхнула головой, отгоняя проблемы, которые не поддавались решению. А пока я ненадолго ушла в свои мысли, Дженни и миссис Фиг, похоже, обсуждали Уильяма и его внезапное исчезновение со сцены.

— Интересно, куда он мог пойти?

Миссис Фиг расстроенно посмотрела на измазанные кровью вмятины в стене вдоль лестницы, оставшиеся от кулаков Уильяма.

— Искать бутылку, драку или женщину, — сказала Дженни — опытная жена, сестра и мать своих сыновей. — А может, и все сразу.

***

Аллея Элфрета


МИНОВАЛ ПОЛДЕНЬ, И в доме слышалось лишь отдаленное щебетанье женщин. В гостиной, мимо которой они прошли, никого не было, и никто не попался им навстречу, когда девушка провела Уильяма вверх по истоптанной лестнице в свою комнату. У Вилли возникло странное ощущение, что он невидимка. И от этого стало как будто легче: себя он выносить не мог.

Девушка первой вошла в комнату и распахнула ставни. Уильям хотел попросить ее, чтобы она их закрыла: в потоке солнечного света он чувствовал себя так, будто его безжалостно выставили напоказ. Но стояло лето, в комнате было жарко и душно, и Вилли уже обливался потом. Воздух, густой от запахов живицы и недавнего дождя, вихрем ворвался внутрь, и на миг солнце ярко осветило гладкую девичью макушку, напомнившую блестящую скорлупу свежего конского каштана. Повернувшись, девушка улыбнулась и скомандовала:

— Так, во-первых, снимай мундир и жилет, а то сейчас совсем сваришься.

И не дожидаясь, пока он выполнит предложенное, девушка повернулась, чтобы достать кувшин и тазик. Наполнив последний водой, она отступила назад и жестом пригласила Вилли к умывальнику, на потертой деревянной поверхности которого лежали полотенце и тоненький обмылок.

— Может, я принесу нам выпить? — сказала шлюха и вышла, ее босые ноги деловито затопотали вниз по лестнице.

Тупо уставившись на тазик, Вилли машинально принялся раздеваться. А потом вспомнил, что иногда в борделях классом повыше мужчину просят сначала вымыть свои причиндалы. Как-то раз он столкнулся с такими правилами, но тогда проститутка сама совершила омовение, так усердно втирая мыло, что первый контакт закончился прямо там, в тазике.

От воспоминания щеки снова запылали, и Вилли рывком расстегнул бриджи, отодрав пуговицу. В теле по-прежнему всё пульсировало, но дрожь все сильнее ощущалась в одной точке.

Руки тряслись, и Уильям выругался про себя, когда содранные в кровь костяшки пальцев напомнили о постыдном бурном бегстве из дома его отца... нет, не из дома его чертова отца. Из дома лорда Джона.

— Ты чертов ублюдок! — пробормотал он себе под нос. — Ты знал, ты все время знал!

Это привело Вилли даже в большую ярость, чем ужасающее открытие о том, чей он в действительности сын. Его отчим, которого он любил, кому доверял больше всех на земле, — лорд Джон чертов Грей — лгал ему всю его жизнь!

Все ему врали!

Все до единого!

Внезапно Уильяму показалось, что он, словно пробив снежный наст, неожиданно оказался прямо в реке, и его затянуло под лед в черноту, где, задыхающийся и беспомощный, он не мог даже закричать от смертельной дрожи, когтями впившейся в его сердце.

Услышав позади тихий возглас, Вилли инстинктивно обернулся и, только увидев потрясенное лицо молоденькой шлюхи, осознал, что безудержно рыдает, по щекам текут слезы, а его влажный, почти затвердевший член болтается, высовываясь из бриджей.

— Уйди, — прохрипел Уильям, лихорадочно пытаясь заправить всё в штаны.

Девушка не ушла, но сделала шаг к нему, держа графин в одной руке и пару оловянных стаканчиков в другой.

— С тобой все в порядке? — спросила она, искоса глядя на него. — Так, давай я налью тебе выпить, и ты обо всем мне расскажешь.

— Нет!

Девушка подошла еще ближе, но медленнее. Сквозь слезы Вилли увидел, как ее губы дернулись, когда она заметила его член.

— Я налила воды для твоих израненных рук, — сказала шлюха, явно стараясь не рассмеяться. — Хотя, должна признать, ты настоящий джентльмен.

— Ничего подобного!

Девушка моргнула.

— Это что, оскорбление — называть тебя джентльменом?

Это слово так его разозлило, что Уильям слепо махнул рукой, выбив из руки шлюхи стеклянный графин с дешевым вином, разлетевшийся на кусочки, и девушка вскрикнула, когда по ее юбке растеклось красное пятно.

— Вот ублюдок! — возмутилась проститутка и, замахнувшись, метнула стаканчики Вилли в голову, но не попала, и, звякнув, они покатились по полу. Повернувшись к двери, девушка стала звать: «Нед! Нед!», когда Уильям бросился и схватил ее.

Он всего лишь хотел, чтобы шлюха перестала вопить и звать кого-нибудь из мужчин, охранявших заведение. Заткнув ей рот ладонью и пытаясь второй рукой контролировать ее молотящие конечности, Уильям оттащил девушку от двери.

— Прости, прости! — все повторял он. — Я не хотел... Я не хочу... Ох, чертов ад! — девчонка вдруг задела его локтем по носу, и Вилли ее отпустил, попятившись и прижимая к лицу ладонь, сквозь пальцы закапала кровь.

На лице шлюхи, там, где он ее держал, остались красные пятна. Глядя на Уильяма дикими глазами, девушка попятилась, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Пошел... вон! — выдохнула проститутка.

Дважды повторять не потребовалось. Вилли рванул мимо нее, плечом отпихнув взбегавшего по лестнице дюжего мужика, и выскочил в проулок. И только добравшись до улицы, понял, что бриджи все еще расстегнуты, сам он в одной рубашке, а мундир и жилет остались в комнате шлюхи.

— Элсмир!

Услышав рядом изумленный голос, Вилли в ужасе поднял глаза и обнаружил себя в центре внимания нескольких английских офицеров, а среди них — Александра Линдси.

— Господи Иисусе, Элсмир, что случилось?

На правах почти близкого друга Сэнди уже вытаскивал из рукава белоснежный носовой платок. Приложив его к носу Уильяма, он сжал ему ноздри и заставил отклонить голову назад.

— На вас, что, напали и ограбили? — спросил один из офицеров. — Боже! Ну что за мерзкое место!

Присутствие товарищей одновременно утешало и чудовищно смущало Вилли, ведь он не был одним из них. Больше не был.

— Так что же? Это ограбление? — спросил еще один, нетерпеливо озираясь. — Мы найдем ублюдков, которые это сделали, честью клянусь, найдем! Мы вернем ваши вещи и проучим тех, кто это сделал!

По задней стенке глотки стекала кровь, и, ощутив ее резкий металлический привкус, Уильям закашлял, но постарался кивнуть и одновременно пожал плечами. Его действительно ограбили. Но никто и никогда не вернет ему то, что он сегодня утратил.

### Глава 6. Под моей защитой


© перевод Коровина Юлия.

Колокол Пресвитерианской церкви в двух кварталах от нас пробил половину третьего, и в желудке у меня заурчало, напомнив, что со всем этим переполохом я еще даже чаю не пила.

Дженни перекусила вместе с Марсали и детьми, но объявила, что запросто управится с яйцом, если таковое найдется. Так что я отправила миссис Фиг посмотреть, есть ли яйца, и уже через двадцать минут мы уписывали — как благовоспитанные дамы — яйца всмятку, жареные сардины и (за отсутствием кекса) оладушки с маслом и медом, которых Дженни раньше никогда не видела, но очень проворно поглощала.

— Смотри, как он впитывает в себя сладость! — воскликнула она, прижимая маленький пористый оладушек вилкой, а затем отпуская его. — Никакого сравнения с овсяной или ячменной лепешкой! — и, оглянувшись через плечо, наклонилась ко мне, понижая голос: — Как думаешь, если я попрошу, та, на кухне, покажет мне, как это готовить?

Дженни прервал неуверенный стук в поврежденную входную дверь, и, повернувшись, я увидела, как ее толкнули, на пестрый полотняный коврик упала длинная тень, а сразу вслед за нею вошел ее хозяин — молодой британский субалтерн-офицер[10], который заглянул в гостиную, явно обескураженный разгромом в прихожей.

— Подполковник Грей? — спросил он, с надеждой переводя взгляд с меня на Дженни.

— Милорда сейчас здесь нет, — я попыталась говорить уверенным тоном и подумала, сколько же еще раз мне придется сказать это и кому?

— О, — молодой человек еще больше растерялся. — А вы можете сказать мне, где он, мэм? Полковник Грейвс раньше уже присылал записку, прося подполковника Грея тотчас явиться к генералу Клинтону, и генерал э-э... сильно удивлен, почему подполковник до сих пор не прибыл.

— А, — произнесла я, искоса взглянув на Дженни. — Что ж, боюсь, лорда Джона срочно вызвали по делам до того, как он получил записку от полковника.

Должно быть, это та самая бумага, которую принесли за несколько минут до столь драматичного воскрешения Джейми из водяной могилы. Джон взглянул на послание и, так и не прочитав его, сунул в карман бриджей.

Парень вздохнул, но не сдавался.

— Да, мэм. Если вы скажете, где милорд находится в данный момент, я зайду за ним. Я действительно не могу вернуться без него, вы же понимаете?

Он жалобно, хотя и с очаровательной улыбкой, посмотрел на меня. Я улыбнулась в ответ, но внутри возникла легкая паника.

— Мне жаль, но я действительно не знаю, где он сейчас, — я встала, надеясь, что посыльный отступит к двери.

— Что ж, мэм, если вы просто скажете, куда он отправился, я пойду и поищу его в том направлении, — упорно стоял на своем юноша.

— Лорд Джон не сообщил.

Я шагнула к молодому человеку, но тот не отступил. Из простого абсурда это превращалось уже во что-то более серьезное. Несколько недель назад на балу Mischianza[11] я познакомилась с генералом Клинтоном — Боже, неужели прошло всего несколько недель? Казалось, что целые жизни! — и, хотя он очень сердечно ко мне отнесся, не думаю, что Клинтон оставит меня в покое, не получив какой-нибудь информации. Генералы склонны высоко думать о своей собственной значимости.

— Вы же знаете, милорд не состоит на действительной службе, — сказала я в слабой надежде отделаться от субалтерн-офицера. Тот удивился.

— Да нет же, состоит, мэм. Сегодня утром полковник прислал уведомление с курьером.

— Что? Он не может этого сделать... э-э, я ведь права? — и внезапный ужас пополз вверх по позвоночнику.

— Сделать что, мэм?

— Просто... просто сообщить милорду, что он снова на службе?

— О, нет, мэм, — заверил он меня. — Командир полка, в котором числится подполковник Грей, призвал его из запаса. Герцог Пардлоу.

— Иисус твою Рузвельт Христос, — сказала я и села.

Дженни прижала салфетку к губам, явно чтобы заглушить подступивший смех: вот уже двадцать пять лет она не слышала, как я произносила эту фразочку. Я многозначительно на нее поглядела, но для воспоминаний сейчас было не время.

— Хорошо, — с глубоким вздохом я вновь повернулась лицом к молодому человеку, — тогда мне лучше отправится с вами к генералу.

Я снова поднялась и только в этот миг обнаружила, что предыдущие события застали меня врасплох, когда я переодевалась, и потому на мне по-прежнему были только рубашка и халатик.

— Я помогу тебе одеться, — сказала Дженни, торопливо вставая. Одарив военного очаровательной улыбкой, она жестом указала на стол, теперь уставленный тостами, повидлом и блюдом с дымящейся копченой рыбой. — Перекуси, пока ждешь, парень. Чего ж добру пропадать.

***

ДЖЕННИ ВЫСУНУЛА ГОЛОВУ в коридор и прислушалась, но доносящийся снизу голос миссис Фиг и слабое звяканье вилки о фарфор свидетельствовали о том, что парень воспользовался ее предложением. Дженни потихоньку закрыла дверь.

— Пойду-ка я с тобой, — сказала она. — В городе полно солдат, и тебе не следует выходить одной.

— Со мной все... — начала было я, но потом в нерешительности замолчала.

Большинство английских офицеров в Филадельфии знали меня как леди Джон Грей, но это не значило, что рядовые солдаты это тоже знали или испытывали ко мне порожденное данным фактом уважение. К тому же я чувствовала себя самозванкой, но это к делу не относилось. На лице же у меня не написано?

— Спасибо, — быстро согласилась я. — Я буду рада твоей компании.

Неуверенная ни в чем, кроме того, что Джейми непременно придет за мной, я была рада небольшой моральной поддержке... и, тем не менее, задумалась, не следует ли мне предупредить Дженни об осмотрительности, когда я буду говорить с генералом Клинтоном.

— Сама я ни словечка не скажу — заверила она меня, слегка крякнув, когда потуже затягивала шнуровку на корсете. — Думаешь, нужно говорить ему о том, что случилось с лордом Джоном?

— Нет, совершенно уверена, что нет, — сказала я, с трудом выдыхая. — Ух... как туго.

— М-м-м.

Дженни уже зашла в гардеробную, чтобы выбрать мне наряд.

— Что думаешь об этом? У него глубокое декольте, а твоя грудь все еще очень хороша.

— Я же не собираюсь соблазнять мужчину!

— Ну разумеется, ты должна! — деловито возразила она. — Или, по крайней мере, надо отвлечь его — в смысле, если ты не собираешься говорить ему правду, — одна блестящая черная бровь взлетела. — Будь я английским генералом, которому рассказали, что его подполковника похитил злобный хайландский великан, мне бы это ни капли не понравилось.

Возразить на этот довод мне было совсем нечем, и, коротко пожав плечом, я втиснулась в янтарный шелк со сливочного цвета кантом в швах и такими же рюшами из лент по краю лифа.

— Ну, да, отлично, — сказала Дженни, затянув шнуровку и отступив назад, чтобы оценить результат. — Лента почти того же цвета, что и твоя кожа, так что вырез выглядит даже ниже, чем на самом деле.

— Можно подумать, что последние тридцать лет ты управляла салоном-ателье или борделем, а не фермой, — нервничая, сердито заметила я. Дженни фыркнула.

— У меня три дочери, девять внучек, да еще шестнадцать племянниц и внучатых племянниц со стороны сестры Йена. Зачастую — это примерно то же самое.

Я расхохоталась, и Дженни улыбнулась в ответ. А в следующий миг мы обе смаргивали слезы, потому что внезапно вспомнили тех, кого потеряли — Брианну, Йена. И потом мы обнялись, крепко держась друг за друга, чтобы горе нас не захлестнуло.

— Все хорошо, — шептала она, горячо обнимая меня. — Ты не потеряла свою девочку. Она жива. А Йен по-прежнему со мной. Он никогда меня не покинет.

— Я знаю, — сказала я сдавленным голосом. — Знаю, — выпустив ее из объятий, я выпрямилась, шмыгая носом и размазывая слезы пальцем. — У тебя есть платочек?

На самом деле, она как раз держала один в руке, но полезла в карман у талии и, достав другой, свежевыстиранный и аккуратно сложенный, дала его мне.

— Я же бабушка, — пояснила она и энергично высморкалась. — У меня всегда есть лишний платочек. Или даже три. Теперь, что делать с твоими волосами? Ты же не можешь выйти на улицу в таком виде.

К тому времени, когда мы более-менее уложили мне волосы, собрав их в сеточку и для благопристойности прикрепив шпильками широкополую шляпку из плетеной соломки, я в общих чертах придумала, что скажу генералу Клинтону. Придерживайся правды, насколько это возможно. Это первый принцип успешного вранья, хотя давненько мне не приходилось его применять.

Ну, что же. К лорду Джону прибыл курьер (точно, приходил) и принес записку (и приносил). Я понятия не имею, что было в той записке — абсолютная правда. Потом лорд Джон ушел вместе с курьером, но не сказал, куда направляется. Технически, тоже правда; единственным отличием является то, что он ушел с другим посланником. Нет, я не видела, в каком направлении они ушли; нет, я не знаю, отправились ли они пешком или уехали верхом — лошадь лорда Джона содержалась в конюшне Дэвисона на Пятой улице, в двух кварталах отсюда.

Звучит правдоподобно. Если генерал Клинтон решит навести справки, я абсолютно уверена, что он найдет лошадь в своем стойле и сделает вывод, что Джон где-нибудь в городе. И тогда, потеряв интерес ко мне, как к источнику информации, скорее всего, отправит солдат обойти места, обычно посещаемые людьми такого положения, как лорд Джон Грей.

И если нам хоть немного повезет, то к тому времени, как генерал исчерпает все предлагаемые Филадельфией возможности, Джон вернется и сможет ответить на его чертовы вопросы сам.

— А что насчет Джейми? — спросила Дженни, и на ее лице отразились легкие признаки тревоги. — Он же не вернется в город, правда?

— Надеюсь, нет.

Я едва могла вздохнуть, — и не только из-за шнуровки: так сильно стучало мое сердце в планку корсета.

Прищурившись, Дженни долго и задумчиво на меня поглядела и покачала головой.

— Ничего подобного, — сказала она. — Ты надеешься, что Джейми примчится прямо сюда. За тобой. И ты права. Он примчится, — нахмурившись, она подумала еще немного. — Останусь-ка я лучше здесь, — вдруг сказала Дженни, — на случай, если он вернется, пока ты будешь у генерала. Джейми должен быть в курсе положения вещей. А я не уверена, что та, на кухне, не насадит братца на длинную вилку для поджаривания хлеба, как только тот неожиданно появится на пороге.

Я расхохоталась, ярко представив себе реакцию миссис Фиг на внезапное появление горца из Хайленда в ее владениях.

— К тому же, — добавила Дженни, — кто-то должен убрать этот бардак, а уж по этой части опыт у меня большой.

***

МЫ С ДЖЕННИ подзадержались, и когда я вновь появилась, молодой офицер приветствовал меня с облегчением. И, хотя, конечно, он не потащил меня по мостовой, схватив за руку, но, предложив мне опереться на свою, взял такой быстрый темп, что мне пришлось почти бежать, чтобы не отставать от него. Штаб Клинтона находился недалеко от особняка, но день был теплым, и я прибыла туда мокрой и запыхавшейся, пряди волос выбились из-под соломенной шляпки и прилипли к шее и щекам, а под лифом медленно и щекотно струились ручейки пота.

Мой сопровождающий доставил меня в просторный холл с паркетным полом, перепоручил (с громким вздохом облегчения) другому военному, и я воспользовалась минуткой, чтобы стряхнуть пыль с юбок, поправить и заново приколоть шляпку и незаметно промокнуть лицо и шею изящным кружевным платочком. Я была настолько занята этим, что не сразу узнала человека, сидящего на одном из невысоких позолоченных стульев на другой стороне холла.

— Леди Джон, — сказал он, вставая, когда понял, что я его заметила. — К вашим услугам, мэ-эм, — он чуть улыбнулся, но глаза его остались совершенно холодными.

— Капитан Ричардсон, — сухо ответила я. — Как мило.

Руки я не протянула, и он мне не поклонился. Не было смысла притворяться, что мы не что иное, как враги — и к тому же непримиримые. Он стал причиной моего брака с лордом Джоном, спросив у последнего, имеется ли у него, Джона, личный интерес ко мне, поскольку он, Ричардсон, собирался немедленно арестовать меня за шпионаж и распространение крамольных материалов. Оба обвинения были обоснованными, и, хотя Джон, вероятно, не знал этого, он поверил Ричардсону и вежливо ответил, что лично во мне не заинтересован (тоже в известной мере истинное утверждение). И два часа спустя я стояла в гостиной лорда Джона, оцепеневшая от шока и горя, и механически произносила «согласна» в ответ на вопросы, которых не слышала и не понимала.

В то время я едва ли что-то слышала о Ричардсоне, не говоря уж о том, что не знала, как он выглядит. Джон представил меня, — холодно и официально — когда Ричардсон подошел к нам во время грандиозного бала Mischianza, устроенного месяц назад в честь английских офицеров дамами-лоялистками Филадельфии. И только тогда Джон рассказал мне об угрозах Ричардсона, присовокупив краткое наставление, чтобы я держалась от этого типа подальше.

— Вы ожидаете аудиенции у генерала Клинтона? — спросила я вежливо.

У меня мелькнула мысль, что в этом случае я могла бы, потихоньку прокравшись через здание, выскользнуть в заднюю дверь, пока генерал будет занят Ричардсоном.

— Да, — ответил тот, любезно добавив: — но, разумеется, вы должны войти передо мной, леди Джон. Мое дело подождет.

Это прозвучало немного зловеще, но я лишь вежливо кивнула, уклончиво хмыкнув.

И тут я стала понимать (как понимаешь, что начинается расстройство желудка), что мои отношения с британской армией в целом и капитаном Ричардсоном в частности оказалось на грани резкой переоценки. Как только всем станет известно, что Джейми не умер, для всех я перестану быть леди Джон Грей. Теперь я снова миссис Джеймс Фрейзер, и, хотя это, безусловно, является поводом для восторженного ликования, но уже ничто не помешает капитану Ричардсону осуществить свои первоначальные намерения.

Прежде чем я смогла придумать что-нибудь путное, чтобы сказать Ричардсону, появился долговязый молодой лейтенант и проводил меня к генералу. Гостиная, превращенная в кабинет Клинтона, находилась в состоянии организованного хаоса: вдоль одной стены выстроились упаковочные ящики и связанные вместе флагштоки, похожие на вязанку хвороста. А военные знамена, которые обычно гордо реяли на этих древках, ловко сворачивал и складывал в аккуратные стопочки капрал возле окна. Я слышала, — да весь город, вероятно, слышал — что британская армия уходит из Филадельфии. Очевидно, что делали они это в жуткой спешке.

Еще несколько солдат вносили и выносили вещи, но двое мужчин сидели по разные стороны письменного стола.

— Леди Джон, — удивился Клинтон, но встал и подошел, чтобы склониться над моей рукой. — Ваш самый покорный слуга, мэ-эм.

— Добрый день, сэр, — ответила я.

Мое сердце уже колотилось, но забилось еще быстрее при виде мужчины, который поднялся со стула и остановился позади генерала. Одетый в мундир, он выглядел поразительно знакомым, но я была уверена, что никогда не видела его раньше. Кто?..

— Мне очень неловко, что я побеспокоил вас, леди Джон. Я хотел устроить сюрприз вашему мужу, — продолжил генерал. — Но, как я понимаю, его нет дома?

— Э-э... нет. Его нет.

Незнакомец — полковник пехоты, хотя на его мундире было больше золотых галунов, чем обычно — удивленно поднял брови. Жест показался таким знакомым, что у меня вдруг голова пошла кругом.

— Вы родственник лорда Джона Грея, — выпалила я, глядя на него во все глаза.

Иначе и быть не могло. Мужчина не носил парик, — как и Джон, — вот только волосы у него под пудрой были темными. Форма головы — изящный удлиненный череп — такая же, как у Джона, — как и разворот плеч. И чертами лица он тоже походил на Джона, но на его обветренном и худощавом лице резко обозначились морщины, высеченные долгой службой и бременем командования. И мундир не требовался, чтобы понять, что всю свою жизнь этот человек был военным.

Мужчина улыбнулся, и внезапно его лицо изменилось: он явно обладал таким же, как и у Джона, шармом.

— Вы очень проницательны, мадам.

Шагнув вперед и беспрепятственно забрав мою вялую руку у генерала, он коротко и совсем по-европейски поцеловал ее, а потом выпрямился и принялся с любопытством меня разглядывать.

— Генерал Клинтон сообщил мне, что вы жена моего брата.

— О, — произнесла я, пытаясь восстановить мыслительный процесс. — Тогда вы, должно быть, Хэл! Э-э... Прошу прощения. Я имею в виду, вы... Простите, я знаю, что вы герцог, но, боюсь, что не помню ваш полный титул, Ваша Светлость.

— Пардлоу, — сказал он, все еще держа мою руку и улыбаясь. — Но имя, данное мне при крещении, — Гарольд, пожалуйста, можете меня так называть, если хотите. Добро пожаловать в семью, моя дорогая. Я понятия не имел, что Джон женился. Я так полагаю, что событие произошло совсем недавно? — герцог говорил с большой теплотой, но за его хорошими манерами ощущалась напряженное любопытство.

— А, — произнесла я неопределенно. — Да, совсем недавно.

Мне ни на миг не приходило в голову задуматься о том, сообщил ли Джон своей семье обо мне. А если и сообщил, то они едва-едва успели получить об этом весточку. Я даже не знала всех членов его семьи — хотя слышала о Хэле, поскольку он отец племянника Джона, Генри, которого...

— Ох, ну, конечно, вы приехали навестить Генри! — воскликнула я. — Он будет так рад увидеть вас! Он очень быстро поправляется, — уверила я его.

— Я уже видел Генри, — ответил герцог. — Сын с огромным восхищением говорит о вашем мастерстве удалять кусочки его кишки и соединять оставшееся. Но, естественно, как бы мне ни хотелось повидать сына... и дочь, — на миг его губы сжались: судя по всему, Дотти сообщила родителям о своей помолвке, — и как бы я ни был рад снова увидеть брата, на самом деле, в Америку меня призвал долг. Мой полк только что высадился в Нью-Йорке.

— О, — заметила я. — Э-э... прекрасно.

Джон явно не знал, что приезжает его брат — не говоря уж о полке. У меня мелькнула смутная мысль, что следует, задав пару вопросов, выяснить все, что можно, о планах генерала, но, судя по всему, сейчас было не время и не место.

Генерал вежливо кашлянул.

— Леди Джон... Вы случайно не знаете, где находится ваш муж в данный момент?

Потрясенная встречей с Гарольдом, герцогом Пардлоу, я почти начисто забыла о причине своего прихода сюда, но этот вопрос быстро заставил меня все вспомнить.

— Нет, боюсь, что нет, — ответила я как можно спокойнее. — Я уже сказала вашему капралу. Несколько часов назад прибыл курьер с запиской, и лорд Джон ушел вместе с ним. Однако он не сказал, куда.

Губы генерала дернулись.

— На самом деле, нет, — по-прежнему любезно проговорил он. — Полковник Грейвс отправил посыльного с запиской, сообщавшей лорду Джону, что он снова призван на действительную службу, и ему приказано тотчас явиться сюда. Но он не прибыл.

— О, — произнесла я столь же растерянно, как и чувствовала себя. Учитывая обстоятельства, было уместным это показать, — что я и сделала. — Ох, Боже. В таком случае... он ушел с кем-то другим.

— Но вы не знаете, с кем?

— Я не видела, как он уходил, — аккуратно обошла я вопрос. — Боюсь, он не оставил весточки, куда направляется.

Клинтон воздел резко очерченную черную бровь и взглянул на Пардлоу.

— Полагаю, в таком случае, он скоро вернется, — пожал плечом герцог. — В конце концов, дело не срочное.

Генерал Клинтон выглядел так, будто он не вполне согласен с этим мнением, но, мельком взглянув на меня, ничего не сказал. Он явно был слишком занят и, вежливо поклонившись, пожелал мне хорошего дня.

Я с готовностью попрощалась, едва остановившись, чтобы заверить герцога, что рада знакомству с ним, и спросить, куда его брат может отправить весточку?..

— Я остановился в «Королевском гербе», — ответил Пардлоу. — Может, мне...

— Нет, нет, — поспешно сказала я, предвосхищая его предложение проводить меня домой, — все в порядке. Благодарю вас, сэр.

Я поклонилась генералу, затем Хэлу и в полном смятении направилась к двери, крутанув подолом юбок.

Капитан Ричардсон из холла исчез, но мне было некогда задаваться вопросом, куда. Быстро кивнув и улыбнувшись солдату у дверей, я вышла на воздух, тяжело дыша, словно только что выбралась из батисферы[12].

«Ну, и что теперь?» — подумала я, уворачиваясь от двух мальчишек с обручем, которые зигзагами бегали по улице, отскакивая от ног солдат, несущих свертки и мебель в большую повозку. И поскольку солдаты терпели их, скорее всего, это были сыновья одного из офицеров Клинтона.

Джон довольно часто рассказывал о своем брате и о склонности Хэла к деспотизму и властности. Не хватало только чересчур любопытной особы, считающей себя вправе вмешиваться во все подряд. Интересно, в хороших ли Уильям отношениях со своим дядей? Если да, то, возможно, Хэла можно было бы отвлечь и использовать, чтобы вразумить Вилли... Нет, нет, конечно, нет. Хэл не должен знать о Джейми (по крайней мере, пока). А у него не получится и парой слов обменяться с Вилли, не узнав... если Уильям вообще захочет об этом говорить.

— Леди Джон.

Голос сзади заставил меня на миг остановиться, но этого оказалось достаточно, чтобы герцог Пардлоу со мной поравнялся и, удерживая, взял за руку.

— Вы совсем не умеете врать, — с любопытством заметил он. — Вот только интересно, о чем вы солгали?

— У меня получается лучше, если я подготовлюсь, — огрызнулась я, — хотя, раз уж на то пошло, сейчас я не вру.

Рассмеявшись, он наклонился, изучая мое лицо с близкого расстояния. Его глаза были бледно-голубыми, как и у Джона, но из-за темных бровей и ресниц взгляд казался пронзительным.

— Возможно, и нет, — сказал герцог, все еще веселясь, — но если вы и не лжете, то и всего не говорите тоже.

— Я и не обязана рассказывать вам все, что знаю, — с достоинством ответила я, пытаясь высвободить руку. — Отпустите.

Он неохотно отпустил.

— Прошу прощения, леди Джон.

— Ну что вы, — коротко ответила я и попыталась его обойти, однако он тут же шагнул передо мной, преграждая путь.

— Я хочу знать, где мой брат, — заявил герцог.

— Я и сама бы хотела это знать, — парировала я, пытаясь обойти его.

— Куда вы идете, могу я спросить?

— Домой.

Было по-прежнему странно называть особняк лорда Джона «домом»... И все же, другого у меня нет. «Нет, есть, — сказал тихий ясный голос моего сердца. — У тебя есть Джейми».

— Чему вы улыбаетесь? — удивленно спросил Пардлоу.

— Мысли о том, что приду домой и скину туфли, — ответила я, спешно стирая улыбку. — Они меня просто убивают.

Губы герцога слега дрогнули.

— Позвольте предложить вам мой портшез, леди Джон.

— О, нет, и в самом деле не стóит...

Но Пардлоу, вытащив из кармана деревянный свисток, пронзительно засвистел, и тут же из-за угла выбежали два приземистых мускулистых человека (которые явно были братьями, — настолько они походили друг на друга), несущих крытый портшез на горизонтальных шестах.

— Нет, нет, в этом действительно нет необходимости, — протестовала я. — К тому же, Джон говорил, что вы страдаете подагрой, вам самому нужен портшез.

Ох, как герцогу это не понравилось: глаза сузились, губы сжались.

— Я справлюсь, мадам, — кратко ответил он и, снова схватив меня за руку, подтащил к портшезу и втолкнул внутрь, сбив шляпку мне на глаза. — Леди под моей защитой. Отнесите ее в «Королевский герб», — захлопнув дверь, проинструктировал он Твиддлдама и Твиддлди[1].

И прежде чем я успела произнести: «Голову ему долой!»[13], — мы уже трусили по Хай-стрит на чудовищной скорости.

Я схватилась за ручку дверцы, намереваясь выскочить, даже за счет порезов и синяков, но мерзавец продел фиксирующий шпингалет сквозь внешнюю ручку, и я не могла дотянуться до него изнутри. Я крикнула носильщикам, чтобы они остановились, но те полностью проигнорировали меня, с грохотом мчась по булыжникам, как будто доставляли известие из Гента в Аахен[2].

Задыхаясь от ярости, я откинулась назад и сдернула шляпку. Да что этот Пардлоу себе воображает? Из того, что рассказывал Джон и по другим замечаниям, сделанным детьми герцога о своем отце, было ясно, что тот привык поступать по-своему.

— Что ж, мы еще поглядим, кто кого, — буркнула я, проткнув длинной шляпной булавкой с жемчужной головкой поля шляпки. Сеточка, в которой были мои волосы, слетела вместе со шляпкой. Я запихнула ее внутрь и, встряхнув головой, распустила волосы по плечам.

Мы повернули на Четвертую улицу, которая была вымощена кирпичом, а не булыжником, и тряска уменьшилась. Перестав держаться за сиденье, я принялась за окно. Если мне удастся открыть его, я смогу добраться до фиксирующего шпингалета; и даже если дверь распахнется, вывалив меня на улицу, — главное, это положит конец проискам герцога.

Раздвижное окно не имело никакой щеколды, за которую можно было бы ухватиться: единственный способ открыть его — вставить кончики пальцев в неглубокий паз с одной стороны и толкать раму. Я мрачно пыталась это сделать, несмотря на то, что портшез снова болтало из стороны в сторону, и тут услышала, как, выкрикивая какое-то указание носильщикам, Пардлоу поперхнулся и умолк.

— Ст.. стоп. Я... не могу...

Голос затих, носильщики, запнувшись, остановились, и я прижалась лицом к внезапно ставшему неподвижным окну. Герцог стоял посреди улицы, прижав кулак к жилету, и пытался сделать вдох. Его лицо сильно покраснело, а губы посинели.

— Поставьте меня и сию минуту откройте эту чертову дверцу! — взревела я через стекло одному из носильщиков, который оглянулся через плечо с беспокойным выражением на лице.

Они послушались, и я вылетела из портшеза во взрыве вспорхнувших юбок, втыкая шляпную булавку в планку корсета. Мне она еще может пригодиться.

— Черт возьми, сядьте! — сказала я, подходя к Пардлоу.

Он покачал головой, но позволил проводить его к портшезу, в который я заставила его сесть. Но удовлетворение от того, что наши позиции теперь поменялись, слегка омрачал страх, что герцог вполне может умереть.

Моя первая мысль, что он перенес сердечный приступ, исчезла в тот момент, когда я услышала, как он дышит — или пытается дышать. Свистящий вдох человека в мучительном приступе астмы ни с чем не спутаешь, однако я схватила запястье Пардлоу и на всякий случай проверила его пульс: колотящийся, но устойчивый. И хотя герцог вспотел, это был обычный теплый пот, вызванный жаркой погодой, а не внезапный липкий выпот, который часто сопровождает инфаркт миокарда.

Я коснулась его кулака, все еще прижатого к солнечному сплетению.

— У вас болит здесь?

Пардлоу покачал головой, сильно кашлянул, и убрал руку.

— Нужно... пилюля... фл... — выговорил он, и я увидела, что в жилете есть маленький кармашек, в который герцог пытался залезть. Засунув туда два пальца, я вынула маленькую эмалированную шкатулку, а из нее — крошечный флакончик с пробкой.

— Что... неважно.

Вытащив пробку, я принюхалась и сама захрипела от запаха аммиака, ударившего в нос.

— Нет, — решительно сказала я, вставляя пробку обратно и засовывая флакон со шкатулкой в свой карман. — Это не поможет. Сожмите губы и выдохните.

Глаза Пардлоу чуть выпучились, но он выполнил это: я ощутила легкое движение воздуха на своем вспотевшем лице.

— Правильно. Теперь, расслабьтесь, не хватайте ртом воздух, а просто позвольте ему входить. Выдыхайте на четыре счета. Раз... два... три... четыре. Вдыхайте на два счета, в том же темпе... да. Выдох на четыре счета... позвольте воздуху войти на два счета... да, правильно. Хорошо, не переживайте: вы не задохнетесь, вы можете продолжать делать так целый день.

Я ободряюще улыбнулась, и он смог кивнуть в ответ. Выпрямившись, я огляделась: мы находились возле Локаст-стрит, и таверна Питермэна была всего лишь в одном квартале.

— Ты, — сказала я одному из носильщиков, — беги в таверну и принеси кувшин крепкого кофе. Он заплатит, — взмахом руки я указала на герцога.

Вокруг нас начинала собираться толпа. Я настороженно поглядывала по сторонам, потому что довольно близко отсюда располагалась приемная доктора Хебди, и я боялась, что он может выйти поглядеть, что случилось. А последнее, чего я хотела, это, чтобы здесь материализовался шарлатан с ланцетом для вен наготове.

— У вас астма, — вернула я свое внимание к герцогу и опустилась на колени, чтобы видеть его лицо, пока проверяю пульс: лучше, медленнее, но мне показалось, что я ощущаю странное явление, которое называют «парадоксальный пульс», когда сердцебиение учащается на выдохе и замедляется на вдохе — такое иногда наблюдается у астматиков (не то чтобы у меня были сомнения). — Вы об этом знали?

Герцог кивнул, по-прежнему сжимая губы и выдыхая.

— Да, — коротко выдавил он перед тем, как сделать новый вдох.

— Вы наблюдались у врача? — кивок. — И он действительно в качестве лекарства рекомендовал нюхательную соль? — жестом указала я на флакончик в моем кармане.

Пардлоу покачал головой.

— От обмо... рока, — проговорил он. — Все... что у меня... есть.

— Понятно.

Я положила руку ему под подбородок и отвела его голову назад, рассматривая зрачки, которые были вполне нормальными. Я почувствовала, что спазм ослабел, и герцог тоже это ощутил: его плечи опустились и губы порозовели.

— Вы не должны использовать ее во время приступа астмы: кашель и слезы только ухудшат ситуацию, вызывая выделение мокроты.

— Что это вы, бездельники, все тут столпились вокруг? Ну-ка, парень, живо сбегай и приведи доктора! — скомандовал резкий женский голос позади. Я скривилась, и, увидев это, герцог вопросительно поднял брови.

— Этот доктор вам точно не нужен, поверьте.

Задумавшись, я поднялась и посмотрела на толпу.

— Нет, нам не нужен доктор, спасибо большое, - как можно любезнее сказала я. — У него просто случилось несварение... что-то съел не то. Ему уже гораздо лучше.

— Мне не кажется, что он хорошо выглядит, мэм, — с сомнением произнес другой голос. — Думаю, лучше все-таки привести доктора.

— Да пусть подохнет! — выкрикнул кто-то в собиравшейся толпе. — Гребанный красномундиришка!

Странная вибрация прокатилась по толпе, и я почувствовала, как в животе завязывается в узел страх. До этой минуты люди не воспринимали герцога, как британского офицера, они просто глазели. Но теперь...

— Я приведу доктора, леди Джон!

К моему ужасу сквозь толпу прорывался мистер Колфилд, видный тори, который со словами «Поди прочь, вшивое отродье!» весьма свободно орудовал своей тростью с золотым набалдашником.

Он наклонился, чтобы заглянуть внутрь портшеза, и, подняв шляпу, поприветствовал Хэла.

— К вашим услугам, сэр. Помощь подоспеет незамедлительно, будьте уверены!

Я схватила его за рукав. Толпа, слава Богу, разделилась. Несмотря на то, что в наш с Пардлоу адрес звучали свист и оскорбления, были слышны и другие голоса: лоялисты (или, может быть, просто более здравомыслящие люди, которым в голову не приходило нападать на улице на больного человека, не разделявшего их политических убеждений) уговаривали, протестовали, и очень многие громко бранились в ответ.

— Нет, нет! — сказала я. — Пожалуйста, пусть кто-нибудь другой идет за доктором. Мы не можем оставить Его Светлость здесь без защиты.

— Его Светлость?

Колдфилд моргнул и, аккуратно вынув из маленького футлярчика своё пенсне в золотой оправе, нацепил его на нос и наклонился, чтобы рассмотреть в портшезе Пардлоу, который с достоинством чуть кивнул, не прекращая прилежно выполнять дыхательную гимнастику.

— Герцог Пардлоу, — поспешила представить я, по-прежнему удерживая мистера Колдфилда за рукав. — Ваша Светлость, позвольте представить мистера Финеаса Грэма Колдфилда.

Я рассеянно махнула между ними рукой и, заметив, что носильщик галопом возвращается с кувшином, ринулась к нему, надеясь добраться до него прежде, чем он услышит выкрики толпы.

— Спасибо, — запыхавшись, я выхватила у него кувшин. — Нам нужно увезти герцога прочь, пока толпа не обозлилась... еще больше, — поправилась я, услышав, как от крыши портшеза с резким щелчком отскочил брошенный камень. Мистер Колдфилд пригнулся.

— Эй! — выкрикнул носильщик, в бешенстве от того, что покушаются на его имущество. — Ну-ка, все назад!

Сжав кулаки, он направился к толпе, и свободной рукой я схватила его за фалды сюртука.

— Отнесите герцога и свой портшез подальше, — потребовала я как можно настойчивее. — Несите его в... в...

Только не в «Королевский герб»: это известный оплот лоялистов, и всякий, кто за нами последует, взъярится еще больше. А еще мне совсем не хотелось снова оказаться во власти герцога, когда мы будем внутри гостиницы.

— Несите его на Честнат-стрит, 17, — торопливо сказала я и, порывшись в кармане, вытащила монетку и сунула ему в руку. — Быстро!

Не задумываясь, парень взял монету и, по-прежнему сжимая кулаки, бегом направился к портшезу. Прижав кувшин с кофе, я бежала за ним настолько быстро, насколько позволяли красные сафьяновые туфельки на каблуках. Номер носильщика был вышит на повязке вокруг его рукава: ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ.

Град из камешков забарабанил по бокам портшеза, а второй носильщик — номер СОРОК — отмахивался от них, словно от роя пчел, и деловито орал толпе одно и то же: «Идите на хрен!». Мистер Колфилд вторил ему в более благородной манере, крича: «Пошли прочь!» и «Прекратите сейчас же!» и между выкриками тыкал своей тростью в самых дерзких детей, которые выскакивали вперед, чтобы увидеть веселье.

— Вот, — выдохнула я, наклоняясь внутрь портшеза.

Хэл был все еще жив и размеренно дышал. Подняв одну бровь, он кивнул в сторону толпы снаружи. Я покачала головой и вручила ему кофе.

— Пейте... это, — еле выговорила я, — и продолжайте дышать.

Захлопнув дверь, я опустила шпингалет в гнездо, на миг почувствовав удовлетворение. А когда выпрямилась, то обнаружила рядом с собой старшего сына Фергюса, Джермейна.

— Ты снова во что-то вляпалась, Grand-mère?[14] — спросил он, не обращая внимания на свистевшие мимо наших голов камни (в дополнение к которым теперь полетели комки свежего навоза).

— Можно сказать и так, — ответила я. — Не...

Но до того, как я успела закончить мысль, он повернулся и прокричал толпе удивительно громким голосом:

— ЭТО МОЯ БАБУШКА! Только троньте ХОТЬ ОДИН ВОЛОСОК на ее голове и...

Несколько человек в толпе засмеялись, и я коснулась рукой головы. Я совсем забыла о том, что сняла шляпку, и волосы мои торчали как грибовидное облако, — ну, те, что не прилипли к вспотевшим лицу и шее.

— И я ЗАД ВАМ НАДЕРУ! — вопил Джермейн. — Ага, я тебе говорю, Шеки Лау! И тебе тоже, Джо Грюми!

Двое подростков замешкались, держа комки грязи в руке. Очевидно, они знали Джермейна.

— А еще моя бабушка расскажет вашим папашам, чем вы тут занимаетесь!

Это решило дело: мальчишки отступили назад, бросив комья грязи и пытаясь выглядеть так, будто они понятия не имели, откуда те вообще взялись.

— Пойдем, Grand-mère, — сказал Джермейн, беря меня за руку.

Носильщики, не сговариваясь, уже схватились за шесты и подняли портшез. Я ни за что не успела бы за ними в туфлях на высоком каблуке. Снимая их, я увидела толстого доктора Хебди, пыхтевшего по улице вслед за предложившей его позвать грозной женщиной, которая теперь с лицом победителя летела к нам на всех парусах своего героизма.

— Благодарю вас, мистер Колдфилд, — торопливо сказала я и, схватив туфли в одну руку, поспешила за портшезом, не в состоянии удерживать свои юбки повыше от грязных булыжников, но и не слишком об этом переживая.

Джермейн немного отстал, угрожающе жестикулируя, чтобы запугать преследователей, но по звукам в толпе можно было сказать, что их внезапная враждебность снова трансформировалась в развлечение, и, хотя вслед нам слышались улюлюканье и свист, никакие метательные снаряды вместе с ними в нас не летели.

Как только мы повернули за угол, носильщики немного замедлили шаг; по плоским кирпичам на Честнат-стрит я смогла быстрее продвигаться вперед и поравнялась с портшезом. Хэл смотрел в боковое окно и выглядел намного лучше. Явно пустой кувшин из-под кофе находился на сиденье рядом с ним.

— Куда мы... направляемся, мадам? — крикнул он через окно, когда увидел меня.

Насколько я могла судить, его голос, перекрывший ровный топот башмаков носильщиков и пробившийся сквозь стекло, стал звучать намного лучше.

— Не беспокойтесь, Ваша Милость, — крикнула я в ответ, поспешая рядом. — Вы под моей защитой!

### Глава 7. Непредвиденные последствия. опрометчивых действий


Фрагмент настоящего документа 1707 года.

© перевод Фадеева Елена.

Джейми продирался сквозь кусты, не обращая внимания на царапины от ежевики и хлещущие его ветви. И пусть все, что стоит на пути, либо убирается с дороги, либо будет растоптано.

Он колебался не более мгновения, когда добрался до двух пасущихся стреноженных лошадей. Развязав обеих, он хлестнул кобылу, которая, всхрапывая унеслась в кустарник. Даже если никто не приберет к рукам бесхозную лошадь, прежде чем ополченцы отпустят Джона Грея, Джейми не собирался облегчать тому возвращение в Филадельфию. С чем бы ему не пришлось там разбираться, будет гораздо легче сделать это без осложняющего задачу присутствия милорда.

«А что вообще тут поделаешь?» — размышлял он, вдавливая каблуки в бока своего коня и с помощью поводьев направляя его в сторону дороги. Джейми с некоторым удивлением заметил, что руки его дрожат, и сильно сжал кожу поводьев, чтобы унять дрожь.

Костяшки правой руки ломило, и внезапная острая боль в том месте, где когда-то был палец, пронзила всю руку, заставив его зашипеть сквозь зубы.

— Какого черта ты мне сказал все это, идиот? — пробурчал Джейми себе под нос, понукая коня перейти в галоп. — Что, как ты думал, я сделаю?

«Именно то, что ты только что сделал», — ответил он сам себе. Джон не боролся, не сопротивлялся. «Давай же, убей меня», — сказал проклятый засранец. Новый порыв гнева заставил руки Джейми сжаться, поскольку он живо представил сам процесс. Смог бы он перейти черту и совершить такое, если бы этот мелкий гаденыш Вудбайн и его ополченцы не появились?

Нет. Нет, не смог бы. Даже когда он на мгновение испытал непреодолимое желание вернуться и придушить Грея, он уже знал ответ на собственный вопрос, поскольку рассудок продирался сквозь затуманившую сознание пелену ярости. Почему Грей сказал ему? Все было очевидно — причина, по которой он чисто рефлекторно ударил Грея, и по которой его трясло сейчас. Потому что Грей сказал ему правду.

«Мы оба трахали тебя». Джейми дышал тяжело и глубоко, и так быстро, что закружилась голова, но это остановило дрожь. Он немного сбавил ход, увидев, что уши его коня прижаты и подергиваются от возбуждения.

— Все в порядке, a bhalaich[15], — успокаивал он коня, дыша все еще тяжело, но медленнее. — Все в порядке.

На мгновение Джейми показалось, что его сейчас вырвет, но он справился с этим позывом и откинулся в седле, усаживаясь более основательно.

Он все еще мог прикоснуться к нему, — к тому месту, где Джек Рэндалл оставил незаживающую рану в его душе. Он-то считал, что шрамы давно затянулись, что теперь-то он в безопасности, но нет: проклятый Джон Грей разбередил все это несколькими словами. «Мы оба трахали тебя». И он не мог винить его за это — по крайней мере, Джейми думал, разумом упорно сдерживая ярость, что не должен был. Хотя слишком хорошо понимал, насколько слабым оружием является рассудок против этого призрака. Грей не мог знать, что эти слова сделали с ним.

Тем не менее, рассудок брал вверх. Именно рассудок напомнил ему о втором ударе. Первый удар он нанес, подчиняясь слепому рефлексу; а второй — нет. Мысль об этом вызвала гнев и боль, но уже другого рода.

«Я плотски познал твою жену».

— Ах ты сволочь, — прошептал он, бессознательно сжимая поводья с таким неистовством, что это заставило коня от удивления дернуть головой. — Почему? Почему ты рассказал мне это, ты, мерзавец!

И второй ответ пришел с опозданием, но был столь же ясным, как и первый: «Потому что Клэр расскажет мне при первой возможности. И, прекрасно это зная, Грей счел, что если уж я впаду в неистовство, услышав об этом, то пусть лучше моя ярость падет на него».

Да, Клэр бы рассказала ему. Джейми сглотнул. И она расскажет. Что он может сказать — или сделать — когда это случится?

Он снова вздрогнул и замедлил ход, так что конь почти перешел на шаг, голова его поворачивалась из стороны в сторону, когда он принюхивался.

Это не ее вина. Я знаю это. Клэр не виновата. Они считали его мертвым. Джейми знал, как выглядит эта бездна: он сам жил в ней долгое время и понимал, что могут сделать отчаяние и крепкая выпивка. Но мысленный образ — или его отсутствие... Как это случилось? Где? Знать, что это произошло, было достаточно плохо; не понимать, как и почему — почти невыносимо.

Конь остановился; поводья повисли. С закрытыми глазами Джейми сидел посреди дороги и просто дышал, стараясь ничего не воображать, пытаясь молиться.

Разум имеет свои пределы, молитва же пределов не имела. Потребовалось некоторое время, чтобы спало умственное напряжение, ослабло злобное любопытство и жажда все узнать. Немного погодя Джейми почувствовал, что может ехать дальше, и снова взялся за поводья.

Все это может подождать. Но, прежде чем он сделает что-либо еще, ему нужно было увидеть Клэр. Правда, пока он понятия не имел, что он скажет, — или сделает — когда это произойдет, но потребность увидеть жену была сродни той, что испытывает человек, которого несколько недель подряд мотало по морю, лишенного пищи или воды.

***

У ДЖОНА ГРЕЯ так громко стучала в ушах кровь, что он едва слышал споры захвативших его людей, которые, приняв элементарные меры предосторожности (обыскав его и связав ему спереди руки), собрались в кружок в нескольких ярдах от него и, переговариваясь яростным шепотом, напоминающим шипение гусей на скотном дворе, бросали в его сторону враждебные взгляды.

Джона это не беспокоило. Он не мог видеть левым глазом и был совершенно уверен, что его печень повреждена, но и это его не волновало. Он сказал Джейми Фрейзеру правду, — всю проклятую правду — и его обуревал столь же мощный наплыв чувств, который сопровождает победу в бою: пронизывающее насквозь чувство облегчения оттого, что ты остался жив, головокружительный всплеск эмоций, сродни опьянению, который несет тебя, словно волна, а затем отступает, подобно отливу, оставляя тебя пошатывающимся от головокружения на берегу; и абсолютная неспособность еще некоторое время осознать, какова же цена победы.

Колени тоже, как будто после битвы, подогнулись, Джон попросту уселся на листья и закрыл здоровый глаз.

Спустя короткое время, в течение которого он ничего не осознавал, кроме того, что биение сердца постепенно замедляется, а шум в ушах утихает, он услышал, что кто-то зовет его по имени.

— Лорд Грей! — вновь раздался голос, уже громче и так близко, что Джон почувствовал на лице жаркое, пропитанное табаком дыхание.

— Меня зовут не лорд Грей, — сказал он довольно грубо, открывая глаза. — Я же говорил вам.

— Вы сказали, что вы — лорд Джон Грей, — ответил его собеседник, нахмурив лицо, сплошь покрытое седой растительностью.

Это был крупный мужчина в грязной охотничьей рубашке, который первым обнаружил их с Фрейзером.

— Так и есть. Если, черт возьми, вам обязательно надо говорить со мной, называйте меня «милорд» или просто «сэр», если хотите. Что вам угодно?

Возмутившись, мужчина слегка попятился.

— Ну, раз уж вы спросили... сэр, во-первых, мы хотим знать, приходится ли вам генерал-майор Чарльз Грей старшим братом.

— Нет.

— Нет? — мужчина нахмурил свои косматые брови. — Вы знаете генерал-майора Чарльза Грея? Он ваш родственник?

— Да, родственник. Он... — Грей попытался вычислить точную степень родства, но бросил эту затею и махнул рукой. — Какой-то кузен.

Люди, чьи лица склонились над ним, удовлетворенно загомонили. Человек по имени Вудбайн присел на корточки возле него, держа в руке квадрат сложенной бумаги.

— Лорд Джон, — произнес он более или менее вежливо. — Вы сказали, что в настоящее время ваш патент офицера армии Его Величества не действует?

— Да, это верно.

Грей подавил внезапное неожиданное желание зевнуть. Возбуждение в крови уже улеглось, и ему хотелось прилечь.

— Тогда не потрудитесь ли вы объяснить смысл этих документов, милорд? Мы нашли их в ваших бриджах.

Вудбайн осторожно развернул бумаги и держал их под носом у Грея. Джон вперился в них своим действующим глазом. Записка, лежавшая сверху, была от адъютанта генерала Клинтона: краткая просьба к Грею как можно скорее прибыть к генералу. Да, он видел записку, хотя едва взглянул на нее перед тем, как катастрофическое появление воскресшего из мертвых Джейми Фрейзера вытеснило это из головы. Несмотря на последующие события, Джон не мог не улыбнуться. Живой. Жив, чертов сукин сын!

Затем Вудбайн отложил записку, открыв бумагу под ней: документ, прикрепленный к записке Клинтона. Это был легко узнаваемый маленький листок бумаги с красной восковой печатью — официальный приказ, доказательство возобновления действия его офицерского патента, которое необходимо всегда носить с собой. Грей моргнул, глядя на него в полном недоумении; тонкий неразборчивый почерк клерка на письме дрожал у него перед глазами. Но написанное внизу, сразу под подписью короля, сделано другой рукой — решительными, черными, слишком хорошо знакомыми каракулями.

— Хэл! — воскликнул Джон. — Ах ты ублюдок!

***

— ГОВОРИЛ ВАМ, ЧТО он военный, — глядя на Грея из-под края своей вязанной шапочки с призывом «УБЕЙ!», маленький человек в треснувших очках произнес слова с такой горячностью, которую Грей счел весьма неподобающей. — Не просто военный, он шпион! Так что мы можем повесить его сию же минуту!

Взрыв неприкрытого энтузиазма по поводу этой идеи с некоторым трудом удалось усмирить капралу Вудбайну, который, поднявшись, орал, перекрикивая сторонников немедленной расправы, пока ратующие за нее с неохотой не отступили, ворча себе под нос. Грей сидел, сжимая в связанных руках скомканный документ, и его сердце колотилось как бешенное.

Черт возьми, они действительно могли его повесить. Менее двух лет назад Хау именно так и поступил с капитаном Континентальной армии по имени Хейл, когда тот, одетый в гражданскую одежду, был пойман собирающим разведывательные данные. И повстанцы только рады будут, если им представится случай отплатить той же монетой. Уильям присутствовал как при аресте Хейла, так и при его казни, и кратко, с ужасающей беспощадностью описал ее Грею.

Уильям. Господи, Уильям! О сыне во всем этом переполохе Грей почти не думал. Вместе с Фрейзером они спаслись бегством по крыше и спустились вниз по водосточной трубе, оставив обалдевшего от шокирующих откровений Уильяма одного в холле наверху.

Нет. Нет, не одного. Клэр была там, и мысль о ней немного успокоила Джона. Она могла бы поговорить с Вилли, успокоить его, объяснить... ну, может, не объяснить, а, может, и не успокоить, — но, по крайней мере, если в течение нескольких ближайших минут Грея повесят, Уильяму не придется справляться со всем в одиночку.

— Мы забираем его с собой в лагерь, — настойчиво, и уже не в первый раз повторил Вудбайн. — Какая польза от того, что мы повесим его здесь?

— А что, на одного красномундирника меньше. По мне, так вовсе и неплохо! — отвечал ему здоровенны детина в охотничьей рубашке.

— Послушай, Гершон, я же не говорю, что мы его не повесим. Я сказал: не здесь и не сейчас.

Вудбайн, держа обеими руками мушкет, медленно обвел взглядом стоящих вокруг людей, задержав взгляд на каждом из них.

— Не здесь и не сейчас, — повторил он.

Грей восхищался силой характера Вудбайна и едва удержался, чтобы не кивнуть в знак согласия.

— Мы забираем его в лагерь. Вы все слышали, что он сказал: генерал-майор Чарльз Грей приходится ему родней. Может быть, полковник Смит захочет повесить его в лагере, а может даже захочет отправить этого человека к генералу Уэйну. — Помните Паоли!

— Помните Паоли!

Хриплые крики эхом подхватили призыв, и Грей потер свой распухший глаз рукавом — слезы текли из него, вызывая раздражение на лице. Паоли? Что такое, дьявол их забери, Паоли? И какое отношение это имело к тому, когда и как его следует повесить, и стóит ли вешать вообще? Джон решил не спрашивать прямо сейчас, и когда его подняли на ноги, безропотно отправился с ними.

### Глава 8. Homo est obligamus aerobe. («Человек есть облигатный аэроб[16]». Гиппократ)


Иллюстрация: Сава Екатерина. «Чашки».

© перевод Фадеева Елена.

Когда номер тридцать девять торжественно открыл дверцу портшеза, лицо герцога опасно раскраснелось, и мне подумалось, что не от жары.

— Вы хотели видеть своего брата, не так ли? — спросила я, прежде чем герцог успел набрать достаточное количество воздуха, чтобы высказать то, что он думал. Я указала на особняк. — Это его дом.

С сообщением о том, что Джона там нет, можно и повременить.

Пардлоу бросил на меня выразительный взгляд, но ему все еще было трудно дышать, и он мудро промолчал, раздражительно отмахнувшись от протянутой, чтобы помочь ему, руки номера Сорок. Он заплатил носильщикам (что было очень кстати, так как денег с собой у меня больше не осталось), и, хрипло дыша, поклонился и предложил мне руку. Я взялась за нее, не желая, чтобы герцог упал ничком прямо в палисаднике. Джермейн, который поспевал за портшезом без особых усилий, тактично следовал за нами на некотором расстоянии.

Миссис Фиг стояла в дверном проеме, с интересом наблюдая за нашим приближением. Снятая с петель сломанная дверь теперь лежала на паре козел рядом с кустом камелии, и, по-видимому, ожидала прихода мастера.

— Могу я представить вам миссис Мортимер Фиг, Ваша Светлость? — сказала я вежливо, кивнув в ее сторону. — Миссис Фиг — кухарка и экономка вашего брата. Миссис Фиг, это Его Светлость, герцог Пардлоу. Брат лорда Джона.

Я видела по ее губам, что она произносит «Merde on toast»[17], но, к счастью, беззвучно. Кухарка проворно, несмотря на свой массивный вес, спустилась по ступенькам и взяла Хэла за другую руку, поддерживая его, поскольку лицо герцога снова стало синеть.

— Сожмите губы трубочкой и дуйте, — велела я. — Сейчас же.

Пардлоу издал жуткий задыхающийся хрип, но начал дуть, хотя и корчил злые гримасы в мою сторону.

— Что, во имя присносущного Святого Духа, вы сделали с ним? — спросила меня миссис Фиг обвиняющим тоном. — Такой звук, как будто он вот-вот умрет.

— Спасла его жизнь для начала, — огрызнулась я. — Ну, вперед, Ваша Светлость! — и вдвоем мы потащили его вверх по ступенькам. — А потом с неоценимой помощью Джермейна я спасла его от побивания камнями и избиения толпой, — добавила я, оглянувшись на мальчугана, который расплылся в улыбке.

А еще я его похитила, но решила, что не стóит углубляться в эту тему.

— И, судя по всему, я снова собираюсь спасти его жизнь, — сказала я, останавливаясь на крыльце, чтобы самой на мгновение перевести дыхание. — У нас есть спальня, в которую мы можем поместить его? Может, комната Уильяма?

— Уил... — начал было герцог, но затем судорожно закашлялся, и лицо его приобрело противный красновато-коричневый оттенок. — Г-г-где...

— О, я и забыла, — произнесла я. — Конечно же, ведь Уильям ваш племянник, не так ли? Его сейчас нет.

Я пристально посмотрела на миссис Фиг, которая коротко фыркнула, но ничего не сказала.

— Дуйте, Ваша Светлость.

Войдя внутрь, я увидела, что определенный порядок все-таки был наведен. Осколки смели в аккуратную кучку рядом с открытым дверным проемом, а Дженни Мюррей сидела на оттоманке рядом с ним, вынимая из мусора уцелевшие хрусталинки от упавшей люстры и бросая их в миску. Увидев меня, она подняла бровь, но неторопливо встала на ноги, отложив емкость.

— Что тебе понадобится, Клэр? — спросила она.

— Кипящая вода, — сказала я, слегка пошатываясь после маневров с Пардлоу, — он был худощавым и изящным, как Джон, но, тем не менее, весьма крепким мужчиной — пытаясь усадить его в кресло с подголовником.

— Миссис Фиг? Чашки, несколько чашек, и, Дженни, мой медицинский сундучок.

— Держите ритм, Ваша Светлость — дуйте... два... три... четыре — не хватайте резко воздух. Втягивайте понемногу, этого будет достаточно, я обещаю.

Лицо Хэла подергивалось, лоснилось от пота, и, хотя он все еще контролировал себя, я видела, что вокруг его глаз образуются панические морщинки, когда закрываются дыхательные пути.

Я подавила в себе схожее чувство паники: это не принесло бы пользы никому из нас. Дело в том, что он действительно мог умереть. У него был сильный приступ астмы, и даже при наличии возможности сделать инъекцию адреналина и при всех средствах, которыми располагает большая больница, люди в таких обстоятельствах умирали, — либо от сердечного приступа, вызванного стрессом и нехваткой кислорода, либо просто от удушья.

Его руки сжались на коленях, молескиновые бриджи смялись и потемнели от пота, а на шее от напряжения явственно проступали жилы. С некоторым трудом мне удалось завладеть одной из его рук и крепко схватить ее: чтобы у него был хоть какой-то шанс, я должна отвлечь его от паники, которая замутила его рассудок.

— Посмотрите на меня, — сказала я, наклоняясь и глядя прямо ему в глаза. — Все будет хорошо. Вы меня слышите? Кивните, если слышите.

Герцог коротко кивнул. Он выдувал воздух, но слишком быстро: дуновения едва долетали до моей щеки. Я сжала его руку.

— Медленнее, — сказала я как можно более спокойным голосом. — Дышите со мной, давайте. Вытяните губы... дуйте...

Я стала постукивать по его колену свободной рукой, задавая ритм на четыре счета так медленно, как только осмеливалась. Где-то между «два» и «три» у него кончился воздух, но, напрягшись, он продолжал сжимать губы.

— Медленно! — резко сказала я, когда, задыхаясь, он раскрыл рот в попытке ухватить воздух. — Пусть это происходит само собой; один... два... дуйте!

Я услышала, как Дженни спешит вниз по лестнице с моим сундучком. Миссис Фиг, словно огромный смерч, уже унеслась в сторону летней кухни, где у нее кипела вода в котле, — и вот она уже возвращалась, неся три чашки, которые сжимала, продев пальцы одной руки сквозь ручки, а другой рукой прижимая к груди завернутую в полотенце емкость с горячей водой.

— ...три... четыре... Хвойник, Дженни... раз... два... выдыхайте, два... три... четыре... По солидной горстке в каждую чашку... два, да, вот так... дуйте...

Неотрывно глядя ему в глаза, я побуждала герцога дышать — это все, что удерживало его дыхательные пути открытыми. Если он собьется с ритма, то потеряет то небольшое давление воздуха, которое еще оставалось, дыхательные пути закроются, и тогда... Я отбросила эту мысль в сторону, сжимая руку Прадлоу так сильно, как могла, и давая разрозненные указания в промежутках между отсчетом ритма. Хвойник... что еще, черт побери, у меня есть?

«Не так много», — ответила я сама себе. Портерантус[18], дурман — правда, он слишком ядовитый и недостаточно быстродействующий.

— Аралия, Дженни, — сказал я резко. — Корень... надо смолоть.

Я указала на вторую чашку, затем на третью.

— ...два... три... четыре.

В каждую чашку была брошена щедрая пригоршня толченого хвойника (метко названного так, поскольку он выглядел как куча миниатюрных иголочек) и уже настаивалась. Я дам ему первую чашку настоя, как только он остынет достаточно, чтобы его пить, но потребуется добрых полчаса настаивания, чтобы получить действительно эффективную концентрацию.

— Еще чашки, пожалуйста, миссис Фиг... Вдыхайте, раз... два... вот и хорошо.

Ладонь в моей руке была скользкой от пота, но Пардлоу держался за мою со всей силой, на которую был способен. У меня было такое ощущение, что мне ломают кости, и я слегка повернула руку, чтобы немного ее освободить. Он заметил это и чуть ослабил хватку. Я наклонилась, обхватив его руку обеими руками — намеренно пользуясь возможностью, чтобы нащупать его пульс.

— Вы не умрете, — сказала я ему тихо, но так убедительно, как только могла. — Я вам не позволю.

В льдисто-голубых глазах герцога промелькнуло нечто наподобие слабой улыбки, но ему не хватало дыхания, чтобы он мог хотя бы даже попытаться говорить. Его губы все еще отдавали синевой, а лицо было белым как мел, несмотря на температуру.

Первая чашка настоя хвойника помогла быстро, как благодаря теплу и влажности, так и из-за самого растения: в хвойнике содержится эпинефрин, и это было единственным действительно эффективным средством от астмы, которое я имела под рукой. Но после всего лишь десятиминутного заваривания в одной чашке настоя недостаточное количество активного компонента. Тем не менее, даже кратковременное чувство облегчения успокоило герцога. Он повернул руку, пальцы соединились с моими, и я ощутила ответное пожатие.

Боец. Бойцовский характер сразу видно, и я невольно улыбнулась.

— Завари еще три чашки, пожалуйста, Дженни?

Если он будет пить их медленно — а он не мог сделать больше глотка в короткие перерывы между вдохами — и постоянно, то в его организме накопится достаточное количество стимулятора к тому моменту, когда он допьет шестую чашку с наиболее концентрированным настоем.

— Миссис Фиг, не могли бы вы прокипятить три горсти хвойника и полгорсти аралии в пинте кофе в течение четверти часа и дать этому настояться?

И раз уж Пардлоу не собирался умирать, я бы хотела, чтобы под рукой была концентрированная настойка эфедры: очевидно, что это не первый его приступ, и если он не последний, то через некоторое врем будет еще один. И, возможно, очень скоро.

Мысль о возможностях диагностики какое-то время вызревала на задворках моего сознания, и теперь, когда я была уверена, что герцог выживет, я могла уделить время, чтобы думать о ней осознанно.

Пот заливал тонкие черты его лица. Сразу по прибытии я сняла с Пардлоу мундир, жилет и кожаные предметы одежды, его рубашка прилипла к груди, а бриджи были насквозь мокрыми в складках паха. Не удивительно, принимая во внимание жаркий день, превозмогающие усилия герцога и горячий чай. Синюшный оттенок исчезал с его губ, признаков отека на лице или руках не было, как не было и вздутых кровеносных сосудов на шее, несмотря на напряжение.

Даже без стетоскопа я могла слышать крепитирующие хрипы в легких[19], но признаков торакального расширения[20] не наблюдалось; а торс его был такой же подтянутый, как у Джона, лишь немного ýже в области груди. Вероятно, это не хроническое обструктивное состояние легких... И я не думала, что у него застойная сердечная недостаточность. Цвет его лица, когда мы встретились, был хорошим, а его пульс в данный момент бился под моими пальцами очень ровно, — быстрый, но без аритмичного трепетания...

Я осознала, что за моим локтем топчется Джермейн, с интересом разглядывающий герцога. Тот уже достаточно пришел в себя, чтобы поднять бровь в сторону мальчика, хотя все еще не мог говорить.

— М-м-м? — вопросила я, прежде чем возобновить свой теперь уже автоматический подсчет вдохов.

— Я вот думаю, Grand-mère[21], что его, — Джермейн кивнул в сторону Пардлоу, — могут хватиться. Может, мне лучше отнести кому-нибудь весточку, прежде чем они отправят солдат на его поиски? Носильщики портшеза ведь будут трепаться, не так ли?

— А!

Это была вполне здравая мысль. Генерал Клинтон, например, наверняка знал, что Пардлоу в последний раз видели в моем обществе. Я понятия не имела, с кем может путешествовать Пардлоу, и командовал ли он сейчас своим полком. Но если так, то его уже ищут: офицер не мог покинуть свой пост надолго незаметно для других.

И Джермейн, самый что ни на есть наблюдательный парнишка, был прав насчет носильщиков портшеза. Их номера означали, что они зарегистрированы в главном бюро носильщиков Филадельфии; у штабных служак генерала не займет много времени найти номера Тридцать девять и номера Сорок и выяснить, куда они доставили герцога Пардлоу.

Дженни, которая занималась чашками, вошла со следующей порцией и опустилась на колени рядом с Пардлоу, кивком показав мне, что последит за его дыханием, пока я говорю с Джермейном.

— Он велел носильщикам портшеза отнести меня в гостиницу «Королевский герб», — сказала я внуку, выводя его на крыльцо, где нашу беседу не могли услышать. — А встретилась я с ним в кабинете генерала Клинтона в...

— Я знаю, где это, Grand-mère.

— Не сомневаюсь, что знаешь. Что у тебя на уме?

— Ну, я вот думаю...

Он заглянул в дом, а затем повернулся ко мне, задумчиво щуря глаза.

— Как долго ты собираешься держать его в плену, Grand-mère?

Значит, мои мотивы не ускользнули от Джермейна. Я не удивилась: он, несомненно, слышал все о волнениях того дня от миссис Фиг и, прекрасно зная, кем был Джейми, вероятно, сделал еще больше выводов. Интересно, видел ли он Уильяма? Если так, то он, скорее всего, знал все. Однако, если это не так, нет нужды рассказывать об этом небольшом осложнении, пока не возникло такой необходимости.

— Пока не вернется твой дедушка, — сказала я. — Или, возможно, лорд Джон, — добавила я, подумав.

Всем своим существом я надеялась, что Джейми скоро вернется. Но возможно, что он сочтет нужным остаться за городом и отправить ко мне Джона с известиями.

— Как только я отпущу герцога, он перевернет город с ног на голову в поисках брата. Конечно, если не умрет по ходу дела, добавим ради справедливости.

А последнее, чего мне хотелось, так это помогать сплести сеть, в которую могут поймать Джейми.

Джермейн задумчиво потирал подбородок — забавный жест для ребенка, который слишком юн, чтобы иметь растительность на лице. Но этим жестом он так напоминал своего отца, что я улыбнулась.

— Возможно, это будет не слишком долго, — сказал он. — Grand-père[22] скоро вернется: прошлой ночью ему не терпелось тебя увидеть.

Он улыбнулся мне, затем посмотрел в открытый дверной проем, поджав губы.

— Что касается герцога, ты не можешь утаить его местонахождение, — сказал он. — Но, если бы ты отправила записку генералу и, может быть, еще одну в «Королевский герб», написав, что Его Светлость гостит в доме лорда Джона, то они не обязательно начнут его искать сразу. И даже если кто-нибудь придет сюда позже и поинтересуется, я полагаю, ты могла бы налить стаканчик Его Светлости, чтобы он вел себя спокойно, и сказать пришедшим, что его нет. Или, может быть, запереть его в шкафу? Связанным и с кляпом во рту, если к тому времени к нему вернется голос, — добавил он.

Джермейн был очень логичным, рассудительным парнишкой; он унаследовал эту черту от Марсали.

— Отличная мысль, — ответила я, удержавшись от комментариев насчет относительных достоинств вариантов того, как лишить Пардлоу возможности общения с внешним миром. — Пожалуй, я так и сделаю прямо сейчас.

Задержавшись, чтобы быстро взглянуть на Пардлоу, которому становилось все лучше, хотя хриплое дыхание все еще сохранялось, я взлетела на верхний этаж и открыла секретер Джона. На то, чтобы смешать чернильный порошок и написать записки, не ушло много времени. Я слегка поколебалась над подписью, но потом заметила печатку Джона, которую он не успел надеть.

На какой-то миг я ощутила укол совести: всепоглощающая радость видеть Джейми живым, а затем потрясение от появления Уильяма, похищения Джона и приступа ярости со стороны Уильяма (о, Господи, где сейчас Вилли?) — на фоне всего этого мысль о Джоне ушла на задний план.

«Все же, — сказала я себе, — он в безопасности. Джейми не допустит, чтобы с ним что-то случилось, и как только он вернется в Филадельфию...» — бой каретных часов на каминной полке прервал мои размышления, и я взглянула на них: было четыре часа.

— Счастливые часов не наблюдают, — пробормотала я про себя и, довольно похоже накарябав подпись Джона, я зажгла свечу от тлеющих угольков в камине, капнула воском на сложенные записки и поставила на них печать с улыбающимся полумесяцем. Возможно, Джон вернется — даже раньше, чем записки будут доставлены. И Джейми наверняка будет со мной, как только темнота сделает его приход безопасным.

### Глава 9. Прилив в делах людей[23]


Иллюстрация: Вернон Дороти. «Дверь в сад».

© перевод Буртан Елена.

Джейми был на дороге не один. Раньше он едва замечал проезжающих мимо лошадей, смутно слышал разговоры идущих вдалеке путников. Но теперь, когда красный туман перед глазами рассеялся, его ошеломило огромное количество народу вокруг. Джейми увидел настоящее войско ополчения — нет ещё не на марше, но уже двигавшееся как единое целое: собирались то тут, то там в кучки и группы мужчины, виднелись одиночные всадники; из города ему навстречу ехали немногочисленные повозки, заваленные пожитками, рядом с которыми шли женщины и дети.

Прибыв в город накануне, он обратил внимание на людей, покидающих Филадельфию (Господи, неужели это было только вчера?), и хотел расспросить Фергюса о последних событиях, но, возбуждённый приездом и возникшими позже осложнениями, совсем позабыл об этом.

Чувство тревоги нарастало, и Джейми пришпорил коня, заставляя его двигаться побыстрее. До города было не более десяти миль: он доберётся туда задолго до наступления темноты.

«Может, к лучшему, если к этому времени стемнеет», — угрюмо подумал он. Разобраться во всём будет проще, если они с Клэр окажутся наедине; и, независимо от того, чем закончится разговор, — поркой или постелью — он не хотел, чтобы кто-то в это вмешивался.

Мысль опалила его, словно одна из зажжённых спичек, которые делала Брианна. При одном только слове «постель» ярость вновь охватила его.

— Ifrinn![24] — ругнулся он и стукнул кулаком по седлу.

Сколько потрачено усилий, чтобы успокоиться, и всё впустую! В один миг! Да будь они все прокляты — и он, и она, и Джон Грей! И пусть всё катится к чертям!

— Мистер Фрейзер!

Он вздрогнул, как от выстрела в спину; конь, фыркая, замедлил ход.

— Мистер Фрейзер! — вновь раздался громкий хриплый голос, и Дэниэл Морган верхом на маленьком, но крепком гнедом коне, рысцой протрусил рядом, улыбаясь всем своим большим, покрытым шрамами лицом. — Я так и знал, что это вы, так и знал! Да уж, второго пройдоху такого роста и с волосами такого цвета ещё поискать надо. А найдись кто похожий, я бы предпочёл держаться от него подальше.

— Полковник Морган, — проговорил Джейми, задержав взгляд на необычной форме старика Дэна с новым знаком различия на воротнике. — На свадьбу собрались?

Он изо всех сил постарался улыбнуться, хотя переполнявшее его негодование было таким же сильным, как клокочущие водовороты у скал острова Строма[25].

— Что? Ах, это, — скосив глаза, Дэн попытался взглянуть на свою шею. — Пф-ф. Чёртов педант Вашингтон требует «надлежащую форму». На сегодняшний день в Континентальной армии больше генералов, чем рядовых. Если офицер сподобился выжить в нескольких битвах, его сходу производят в генералы. Ну, а что касается оплаты, так это совсем другой коленкор.

Он сдвинул назад шляпу и оглядел Джейми с ног до головы.

— Недавно вернулись из Шотландии? Слышал, вы сопровождали тело бригадного генерала Фрейзера, — вашего родственника, насколько я понимаю? — он печально покачал головой. — Какая жалость. Отличный солдат, хороший человек.

— Да, именно таким он и был. Мы похоронили генерала рядом с его домом в Балнейне.

Они продолжили путь вместе. Старина Дэн сыпал вопросами, Джейми отвечал так кратко, как только могли позволить хорошие манеры и его настоящая привязанность к Моргану. Им было что сказать друг другу. Последний раз они встречались в Саратоге, где Джейми служил офицером в отряде стрелков, которым командовал Морган. Джейми в самом деле был рад встрече, и даже граду вопросов: они отвлекали его, не давали возможности опять погрузиться в пучину бесплодного гнева и смятения.

— Думаю, здесь нам надо расстаться, — сказал Джейми спустя некоторое время. Они приближались к перекрестку, и Дэн чуть замедлил ход. — Я направляюсь в город.

— С какой целью? — удивился Морган.

— Я... встретиться с женой.

Джейми почувствовал, что на слове «жена» его голос может дрогнуть и произнес его нарочито резко.

— А, да? Может, у вас найдётся четверть часа? — Дэн выжидательно смотрел на Джейми, и чувство тревоги тотчас накрыло его. Но солнце было ещё высоко; а он не хотел появляться в Филадельфии, пока не стемнеет.

— Ну, возможно, — ответил он осторожно. — И что надо делать?

— Я собираюсь повидаться с другом, — хочу, чтобы и вы встретились с ним. Это совсем близко, много времени не займёт. Едем!

Морган повернул направо, жестом приглашая Джейми последовать за ним. И он сделал это, не переставая обзывать себя последним дураком.

***

Честнат-стрит, дом номер 17


К ТОМУ МОМЕНТУ, как спазм ослабел достаточно, чтобы герцог мог дышать, не делая специальную дыхательную гимнастику, я обливалась потом так же обильно, как и он сам. Всё же я не так устала — измученный, он, откинувшись, полулежал в кресле с закрытыми глазами, дыша медленно и неглубоко — но, главное, свободно и размеренно! Голова у меня слегка кружилась — я делала упражнения вместе с ним и перенасытила свои лёгкие кислородом.

Голос Дженни прозвучал у самого уха, и я с удивлением открыла глаза, осознавая, что до этого они были закрыты:

— Вот, a piuthar-chèile[26], — и она сунула мне в руки небольшой стаканчик бренди. — В доме совсем нет виски, но, надеюсь, это поможет. Можно Его Светлости дать глоточек?

— Можно, — властно произнёс герцог, не открывая глаз; ни один мускул не дрогнул на его лице. — Благодарю вас, мадам.

— Это ему не повредит, — сказала я, выпрямляясь во весь рост и потягивая спину. — Да и тебе не помешает. Присядь и выпей. Вы тоже, миссис Фиг.

Дженни и миссис Фиг работали так же усердно, как и я: что-то приносили, перемалывали, делали отвары; доставляли свежее полотно, чтобы вытирать пот; время от времени сменяли меня, по очереди ведя счёт. В немалой степени сочетание наших самоотверженных усилий и силы духа помогло сохранить герцогу жизнь.

У миссис Фиг были непоколебимые представления о том, как устроен мир, и эти понятия не позволяли ей выпить рюмочку-другую, сидя с хозяином, не говоря уже о том, чтобы сделать это вместе с таким важным гостем, как герцог. Но даже она вынуждена была признать, что обстоятельства сложились весьма необычно. Держа стаканчик в руках, она чопорно уселась на оттоманку рядом с дверью гостиной, откуда имела возможность справиться с любым потенциальным вторжением или другой непредвиденной ситуацией в доме.

Какое-то время все молчали, и в комнате воцарилось ощущение покоя.

Горячий неподвижный воздух был наполнен тем необычным чувством сотоварищества, которое, пусть даже на короткое время, накрепко связывает людей, прошедших через испытание. Постепенно до меня стали доходить звуки улицы: топот спешащих людей; выкрики в соседнем квартале; грохот повозок. И отдаленный перестук барабанов.

Миссис Фиг тоже услышала их: я увидела, как она заинтересованно подняла голову, и ленты на её чепце задрожали.

— Смилуйся над нами, Младенец Христос, — сказала она, с осторожностью опуская свой пустой стакан. — Что-то надвигается.

Дженни выглядела испуганной; она бросила на меня взгляд, полный тревоги.

— Надвигается? — переспросила она. — Что надвигается?

— Полагаю, что Континентальная армия, — сказал Пардлоу, со вздохом откидывая голову назад. — Дорогой Боже, как же это много — просто дышать.

Дыхание его всё ещё оставалось прерывистым, но не таким стеснённым. Он церемонно приподнял стакан в мою честь.

— Спасибо вам, моя... дорогая. Я и так уже был в долгу перед вами... за вашу доброту и помощь моему сыну, а теперь...

— Что вы подразумеваете под «Континентальной армией»? — перебила я его и опустила свой недопитый стакан. Мое сердцебиение, только замедлившееся после напряжения последнего часа, опять резко участилось.

Пардлоу закрыл один глаз, пристально разглядывая меня другим.

— Американцы, — спокойно пояснил он. — Мятежники. Что ещё... мог бы я подразумевать?

— А когда вы говорите «надвигается»... — осторожно сказала я.

— Я не говорил, — он указал рукой, кивнув в подтверждение еще и головой в сторону миссис Фиг. — Это она говорила. И она права. Войска генерала Клинтона поки... дают Филадельфию. Осмелюсь предположить, что Вашингтон... уже почти готов ворваться в город.

Дженни тихонько сплюнула, а миссис Фиг по-французски произнесла что-то совсем богохульное, но тотчас шлёпнула себя по губам большой розовой ладонью.

— О! — откликнулась я, и голос мой прозвучал так же опустошённо, как я себя и чувствовала.

Встреча с Клинтоном накануне привела меня в такое смятение, что вполне логичное умозаключение о возможности отступления Британской армии даже не пришло мне в голову.

Миссис Фиг поднялась на ноги.

— Лучше пойду-ка я и спрячу серебро, — деловито сказала она. — Я его закопаю под кустом ракитника около кухни, леди Джон.

— Постойте, — попросила я, поднимая руку. — Не думаю, что вам надо делать это прямо сейчас, миссис Фиг. Армия не оставила город, и американцы пока не наступают нам на пятки. А вилки будут нужны, чтобы поужинать.

Кухарка сначала протестующе заворчала, но, потом, увидев смысл в моих словах, кивнула в знак согласия, и начала собирать стаканы из-под бренди.

— Что бы вы хотели на ужин? У меня есть холодная варёная ветчина, но я подумывала, не сделать ли фрикасе из цыплёнка — Уильям так его любит, — она бросила мрачный взгляд на коридор, где пятна крови на обоях уже успели стать коричневыми. — Как думаете, он вернётся к ужину?

У Вилли в городе было официальное место постоя, но он частенько оставался на ночь в доме, особенно тогда, когда миссис Фиг готовила куриное фрикасе.

— Бог его знает, — сказала я.

На меня столько всего навалилось, что времени на обдумывание ситуации, в которой оказался Уильям, совсем не нашлось. Может, поостыв, он решит вернуться, чтобы выяснить всё у Джона? Много раз я видела Фрейзеров, в ярости мечущих громы и молнии, но никто из них не имел привычки дуться и кукситься. Скорее наоборот, они действовали прямо и сразу же. Я испытующе посмотрела на Дженни. Она, в свою очередь, тоже глянула на меня, непринуждённо опершись локтем о стол, пряча подбородок в ладони и задумчиво барабаня пальцами по губам. Я незаметно ей улыбнулась.

— Где мой племянник? — Хэл пришёл в себя настолько, что мог думать не только о своём следующем вдохе. — И, если уж на то пошло... где мой брат?

— Не знаю, — ответила я на оба его вопроса. Пристроив свой стакан на поднос миссис Фиг, я подхватила и стакан Хэла, чтобы поставить его рядом. — Я действительно не врала вам. И вправду надеюсь на то, что он скоро вернётся.

Я провела рукой по лицу и попыталась пригладить волосы, приводя их в порядок. Но сначала главное — нуждавшийся в моей заботе пациент.

— Уверена, Джон так же хочет увидеть вас, как и вы его. Но...

— Сомневаюсь в этом, — сказал герцог.

Он медленно рассматривал меня, поднимая глаза от босых ног до растрёпанных волос, - казалось, мой вид его забавлял.

— Когда будет время... Вы должны рассказать мне, как это Джона угораздило... жениться на вас...

— В порыве отчаяния, — коротко ответила я. — А пока нам нужно уложить вас в постель. Миссис Фиг, та дальняя спальня...

— Благодарю, миссис Фиг, — перебил меня герцог. — Мне не... понадобится...

Он попытался подняться со стула, но дыхания на то, чтобы говорить, ему уже не хватило. Я подошла прямо к нему и посмотрела самым своим непреклонным взглядом старшей медсестры.

— Гарольд, — сказала я ровным тоном. — Я не просто ваша невестка, — называя себя так, я ощутила странную дрожь удовольствия, но проигнорировала это чувство. — Я ваш врач. И если вы не... Что? — требовательно спросила я. Он уставился на меня, и на его лице появилось весьма причудливое выражение: удивление пополам с изумлением. — Вы же предложили мне обращаться к вам по имени или я ошибаюсь?

— Предложил, — согласился он. — Но не думаю, что хоть кто-нибудь называл меня Гарольдом с того времени, когда... Когда мне было три года, — он улыбнулся своей совершенно очаровательной улыбкой. — В семье меня называют Хэл.

— Ладно, пусть будет Хэл, — согласилась я, улыбаясь ему в ответ, но не позволяя увести себя в сторону. — Сначала вы примете освежающую ванну, Хэл, а затем ляжете в постель.

Пардлоу засмеялся, но тут же прервал смех: у него снова началась одышка. Он попытался прокашляться, упершись в подреберье сжатым кулаком, и на лице его появилось выражение тревоги, но хрип прекратился. Хэл прочистил горло и взглянул на меня.

— Может, вы думаете, что мне... и сейчас три года. Невестка. Пытаетесь отправить меня в постель... отказав даже в чашке чая?

Приложив усилие, Хэл осторожно попытался принять вертикальное положение и встать на ноги. Я положила руку ему на грудь и толкнула. Ослабевшие ноги его совсем не держали: не сумев устоять, он упал обратно в кресло, изумлённый и униженный. И испуганный: до этого он не осознавал, — или по крайней мере не признавался сам себе — насколько обессилел. Тяжелый приступ приводит к полному истощению, зачастую лёгкие не перестают конвульсивно сокращаться, — а это очень опасно.

— Теперь-то вы понимаете? — сказала я как можно мягче. — У вас ведь бывали такие же приступы и раньше?

— Ну... да, — неохотно ответил он, — но...

— Сколько времени вы провели в постели после последнего приступа?

Губы его сжались.

— Неделю. Но остолоп доктор...

Я положила руку ему на плечо, и он осёкся — не столько из-за моего прикосновения, сколько из-за того, что у него снова перехватило дыхание.

— Вы. Пока. Не можете. Дышать. Самостоятельно, — я выговаривала каждое слово отдельно, чтобы подчеркнуть их значимость. — Послушайте меня, Хэл. Я объясню вам, что произошло сегодня, ладно? Сегодня днём на улице вы пережили очень тяжёлый приступ. Реши толпа на Четвёртой улице напасть на нас, вы оказались бы совершенно беспомощны — и не спорьте со мной, Хэл, я ведь тоже там была, — я прищурила глаза.

Герцог сделал тоже самое в ответ, но спорить не стал.

— Затем нужно было пройти всего двадцать футов от улицы до входной двери — и у вас развился угрожающий жизни астматический статус; вы раньше слышали этот термин?

— Нет, — промычал он.

— Ну, теперь знаете, и теперь вам известно, на что это похоже. Прошлый раз вы провели в постели неделю? Предыдущий приступ был таким же тяжёлым?

Губы его сжались в тонкую линию, глаза горели. Полагаю, что большинство людей обычно не говорят подобным образом с герцогом, а уж тем более с командиром своего полка. «Пойдёт ему на пользу», — подумала я.

— Чёртов доктор... сказал, что это сердце, — разжав кулак, он медленно потирал грудь пальцами. — Я так и знал, что он ошибался.

— Думаю, насчёт этого вы правы, — признала я. — Это был тот же доктор, который дал вам нюхательную соль? Если так, то он сущий шарлатан.

Герцог засмеялся коротким беззвучным смешком.

— Так оно и есть, — он на мгновение прервался, чтобы сделать вдох. — Хотя, если... уж честно, то он... не давал мне эту... соль. Я сам... приобрёл. На случай обморока... я говорил вам.

— Говорили.

Присев рядом, я взяла его за запястье. Он позволил сделать это, но смотрел на меня, не скрывая любопытства. Пульс был хорошим: медленным и ритмичным.

— И давно у вас случаются обмороки? — спросила я, наклоняясь, чтобы рассмотреть его глаза. Никаких точечных кровоизлияний, желтизны белков, зрачки одного размера...

— Давно, — резким движением он выдернул свою кисть из моей руки. — У меня нет времени на пустую болтовню о моём здоровье, мадам. Я...

— Клэр, — сказала я и в попытке удержать его на месте опять положила руку ему на грудь, дружелюбно улыбаясь. — Вы — Хэл, я — Клэр, и вы никуда не уйдёте. Ваша Светлость.

— Уберите прочь свою руку!

— У меня очень сильное искушение сделать то, о чём вы просите, и позволить вам свалиться лицом вниз, — сказала я ему. — Но подождём, пока миссис Фиг приготовит настойку. Меньше всего мне хочется, чтобы вы метались по полу, задыхаясь как рыба, выброшенная на берег, и не иметь возможности освободить вас от проглоченного крючка.

Но руку с его груди я всё-таки убрала. Не дожидаясь, пока он отдышится и сможет вымолвить хотя бы слово, я поднялась и вышла в холл. Дженни заняла позицию у открытой двери, оглядывая улицу слева направо.

— Что там происходит? — спросила я.

— Не знаю, — сказала она, не отрывая глаз от нескольких неопрятного вида мужчин, слоняющихся по другую сторону улицы. — Что-то чувствуется, и мне ни капли это не нравится. Думаешь, он прав?

— В том, что Британская армия оставляет город? Прав. Они уходят. И, похоже, половина городских лоялистов вместе с ними.

Я знала совершенно точно, что Дженни имела в виду, говоря, что ей не нравятся её предчувствия. Воздух был густым и жарким, заполненный треском цикад, листья на каштанах вдоль улицы повисли безжизненно, как кухонные тряпки. В атмосфере чувствовалось что-то такое... Возбуждение? Паника? Страх? Скорее всего, всё вместе взятое.

— Как думаешь, стоит мне сходить в печатную мастерскую? — Дженни слегка нахмурилась, повернувшись ко мне. — Я хочу сказать, может, Марсали и дети будут в большей безопасности, если я приведу их сюда? Ну, если вдруг начнётся восстание или что-то подобное?

Я покачала головой.

— Не думаю. Всем известно, что они патриоты. Это как раз лоялисты будут в опасности, если британская армия покинет город. У них не останется никакой защиты, и мятежники могут делать с ними всё, что угодно. А это... — неприятное чувство змеёй скользнуло по позвоночнику, как будто кто-то провёл по нему скользким холодным пальцем, — ...это дом лоялиста.

«И в этом доме даже невозможно закрыть и запереть дверь, — её попросту нет», — могла бы добавить я, но промолчала.

Из гостиной послышался глухой звук упавшего на пол тела, но Дженни и глазом не моргнула, я тоже хранила спокойствие. Мы обе имели немалый опыт общения с упрямыми мужчинами. Я слышала тяжёлое частое дыхание; конечно, если герцог снова начнёт хрипеть, я приду ему на помощь.

— Не подвергаешь ли ты себя опасности, оставляя его здесь? — спросила Дженни вполголоса, склонив голову в сторону гостиной. — Может, тебе всё-таки лучше уйти в типографию?

Я нахмурилась, пытаясь просчитать все возможности. Записка, которую я написала и отправила с Джермейном, на какое-то время предотвратит поиски, и мне удастся выставить за дверь любого, кто заявится сюда. Но это также значило, что я не смогу рассчитывать на помощь армии, если вдруг мне понадобится её содействие. А такая ситуация вполне вероятна: кое-кто в той враждебно настроенной толпе на Четвёртой улице мог расслышать мои слова, когда я объясняла носильщикам портшеза, куда идти. Да, теперь враждебность собравшихся людей выглядела совсем в ином свете.

Если мятежники в городе были готовы восстать и обратиться против оставшихся без защиты лоялистов, (а такой ход событий представлялся мне вполне возможным, что-то такое уже витало на улицах), то перспективы были крайне мрачными.

— А ведь кто-то запросто может оказаться на пороге с бочонком дёгтя и мешком перьев, — заметила Дженни, упреждая мою мысль и лишая меня присутствия духа.

— Да уж, вряд ли это поможет вылечить астму Его Светлости, — и Дженни рассмеялась моим словам.

— А не лучше ли вернуть его в расположение генерала Клинтона? — предложила она. — Я ещё не забыла, как по всему дому рыскали солдаты в поисках человека, который прятался в моем шкафу, да ещё и с новорожденным младенцем на руках. Не думаю, что для нервной системы будет легче увидеть «Сыновей Свободы», ворвавшихся сюда, чтобы заполучить Его Светлость, — даже если то, что рассказывала о них Марсали, хоть наполовину правда.

— Вполне вероятно, — сказала я.

В густом воздухе где-то у реки вдруг послышался неясный, приглушённый хлопок оружейного выстрела, и мы обе напряглись. Но выстрелы больше не повторялись, и выждав ещё немного, мы перевели дыхание.

— Всё дело в том, что он нестабилен. На деревьях полно пыльцы, и я не могу рисковать, везя его по грязным улицам, а потом оставить на попечение армейского хирурга или даже этого шарлатана Хебди. Начнись у герцога новый приступ, помочь будет некому...

Дженни поморщилась.

— Да, ты права, — сказала она неохотно. — И по этой же причине ты и сама не можешь уйти, оставив его здесь.

— Так и есть.

И Джейми обязательно вернётся сюда, чтобы найти меня. Нет, я не уйду.

— Знаешь, если Джейми вернётся и не найдёт тебя здесь, следующим местом, куда он направится, будет печатная мастерская, — заметила Дженни, и мурашки пробежали у меня по спине.

— Ты прекратишь делать это?

— Что? — удивилась она.

— Читать мои мысли!

— Ну, знаешь, — она усмехнулась, голубые глаза сжались в щёлочки. — Да всё, что ты думаешь, у тебя на лице написано, Клэр. Наверняка, и Джейми тебе говорил об этом?

Из глубокого выреза декольте на меня полыхнуло волной жара, и только тогда я сообразила, что всё ещё одета в шёлковое, янтарного цвета платье, насквозь мокрое от пота, покрытое пылью, и это делало его совершенно непригодным для носки. К тому же у платья был очень тесный корсет. Мне хотелось надеяться, что не все мои мысли отражались на лице; оставалось кое-что такое, о чём я предпочла бы пока не делиться с Дженни.

— Ну, я, конечно, не всегда могу сказать, о чём ты думаешь, — признала она (и всё же сделала это в очередной раз, чёрт подери!). — Но ясно видно, когда ты думаешь о Джейми.

Я решила, что совсем не хочу знать о том, как выгляжу, когда думаю о Джейми и, слыша, как герцог, кашляя и задыхаясь, матерился по-немецки себе под нос, уже почти направилась к нему. Но тут моё внимание привлёк парнишка, — подол его рубашки развевался на ветру, выглядывая из-под надетого задом наперёд сюртука, а сам он мчался по улице с такой скоростью, как будто сам дьявол гнался за ним по пятам.

— Коленсо! — воскликнула я.

— Что? — спросила Дженни испуганно.

— Да не что. А кто. Вот он, — я махнула в сторону маленькой неряшливой фигуры, которая тяжело дыша, двигалась по тротуару. — Коленсо Барагванат. Конюх Уильяма.

Коленсо, обычно выглядевший так, будто ему предстояло сесть на ежа, нёсся к двери с таким шумом и яростью, что и я, и Дженни едва успели убраться с его пути. Коленсо споткнулся на пороге и упал плашмя.

— Ты выглядишь так, как будто сам Рогатый скачет за тобой по пятам, парень, — сказала Дженни, наклоняясь, чтобы рывком поднять Коленсо на ноги. — И куда подевались твои штаны?

Действительно, юноша был босиком и, не считая сюртука, одет в одну только рубашку.

— Они отобрали их у меня, — выпалил он, ловя ртом воздух.

— Кто? — спросила я, стягивая с него сюртук и, переворачивая его налицо.

— Они, — сказал он, беспомощно указывая на Локаст-стрит. — Я искал лорда Элсмира и заглянул в таверну... Ну, в ту, где подают дежурные блюда за твёрдую плату, — он иногда там проводит время, — а там была куча людей, они гудели как пчёлы в улье. И большущие парни с ними... А один, как только узнал меня, вскочил и сразу поднял крик, будто я шпионю за ними, чтобы донести армейским... они схватили меня, обозвали перевёртышем и предателем[27], а потом надели на меня сюртук задом наперёд. А один человек сказал, что побьёт меня, и это научит меня больше так не поступать, и стащил с меня брюки и... и... как-то я ухитрился ускользнуть из его рук... упал на пол, пролез под столами и сбежал, — из носа его текло, он утёрся рукавом. — Милорд здесь, мэм?

— Нет, — сказала я. — Зачем он тебе нужен?

— О, мэм, не мне, — заверил он меня с явной искренностью. — Майор Финдли хочет его видеть. Немедленно.

— Хм-м. Ну... где бы он сейчас ни находился, наверняка вечером он придёт туда, где расквартирован. Ты же знаешь где это, ведь так?

— О, да, мэм, но я не могу вернуться на улицу сейчас, без штанов! — с ужасом и возмущением воскликнул он, и Дженни рассмеялась.

— Кто бы стал тебя осуждать, парень! — сказала она. — Я вот о чём: думаю, у моего старшего внука найдутся какие-нибудь старые брюки для тебя. Схожу-ка я в печатную мастерскую, — сказала Дженни, обращаясь ко мне, — А заодно расскажу Марсали обо всех наших затруднениях.

— Хорошо, — согласилась я, неохотно отпуская её. — Но возвращайся побыстрее. И скажи ей, что не стоит упоминать о случившимся в газете!

### Глава 10. Сошествие Святого Духа на Апостола поневоле


Иллюстрация: @Natchic. «Ножки в ладошках».

© перевод Карпухина Елена, Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

«ЭТО» Дэна Моргана действительно оказалось неподалёку — ветхая хижина в вязовой рощице, куда от главной дороги вела короткая грязная тропинка. Большой стреноженный серый мерин щипал поблизости траву, его сбруя лежала на крыльце. Он вскинул голову и негромко заржал, приветствуя вновь прибывших.

Нагнувшись под притолокой, Джейми шагнул вслед за Дэном в убогую тёмную комнату, пропахшую капустным отваром, копотью и едким запахом мочи. Чтобы проветрить жилище, ставни единственного окошка были распахнуты, и на фоне солнечного света, падавшего в комнату, отчётливо выделялся удлинённый череп крупного мужчины, который сидел за столом и поднял голову при звуке открывшейся двери.

— Полковник Морган, — у него был мягкий голос и тягучий выговор жителя Вирджинии. — Вы пришли ко мне с хорошими вестями?

— Вот с кем я пришёл к вам, генерал, — ответил Старина Дэн и подтолкнул Джейми вперед, к столу. — Я встретил этого пройдоху на дороге и предложил пойти со мной. Это полковник Фрейзер, о котором я вам раньше рассказывал. Самый подходящий человек, чтобы взять на себя командование войсками Тейлора.

Крупный мужчина поднялся из-за стола и, улыбаясь, протянул руку. Правда, улыбался он, плотно сжав губы, будто боялся что-то выронить. Незнакомец был одного роста с Джейми, и тот обнаружил, что смотрит ему прямо в проницательные серо-голубые глаза. Мужчина успел изучить его, пока они жали друг другу руки.

— Джордж Вашингтон, — представился человек. — К вашим услугам, сэр.

— Джеймс Фрейзер, — слегка ошеломлённо ответил Джейми. — Ваш... покорный слуга. Сэр.

— Присядьте, полковник Фрейзер.

Высокий вирджинец указал на одну из грубо сколоченных скамеек у стола.

— У меня захромал конь, и раб пошёл искать другого. Я не знаю, сколько времени ему понадобится: ведь нужно хорошее крепкое животное, способное выдержать мой вес, а в наши дни таких раз-два и обчёлся.

Вашингтон смерил Джейми явно оценивающим взглядом: они были почти одной комплекции.

— Вряд ли у вас есть подходящий конь, сэр?

— Есть.

Не вызывало сомнений, чего ожидал от него Вашингтон, и Джейми из вежливости уступил.

— Не окажете ли мне честь, приняв его, генерал?

Старина Дэн раздраженно фыркнул и переступил с ноги на ногу, явно желая возразить, но Джейми коротко качнул головой. До Филадельфии было недалеко — он мог дойти пешком.

В ответ довольный Вашингтон учтиво поблагодарил Джейми, пообещав вернуть коня, как только ему раздобудут другую подходящую лошадь.

— Просто мне сейчас нужна определённая маневренность, полковник, — будто извиняясь, заметил Вашингтон. — Вы ведь знаете, что Клинтон отводит войска из Филадельфии?

Шок пронзил Джейми, как горячий пенни — кусок масла.

— Что... он... нет, сэр. Я не знал.

— Я как раз собирался сообщить об этом, — обиделся Дэн. — Но, хочу сказать, вы мне и слова не даёте вставить.

— Ну, вот вам и удалось, — развеселился Вашингтон. — Можете сказать ещё что-нибудь, если успеете, пока сюда не приехал Ли. Присаживайтесь, джентльмены, если вам угодно. Я жду... А вот и они.

Судя по звукам со двора, подъехало несколько всадников, и вскоре хижина наполнилась офицерами Континентальной армии.

Большинство из них было в мятой и потрёпанной одежде — пёстрой смеси из остатков формы, плохо сочетавшихся с охотничьими рубашками и домоткаными бриджами. Даже полные комплекты были заляпаны грязью и поношены, и запах давно не мытых мужских тел совершенно перебил собственную, не такую резкую вонь хижины.

Но тут в суматохе радостных приветствий Джейми обнаружил источник запаха мочи: женщина с исхудавшим лицом вжалась спиной в угол комнаты, прижимая к груди ребёнка, завёрнутого в рваную шаль. Её глаза перебегали с одного незваного гостя на другого. По шали расплылось тёмное влажное пятно, но было ясно, что женщина боится сдвинуться с места, чтобы поменять пелёнку. Вместо этого она переминалась с ноги на ногу, слегка похлопывая младенца, чтобы успокоить его.

— Полковник Фрейзер! Рад встрече! Рад встрече!

Голос отвлёк внимание Джейми от женщины, и, к своему удивлению, он обнаружил, что его руку с энтузиазмом жмёт Энтони Уэйн, которого теперь уже вполне открыто называли «Безумный Энтони» и которого Джейми в последний раз видел за несколько недель до падения Тикондероги.

— Как там ваши жена и племянник-индеец? — широко улыбнулся Уэйн, глядя снизу вверх на Джейми.

Энтони был невысоким, коренастым, с круглыми бурундучьими щёчками, но с острым, везде сующимся носом, над которым то и дело, казалось, вспыхивали огнём его глаза. Джейми с облегчением заметил, что сейчас они всего-навсего светятся дружеским интересом.

— Всё хорошо, сэр, благодарю вас. А...

— Скажите, далеко ли ваша жена? — Уэйн немного придвинулся и чуть понизил голос. — Я так мучаюсь из-за подагры на ноге, а ваша жена просто чудо сотворила с тем абсцессом у основания позвоночника, когда мы были в Ти...

— Полковник Фрейзер, позвольте познакомить вас с генерал-майором Чарльзом Ли и генералом Натаниэлем Грином.

Голос Джорджа Вашингтона с его плавным вирджинским выговором вклинился, к облегчению Джейми, между ним и позвоночником Безумного Энтони.

Помимо самого Вашингтона, Чарльз Ли, в полном обмундировании: от горжета до начищенных сапог, — был экипирован лучше большинства. Джейми не встречал его раньше, но, как бы тот ни оделся, смог бы даже в толпе узнать в Ли профессионального военного. Англичанин был из тех, кто всегда будто носом чует нечто подозрительное, но Ли достаточно радушно пожал Джейми руку, коротко добавив: «К вашим услугам, сэр». Джейми точно знал о Чарльзе Ли две вещи (об обеих ему рассказал Йен-младший): жена Ли была из могавков, а его самого могавки называли «Оуневатерика». Йен объяснил, что это значит «Кипящая Вода».

Оказавшись между Безумным Энтони и Кипящей Водой, Джейми начал подумывать, что, когда он встретил на дороге Дэна Моргана, ему следовало пришпорить коня и быстрее сматываться, но жалеть было уже поздно.

— Садитесь, джентльмены, не будем терять время. — Вашингтон повернулся к женщине в углу. — Нет ли у вас чего-нибудь выпить, миссис Хардмен?

Джейми заметил, как дёрнулось горло женщины, когда она сглотнула, так сильно сжав ребёнка, что тот взвизгнул, как поросёнок, и заплакал. Джейми почувствовал, как при этом звуке вздрогнули те, у кого, несомненно, были дети.

— Нет, Друг, — ответила женщина, и Джейми понял, что она квакерша. — Ничего, кроме воды из колодца. Набрать вам ведро?

— Не утруждай себя, Друг Хардмен, — тихо произнес Натаниэль Грин. — У меня есть две бутылки в седельной сумке — нам хватит.

Медленно, чтобы не испугать женщину, он подошел к ней и осторожно взял её за руку.

— Ступай во двор. Не будем тревожить тебя нашими делами.

Грин был грузным, представительным мужчиной, который заметно прихрамывал при ходьбе, но его «простая речь»[28], казалось, успокоила женщину, и она пошла с ним, хотя и встревоженно оглядывалась, словно опасаясь, что гости могут поджечь её жилище.

Четверть часа спустя Джейми засомневался, не запылает ли хижина лишь от силы их воодушевления. Шесть предыдущих месяцев Вашингтон с войсками был заперт в Вэлли-Фордже, занимаясь муштрой и обучением солдат, и генералам не терпелось схватиться с врагом.

Они много говорили: выдвигали планы, оспаривали их, отклоняли и вновь к ним возвращались. Джейми слушал вполуха: часть его мыслей была здесь, а другая — в Филадельфии. Он узнал от Фергюса достаточно, чтобы понять: город расколот, между патриотами и лоялистами постоянно возникают стычки, которые сдерживает только присутствие британских солдат, но сторонники короля в меньшинстве. Время, когда армия была защитой, миновало, и лоялисты останутся на милость повстанцев. И повстанцы, которых несколько месяцев притесняли, вряд ли будут милосердны.

А Клэр... Во рту у Джейми пересохло. Всем в Филадельфии было известно, что Клэр — жена лорда Джона Грея, очень заметного лоялиста. И Джейми сам только что лишил её защиты Грея, оставив одинокой и беспомощной в городе, готовом вот-вот взорваться.

Сколько у него времени до того, как британцы оставят город? Никто за столом этого не знал.

Джейми старался как можно меньше участвовать в разговоре по двум причинам: во-первых, он прикидывал, как скоро доберётся до Филадельфии пешком (или же можно, выйдя в уборную, украсть лошадь, которую он только что одолжил Вашингтону), а во-вторых, он не забыл, что сказал Старина Дэн генералу Вашингтону, когда притащил сюда Джейми. А последнее, чего бы ему хотелось...

— А вы, полковник Фрейзер, — обратился к нему Вашингтон.

Джейми закрыл глаза и вручил душу Господу.

— Не окажете ли мне услугу, взяв на себя командование батальоном Генри Тейлора? Генерал Тейлор заболел и умер два дня назад.

— Я... почту за честь, сэр, — выдавил Джейми, хотя его мысли метались. — Но у меня очень срочное дело... в Филадельфии. Буду рад служить вам, как только всё улажу. И, конечно, я смогу привезти вам точные сведения о состоянии дел в войсках генерала Клинтона.

Вашингтон посуровел во время первой части этой речи, но, услышав последнее предложение, Грин и Морган одобрительно хмыкнули, а Уэйн кивнул своей бурундучьей головкой.

— Вы управитесь за три дня, полковник?

— Да, сэр!

До города было не более десяти миль, он преодолеет их за два-три часа. И не более полминуты понадобится ему, чтобы забрать Клэр из того дома, как только он до него доберётся.

— Что ж, очень хорошо. Вы представляетесь к званию полевого генерала армии. Это...

— Ifrinn![29]

— Прошу прощения, полковник?

Вашингтон был озадачен. Дэн Морган, слышавший ранее, как Джейми чертыхается на гэльском, беззвучно затрясся от смеха.

— Я... спасибо, сэр.

Джейми сглотнул, чувствуя, как от окатившей его волны жара закружилась голова.

— Хотя ваше назначение должен будет утвердить Конгресс, — продолжил Вашингтон, слегка нахмурившись. — И нет гарантии, что именно решат эти придирчивые сукины дети — лавочники.

— Понятно, сэр, — заверил его Джейми.

Только на это и оставалось надеяться. Дэн Морган передал ему бутылку, и Джейми сделал большой глоток, едва чувствуя вкус. Весь в поту, он опустился на скамью, надеясь избежать дальнейшего внимания.

Иисусе, и что теперь? Джейми собирался без лишнего шума прокрасться в город и выскользнуть оттуда с Клэр, потом отправиться на юг, забрать печатный станок и, возможно, открыть небольшое дело в Чарльстоне или Саванне, пока не закончится война и они не смогут вернуться домой, в Ридж. Но он знал о риске: любого мужчину моложе шестидесяти могли мобилизовать в ополчение. И, если уж на то пошло, наверное, немного безопаснее быть генералом, чем командиром в ополчении. Возможно. А ещё генерал мог выйти в отставку — от этой мысли Джейми воспрянул духом.

Несмотря на все разговоры и тревожные прогнозы на ближайшее будущее, Джейми обнаружил, что обращает больше внимания на лицо Вашингтона, чем на его слова, подмечая, как тот говорит и держится, чтобы впоследствии рассказать обо всем Клэр. Ему хотелось бы рассказать и Брианне.

Они с Роджером Маком иногда строили догадки, каково было бы встретить кого-то вроде Вашингтона. Хотя сам Джейми, будучи знаком с рядом известных людей, говорил Брианне, что впечатление её, скорее всего, разочарует.

Джейми пришлось признать, что Вашингтон знает, что делает. Он больше слушал, чем говорил, а если и высказывался, то по существу. От него исходило ощущение спокойной силы, хотя было совершенно ясно, что его очень волнуют имеющиеся перспективы. Совсем не красивое, с крупными чертами, рябое лицо Вашингтона было тем не менее полно достоинства и благородства.

Вашингтон очень оживился и даже стал время от времени смеяться, показывая очень плохие, покрытые пятнами зубы. Джейми смотрел, как заворожённый: Брианна рассказывала ему, что они ненастоящие, сделанные то ли из дерева, то ли из кости гиппопотама[30]. На ум Джейми вдруг пришло болезненное воспоминание о деде: у Старого Лиса были зубные протезы из бука. Во время спора в замке Бофорт Джейми бросил их в огонь. Всего на миг он будто снова оказался там: среди запахов торфа и жарящейся оленины, с ощущением, что все волоски на его теле стояли дыбом, словно предупреждая, что окружающие родственники могут запросто убить его.

И так же неожиданно Джейми вновь оказался зажат между Ли и Стариной Дэном, чувствуя запах пота и радостное возбуждение и невольно ощущая, как всеобщий растущий энтузиазм начинает проникать и в его кровь.

У Джейми появилось странное ощущение: не более чем в футе от него сидел незнакомец, о котором он, Джейми, знал, возможно, больше, чем тот знал о себе.

И верно: много вечеров провёл Джейми с Чарльзом Стюартом, зная (и веря), что с принцем случится то, о чём рассказала Клэр... Но всё же... Христос сказал Фоме неверующему: «Благословенны не видевшие, но уверовавшие». Джейми задумался, как назвать тех, кто об этом будущем всё-таки узнал и был вынужден жить, обременённый этим знанием. «Уж "благословением" это сложно назвать», — решил он.

***

ПРОШЛО ЕЩЕ БОЛЕЕ часа, прежде чем Вашингтон и остальные начали прощаться. И в течение всего этого времени Джейми не раз подумывал о том, чтобы просто встать, опрокинув стол, и выбежать за дверь, предоставив Континентальной армии возможность обойтись без него.

Он прекрасно знал, что армии, если только не сражаются, передвигаются медленно. Вашингтон явно полагал, что пройдёт не меньше недели, прежде чем британцы действительно оставят Филадельфию. Но было бесполезно пытаться вразумить своё тело: как обычно, оно само выбирало, что важнее. Джейми мог игнорировать или подавить голод, жажду, усталость и раны. Но не мог подавить желание увидеть Клэр.

«Наверное, именно это Клэр с Брианной и называют отравлением тестостероном, — вяло подумал он. — Такой у них термин для вещей, очевидных мужчинам, но непонятных женщинам. Когда-нибудь стоит спросить у Клэр, что такое тестостерон». Джейми с неудовольствием поёрзал на узкой скамейке, заставляя себя сосредоточиться на том, что говорит Вашингтон.

И вот наконец, в дверь постучали, и заглянувший в неё чернокожий кивнул Вашингтону.

— Готово, са[31].

У раба был тот же мягкий вирджинский выговор, что и у хозяина.

— Спасибо, Цезарь, — кивнул в ответ Вашингтон и, опершись руками о стол, быстро поднялся. — Так мы обо всём договорились, джентльмены? Вы поедете со мной, генерал Ли. С остальными, если ничего не изменится, мы увидимся позже, на ферме Сатфина.

У Джейми забилось сердце, и он тоже было поднялся, но Старина Дэн положил ладонь ему на рукав.

— Подожди-ка, Джейми. Тебе же надо хоть что-нибудь узнать о своем новом подразделении?

— Я... — начал было Джейми, но выбора не было.

Он сидел и ждал, пока Натаниэль Грин благодарил миссис Хардмен за гостеприимство и просил принять скромную компенсацию от армии за радушный приём. Джейми готов был биться об заклад, что монеты, которые Грин достал из кошелька, принадлежали ему, а не армии, но женщина взяла их с едва различимой радостью на изнурённом лице. Заметив, как от облегчения расслабились её плечи, когда за генералами закрылась дверь, Джейми понял, что, вероятно, их присутствие грозило ей и ребёнку серьёзной опасностью, если бы те, кому не следовало, заметили, что у неё в доме находятся офицеры Континентальной армии.

Женщина внимательно посмотрела на Джейми с Дэном, но, казалось, они, в своей грубой гражданской одежде, тревожили её значительно меньше. Сняв свой мундир, Дэн вывернул его наизнанку и положил рядом на скамью.

— Чувствуешь, как языки пламени нисходят на твою голову, Джейми? — спросил Дэн, поймав его взгляд.

— Что?

— «В тот же первый день недели вечером, когда двери дома, где собирались ученики Его, были заперты из опасения от Иудеев, пришел Иисус, и стал посреди, и говорит им: мир вам!»[32] — процитировал Дэн и широко ухмыльнулся, заметив удивление Джейми. — Моя Абигэйл — грамотная женщина, и она регулярно читает мне отрывки из Библии, надеясь, что это пойдёт мне на пользу. Хотя пока не сильно помогло.

Он взял заплечный мешок, который принёс с собой, пошарил в нём и достал сложенные в пачку листы с загнутыми уголками, роговую чернильницу и пару потрёпанных перьев.

— Ну, теперь, когда Отец, Сын и Святой Дух ушли по своим делам, дай-ка я напишу тебе, как зовут твоих ротных командиров (все они — ополченцы) и где их найти, — ведь они живут не в казармах и даже не в одной деревне. Миссус Хардмен, не затруднит ли вас дать нам каплю воды развести чернила?

Джейми с трудом заставил себя сосредоточиться на деле, чтобы поскорее с ним покончить, и в течение четверти часа собирал списки, выходившие из-под медленной, корявой руки Дэна. Два часа до Филадельфии... Может быть, три...

— У тебя есть при себе более-менее серьёзные деньги? — спросил Дэн, остановившись у двери.

— Ни пенни, — признался Джейми, бросив взгляд на место на ремне, где обычно висел его кошелёк.

На время путешествия он отдал его Дженни: ведь она очень радовалась, делая мелкие покупки. А сегодня утром ему так не терпелось увидеть Клэр, что он ушел из типографии в чём был, взяв только пачку бумаг для Фергюса. На мгновение Джейми задумался: а не сложилось бы все иначе, если бы никто не заметил его при передаче бумаг Фергюсу и не появись он в доме лорда Джона, преследуемый солдатами (и Уильямом). Но какой смысл жалеть об этом?

Дэн снова порылся в своём мешке и, достав оттуда мешочек поменьше и звякающий кошелёк, бросил их Джейми.

— Немного еды в дорогу и аванс твоего генеральского жалованья, — Дэн фыркнул, довольный собственной остротой. — Нынче за форму придётся заплатить звонкой монетой: вряд ли какой-нибудь портной в Филадельфии возьмёт деньги континенталов. И горе тебе, если появишься перед его превосходительством Джорджем Вашингтоном в неподобающей одежде. Он ярый приверженец военной формы. Говорит, что нельзя рассчитывать на уважение, если не выглядишь так, будто его достоин. Но, думаю, тебе об этом известно.

В обеих битвах при Саратоге сам Дэн из-за жары сражался в охотничьей рубахе, повесив свой мундир на ветку дерева в лагере. Дэн широко улыбнулся Джейми. Белый шрам на верхней губе от пули, пробившей лицо, резче обозначился на обветренной коже Моргана.

— В добрый путь, генерал Фрейзер!

Джейми фыркнул, но всё-таки улыбнулся, когда встал пожать Дэну руку. Чтобы собрать в мешок бумаги, кошелёк и забытое Дэном перо, он повернулся к разбросанным по столу вещам. За еду он был благодарен. Из глубин холстины поплыл запах вяленого мяса и лепёшки, а на дне ощущались твёрдые очертания яблок. А ведь Джейми ушел из типографии, не позавтракав.

Он выпрямился, и боль, точно белая молния, выстрелив из середины позвоночника, пронзила заднюю часть ноги до подошвы. Джейми охнул и рухнул на табурет. Поясницу и правую ягодицу свело судорогой.

— Иисус, Мария и Пресвятая Дева... Только не сейчас, — процедил он сквозь зубы.

Получилось нечто среднее между молитвой и проклятьем. Когда Джейми ударил Джона Грея, то почувствовал, как что-то растянулось или порвалось у него в спине, но в запале не обратил на это внимания. Это не помешало ему много ходить (он почти ничего не замечал из-за всех своих мыслей), но теперь он посидел какое-то время, и мышцы застыли...

Джейми осторожно попытался подняться, но рухнул снова. В поту, согнувшись над столом, со сжатыми кулаками, он много чего сказал по-гэльски, что вовсе не походило на молитву.

— С тобой все в порядке, Друг? — Хозяйка дома нагнулась к Джейми, с беспокойством близоруко рассматривая его.

— Ми...нуту, — выдавил он, пытаясь сделать так, как советовала ему Клэр, и продышать спазм.

— Будто при схватках, — усмехнулась женщина.

Ему было не смешно ни в первый раз, ни сейчас.

Боль ослабла. Джейми вытянул ногу, а потом очень осторожно согнул её снова. Пока неплохо. Но когда он еще раз попытался подняться, поясницу зажало, будто в тиски, и боль, от которой перехватило дыхание, пронзила ягодицу.

— У вас... есть что-нибудь... вроде виски? Ром?

Только бы встать на ноги... Но женщина покачала головой.

— Мне жаль, Друг. Даже слабого пива нет. Даже молока для детей больше нет, — добавила она с явной горечью. — Коз у меня забрали солдаты.

Она не уточнила, какие солдаты, но Джейми показалось, что для неё это не имело значения. Он что-то промычал в извинение на случай, если это были континенталы или ополченцы, и умолк, тяжело дыша. С ним это уже случалось трижды: такая же внезапная ослепительная боль, невозможность двигаться. Однажды прошло четыре дня, прежде чем он начал ковылять; другие два раза встал на ноги за пару дней, и, хотя в течение нескольких недель приступы боли иногда повторялись, он мог ходить, пусть и медленно.

— Тебе плохо? Могу дать тебе сироп ревеня, — предложила женщина.

Джейми удалось улыбнуться в ответ и покачать головой.

— Благодарю вас, мэм. Мне всего лишь спину прихватило. Когда полегчает, всё будет в порядке.

Беда заключалась в том, что, пока не полегчало, он был совершенно беспомощен, и когда Джейми это понял, то запаниковал.

— О.

В нерешительности женщина чуть помедлила, но завопил ребёнок, и она отвернулась, чтобы его взять. Маленькая девочка, лет пяти-шести на взгляд Джейми, — маленькое хилое создание, — выползла из-под кровати и с любопытством уставилась на него.

— Ты останешься ужинать? — внятно произнесла она тонким голоском и, нахмурившись, смерила его взглядом. — Похоже, ты съешь много.

Джейми мысленно добавил девочке возраста лет до восьми-девяти и улыбнулся. Боль немного отпустила, но его всё ещё пробивал пот.

— Я не отберу у тебя еду, a nighean[33], — заверил её Джейми. — Кстати, вон в том мешке большая лепёшка и немного вяленого мяса. Они твои.

Глаза малышки округлились как пенни, и он поправил себя:

— То есть твоей семьи.

Девочка жадно посмотрела на мешок, болезненно сглотнув, поскольку рот её наполнился слюной. Джейми услышал, как она глотает, и у него сжалось сердце.

— Пру! — прошептала она, быстро развернувшись к столу. — Еда!

Выползла ещё одна маленькая девочка и встала рядом с сестрой. Обе они были невзрачными, как заборные столбики, хотя в остальном мало походили друг на друга.

— Я слышала, — сказала новая девочка сестре и серьёзно посмотрела на Джейми. — Не соглашайся на мамин ревеневый сироп, — посоветовала она ему. — А то тебя чёрт-те как пронесёт, и если ты не успеешь в уборную, то...

— Пруденс!

Пруденс послушно закрыла рот, хотя и продолжала с интересом разглядывать Джейми. Её сестра опустилась на колени и, пошарив под кроватью, поднялась с семейным ночным горшком — невзрачной бурой глиняной посудиной, которую она на полном серьёзе предъявила Джейми для осмотра.

— Мы отвернемся, сэр, если тебе понадобится...

— Пейшенс!

Покраснев, миссис Хардмен отобрала у дочери горшок и шикнула на девочек, чтобы те шли к столу. Она взглянула на Джейми, чтобы убедиться, что правильно его поняла, и, достав из мешка хлеб, мясо и яблоки, тщательно разделила еду на три части: две большие — для девочек, и одну поменьше — для себя, отложив её в сторону на потом.

Хозяйка оставила горшок на полу возле кровати. И, пока она осторожно укладывала Джейми на матрас, набитый кукурузной шелухой, он заметил белую надпись на дне горшка. Джейми прищурился, чтобы разобрать её в тусклом свете, и улыбнулся. Это была фраза на латыни, окружавшая живо переданное изображение весело подмигивающей пчелы. «Iam apis potanda fineo ne».

Раньше он уже видел такую шутку: в борделе в Эдинбурге, где у него имелась когда-то комната, было полно утвари с различными латинскими надписями, по большей части непристойными, но встречались и просто с каламбурами вроде этого. Здесь была латинская фраза, хоть и бессмысленная: «Пей не пчелу сейчас». Но если прочитать её по правилам английского языка, не соблюдая пробелов, то получится: «Я ночной горшок и прекрасный». Джейми задумчиво посмотрел на миссис Хардмен, но решил, что это вряд ли ее рук дело. «Отсутствующий мистер Хардмен должен быть (или был, судя по очевидной нищете в доме) образованным человеком», — подумал Джейми и украдкой перекрестился.

В колыбели, проснувшись, завозился ребёнок, негромко и резко поскуливая, словно лисёнок. Достав кроху, миссис Хардмен ногой придвинула к огню ветхое кресло для кормления. На минуту положив ребёнка на кровать рядом с Джейми, женщина одной рукой распахнула кофточку, а другую автоматически вытянула, чтобы поймать покатившееся к краю стола яблоко, которое локтем толкнула малышка.

Крошка чмокала губами, голодная, как и её сёстры.

— А это, несомненно, маленькая Частити?[34] — спросил Джейми.

Миссис Хардмен удивлённо воззрилась на него.

— Откуда ты знаешь имя ребёнка?

Он посмотрел на Пруденс и Пейшенс[35], молча набивавших рты хлебом и мясом с максимально возможной скоростью.

— Ну, я ещё не встречал девочек по имени Себрайети или Фортитьюд[36], — мягко ответил он. — Малышка мокрая. У вас есть чистая тряпка?

Две ветхих пелёнки сушились у очага. Женщина принесла одну и увидела, что Джейми уже расстегнул промокший подгузник (так называла его Клэр), и вытер какашки с попки, придерживая крошечные щиколотки одной рукой.

— Я смотрю, у тебя есть дети.

Приподняв брови, миссис Хардмен забрала у него испачканную пелёнку и, кивнув в знак благодарности, бросила её в ведро с водой и уксусом, стоящее в дальнем углу.

— И внуки, — ответил Джейми, помахав пальцем перед крошечным носиком Частити.

Она загукала и скосила глаза, с энтузиазмом дрыгая ножками.

— Не считая шести племянников и племянниц.

«Интересно, как там Джем и малышка Мэнди? Может ли она теперь свободно дышать, бедняжка?»

Джейми, легонько пощекотав нежно-розовую ступню ребенка, вспомнил удивительно красивый, душераздирающе голубоватый оттенок совершенных пальчиков на ногах Мэнди: изящных, с длинными, как у лягушки, суставами.

«Прямо как у тебя», — сказала ему тогда Клэр, легонько проводя ногтем вниз по подошве Мэнди, и длинный большой пальчик неожиданно оттопырился. Как Клэр это назвала?

Джейми осторожно попытался сделать так же, и улыбнулся от удовольствия, увидев, что с пухленькими пальчиками Частити происходит то же самое.

— Бабинский, — пояснил он миссис Хардмен, очень довольный, что вспомнил это имя. — Так это называется, когда большой палец младенца делает вот так[37]. Рефлекс Бабинского.

Миссис Хардмен удивилась. Правда, потом она удивилась ещё больше, когда, ловко застегнув новую пелёнку, Джейми опять завернул малышку Частити в одеяло. Женщина взяла у него ребёнка и нерешительно опустилась в кресло, натянув ветхую шаль на головку девочки. Джейми не мог с лёгкостью отвернуться, поэтому он закрыл глаза, позволив хозяйке уединиться.

### Глава 11. «Помни Паоли!»


Иллюстрация: Холмен Хант Уильям. «Козел отпущения».

© перевод Карпухина Елена, Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

Связанные руки не давали вытереть пот, и жгучая соль попадала в раненый глаз, который превратился в щёлку и до того распух, что даже не закрывался до конца. Слёзы непрерывным потоком текли по щеке, капая с подбородка. Тщетно пытаясь проморгаться, чтобы что-то увидеть, Джон Грей не заметил под ногами упавшую ветку и рухнул как подкошенный.

Те, кто шёл за ним по узкой тропе, резко остановились. Послышались недоумённые и нетерпеливые возгласы столкнувшихся, лязг оружия и фляжек. Грубые руки схватили и поставили Джона на ноги, но высокий костлявый человек, приставленный для конвоирования, лишь мягко произнёс: «Смотрите под ноги, милорд», — и не пихнул, а слегка подтолкнул локтем вниз по тропинке.

Ободрённый проявленным уважением, Джон поблагодарил мужчину и спросил его имя.

— Моё? — Мужчина, казалось, удивился. — О, Бампо, Натти Бампо[38].

И немного погодя добавил:

— Но обычно меня зовут Соколиный глаз.

— Неудивительно, — вполголоса заметил Грей.

Он, как мог, поклонился на ходу и кивнул на длинный ствол винтовки, качавшейся на ремне у конвоира за спиной.

— К вашим услугам, сэр. Делаю вывод, что вы меткий стрелок?

— Думаю, вывод правильный, милорд, — насмешливо произнёс Бампо. — А что? Хотите застрелить зверя? Или человека?

— Я составляю список, — признался Грей. — Дам вам знать, когда закончу.

Он скорее почувствовал, чем услышал смех собеседника: веселье было почти беззвучно, но ощутимо.

— Дайте угадаю, кто в вашем списке первый! Здоровенный шотландец, который подбил вам глаз?

— Да уж, он точно в начале списка.

На самом деле, Грей никак не мог решить, кого бы пристрелил первым: Джейми Фрейзера или своего собственного чёртова братца. Если хорошенько подумать, то, вероятно, Хэла. Будет забавно, если в итоге именно из-за Хэла его, Джона, и пристрелят. Хотя тем, кто взял его в плен, судя по всему, виселица нравилась больше.

Это напомнило о неприятном разговоре перед тем, как его погнали через лес по оленьей тропе, где было полно колючих ежевичных кустов, низко висящих веток, клещей и кусачих мух размером с подушечку большого пальца.

— Вы случайно не знаете, что или, возможно, кто такой Паоли, мистер Бампо? — вежливо спросил Джон, отбросив ногой с дороги еловую шишку.

— Что такое Паоли? — сильно удивившись, переспросил собеседник. — Эй, приятель, давно в наших краях?

— Относительно недавно, — осторожно ответил Грей.

— О, — Бампо задумался, стараясь приноровить свой широкий шаг к более короткому шагу Джона. — Что сказать, безусловно, это было бесчестное нападение. Говорят, что ваш родственник, генерал-майор Грей, подкрался ночью со своими войсками к лагерю генерала Уэйна. Грей не хотел, чтобы даже случайная искра выдала их, поэтому приказал вынуть все кремни из ружей и драться только штыками. Британцы напали на американцев и хладнокровно закололи штыками около сотни спящих.

— Правда? — Лорд Джон попытался сопоставить услышанное с каким-нибудь недавним, известным ему сражением, но не смог. — А... Паоли?

— О. Это название таверны поблизости — таверна Паоли.

— А. Где это? То есть, в каком, собственно, месте? И когда именно эта битва произошла?

В раздумье Бампо вытянул губы в трубочку, потом расслабил их.

— Это случилось в прошлом сентябре, недалеко от Малверна. Резня у Паоли — так они это называют, — с некоторым сомнением добавил он.

— Резня? — повторил Грей.

Схватка произошла до того, как он приехал в Филадельфию, но краем уха Грей о ней слышал, и уж точно не как о «резне». Впрочем, восприятие обычно зависит от отношения рассказчика к событию. Уильям Хау говорил о нём одобрительно, как об удачной операции, в которой минимальное число британских войск, потеряв всего-навсего семь человек, разгромило целую американскую дивизию.

Казалось, Бампо готов разделить мнение Грея, что резня — слишком громко сказано, но по своим причинам.

— Ну, вы же знаете, чего только люди не наболтают. — Бампо приподнял одно плечо. — Я бы не назвал это настоящей резнёй, но, с другой стороны, многие вообще ничего подобного не видели. А я видел.

— Видели?

Подняв взгляд на высокого бородатого разбойника, Грей подумал, что это очень похоже на правду.

— Меня воспитали как индейца, — с явной гордостью заявил Бампо. — Могикане. Мои настоящие родители умерли, когда я был ещё молокососом. И да, пару раз я видел резню.

— В самом деле?

Врождённая вежливость обязывала Грея предложить собеседнику (если тому угодно) рассказать всё в подробностях. Кроме того, разговоры помогли бы скоротать время. Казалось, ополченцы шли уже много часов и конца их походу не было видно. Правда, нельзя сказать, что Джон с нетерпением ожидал завершения пути...

Как бы то ни было, за воспоминаниями мистера Бампо время пролетело так незаметно, что Грей даже удивился, когда капрал Вудбайн, шедший в голове роты, приказал остановиться на краю довольно большого лагеря. Но Грей был рад привалу: его городские башмаки, совершенно непригодные для ходьбы по лесу, протёрли чулки до дыр, оставив на ногах кровавые мозоли.

— Скаут Бампо, — Вудбайн коротко кивнул спутнику Грея. — Сопроводите роту в расположение Зики Боуена. А я доставлю пленного к полковнику Смиту.

Послышался недовольный ропот, из которого Грей заключил, что рота очень хотела бы пойти вместе с Вудбайном, чтобы не пропустить казнь Грея, которая, по их убеждению, должна была состояться сразу после его доставки к вышеупомянутому полковнику Смиту. Но Вудбайн был непреклонен, и, несмотря на проклятия и ворчание про демократию, ополченцы неохотно двинулись дальше под командованием Натти Бампо.

Вудбайн проводил их взглядом, а потом, выпрямившись, смахнул случайную гусеницу с переда своего поношенного сюртука и поправил истрёпанную шляпу.

— Ну, что ж, подполковник Грей. Идём?

***

ВОСПОМИНАНИЯ НАТТИ БАМПО о том, как выглядит настоящая резня, оставили у Грея ощущение, что по сравнению с ней повешение, пожалуй, не самый худший способ умереть. Но, хотя Джону еще не довелось стать свидетелем массовой резни, зато он видел, и очень близко, как вешают людей, и от этого воспоминания в горле пересохло. Слезотечение из глаза ещё не прекратилось, но уже уменьшилось. Тем не менее, кожу саднило и жгло, а из-за отёка появилось неприятное ощущение, что голова сильно деформирована. И всё же лорд Джон выпрямился и, выпятив подбородок, шагнул в обтрёпанную парусиновую палатку впереди капрала Вудбайна.

Полковник Смит поднял глаза на посетителей от походного письменного стола. Он был шокирован, правда не так сильно, как Грей.

Последний раз Джон видел Уотсона Смита в гостиной своей невестки в Лондоне два года назад. Тот ел сэндвичи с огурцом. В мундире капитана Королевского Восточно-Кентского пехотного полка.

— Мистер Смит.

Грей опомнился первым. И должным образом поклонился.

— К вашим услугам, сэр.

Джон даже не пытался выражаться не так резко или выглядеть любезнее. Без приглашения он уселся на пустой табурет и как можно пристальнее уставился на Смита единственным здоровым глазом.

Щёки Смита вспыхнули, но он слегка откинулся назад, собираясь с мыслями, прежде чем ответить, и в свою очередь с интересом взглянул на Грея. Смит был некрупным, но широкоплечим и отлично умел владеть собой. Грею он был известен как военный, знающий толк в своём деле. Знающий настолько, чтобы, не отвечая непосредственно Джону, обратиться к капралу Вудбайну.

— Капрал, как здесь оказался этот джентльмен?

— Это подполковник лорд Джон Грей, сэр, — доложил Вудбайн.

Капрала распирало от гордости за поимку Грея. С видом дворецкого, подающего царствующему монарху жареного фазана с бриллиантами вместо глаз, капрал положил на шаткий столик королевский патент Грея и сопроводительную записку Грейвса.

— Мы схватили его в лесу неподалеку от Филадельфии. Без мундира. Ну... как видите, сэр. — Капрал выразительно кашлянул. — И он признался, что генерал-майор Чарльз Грей — его кузен. Вы же знаете... Резня у Паоли.

— Правда? — Смит взял бумаги и посмотрел на Грея, приподняв бровь. — И что он там делал?

— Его отдубасил полковник Фрейзер, сэр. Это один из офицеров Моргана. Он так сказал, — уже менее уверенно добавил Вудбайн.

Смит был озадачен.

— Фрейзер... Не припоминаю такого.

Переключив внимание на Грея, Смит впервые обратился к нему.

— Вы знаете полковника Фрейзера... полковник Грей?

Нарочитая пауза Смита сказала больше всяких слов. Другого Грей и не ожидал. Он, как смог, вытер нос о предплечье и выпрямился.

— Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы, сэр. Они неуместны. Вы знаете моё имя, звание и полк. Остальное вас не касается.

Смит, прищурившись, уставился на него. У полковника были довольно привлекательные, очень выразительные глаза — светло-серые, с чёрными ресницами под чёрными бровями. Грей обратил на них внимание, когда Смит приходил на чай к Минни.

Вудбайн кашлянул.

— Э-э... Полковник Фрейзер сказал, что это он задержал пленного, сэр. Но не сообщил за что, а когда я стал требовать объяснений, он... ну... ушёл. А когда мы обыскали лорда... э, лорда полковника, то нашли у него документы.

— Он ушёл, — отчётливо повторил Смит. — И вы позволили ему уйти, капрал?

Грей заметил, что Вудбайн уже не так уверен, что поступил правильно, но запугать капрала было явно нелегко. Он насупил брови и сам уставился на Смита.

— Его можно было остановить, только пристрелив. Сэр, — решительно добавил Вудбайн.

У Смита побелели крылья носа, а у Грея появилось стойкое ощущение, что англичанин явно считает, что его новые подчинённые ведут себя не совсем так, как он привык.

Да и условия, в которых он сейчас обитал, конечно, изменились. Хотя на Смите был элегантный, хорошо вычищенный мундир Континентальной армии и опрятный парик, однако его (пусть и большая) палатка, судя по сильным потёртостям и заплаткам, пережила уже несколько кампаний. «А не так уж плохо», — подумал Грей, ненадолго прикрыв глаза, когда лёгкий вечерний ветерок проник сквозь стены палатки, ослабляя удушливую жару. У Джона сильно болела голова, и даже такое небольшое облегчение было очень кстати.

— Очень хорошо, капрал, — немного погодя произнёс Смит, очевидно, не придумав, о чём бы ещё спросить. — Молодцы! — добавил он, с запозданием выразив благодарность.

— Спасибо, сэр, — Вудбайн замер в нерешительности, очевидно, не желая отказываться от своей порции удовольствия. — Могу ли я спросить, сэр... Что вы собираетесь делать с пленным?

Грей с интересом распахнул свои полтора глаза, желая услышать, каков будет ответ, и обнаружил, что Смит разглядывает его как-то плотоядно. Перебежчик улыбнулся.

— О, я что-нибудь придумаю, капрал Вудбайн, — сказал он. — Вы свободны. Спокойной ночи.

***

СМИТ ВСТАЛ И, подойдя к Грею, наклонился над ним, чтобы рассмотреть его лицо. Грей почувствовал запах его пота, острый и мускусный.

— Вам нужен врач? — бесстрастно, но без враждебности спросил Смит.

— Нет, — ответил Грей.

И голова, и бок у него сильно болели, а голова ещё и кружилась, но он сомневался, что есть доктор, способный справиться с тем или с другим. Джон обнаружил, что после продолжительного общения с Клэр и знакомства с её воззрениями, он гораздо меньше, чем прежде, доверяет врачам, которым и так верил мало.

Смит кивнул и, выпрямившись, подошёл к обшарпанному походному сундучку, откуда извлёк две помятые оловянные кружки и глиняную бутылку чего-то, что оказалось яблочным бренди. Он налил две солидные порции, и какое-то время они молча сидели, потягивая спиртное.

Приближался день летнего солнцестояния, и снаружи было ещё совсем светло, хотя до Грея доносились суматоха и грохот лагеря, начинавшего заниматься обычными вечерними делами. Громко заревел мул и ему откликнулся хриплый хор собратьев. Значит, повозки... Возможно, артиллерия? Грей глубоко вдохнул, раздувая ноздри. В артиллерийской роте пахло по-особому: своего рода квинтэссенцией пота, чёрного пороха и горячего металла, — гораздо более едко, чем в любой пехотной роте с их мушкетами, а резкий запах раскалённого железа въедался как в одежду, так и в душу артиллериста.

Но до Джона долетела не вонь пушек, а аромат жарящегося мяса. Запах проник в палатку, и в животе у Грея громко заурчало. Он ничего не ел, только выпил пива, которое было его обычным аперитивом к ежедневной трапезе. Грею показалось, что губы Смита слегка дёрнулись, когда тот услышал урчание, но полковник вежливо сделал вид, что ничего не заметил.

Смит допил бренди, опять наполнил кружки и откашлялся.

— Не буду донимать вопросами, если не хотите отвечать, — осторожно сказал он. — Но давайте побеседуем как цивилизованные люди, и, если вы пожелаете у меня что-то выяснить, я не сочту это оскорблением.

Грей иронически улыбнулся.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр. Хотите оправдаться передо мной за свою преданность нынешним хозяевам? Уверяю вас, в этом нет необходимости.

Скулы Смита мгновенно пошли алыми пятнами.

— И не собирался, сэр, — жёстко отрезал он.

— Тогда прошу прощения.

Грей, извинившись, сделал большой глоток.

Сладкий крепкий сидр успокоил голодные спазмы и боль в боку, хотя, надо признаться, от головокружения не помог.

— О чём, по-вашему, я мог бы вас спросить? Как сейчас обстоят дела в Континентальной армии? Думаю, по виду захвативших меня джентльменов и... по другим явным признакам я и сам легко могу сделать выводы.

Грей демонстративно обвёл глазами палатку, примечая глиняный горшок с обитыми краями под кривобокой койкой, краешек грязного постельного белья, торчащий из походного кофра в углу. Либо у Смита не было денщика, либо тот был неумёхой. На мгновение Грей почувствовал приступ ностальгии по Тому Бёрду, лучшему камердинеру в своей жизни.

Смит коротко иронически хохотнул, румянец на его лице поблёк.

— Полагаю, можете. Это не слишком большой секрет. Нет, я-то думал, вас больше интересует, что я собираюсь с вами сделать.

- Ах, это.

Грей поставил свою кружку и осторожно потёр лоб, стараясь не задеть отёкший глаз.

— Честно говоря, я уже и забыл — так меня удивила встреча с вами. И удовольствие от вашего любезного гостеприимства, — добавил он совершенно безо всякой иронии, приподняв кружку. — Капрал Вудбайн и его люди, по-видимому, думали, что меня следует немедленно вздёрнуть: как из-за обвинения в шпионаже, так и по более серьёзной причине — из-за родства с генерал-майором Чарльзом Греем, который, как я полагаю, считается причастным к каким-то злодеяниям у местечка под названием Паоли.

Смит наморщил лоб.

— Вы отрицаете, что вы шпион?

— Какой вздор! Я подполковник, Смит. Скажите на милость, что это я мог разведывать в безлюдном лесу? Безлюдном, пока там не объявился Вудбайн со своими молодцами, — добавил Грей.

Его кружка опустела. Он заглянул в неё, удивляясь, как так получилось. Коротко вздохнув, Смит опять её наполнил.

— Кроме того, при мне не было ни документов с разведывательными данными, ни зашифрованных записей — ничего, что свидетельствовало бы о шпионаже.

— Несомненно, вы запомнили всю собранную информацию, — цинично насмехаясь, сказал Смит. — Я не забыл: память у вас изумительная.

Он негромко фыркнул, что, вероятно, можно было бы назвать хихиканьем.

— «Так Салли Ловкие Пальчики говорила, когда его член своей ручкой она прихватила...»

Грей действительно обладал отменной памятью. Отменной настолько, чтобы помнить обед, на который было приглашено несколько офицеров из различных полков. Когда джентльмены добрались до портвейна, Грей — по просьбе и под гром аплодисментов, — полностью прочитал по памяти одну из длиннейших и весьма скабрезнейших од Гарри Кворри[39], пресловутые «Избранные стихи на эротическую тему», копии которой до сих пор были очень востребованы и тайно ходили по рукам в светских кругах, хотя книга вышла почти двадцать лет назад.

— И что, чёрт возьми, там выслеживать? — спросил Грей, слишком поздно догадавшись о логической западне.

Смит улыбнулся краешком рта.

— Надеетесь, что я вам расскажу?

Здесь напрашивался только один ответ: все силы Вашингтона, скорее всего, передвигались в непосредственной близости от Грея, занимая позиции для марша на Филадельфию и, очень возможно, для атаки на отступающие войска Клинтона.

Проигнорировав вопрос Смита как риторический, Грей решил пойти иным, хоть и опасным путём:

— Вудбайн правильно описал вам обстоятельства, при которых он нас обнаружил. Очевидно, что полковник Фрейзер не поймал меня с поличным: иначе он поступил бы так же, как и капрал Вудбайн, — арестовал бы меня.

— Вы утверждаете, что полковник Фрейзер договорился с вами встретиться, чтобы передать информацию?

Иисусе Христе! Грей знал, что эта тактика опасна, но не предполагал, что Джейми Фрейзера могут заподозрить в пособничестве. Однако Смит наверняка уцепится за подобную возможность, учитывая, что сам он переметнулся на другую сторону.

— Разумеется, нет, — в голосе Грея послышались раздражённые нотки. — Стычка, свидетелем которой стал капрал Вудбайн, носила сугубо личный характер.

Явно кое-что понимавший в допросах, Смит приподнял брови, глядя на Грея, но тот тоже имел представление о ведении допроса, поэтому, откинувшись назад, безмятежно потягивал яблочный бренди, будто был совершенно уверен, что его заявление объяснило всё.

— Знаете, скорее всего, вас повесят, — выдержав паузу, заявил Смит.

Он говорил небрежно, глядя, как янтарный ручеек снова наполняет обе кружки.

— После того, что Хау сделал с капитаном Хейлом. И даже больше — после Паоли. Ведь Чарльз Грей — ваш двоюродный брат?

— Нет, троюродный или четвероюродный.

Грей знал Чарльза Грея, хотя они вращались в разных светских и военных кругах. Тот был скорее не солдатом, а профессиональным убийцей со свиным рылом, хотя Джон и сомневался, что резня у Паоли[3] была абсолютно такой, как её описывали: что за идиоты будут лежать на земле и ждать, пока их, спящих, заколют штыками? Потому что Джон ни на миг не поверил, что колонна пехоты способна в темноте подкрасться по пересечённой местности на расстояние штыкового удара, ничем себя не выдав. Но он знал, как беспощадно Чарльз использовал штыки при Каллодене.

— Чушь, — Грей старался говорить как можно увереннее. — Что бы там ни думали о высшем командовании американцев, сомневаюсь, что в нём одни дураки. От моей казни не будет никакого проку, а вот обмен может быть выгоден. Мой брат обладает некоторым влиянием.

Смит не без сочувствия улыбнулся Грею.

— Великолепный довод, лорд Джон, и я уверен, генерал Вашингтон его одобрит. К сожалению, Конгресс и король никак не договорятся о процедуре обмена; в настоящий момент механизма, позволяющего обменивать пленных, нет.

Грея будто ударили под дых. Он слишком хорошо знал, что официальных каналов обмена нет. Он сам в течение нескольких месяцев пытался обменять Уильяма.

Смит опрокинул бутылку вверх дном, сливая последние янтарные капли в кружку Грея.

— Вы читаете Библию, полковник Грей?

Грей непонимающе взглянул на него.

— Нерегулярно. Но я её читал. Немного... ну... отрывки. А что?

— Интересно, знакомо ли вам понятие «козла отпущения».

Смит слегка качнулся на табурете, пристально глядя на Грея своими красивыми, глубоко посаженными глазами. Казалось, они потеплели от сочувствия. Хотя, может быть, просто от яблочного бренди.

— Так как, боюсь, ваша главная ценность заключается именно в этом, полковник. Не секрет, что Континентальная армия в плачевном состоянии: денег нет, многие разочарованы и дезертируют. Ничто так не ободрит и не сплотит войска (или не станет таким сильным предупреждением генералу Клинтону), как суд и публичная казнь высокопоставленного британского офицера, осуждённого за шпионаж и тесно связанного родственными узами с пресловутым Греем — «Кремни долой».

Смит тихо рыгнул и моргнул, по-прежнему не сводя глаз с Грея.

— Вы спрашивали, что я собираюсь с вами сделать.

— Нет, не спрашивал.

Не обращая внимания на слова Грея, Смит ткнул в его сторону длинным узловатым пальцем.

— Я отправлю вас к генералу Уэйну, у которого, поверьте мне, «Паоли» высечено на сердце.

— Ему, наверное, очень больно, — вежливо заметил Грей и осушил свою кружку.

### Глава 12. Eine kleine nachtmusik[40]


Иллюстрация: Райли Кэт. «Связанные руки».

© перевод Карпухина Елена, Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

Бесконечный день неохотно подходил к концу. Свет угасал, и жара в лесу начала, наконец, спадать. Грей не думал, что его сразу же доставят к генералу Уэйну, разве только эта важная особа не находится где-то поблизости, а Джон так не считал. По звукам и обстановке он понял, что лагерь небольшой и полковник Смит тут, очевидно, старший по званию.

Смит попросил Джона, ради соблюдения формальностей, дать честное слово, что тот не сбежит, и был сильно обескуражен, когда Грей вежливо отказался.

— Если я и правда действующий британский офицер[41], — подчеркнул Грей, — то очевидно, что сбежать — мой долг.

Смит посмотрел на него. В сумеречном свете по лицу полковника бродили неясные тени, и Грей сомневался, борется полковник с желанием улыбнуться или нет. Скорее всего, нет.

— Вы не сбежите, — твёрдо сказал Смит и вышел.

Грей услышал, как несколько человек рядом с палаткой, стараясь не повышать голоса, коротко и горячо обсуждали, что с ним делать. В лагере ополчения на марше не было условий для содержания пленных. Грей забавлялся, мысленно представляя, как Смиту придется разделить с ним свою узкую койку, чтобы пленник оставался под надёжной охраной.

В конце концов, капрал принёс ржавые кандалы, выглядевшие так, будто в последний раз их использовали во времена испанской инквизиции. Он отвёл Грея на окраину лагеря, где солдат, бывший в мирной жизни кузнецом, крепким молотком заклепал оковы, используя в качестве наковальни плоский камень.

В сумерках, стоя коленями на земле в окружении собравшейся группы зевак из числа ополченцев, Грей чувствовал себя очень странно. Его заставили наклониться и вытянуть руки вперёд, словно собирались обезглавить. Удары молотка по металлу отдавались в костях запястий и рук.

Грей не сводил глаз с молотка не только из опасения, что в сгущающихся сумерках кузнец промахнётся и размозжит ему руку. Из-за опьянения и растущего подсознательного страха, в котором Джон не хотел себе признаться, ему казалось, будто его окружает смесь любопытства и враждебности. Он чувствовал себя, как при надвигающейся грозе: электричество пощипывало его кожу, опасность быть убитым молнией представлялась такой близкой, что он улавливал её острый аромат, приправленный порохом и тяжёлым резким запахом человеческого пота.

Озон. Разум Грея ухватился за слово в слабой попытке мыслить здраво. Так Клэр называла запах молнии. Грей сказал ей, что, по его мнению, это слово произошло от греческого ozon — непереходного причастия настоящего времени от глагола ozein, что значит «пахнуть».

Лорд Джон начал методично спрягать глагол во всех временах. Когда он закончит, они, наверняка, уже управятся. Ozein, пахнуть. Я пахну...

Грей чувствовал запах собственного пота — острый и сладкий. Раньше отсечение головы считалось более почётной смертью. Виселица была позором, смертью для простолюдинов и преступников. Более медленной. Он знал это наверняка.

Последний гулкий удар, и зеваки непроизвольно, с глубоким удовлетворением выдохнули. Джон стал узником.

***

ПОСКОЛЬКУ НИКАКОГО ДРУГОГО укрытия, кроме грубых вигвамов и кусков холста, натянутых ополченцами возле костров, не было, Грея препроводили назад, в большую потрёпанную палатку Смита. Там его накормили ужином, который лорд Джон заставил себя проглотить, особо не замечая, что ест. Затем, пропустив тонкую длинную верёвку сквозь звенья оков, его привязали к опорной стойке палатки так, чтобы он мог прилечь или воспользоваться горшком.

По настоянию Смита Грей занял койку, куда опустился, слегка застонав от облегчения. Каждый удар сердца отдавался в висках и по всей левой стороне лица, ощущаясь внизу, отчего верхние зубы очень неприятно подёргивало. В сравнении с этим боль в боку притупилась, уйдя вглубь, и почти не чувствовалась. К счастью, Джон настолько устал, что все неприятные ощущения исчезли, когда с чувством глубокой благодарности он погрузился в сон.

Некоторое время спустя он проснулся в кромешной тьме, весь в поту, сердце колотилось от пригрезившегося кошмара. Грей поднял руку, чтобы отбросить с лица мокрые волосы, и почувствовал раздражающую тяжесть оков, про которые забыл. Они звякнули, и темневшая на фоне пламени костра фигура часового у входа в палатку резко развернулась к нему, но потом расслабилась, когда, брякая кандалами, Джон перевернулся на койке.

«Чёрт, — вяло подумал Грей спросонья. — Даже если бы захотел, не смог бы помастурбировать». Он хохотнул, но, к счастью, смешок вышел едва слышным.

Послышался шорох. Кто-то тяжело заворочался рядом. Смит — решил Грей — лежал на парусиновом спальном мешке, набитом травой. Джон чувствовал запах лугового сена, слегка отдающий затхлостью во влажном воздухе. Спальный мешок входил в стандартный армейский набор британцев — должно быть, Смит сохранил его вместе с палаткой и другим снаряжением, сменив только мундир.

«Почему он перешёл на сторону противника?» — рассеянно размышлял лорд Джон, всматриваясь в неровные очертания тела Смита, еле видные на фоне блёклой парусины. Ради карьеры? Испытывая острую нехватку профессиональных военных, континенталы привлекали их повышением в чине: капитан любой европейской армии в мгновение ока мог стать кем угодно — от майора до генерала, — в то время как в Англии единственным средством получить более высокое звание оставались деньги, на которые оно покупалось.

Но чего стоит звание без денежного довольствия? Грей больше не служил в разведке, но он был разведчиком в прошлом и до сих пор знал людей из этой тайной сферы. Судя по тому, что слышал Грей, у американского Конгресса вообще не было денег, и он зависел от займов: непредсказуемых по размерам и предоставляемых нерегулярно. Некоторые шли из французских или испанских источников, хотя, конечно, французы этого не признавали. По словам одного из корреспондентов Грея, некоторые займы были от ростовщиков-евреев. Саломона или Соломона... кого-то вроде этого.

Эти сумбурные размышления прервал звук, от которого Грей оцепенел. Женский смех.

В лагере были женщины — жёны, сопровождавшие мужей на войну. Когда Грея вели по лагерю, он видел нескольких, а одна принесла ему ужин, с подозрением взглянув на него из-под чепца. Но Джону показалось, что он узнал этот смех: глубокий, переливчатый и совершенно естественный.

— Иисусе, — едва слышно прошептал он. — Дотти?

Такое не исключалось. Грей сглотнул, пытаясь прочистить левое ухо, чтобы разобраться во множестве негромких звуков снаружи. Дэнзелл Хантер служил хирургом в Континентальной армии, а Дотти (к ужасу брата, кузена и дяди) присоединилась в Вэлли-Фордже к следовавшим за армией гражданским, чтобы помогать жениху, хотя она регулярно наведывалась в Филадельфию к своему брату Генри. Если войска Вашингтона пришли в движение (а совершенно ясно, что так оно и было), вполне вероятно, что хирург может оказаться где-то среди них.

Женщина что-то спросила высоким чистым голосом. Англичанка, и не простолюдинка. Грей напряжённо слушал, но слов разобрать не мог. Ему хотелось, чтобы она снова рассмеялась.

Если это Дотти... Грей глубоко вздохнул, пытаясь размышлять. Позвать её он не мог: он чувствовал ярую ненависть, которую испытывали к нему все в этом лагере. Если бы его родство с Дотти обнаружилось, это было бы опасно и для неё, и для Дэнзелла и, конечно, не помогло бы Грею. Но всё-таки надо было рискнуть: утром его могут увезти.

Не в силах придумать ничего лучше, он сел на койке и начал напевать «Die Sommernach. Сперва тихо, но постепенно набирая силу и громкость. Когда он во весь голос пропел «In den Kühlungen wehn»[42]своим очень звучным тенором, Смит внезапно сел, будто чёртик из табакерки, и в крайнем изумлении спросил:

— Что?

— То мрачные мысли приходят ко мне о могиле

Любимых моих, и я вижу в лесу,

Лишь как та могила темнеет, а запах цветов

Сюда до меня не доносит, — чуть тише продолжил Грей.

Ему не хотелось, чтобы Дотти (если это была она) вошла и увидела его. Он только хотел дать ей знать, что он здесь. Джон научил племянницу этой песне, когда той было четырнадцать. Она часто пела её на музыкальных вечерах.

— Когда-то я с вами, о, мёртвые, им наслаждался!

О, как мы купались в прохладе и аромате,

И как прекрасна была ты, природа,

Преображённая светом луны!

Замолчав, Грей чуть прокашлялся и обратился к многозначительному безмолвию перед собой, произнося слова слегка невнятно, будто до сих пор был пьян. Он обнаружил, что и в самом деле пьян.

— Могу я попросить немного воды, полковник?

— Вы продолжите петь, если я дам вам воды? — с большим подозрением спросил Смит.

— Нет, мне кажется, на сегодня достаточно, — заверил его лорд Джон. — Не мог уснуть, знаете ли — многовато выпил, — но я обнаружил, что пение замеч-чательно успокаивает.

— Неужели?

Смит немного посопел, но всё же тяжело поднялся и принёс кувшин из тазика для умывания. Грей чувствовал, как тот сдерживается, чтобы не окатить своего пленника содержимым кувшина, но полковник был человеком сильной воли и просто подержал кувшин, пока Джон не напился, а потом поставил его на место. Затем Смит вернулся в свою постель, только несколько раз раздражённо фыркнув.

Из лагеря послышались комментарии к песне, и несколько музыкальных душ, вдохновлённых ею, начали распевать всё подряд: от «Зелёных рукавов» — очень проникновенно и нежно до — «Честера»[43]. Пение Грею понравилось. Хотя только усилием воли он сдержался и не встряхнул оковами в конце строчки:

— Пусть тираны потрясают железными жезлами,
И рабство лязгает унизительными цепями[44].

Песни ещё звучали, когда Грей снова погрузился в сон с обрывками тревожных видений, пока пары яблочного бренди плавали по пустотам его головы.

***

Честнат-стрит, дом 17.


КОЛОКОЛ ПРЕСВИТЕРИАНСКОЙ ЦЕРКВИ пробил полночь, но город не спал. Сейчас, под покровом темноты, звуки стали неразборчивее, но на улицах всё ещё слышались торопливые шаги и шум движущихся повозок. Где-то вдалеке раздался слабый крик: «Пожар!»

Я стояла у открытого окна, принюхиваясь, не пахнет ли дымом, и всматриваясь, нет ли где языков пламени, двигающихся в нашу сторону. Я понятия не имела, выгорала ли когда-нибудь Филадельфия дотла, как Лондон или Чикаго, но пожар, охвативший лишь дома по соседству, был бы, по-моему, ничем не лучше.

Ни ветерка вокруг — это обнадёживало. Тяжёлый летний воздух был влажен как губка. Я немного подождала, но крики прекратились, и я не видела красных сполохов на небе, наполовину затянутом облаками. Ни огонька, кроме холодновато-зелёных искр светлячков, плывущих среди тенистой листвы палисадника.

Я постояла ещё немного, расслабив плечи и выкинув из головы не до конца обдуманные планы срочной эвакуации. Я обессилела, но заснуть не могла. Мало того, что приходилось следить за моим беспокойным пациентом и тревожной обстановкой за стенами тихой комнаты, — я и сама никак не могла успокоиться. Целый день я прислушивалась, постоянно надеясь уловить звук знакомых шагов или голос Джейми. Но он не пришёл.

А что если он узнал от Джона, что мы переспали тем единственным пьяным вечером? Вдруг потрясения от этого известия, преподнесённого без подготовки, без должных пояснений, оказалось достаточно, чтобы Джейми покинул меня — навсегда?

Я почувствовала, как на глаза внезапно навернулись слёзы, и, вцепившись обеими руками в подоконник, крепко зажмурилась, чтобы не разрыдаться.

«Не будь смешной. Он придёт, как только сможет, невзирая ни на что. Ты знаешь, он придёт». Я точно это знала. Но потрясающая радость видеть его живым разбудила нервную систему, долго находившуюся в оцепенении, и, хотя внешне я могла казаться спокойной, внутри бурлили эмоции. Пар клубился, устремляясь вверх, и сбросить его давление можно было лишь бессмысленными слезами, а я не собиралась давать им волю.

Прежде всего потому, что, возможно, я не смогу остановиться. Быстро прижав рукав пеньюара к глазам, я решительно развернулась во мрак комнаты.

Маленькая жаровня, накрытая влажной тканью, тлела рядом с кроватью, отбрасывая красные блики на заострённые черты лица Пардлоу. Он дышал с заметным хрипом, и я слышала, как у него в лёгких дребезжало при каждом выдохе, но дыхание было глубоким и размеренным. Мне пришло в голову, что я, вероятно, не смогла бы почувствовать запах гари, случись снаружи пожар: воздух в комнате был насыщен ароматами масел перечной мяты, эвкалипта и... каннабиса[45]. Несмотря на мокрую ткань, из жаровни просочилось достаточно дыма. Его струйки переплетались и плавали в потемневшем воздухе, словно белёсые призраки, сливаясь в облако.

Я ещё побрызгала водой на муслин, прикрывающий жаровню, и присела на маленькое кресло у кровати, осторожно вдыхая насыщенный воздух, но отчасти наслаждаясь запретным удовольствием. Хэл рассказал мне о своей привычке курить коноплю для расслабления лёгких и о том, что этот способ кажется ему эффективным. Он назвал её «коноплёй», и, без сомнения, именно её он и курил — психотропный сорт растения, который в Англии не рос и обычно не импортировался.

Среди моих медицинских припасов конопляных листьев не было, зато имелось немало марихуаны. Джон приобрел её у филадельфийского купца, владевшего двумя судами, ходившими в Индию. Как я выяснила, врачуя тетю Джейми, Джокасту, марихуана помогала при лечении глаукомы. Трава избавляла от тошноты и беспричинного страха. «А ещё иногда её применяют в немедицинских целях», — сообщил Джон, отчего я украдкой улыбнулась.

Мысль о Джоне добавила к растущей тревоге за Джейми ещё один повод для беспокойства. Я медленно и глубоко вдохнула сладковатый, пряный воздух. Где Джон? Что с ним сделал Джейми?

— Вы когда-нибудь заключали сделки с Богом? — тихо прозвучал в полумраке голос Хэла.

Должно быть, я интуитивно догадывалась, что он не спит, и не вздрогнула.

— Все заключают, — сказала я. — Даже те, кто не верит в Бога. А вы?

Тихий смех сменился кашлем, но он быстро прекратился. Возможно, дым всё-таки помогал.

— Вы собираетесь заключить такую сделку? — спросила я как из любопытства, так и для того, чтобы поддержать разговор. — Но вы ведь знаете, что не умрёте. Я вам не позволю.

— Да, вы это говорили, — сухо ответил герцог.

Чуть поколебавшись, он повернулся на бок, лицом ко мне.

— И я верю вам, — довольно церемонно добавил Пардлоу. — И... благодарю вас.

— Не за что. Я же не могу позволить вам умереть в доме Джона. Он бы расстроился.

В свете жаровни было видно, как Хэл улыбнулся моим словам. Какое-то время мы сидели и молчали, глядя друг на друга без особого смущения. Нас обоих успокаивал дым и убаюкивало стрекотание сверчков на улице. Скрип колёс повозок умолк, но мимо дома до сих пор шли люди. Шаги Джейми я смогла бы различить — узнала бы их непременно, даже среди множества других...

— Вы ведь беспокоитесь о нём? — спросил Хэл. — О Джоне.

— Нет, — быстро ответила я и, увидев, как приподнялась его тёмная бровь, вспомнила, что он уже знает, что лжец из меня никудышный. — Дело в том... Я уверена: с ним всё в порядке. Но я думала, что ему пора бы уже вернуться. А с такой суматохой в городе... — Я махнула рукой в сторону окна. — Не знаешь, что может случиться, правда?

Я слышала, как дышит Пардлоу: в груди у него слегка дребезжало. Он откашлялся:

— Вы так и не хотите сказать, где он?

Я пожала плечом: казалось, бессмысленно повторять, что я не знаю, хотя это и было правдой. Вместо этого я взяла со стола гребень и принялась медленно расчёсывать волосы, распутывая и разглаживая непослушную массу, наслаждаясь ощущением прохлады в руках. После того, как мы искупали и уложили в постель Хэла, я неспешно, за четверть часа, вымылась сама, смыв пот и пыль с волос, хотя знала: потребуется несколько часов, чтобы высушить их во влажном воздухе.

— В сделке, которую я собирался заключить, речь идет не о моей жизни, — немного погодя пояснил Хэл. — Как таковой.

— Я уверена, Джон тоже не умрет, если вы о....

— Я не о Джоне. Я о сыне. О дочери. И о внуке. Полагаю, у вас есть внуки? Мне кажется, я слышал днём, как довольно рослый молодой человек называл вас «бабушкой». Я не ослышался?

В его голосе послышались весёлые нотки.

— Нет. И у меня есть внуки. Вы имели в виду Доротею? С ней что-то случилось?

Внезапно встревожившись, я отложила гребень. Я видела Дотти всего несколько дней назад, в доме, где проживал её брат Генри.

— Помимо того, что она вот-вот выйдет замуж за мятежника и заявляет, что намерена сопровождать его на полях сражений и жить в опаснейших для жизни условиях, которые только можно себе представить?

Усевшись в постели, Хэл говорил с нескрываемым пылом, но я не могла не улыбнуться, услышав, как он изъясняется: у братьев Греев, несомненно, была одинаковая манера выражаться. Чтобы скрыть улыбку, я кашлянула и ответила как можно тактичней:

— Хм... Значит, вы виделись с Дотти?

— Да, — коротко подтвердил он. — Когда я вчера приехал, она находилась у Генри и была одета в высшей степени странно. Очевидно, мужчина, чьей невестой она себя считает, — квакер, и дочь объявила, что тоже стала квакершей!

— Ну, понятно, — пробормотала я. — А вы... эм... об этом не знали?

— Нет! И я бы хотел сказать Джону несколько слов: как по поводу того, что он струсил и не рассказал мне об этом, так и о непростительных интри... интригах... своего сына Уильяма!

Гневная речь буквально задушила Хэла, и ему пришлось остановиться и прокашляться, обхватив колени руками, чтобы выдержать мучительные спазмы.

Я взяла веер, ранее оставленный на столе, и взмахами направила немного дыма из жаровни Хэлу в лицо. С трудом вдохнув, он сперва ещё сильнее закашлялся, а потом затих и с присвистом задышал.

— Если бы я думала, что есть хоть малейший шанс, что вы прислушаетесь, я бы попросила вас не волноваться, — заметила я, протягивая ему чашку настоя эфедры на кофе. — Выпейте. Медленно. Что касается Джона, — продолжила я, наблюдая, как Хэл корчит рожи из-за горького вкуса напитка, — когда он узнал о намерениях Дотти, то собирался написать вам. Но не стал, так как в то время посчитал это мимолётным капризом и полагал, что когда она познакомится с настоящей жизнью Дэнни... — э, её жениха, доктора Хантера, — то может одуматься. В таком случае не стоило бы тревожить вас и вашу жену. Джон не ожидал, что вы здесь появитесь.

Хэл кашлянул и осторожно вдохнул.

— Как и я, — отставив чашку, он снова кашлянул и откинулся на гору подушек. — Военное министерство решило послать мой полк на помощь Клинтону, когда определилось с новой стратегией — не было времени писать.

— И что это за новая стратегия? — спросила я, лишь слегка заинтересовавшись.

— Изолировать южные колонии от северных, подавить в них восстание и таким образом взять Север измором. Заодно не подпускать чёртовых французишек в Вест-Индию, — поразмыслив, добавил он. — Так, вы считаете, Дотти может передумать?

В голосе Хэла слышалось сомнение, но и надежда.

— Вообще-то, нет, — ответила я.

Потянувшись, я запустила пальцы в свои влажные волосы, мягко лежащие на шее и плечах, слегка вьющиеся и щекочущие лицо.

— Я задавалась вопросом, от кого она унаследовала своеволие, но, как только я встретила вас, всё стало ясно.

Прищурившись, Хэл посмотрел на меня, но галантно улыбнулся.

— Верно, — согласился он. — Как и Бенджамин, мой старший сын. Генри и Адам пошли характером в жену. Что не означает, что они не способны идти своим путём, — задумчиво добавил он. — Только они делают это гораздо дипломатичнее.

— Хотелось бы мне познакомиться с вашей женой, — тоже улыбнулась я. — Джон говорил, ее зовут Минни?

— Минерва, — Хэл заулыбался искреннее. — Точнее, Минерва Каннегунда. Не могу же я звать ее Канни[46].

— Пожалуй, не на людях.

— Наедине тоже лучше не пробовать, — заверил он меня. — Она только с виду большая скромница.

Я рассмеялась и бросила взгляд на жаровню. Я не думала, что действующее вещество марихуаны, сожжённой для создания определённой атмосферы, а не непосредственно выкуренной, окажется столь мощным. Тем не менее, оно явно благотворно влияло как на настроение Хэла, так и на его астму, и я почувствовала, что и сама начинаю оценивать перспективы будущего немного радужнее. Я по-прежнему беспокоилась за Джейми (и за Джона), но тревога соскользнула с моих плеч и, казалось, парила прямо у меня над головой: всё ещё заметная, унылого фиолетово-серого цвета, но она парила. «Как свинцовый воздушный шар»[47], — подумала я и тихонько весело фыркнула.

Хэл лежал на спине, полуприкрыв глаза, и наблюдал за мной с каким-то отрешённым интересом.

— Вы красивая женщина, — слегка удивлённо произнёс он. Но не скромница, — добавил он и негромко фыркнул. — О чём только думал Джон?

О чём думал Джон, я знала, но по разным причинам не хотела говорить.

— Что вы имели в виду, — поинтересовалась я, — когда чуть ранее сказали о сделках с Богом?

— А, — Хэл медленно закрыл глаза. — Когда сегодня утром я прибыл в штаб генерала Клинтона... Боже, неужели всё произошло только сегодня утром? У него были для меня довольно плохие новости... и письмо. Отправленное несколько недель назад из Нью-Джерси и в итоге переданное ему армейской почтой. Мой старший сын, Бенджамин, попал в плен к мятежникам при Брэндивайне, — почти бесстрастно произнес Хэл.

Почти. Было достаточно светло, чтобы я заметила, как у него заходили желваки.

— В настоящее время соглашения с американцами об обмене пленными нет, поэтому он остаётся в плену.

— Где?

Новость меня встревожила.

— Этого я не знаю, — коротко ответил Хэл. — Пока. Но как можно быстрее выясню, где он находится.

— Бог в помощь, — искренне пожелала я. — Это было письмо от Бенджамина?

— Нет. — Хэл сжал челюсти чуть крепче.

Письмо написала молодая женщина по имени Амарантус Коуден, которая сообщила его светлости герцогу Пардлоу, что она является женой его сына Бенджамина и матерью сына Бена — Тревора Уоттисвэйда Грея, трёх месяцев от роду. Бенджамин, очевидно, попал в плен до его рождения, и я гадала, знает ли молодой отец о ребёнке.

Молодая миссис Грей писала, что оказалась в сложной жизненной ситуации в связи с прискорбным отсутствием мужа и поэтому собиралась отправиться к своим родственникам в Чарльстон. Она чувствовала себя неловко, обращаясь за помощью к его светлости, но её положение, как ей казалось, не оставляло выбора, и она надеялась, что тот простит ей её дерзость и благосклонно отнесётся к просьбе. Амарантус вложила в письмо локон своего сына, полагая, что его светлости, возможно, будет приятен такой подарок от внука.

— Боже правый! — вырвалось у меня.

Я немного помедлила, но Хэлу, наверняка, пришла в голову та же самая мысль.

— Думаете, она говорит правду?

Хэл обеспокоенно и вместе с тем раздражённо вздохнул:

— Почти наверняка. Девичья фамилия моей жены Уоттисвэйд, и этого не знает никто, кроме членов семьи.

Он кивнул в сторону шкафа, куда миссис Фиг повесила его мундир.

— Письмо в сюртуке, если хотите — прочтите.

Взмахом руки я вежливо отказалась.

— Понятно, что вы имели в виду под сделками с Богом. Вы хотите жить, чтобы увидеть внука и, конечно же, сына.

Пардлоу опять вздохнул, и его поджарое тело, казалось, слегка уменьшилось. Чуть раньше миссис Фиг против его воли расплела герцогу косичку, расчесала волосы и завязала их в свободный хвост, который лежал теперь у него на плече: мягкий, тёмно-каштановый с седыми прядками, отсвечивая рыжим и золотым в отблесках пламени.

— Не совсем. Конечно, я очень хочу этого, но... — Хэл подыскивал слова — разительная разница с недавним изысканным красноречием. — Вы бы с радостью погибли за них. За семью. Но в то же время вы думаете: «Господи, я не могу умереть! Что с ними станется, если меня здесь не будет?»

Он улыбнулся мне с грустной иронией.

— И вы чертовски хорошо знаете, что, скорее всего, ничем не сможете им помочь. Им придется это сделать — или не сделать — самим.

— К сожалению, вы правы.

Сквозняк пошевелил муслиновые занавески и взболтал висящую пелену дыма.

— Но это не относится к внукам. Им вы помочь можете.

И внезапно я заскучала по мягкой тяжести Анри-Кристиана, его твёрдой головке у себя на плече. Я спасла ему жизнь, удалив гланды и аденоиды, и благодарила Бога, что успела. И Мэнди... «Боже, храни её», — истово молилась я. Мне удалось объяснить Бри, в чём проблема и что её можно устранить. Но сама я не могла вылечить внучке порок сердца и каждый день своей жизни сожалела об этом. Если бы я имела возможность провести необходимую операцию в этом времени, все они до сих пор были бы здесь...

Снова зашевелились занавески, и сквозь тяжёлый воздух вдруг пронёсся чистый поток. Я глубоко вдохнула, ощущая едва различимый острый запах озона.

— Дождь, — сказала я. — Дождь собирается.

Не отвечая, герцог повернулся лицом к окну. Я встала и подняла раму повыше, с благодарностью впустив прохладный ветерок. Я снова всмотрелась в ночь. По лику луны быстро проплывали облака, и её свет, казалось, не трепетал, а пульсировал в ритме бьющегося сердца. На улицах было темно, и только случайный отблеск движущегося фонаря свидетельствовал о сдержанном возбуждении в городе.

Дождь мог задержать как бегущих лоялистов, так и передвижение армии, готовящейся к отходу. Будет ли Джейми легче попасть в город под прикрытием грозы? Но сильная гроза может помешать ему, превратив дороги в грязь. Далеко ли он отсюда?

Свинцовый шар опустился мне на голову. Настроение непонятно от чего резко упало: то ли от усталости, то ли от надвигающейся грозы, то ли просто из-за естественного воздействия каннабинола[48]. Хотя воздух оставался горячим, я поёжилась, не в силах выбросить из головы яркие картины всевозможных бедствий, которые могут обрушиться ночью на одинокого человека, оказавшегося между двух армий.

Возможно, одинокого. Что он сделал с Джоном? Конечно, он не...

— Мне был двадцать один год, когда умер мой отец, — ни с того ни с того ни с сего сказал Хэл. — Я был уже взрослым. Со своей жизнью, с женой... — Он неожиданно замолчал, и его губы дрогнули. — Не думал, что отец вообще мне нужен, пока внезапно его не стало.

— А что бы он мог для вас сделать? — спросила я, вновь усаживаясь.

Мне было любопытно, но ещё очень хотелось отвлечься от собственных хаотичных мыслей.

Хэл приподнял худое плечо. Ворот ночной сорочки был расстёгнут, как из-за жары, так и для того, чтобы мне легче было следить за пульсом у него на шее. Влажная ткань распахнулась, обнажив высокий чёткий изгиб его ключицы, резко выделяющейся на фоне кожи.

— Быть рядом, — просто ответил Хэл. — Слушать. Может быть... одобрить мои поступки. — Последние несколько слов прозвучали тихо, едва слышно. — Или не одобрить. Но... быть рядом.

— Я понимаю, о чём вы, — сказала я скорее себе, чем ему.

Мне повезло: когда я была совсем маленькой и мои родители умерли, мой дядя сразу же оказался рядом, чтобы заботиться обо мне, и, несмотря на всю свою неупорядоченную жизнь, он никогда не покидал меня. Я остро почувствовала его потерю, когда он умер, но тогда я уже была замужем. Мысль о Фрэнке вызвала приступ вины, возникший ниоткуда. И другой, ещё сильнее, при мысли о Брианне. Однажды я покинула её, а потом она — меня.

На меня нахлынули беспорядочные мрачные мысли — о Лири, которую бросили обе дочери (и вряд ли она когда-нибудь увидит своих внуков, ставших теперь моими)... О Джеме и Мэнди... и о Джейми.

Где он? И почему не здесь? Разумеется, что бы Джон ему ни сказал...

— О, Боже, — тихо прошептала я в отчаянии.

Я чувствовала, как слёзы пощипывают веки и наворачиваются на глаза, грозя прорваться наружу вопреки моему решению не плакать.

— А вы знаете, я необычайно проголодался, — изумлённо произнёс Хэл. — Есть ли в этом доме какая-нибудь еда?

***

В ЖИВОТЕ У Джейми заурчало. Он закашлялся, чтобы заглушить звук, но в этом не было необходимости. Маленькие девочки лежали у очага спина к спине, свернувшись под рваным одеялом клубочками, словно ёжики, и храпели, как пьяные шмели. Миссис Хардмен на скамье вполголоса напевала малышке. Джейми не мог различить слов, поэтому не узнал песню, но думал, что это колыбельная. С другой стороны, он слыхал, как хайлендские женщины часто убаюкивают своих детей песнями вроде «Nighean Nan Geug»[49], где речь шла об отрубленных головах и пропитанной кровью земле. Но миссис Хардмен — квакерша. Очевидно, она избегает подобных колыбельных. «Может быть, «Великий силки из Сюл-Скерри»[50] — подумал Джейми, начиная расслабляться. — Вряд ли квакеры имеют что-то против интимных отношений...»

Это напомнило ему о треклятом Джоне Грее, и Джейми поморщился. Он сдержал стон, когда спина сделала предупредительный выстрел в ногу, давая понять, что даже такое лёгкое движение недопустимо.

Для Джейми песня была не музыкальнее, чем храп, но и то, и другое успокаивало. Он осторожно улёгся поудобнее, убедившись, что и нож, и пистолет под рукой, и закрыл глаза, и хотя смертельно устал, но сомневался, что заснёт. Он не мог даже пошевелиться в кровати: белые вспышки боли сразу пронзали ему спину, как вилы дьявола.

В последний раз спина устраивала ему такое много лет назад. Она часто болела, иногда не гнулась по утрам, но подобного с ним не было... лет десять? Он хорошо помнил: это случилось почти сразу, как они поселились в Ридже, но уже после того, как они с Йеном построили хижину. Джейми пошёл на охоту, спрыгнул с крутого склона, преследуя убегающего лося, и пришёл в себя, лежа ничком у подножия обрыва, не в силах пошевелиться.

Клэр, храни её Господь, отправилась на его поиски, — при этой мысли Джейми насмешливо улыбнулся: она так гордилась, что отыскала его в лесу по следу. Если бы она его не нашла... Ему просто повезло, что пума, медведь или волк не наткнулись на него до того, как отпустило спину и он смог двигаться. Он думал, что вряд ли бы умер от холода, хотя отморозить несколько пальцев на ногах мог бы.

Она...

Услышав какой-то звук, Джейми резко поднял голову. Спина отозвалась мучительной острой болью, но, не обращая на неё внимание, он стиснул зубы и вытащил из-под подушки пистолет.

Заметив движение Джейми, миссис Хардмен вскинула голову. Женщина уставилась на него широко открытыми глазами, но потом, услышав то же, что и он, поспешно вскочила. Шаги на тропинке, и притом нескольких человек. Она обернулась, ища глазами колыбель, но он покачал головой.

— Держите ребёнка при себе, — тихо произнёс Джейми. — Отвечайте, когда постучат. Откройте, если попросят.

Он увидел, как она сглотнула, но сделала так, как он велел. Ему показалось, что мужчин трое или четверо, но настроены они мирно. На крыльце послышались шаги, негромкое бормотание и короткие смешки. Постучали, и миссис Хардмен откликнулась:

— Кто там?

— Друзья, миссус, — ответил заплетающимся языком пьяный мужской голос. — Впустите нас.

Женщина бросила испуганный взгляд на Джейми, но тот кивнул, и она, подняв щеколду, распахнула дверь в ночь. Первый гость начал было входить, но, заметив на кровати Джейми, остановился с разинутым ртом.

— Доброго вам вечера, — вежливо поздоровался Джейми, глядя в глаза незнакомцу.

Пистолет лежал на виду, у него под рукой.

— О, — смутился вошедший.

Он был молодым и довольно полным, одет как охотник, но с бляхой ополченца. Он оглянулся через плечо на своих спутников, замерших на пороге.

— Я... э-э-э... добрый вечер, сэр. — Мы не... э-э-э... мы думали...

Он кашлянул.

Джейми улыбнулся ему, прекрасно уловив ход мыслей гостя. Краем глаза наблюдая за мужчиной, Джейми повернулся к миссис Хардмен и жестом предложил ей сесть, что она и сделала. Женщина склонила голову над ребёнком, губами касаясь крошечного чепчика Частити.

— Нам нечего предложить вам поесть, джентльмены, — сказал Джейми. — Но у нас есть холодная вода из колодца, а поспать, если нужно, вы сможете в сарае.

Двое стоявших на улице мужчин неуклюже переминались на месте. От них сильно несло алкоголем, но они пришли в незлобивом настроении, не собираясь причинить вред.

— Всё в порядке, — ответил молодой человек, отступая к друзьям.

Его круглое лицо раскраснелось как от смущения, так и от выпитого.

— Мы просто... прощенья просим, что потревожили вас. Сэр.

Двое других закивали, и все трое ретировались, шаркая и в спешке натыкаясь друг на друга. Последний прикрыл дверь, но не до конца. Миссис Хардмен поднялась и толкнула её с негромким стуком. Потом привалилась к двери с закрытыми глазами, прижимая ребёнка к груди.

— Спасибо, — прошептала женщина.

— Не за что, — ответил Джейми. — Они не вернутся. Положите ребенка и заприте дверь на засов.

Так она и сделала, потом развернулась и прислонилась спиной к двери, опершись об неё руками. Женщина уставилась в пол под ногами, и на миг стало слышно её дыхание. Затем миссис Хардмен медленно выпрямилась.

Её невзрачная кофта была застёгнута на булавки. Джейми не знал: то ли чтобы избежать излишеств, подобно не признающим пуговицы моравам[51], то ли просто из-за крайней бедности. Её пальцы нервно теребили верхнюю булавку, а потом женщина внезапно выдернула и положила сверкнувшую на свету вещицу на полку. Миссис Хардмен смотрела прямо на Джейми, когда её пальцы взялись за головку следующей булавки. Она закусила длинную верхнюю губу, на которой блестел нервный пот.

— Даже не думай об этом, — напрямик заявил Джейми. — В моём нынешнем состоянии я и дохлую овцу не трахну. Не говоря уже о том, что по возрасту я тебе в отцы гожусь, девочка. И, кроме того, я женат.

Губы женщины слегка дрожали, хотя трудно было сказать: от разочарования или от облегчения. Её пальцы расслабились, и рука упала вниз.

— За еду ты ничего не должна, девочка, — сказал Джейми. — Это подарок.

— Я... да, я знаю. Благодарю тебя, Друг. — Слегка сглотнув, она отвела взгляд. — Я только... я надеялась, а вдруг... ты сможешь остаться. На время.

— Я женат, девочка, — мягко повторил он, а потом, после неловкой паузы, посчитал своим долгом спросить. — И часто приходят такие гости?

Джейми было ясно, что она их не знала, но они знали о ней. Слышали о женщине-квакерше, которая живёт одна с тремя маленькими дочерьми.

— Я отвожу их в сарай, — выпалила она, и её лицо покраснело сильнее, чем от огня. — После того, как дочки заснут.

— Ммфм, — пробормотал он после следующей, чересчур затянувшейся паузы.

Джейми бросил взгляд на колыбель, а потом быстро отвёл глаза в сторону. Он задумался, давно ли отсутствует мистер Хардмен, но это Джейми не касалось. Как и то, как ей удаётся кормить дочерей.

— Спи, девочка, — сказал он. — Я покараулю.

### Глава 13. Утренний воздух наполнен ангелами[52]


Иллюстрация: Крейнок Кристин. «Ангелы».

© перевод Карпухина Елена, Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

На следующий день


Джейми пробудился от запаха жареного мяса и, забыв про спину, сел в постели.

— Господи помилуй, — сказала миссис Хардмен, оглядываясь через плечо. — Я не слышала таких звуков с тех пор, как мой муж Габриэль забивал свинью.

Она покачала головой и вернулась к своей стряпне, наливая тесто на смазанную маслом чугунную сковороду на ножках, которая чадила и злобно плевалась, восседая на углях.

— Прошу прощения, мэм...

— Мое имя — Сильвия, друг. А твое? — спросила хозяйка, приподнимая бровь.

— Друг Сильвия, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Меня зовут Джейми. Джейми Фрейзер.

Он согнул колени в невольном рывке, поднимаясь, и теперь, пытаясь растянуть непослушную спину, обхватил их руками, уткнув потное лицо в свое поношенное одеяло. Это усилие прострелило болью правую ногу и вызвало резкий спазм в левой икроножной мышце, заставивший его кряхтеть и шумно дышать, пока не отпустило.

— Я рада видеть, что ты сидишь, друг Джейми, — заметила Сильвия Хардмен, поднося ему тарелку, полную колбасы, жареного лука и кукурузных лепешек. — Похоже, твоей спине немного получше? — она улыбнулась ему.

— Немного, — Джейми пересилил боль и произвел ответную улыбку, стараясь не застонать. — Вижу, у вас... есть свежие продукты.

— Да будет благословенен Бог! — горячо проговорила хозяйка. — На рассвете я отправила Пру и Пейшенс к главной дороге, чтобы разузнать о фургонах, прибывающих на рынок в Филадельфию, и девочки вернулись с фунтом колбасы, двумя фунтами кукурузной муки, мешком овса и дюжиной яиц. Ешь!

Сильвия поставила деревянную тарелку вместе с деревянной ложкой на кровать рядом с ним.

За спиной хозяйки Джейми увидел, как Пруденс и Пейшенс усердно собирали кусками лепешек колбасный жир со своих опустевших тарелок. Расслабившись осторожно, он повернулся, чтобы опереться спиной о стену, потом вытянул ноги и, взяв свою тарелку, последовал их примеру.

Еда наполнила его удивительным чувством благополучия, и Джейми отставил пустую тарелку, решившись на предприятие.

— Я намереваюсь посетить уборную, друг Сильвия. Но, чтобы встать, мне может понадобиться помощь.

Поднявшись на ноги, он обнаружил, что может переместиться, пошатываясь, лишь на несколько дюймов за раз, и Пруденс вместе с Пейшенс тотчас ринулись к нему, подхватывая под локти, будто маленькие летающие подпорки.

— Не волнуйся, — посоветовала ему Пруденс, расправив свои щуплые плечики и поднимая на него уверенный взгляд. — Мы не позволим тебе упасть.

— Уверен, что так и есть, — серьезно сказал он.

На самом деле, эти маленькие девочки обладали жилистой силой, которая противоречила их хрупкой внешности, и Джейми находил их присутствие реальной подмогой, так как они обеспечивали ему равновесие, когда он вынужден был останавливаться... каждые несколько футов.

— Расскажите мне о фургонах, которые следуют в Филадельфию, — попросил он во время одной из таких остановок, которую решил использовать как для общения, так и для получения необходимой ему информации. — Они проезжают только рано утром?

— В основном, — ответила Пейшенс. — И возвращаются пустыми за час или два до заката.

Она расставила ноги пошире, напрягаясь.

— Все в порядке, — заверила она его. — Обопрись на меня. Ты выглядишь каким-то шатким.

Он с благодарностью бережно сжал ее плечико и позволил себе перенести на нее немного веса. Действительно — шаткий... До главной дороги было около полумили: доковылять так далеко займет у него более часа - даже с помощью девочек, и вероятность того, что спину снова не прихватит и не скрутит на полпути, была еще слишком высока, чтобы рисковать. Не говоря уже об опасности прибытия в Филадельфию совершенно не способным к передвижению. Может, завтра...

— И вы видели солдат на дороге? — спросил Джейми, осторожно продолжив путь, что вызвало прострел от бедра до стопы. — Ох!

— Да, — ответила Пейшенс, крепче ухватив его за локоть. — Смелее, друг. Ты сможешь! Мы видели две роты ополченцев и одного офицера континенталов на муле.

— И еще мы видели нескольких британских солдат, — вмешалась Пруденс, не желая остаться без внимания. — Они следовали с обозом, направляющимся в другую сторону.

— «В другую» — это подальше от Филадельфии? — спросил Джейми, и сердце его екнуло: неужели эвакуация британской армии уже началась? — Вы видели, что было в подводах?

Пруденс пожала плечами:

— Мебель. Сундуки и корзины. В некоторых повозках сидели дамы, хотя, в основном, они шли рядом. Из-за недостатка места, — пояснила она. — Следи за своей рубашкой, друг, или твое целомудрие пострадает.

Утро было прохладным и ветреным, и блуждающий порыв ветра дунул вверх, наполняя его рубашку — так приятно для потного тела, но, несомненно, рискованно для девичьих глаз.

— Может, связать тебе полы между ног? — поинтересовалась Пейшенс. — Я могу завязывать бабий узел, простой узел или морской узел. Меня папа научил!

— Не глупи, Пейшенс, — сердито сказала ее сестра. — Если ты завяжешь ему рубашку, то как он поднимет ее, чтобы похезать? Никто не может развязать ее узлы, — доверительно призналась она Джейми. — Она всегда делает их слишком тугими.

— Ой, и вовсе нет, врушка!

— Тьфу на тебя, сестрица! Я расскажу маме, как ты обзываешься!

— А где ваш отец? — прервал их Джейми, желая сдержать перепалку до того, как они вцепятся друг другу в волосы. Сестры остановились и глянули друг на друга, прежде чем ответить.

— Мы не знаем, — сказала Пруденс тихим грустным голосом. — Как-то раз, год назад он отправился поохотиться, да так и не вернулся.

— Быть может, индейцы захватили его, — Пейшенс попыталась придать голосу уверенности. — Если это так, то, может, однажды он сбежит и вернется домой.

Пруденс вздохнула.

— Может быть, — проговорила она безучастно. — Мама думает, что его застрелили ополченцы.

— Зачем? — Джейми опустил на нее глаза. — Зачем им было убивать его?

— Из-за нашей веры, — объяснила Пейшенс. — Отец не хотел сражаться, и поэтому они заявили, что он лоялист.

— Понятно. А он был... гхм-м... я имею в виду... он является лоялистом?

Пруденс посмотрела на него с благодарностью за это «является».

— Я так не думаю. Но мама говорит, что на ежегодном Собрании в Филадельфии говорили, что все квакеры должны быть за короля, так как король сохраняет мир, а повстанцы хотят его нарушить. Поэтому, — девочка пожала плечами, — люди думают, что все квакеры — лоялисты.

— Папа не был... не является лоялистом, — встряла Пейшенс. — Он поговаривал о короле всякие разные вещи, а мама волновалась и умоляла его попридержать язык. Вот уборная, — без особой надобности объявила она, отпуская локоть Джейми, чтобы открыть дверь. — Не вытирайся полотенцем, оно для рук. Там, в корзине — кукурузные стержни.

***


ДЖОН ГРЕЙ ОЧНУЛСЯ в лихорадке и с тяжестью в ногах, а также с пульсирующей головной болью и пронзительной резью в левом глазу в тот момент, когда он попытался его открыть. Его глаза опухли и были покрыты коркой. Он грезил яркими обрывочными образами, путаницей видений, голосов, эмоций... Вот Джейми Фрейзер кричал на него с лицом, темным от гнева, но потом что-то изменилось, началось какое-то преследование, и он снова провалился в тошнотворный кошмар. Они бежали вместе через болото, топкую трясину, которая засасывала его ноги, и Фрейзер отбивался прямо перед ним, попав в засаду, кричал ему, чтобы он возвращался, а он не мог: ступни его стремительно увязали, и он погружался, безумно размахивая руками, не имея возможности ухватиться хоть за что-нибудь.

«Черт!» — чья-то рука трясла его за плечо, побудив вынырнуть из болота. Разлепив свой здоровый глаз, он увидел размытую фигуру опрятного молодого человека в темном сюртуке и очках, вглядывающегося в него в странно знакомой манере.

— Джон Грей? — спросил молодой человек.

— Да, — ответил он, мучительно сглотнув. — Я имею честь... быть знакомым с вами, сэр?

Юноша слегка покраснел.

— Имеешь, друг Грей, — проговорил он, понизив голос. — Я...

— О! — воскликнул Грей, резко садясь. — Ну, конечно же, вы... Ох! О, Господи.

Его голова, возмущенная внезапной сменой положения, решила, по-видимому, слететь с плеч и врезаться в ближайшую стену. «Этот молодой человек... Хантер», — сообразил он, обнаружив имя, появившееся со странной четкостью среди хаоса внутри своего черепа. Доктор Хантер. Квакер Дотти.

— Думаю, лучше тебе прилечь, друг.

— Думаю, сначала меня вырвет.

Хантер выхватил горшок из-под походной койки как раз вовремя...

К тому времени, когда он напоил Грея («Пей медленно, друг, если хочешь удержать ее») и опустил его обратно на кровать, полковник Смит уже маячил позади доктора.

— Что скажете, доктор? — Смит хмурился и выглядел встревожено. — Он в здравом уме? Дело в том, что он пел прошлой ночью, а теперь стонет и говорит странные вещи, и выглядит он... — Смит поморщился так, что Грей задался вопросом, как же, черт возьми, он выглядит.

— У него сильная лихорадка, — Хантер, многозначительно глядя сквозь очки, склонился, чтобы завладеть запястьем Грея. — И ты видишь состояние его глаза. Перемещать раненого опасно. Еще одно кровоизлияние в мозг...

Смит недовольно выдохнул и поджал губы. Слегка оттеснив Хантера локтем, он наклонился над Греем.

— Вы меня слышите, полковник? — произнес он медленно и отчетливо в той манере, которая используется обычно при общении к идиотам и иностранцам.

— Ich bin ein Fisch...[53] — пробормотал Грей блаженно и закрыл глаза.

— Его пульс весьма нестабилен, — предостерегающе сказал Хантер, сжимая большим пальцем запястье Грея.

Рука доктора была прохладной и твердой: ее прикосновение успокаивало.

— Я действительно не могу отвечать за последствия, если его внезапно переместить.

— Я вижу, — Смит замер на мгновение.

Грей слышал его тяжелое дыхание, но открывать глаза воздержался.

— Что ж, замечательно, — полковник издал короткий, мрачноватый смешок. — Если Мохаммед не может отправиться к горе, тогда гора распрекрасненько прибудет сюда. Я отправлю записку генералу Уэйну. Пожалуйста, сделайте все возможное, доктор, чтобы он снова был в здравом уме.

***

ДЖОН МОГ ВИДЕТЬ Дэнзелла Хантера своим поврежденным глазом — это обнадеживало: значит, он не ослеп. Пока... Хантер снял очки, чтобы всмотреться более внимательно в поврежденный орган. «У него очень красивые глаза», — подумал Грей. Радужка их была светло-коричневой, словно мякоть спелой оливы, с крохотными прожилками темно-зеленого цвета.

— Посмотри вверх, пожалуйста, — пробормотал Хантер.

Грей попытался выполнить просьбу.

— ОЙ!

— Не получается? Теперь вниз.

Эта попытка оказалась столь же безуспешной... Глаз так же не двигался ни вправо, ни влево. Казалось, он застыл в своей глазнице, будто сваренное вкрутую яйцо. Пострадавший изложил эту теорию Хантеру, заставив того улыбнулся, хотя и весьма обеспокоенно.

— Тут большущий отек, конечно. Кто бы ни ударил тебя так, он сделал это с огромной силой, — пальцы Хантера мягко скользили по лицу Грея, с сомнением прощупывая то тут, то там. — Это...

— Да, со значительной. И можете не спрашивать меня, болит ли это. Болит все — от макушки до подбородка, включая мое левое ухо. То, что вы сказали относительно кровоизлияния в мозг — вы это серьезно?

— Я не исключаю этого, — впрочем, Хантер улыбнулся. — Но так как ты не продемонстрировал склонности к параличу или потере сознания — за исключением последствий алкоголя — и, по-видимому, ты шел пешком в течение нескольких часов после травмы, то, думаю, пожалуй, вероятность низкая. Однако под склерой кровотечение, — прохладные кончики его пальцев приподняли опухшее веко. — Глазное яблоко у тебя багровое, как и веко изнутри. Но это скорее... впечатляюще, — в его тоне явно проскользнула ирония, которую Грей счел обнадеживающей.

— О, отлично, — проговорил он сухо. — Через сколько это пройдет?

Вопрос заставил квакера поморщиться и покачать головой.

— Потребуется от недели до месяца, чтобы кровь рассосалась. По существу, это то же самое, что простой синяк — разрывы мелких кровеносных сосудов под кожей. Меня беспокоит твоя неспособность двигать глазом. Я думаю, у тебя перелом костной глазницы, который каким-то образом захватывает круговую мышцу глаза. Хотелось бы мне, чтобы твоя жена была здесь, она имеет намного большую...

— Моя жена, — безучастно пробормотал Грей. — О!

Память и осознание столкнулись, и он почувствовал в душе внезапный скачок.

— Она не моя жена! Больше нет, — добавил он и усмехнулся, потом, наклонившись вперед, прошептал на ухо удивленному Хантеру. — Джейми Фрейзер не умер!

Хантер уставился на него, моргнул, надел очки и продолжил внимательно разглядывать Грея, явно переосмысливая свое поспешное заключение о состоянии его мозга.

— Это он был тем, кто ударил меня, — доверительно поведал Джон. — Все в порядке, — добавил он, заметив, как Хантер нахмурился. — Я сам напросился.

— Хвала Господу! — прошептал Хантер, расплывшись в величайшей улыбке, очевидно, по поводу новости о спасении Фрейзера, а не заверения Грея в этичности действий последнего. — Йен будет... — он прервал себя жестом, обозначающим свою неспособность описать вероятные эмоции Йена Мюррея.

— А друг Клэр! — воскликнул он, его глаза за очками выглядели огромными. — Она знает?

— Да, но...

Приближающиеся шаги заставили Грея броситься обратно на койку с совершенно неподдельным вскриком боли. Он закрыл глаза и перекатил голову на бок, постанывая.

— Гора, похоже, с генералом Вашингтоном, — сказал Смит, явно пребывая не в духе.

Грей почувствовал, как тот остановился у койки, ткнувшись в нее ногами.

— Сделайте все возможное, доктор, чтобы завтра он смог перемещаться. Мы погрузим его на одну из подвод, если возникнет такая необходимость.

***

Честнат-стрит, дом №17


ЕГО СВЕТЛОСТЬ ПРОСНУЛСЯ утром с красными, словно у хорька, глазами и с настроением примерно таким же, как у бешеного барсука. Будь у меня дротик с транквилизатором, я бы выстрелила в него без малейшего колебания. Но за отсутствием такового, я прописала ему значительную порцию бренди в утренний кофе и — после недолгой борьбы со своей врачебной совестью, обремененной клятвой Гиппократа — добавила туда небольшую дозу опиума.

Я не могла дать ему много: помимо всего прочего, это средство угнетало дыхание. Тем не менее, размышляла я, считая ароматные красновато-коричневые капли, падающие в бренди, это являлось более гуманным способом справиться с герцогом, в отличие от перспективы короновать его ночным горшком или позвать миссис Фиг, чтобы та села сверху, пока я буду привязывать его к кровати и затыкать рот кляпом.

Мне требовалось, чтобы он был тихим и неподвижным в течение некоторого времени. Мистер Фиг, методист-проповедник, собирался привести двух молодых плотников из своего методистского общества, чтобы на случай нападения мародерствующей толпы вновь повесить входную дверь и забить досками ставни окон нижнего этажа. Я сказала миссис Фиг, что, конечно, она может поделиться сложившимися обстоятельствами со своим мужем — я не в праве ей в этом препятствовать — но, возможно, получится убедить его не упоминать о присутствии герцога в интересах безопасности и защиты собственности лорда Джона — не говоря уже о безопасности самого герцога, который являлся, все-таки, с большой долей вероятности, горячо любимым братом лорда Джона.

Миссис Фиг с удовольствием обваляла бы герцога в дегте и перьях, но обращение от имени лорда Джона всегда имело для нее значение, и она кивнула в здравом согласии. Она сочла, что пока его светлость не привлекал к себе внимания криками с верхнего этажа или швырянием вещей в рабочих, его присутствие можно утаить.

— Однако, что вы собираетесь с ним делать, леди Джон? — спросила она, осторожно поглядывая на потолок. Мы стояли в задней гостиной, разговаривая вполголоса, пока Дженни кормила завтраком Хэла и следила, чтобы весь кофе с бренди был выпит. — А что, если армейские пошлют кого-нибудь справиться о нем?

Я беспомощно махнула рукой.

— Представления не имею, — призналась я. — Мне просто нужно подержать его здесь, пока лорд Джон или мой... эм-м... мистер Фрейзер не придут. Они знают, что с ним делать. Что касается армии, то, если кто-нибудь придет и спросит о его светлости, я пойду... гм-м... и поговорю с ними.

Взгляд миссис Фиг сообщил мне, что она слыхала планы и получше, но потом, кивнув неохотно, она ушла за своей продуктовой корзинкой. Первое, что случается в только что оккупированном городе — это недостаток продовольствия, а с Континентальной армией, готовой обрушиться на Филадельфию, словно туча саранчи, обозов, которые обычно доставляют продукты питания из сельской местности, вероятно, будет мало. Если какая-либо из армий уже двинулась в путь, они захватят все, что попадется у них на пути.

Однако у дверей миссис Фиг повернулась ко мне.

— А как же Уильям? — требовательно вопросила она. — Если он вернется?..

Женщина, очевидно, разрывалась между надеждой, что Вилли вернется — она беспокоилась за него — и ужасом от того, что может случиться, если тот обнаружит своего дядю в плену.

— Я поговорю с ним, — повторила я уверенно и махнула рукой в сторону двери.

Забежав наверх, я нашла Хэла зевающим над почти пустым подносом с завтраком и Дженни, бережно стирающую желток из уголка его рта. Она провела ночь в типографии, но вернулась на помощь, принеся с собой поношенный чемодан, полный вещей, которые могли пригодиться.

— Его светлость хорошо позавтракал, — сообщила она, отступая, чтобы оценить свою работу. — И он опорожнил кишечник. На всякий случай я заставила его сделать это до того, как он выпил кофе. Не знаешь, как быстро это может подействовать.

Хэл нахмурился ей в ответ, впрочем, в озадаченности или обиде - трудно сказать. Его зрачки уже заметно сузились, что придавало взгляду некоторую сосредоточенность. Моргнув, он посмотрел на меня и потряс головой, будто пытаясь ее прояснить.

— Позвольте мне быстро проверить ваши жизненные показатели, ваша светлость, — сказала я, улыбаясь и чувствуя себя Иудой при этом. Хэл был моим пациентом, но Джейми был моим мужем, и я укрепилась в своей решимости.

Его пульс был медленным и довольно ровным, что успокоило меня. Я достала свой стетоскоп, расстегнула его ночную рубашку и стала выслушивать: хорошее, устойчивое сердцебиение, никакого трепета, но легкие взбулькивали, как прохудившийся бочонок, а дыхание прерывалось небольшими хрипами.

— Хорошо бы дать ему немного настойки эфедры, — сказала я, выпрямляясь.

Этот стимулятор мог бы противодействовать опиату в организме герцога: все же я не могла рисковать тем, что его дыхание во время сна остановится.

— Я останусь с ним, а ты спустись и принеси чашку. И подогревать не нужно — холодная сойдет.

У меня не было уверенности, что герцог останется в сознании достаточно долго, чтобы дождаться нагретой чашки.

— Я действительно должен увидеться с генералом Клинтоном сегодня утром, — сказал Падлоу с неожиданной для его заторможенного психического состояния решимостью.

Он прочистил горло и откашлялся.

— Нужно принять меры... Мой полк...

— А... э-э... где сейчас ваш полк? — спросила я осторожно.

Если бы его люди находились в Филадельфии, адъютант Хэла мог бы в любую минуту начать ревностно разыскивать его. Герцог вполне мог бы провести ночь с сыном или дочерью, но теперь... и я не знала точно, какой ценностью в качестве отвлекающего маневра обладали мои поддельные записки.

— В Нью-Йорке, — ответил он. — Во всяком случае, я искренне надеюсь на это.

Он закрыл глаза, слегка покачнувшись, затем резко расправил спину.

— Мы высадились там. Я приехал в Филадельфию... увидеть Генри... Дотти, — его лицо болезненно скривилось. — И намереваюсь... вернуться с Клинтоном.

— Несомненно, — успокоительно проговорила я, размышляя тем временем.

Когда именно Клинтон и его войска уйдут? Предположительно, когда Падлоу будет здоров до такой степени, чтобы на самом деле не умереть без моего участия, смогу ли я отпустить его, как только начнется массовый исход? При этих обстоятельствах у него не будет возможности начать крупномасштабные поиски Джона и подвергнуть опасности Джейми. Впрочем, Джейми — с Джоном или без него — наверняка может вернуться в любой момент?

Но пока вернулась лишь Дженни с настойкой эфедры, с молотком, торчащим из кармана фартука, и тремя крепкими рейками подмышкой. Она без комментариев вручила мне чашку и неожиданно быстро и умело принялась набивать эти планки поверх окна.

Хэл медленно потягивал свою эфедру, с легким недоумением наблюдая за Дженни.

— Зачем она это делает? — спросил он, хотя не настолько заинтересовано, как если бы ему был особо важен ответ.

— Ураганы, ваша светлость, — сказала она с невозмутимым видом и выскочила вон, чтобы вернуть молоток плотникам, чей бодрый перестук звучал так, будто дом атаковал целый батальон дятлов.

— О, — пробормотал Хэл.

Его мутный взгляд скользил по комнате, вероятно, в поисках бриджей, которые миссис Фиг предусмотрительно забрала и спрятала на кухне, и остановился на небольшой стопке книг, принадлежащих Вилли, положенной мною на туалетный столик. Вероятно, он узнал одну или несколько, потому что спросил:

— О! Уильям. А где Уильям?

— Уверена, Вилли сегодня очень занят, — сказал я и снова ухватила его запястье. — Пожалуй, мы увидимся с ним позже.

Его сердце билось медленно, но все еще сильно. Как только его рука ослабла, я поймала пустую чашку и поставила ее на стол. Голова герцога поникла, и я осторожно опустила его на подушку, подперев для облегчения дыхания.

«Если он вернется... — спросила миссис Фиг о Вилли с очевидным подтекстом, — что тогда?»

И вправду, что?

Коленсо не вернулся, так что, вероятно, он нашел Уильяма: это обнадеживало. Но что Уильям делал, или о чем он думал?..

### Глава 14. Гроза надвигается


Иллюстрация: Арт @ANTLKVN. «Багаж».

© перевод Королькова Полина.

— Задание, соответствующее вашей особенной ситуации, — сообщил майор Финдли.

«Этот Финдли еще и половины не знает», — горько размышлял Уильям. Не то чтобы положение капитана не было «особенным», даже без недавних его открытий.

Он капитулировал в Саратоге вместе с остальной армией Бергойна в октябре 1777 года. Британские солдаты и их немецкие союзники были вынуждены сдать свое оружие, но их не содержали как военнопленных: конвенция в Саратоге, подписанная Бергойном и континентальным генералом Гейтсом, провозглашала, что всем войскам будет разрешено вернуться в Европу, как только они дадут свое слово вновь не браться за оружие в американском конфликте.

Но корабли не могли плыть во время зимних штормов, и с капитулировавшими солдатами нужно было что-то делать. Называемые армией Соглашения, они всем скопом прибыли в Кембридж, штат Массачусетс, дожидаться весны и репатриации. Все, кроме Уильяма и некоторых ему подобных, имевших либо влиятельные связи в Америке, либо знакомства с сэром Генри, который сменил Хау на посту главнокомандующего американской кампании.

У счастливчика Уильяма оказались обе возможности: во-первых, он служил в личном штабе Хау, во-вторых, его дядя был полковником, а отец — влиятельным дипломатом, в данный момент находящимся в Филадельфии. Поэтому из любезности к генералу лорду Хау Уильяма освободили под особое личное слово и отправили к лорду Джону. Однако он все еще числился офицером в составе британской армии, просто не допускался к реальным сражениям. А у армии имелось достаточно других малоприятных дел, не связанных с боевыми действиями, для которых генерал Клинтон с радостью готов был его использовать.

До глубины души уязвленный своим положением, Уильям умолял отца попытаться обменять его: это отменило бы условия его сдачи и позволило возобновить полноценную военную службу. Лорд Джон уже совсем был готов сделать это, но в январе 1778 года между генералом Бергойном и Континентальным Конгрессом произошел конфликт из-за отказа первого предоставить список сдавшихся солдат. Саратогское Соглашение было аннулировано Конгрессом, который затем объявил, что он будет задерживать всю армию Соглашения до тех пор, пока данный документ и требуемый список не будут утверждены королем Георгом. Конгресс чертовски хорошо знал, что король не сделает этого, поскольку такой акт будет равнозначен признанию независимости Колоний. Результатом этого стало отсутствие в настоящее время какого-либо механизма для обмена пленными. Любыми пленными.

Все это ставило Уильяма в крайне неопределенное положение. Формально он оказывался сбежавшим военнопленным, и если бы американцы его схватили (что было весьма маловероятно) и опознали в нем одного из офицеров Саратоги, его бы немедленно отправили в Массачусетс, где он оставался бы до конца войны. В то же время никто не мог точно сказать, законно ли ему вновь взяться за оружие, поскольку, несмотря на то, что конвенция была отменена, Уильям имел особые личные условия сдачи.

Это привело Уильяма к нынешнему оскорбительному положению ответственного за войска, помогающие эвакуации богатейших лоялистов Филадельфии. Единственное, что, как он полагал, могло быть хуже — это прогнать стадо свиней через игольное ушко.

В то время как граждане победнее, чувствуя угрозу приближения ополченцев генерала Вашингтона, были вынуждены храбро встречать опасности на дороге, совершая свой исход с помощью повозок, ручных тележек и собственных ног, состоятельным лоялистам позволили более безопасное и, в принципе, более комфортабельное перемещение на корабле. Хотя никто из них не имел возможности осознать, что в настоящее время имеется только один корабль — личный корабль генерала Хау — и весьма ограниченное количество мест на нем.

— Нет, мадам, мне очень жаль, но на корабле это совершенно невозможно разместить...

— Вздор, молодой человек, дедушка моего мужа купил эти высокие часы в Нидерландах в 1670 году. Они показывают не только время, но и фазы Луны, а так же полную таблицу приливов и отливов в Неаполитанском заливе! Вы же не рассчитываете, что я позволю подобному инструменту попасть в лапы мятежников?

— Да, мадам, боюсь, что рассчитываю. Нет, сэр, никаких слуг: только члены вашей семьи и очень маленькое количество багажа. Я уверен, что ваши верные слуги будут в полной безопасности, следуя...

— Но они умрут от голода! — воскликнул бледный как мертвец джентльмен, не желающий расставаться со своим высококлассным поваром и пышнотелой горничной, которая, если и не была талантлива в уборке, то совершенно очевидно, обладала другими привлекательными особенностями, каковые явно демонстрировала. — Или могут быть похищены! Они под моей ответственностью! Несомненно, вы не можете...

— Могу, — твердо сказал Уильям, бросив одобрительный взгляд в сторону горничной, — и я должен это сделать. Капрал Хиггинс, пожалуйста, проследите, чтобы слуги мистера Хеннингса благополучно покинули причал. Нет, мадам. Я согласен, что эти парные кресла весьма ценны, но не менее ценны и жизни людей, которые утонут, если корабль пойдет ко дну. Вы можете взять свои дорожные часы, конечно.

Он рявкнул, повышая голос:

— Лейтенант Рендилл!

Рендилл с красным лицом, по которому струился пот, пробился сквозь толпу эвакуирующихся людей, толкающихся, бранящихся, бушующих и вопящих. Представ перед Уильямом, восседающем на высоком ящике во избежание участи быть растоптанным толпой и сброшенным в воду, лейтенант отдал честь, но был бесцеремонно оттеснен несколькими людьми, которые попытались привлечь внимание Уильяма, и, в конце концов, парик съехал ему на глаза.

— Слушаю, сэр! — проговорил он бодро, водружая парик на прежнее место и как можно вежливее отстраняя локтем джентльмена.

— Вот список особых знакомых генерала Хау, Рендилл. Ступайте на борт и проверьте, все ли они прибыли. А если нет... — капитан бросил выразительный взгляд на бушующую толпу людей на причале, окруженную горами полузаброшенного имущества и растоптанного багажа, и бесцеремонно всунул список лейтенанту в руку, — найдите их.

— О, Боже, — пробормотал Рендилл. — Я имею в виду... слушаюсь, сэр. Непременно, сэр.

И, вздохнув безнадежно, он повернулся и принялся плыть сквозь толпу, исполняя что-то вроде видоизмененного, но энергичного брасса.

— Рендилл!

Рендилл послушно развернулся и безропотно вернулся в зону слышимости, напоминая тучную красную морскую свинью, продвигавшуюся сквозь косяки истеричной сельди.

— Сэр?

Уильям наклонился и, снизив голос до уровня, неслышимого толкающимся вокруг людям, кивнул на груды мебели и багажа, нагроможденного беспорядочно по всей пристани — многие вещи находились в опасной близости к краю.

— Когда будете проходить мимо, скажите своим ребятам на причале, что они не обязаны прилагать больших усилий, чтобы сохранить эти кучи от падения в реку, понятно?

Потное лицо Рендилла невероятно просветлело.

— Слушаю, сэр!

Он отдал честь и снова поплыл, излучая возрожденный энтузиазм, и Уильям, слегка успокоенный, вежливо повернулся, чтобы выслушать претензии изможденного папаши-немца с шестью дочерями, которые несли то, что выглядело как абсолютно весь их роскошный гардероб. Круглые лица девушек озабоченно выглядывали между полями широких соломенных шляп и грудами шелка и кружев, стиснутыми в их руках.

Как ни парадоксально, жара и зарождающаяся в воздухе гроза соответствовали настроению Уильяма, который, осознав полнейшую невозможность решения выполняемой задачи, расслабился. Как только он понял, что совершенно не в состоянии удовлетворить всех этих людей — или даже каждого десятого из них — то перестал беспокоиться об этом. Предпринимая все необходимое, чтобы сохранить порядок, он позволил своему разуму отправиться в другое место, пока его хозяин вежливо раскланивался и издавал успокоительные звуки в сторону шеренги лиц, напиравших на него.

Если бы его настроение было подходящим для иронии, размышлял Уильям, ее оказалось бы много в хороводе его мыслей. Сейчас он не являлся «ни рыбой, ни птицей, ни хорошей красной говядиной», как говорили деревенские жители о сомнительном куске мяса. Ни полноценный солдат — ни свободный гражданский. И, очевидно, ни англичанин, ни граф... и все же... как он мог не быть англичанином, ради всего святого?

Как только он достаточно пришел в себя, чтобы размышлять, он осознал, что по-прежнему формально оставался девятым графом Элсмиром, независимо от того, кто являлся его настоящим отцом. Его родители — его законные родители... его фактические законные родители — несомненно, были женаты в момент его рождения. Однако в данный момент это, похоже, только усугубляло ситуацию: как он мог позволить людям думать и действовать так, словно был наследником древней крови Элсмиров, когда он чертовски хорошо знал, чей он в действительности сын?

Он задушил эту идею, яростно впихнув ее назад, в глубины сознания. Однако мысль о том, чей он сын, пронзительно напомнила ему о лорде Джоне. Уильям глубоко задышал горячим, густым, пропахшим рыбой воздухом, пытаясь подавить внезапную боль, которая нахлынула на него при воспоминании о папà.

Вилли не хотел признаваться в этом самому себе, что он весь день осматривал толпу, исследуя лица вокруг в поисках своего от... да, черт возьми, отца! Джон Грей был теперь его отцом, как никогда прежде. Проклятый он лжец или нет. Уильям все больше волновался за него. Сегодня утром Коленсо сообщил, что лорд Джон не вернулся в свой дом — хотя он уже должен был вернуться. И если бы он это сделал, он бы нашел сына, — Ульям был в этом уверен. Только если Фрейзер не убил его.

Он сглотнул от этой горькой мысли. Хотя, с какой стати Фрейзеру убивать его? Когда-то эти мужчины были друзьями, хорошими друзьями.

Правда, война разрывала такие узы. Но даже так...

Причина в матушке Клэр? Вилли также отшатнулся от этой мысли, но заставил себя вернуться к ней. Он все еще помнил ее лицо — сияющее, несмотря на неразбериху, горевшее пламенем радости от лицезрения Джейми Фрейзера, — и ощутил укол ревности за своего отца. Если Фрейзер чувствовал то же, что и Клэр, быть может, он... но это же полная чушь! Несомненно, он должен был понять, что лорд Джон всего лишь взял ее под свою защиту. И сделал это ради своего доброго друга!

Но с другой стороны, они поженились... а его отец всегда был весьма открыт в вопросах секса... Лицо графа стало еще горячее, смущенное представлением своего отца, увлеченно занимающегося любовью с не-до-конца-бывшей миссис Фрейзер. И если Фрейзер выяснил, что...

— Нет, сэр! — резко сказал он назойливому лавочнику, который, как он понял с запозданием, только что попытался подкупить Уильяма, чтобы его семью впустили на корабль Хау. — Как ты смеешь! Убирайся и считай, тебе повезло, что у меня нет времени сейчас заняться тобой, как это положено!

Человек отошел, безутешно волоча ноги, и Уильям почувствовал легкий укол раскаяния, но, на самом деле, он мало что мог сделать. Даже если бы он чувствовал возможность повернуть вопрос в пользу торговца, то, как только была предложена взятка, у него не осталось выбора.

Только как бы Фрейзер узнал об этом, даже если бы это было правдой? Конечно, лорд Джон не настолько глуп, чтобы рассказать ему. Нет, наверняка что-то другое задержало папино возвращение — несомненно, виновато столпотворение людей, покидающих Филадельфию: дороги, должно быть, забиты...

— Да, мадам. Полагаю, у нас есть место для вас и вашей дочери, — сказал он молодой матери, которая, прижимая ребенка к плечу, выглядела очень испуганно. Уильям протянул руку и прикоснулся к щеке малышки. Толпа не тревожила девочку, хотя та бодрствовала, рассматривая капитана своими мягкими карими глазами с длинными ресницами.

— Здравствуй, милая. Хочешь прокатиться на лодке со своей мамочкой?

Мать издала приглушенный всхлип облегчения.

— О, благодарю вас, лорд... вы же лорд Элсмир, не правда ли?

— Да, — произнес он машинально, вдруг ощутив, словно кто-то ударил его в живот. Он сглотнул, и лицо его запылало.

— Мой муж — лейтенант Биман Гарднер, — назвала она имя в тревожном оправдании его милосердия и коротко поклонилась. — Мы встречались. На Mischianza[54].

— Да, конечно! — сказал он, поклонившись, хотя так и не вспомнил миссис лейтенант Гарднер. — Для меня честь служить жене собрата-офицера, мэм. Будьте добры, пройдите прямо на борт, пожалуйста. Капрал Андерсон! Проводите миссис Гарднер и мисс Гарднер на борт.

Граф поклонился и отвернулся, чувствуя себя так, будто его внутренности выпотрошены. Собрат-офицер... Милорд... Что бы подумала миссис лейтенант Гарднер, если бы знала? Что бы подумал сам лейтенант?

Уильям глубоко вздохнул, прикрыв глаза в мгновенном отрешении, а когда открыл их, оказался лицом к лицу с капитаном Изекилем Ричардсоном.

— Stercus![55] — воскликнул он, побуждаемый привычкой к данному латинскому выражению в моменты чрезвычайного стресса, позаимствованной у своего дяди Хэла.

— Действительно, — вежливо заметил Ричардсон. — Можно с вами переговорить? Да, всего лишь поговорить... Лейтенант!

Он подозвал находящегося поблизости Рендилла, который противостоял пожилой даме в черном бомбазине[56] с четырьмя тявкающими у ее ног мелкими собачонками, удерживаемыми многострадальным маленьким черным мальчиком. Рендилл сделал даме успокаивающий жест и повернулся к Ричардсону.

— Сэр?

— Смените капитана лорда Элсмира, пожалуйста. Мне нужна минута его времени.

Прежде чем Уильям смог решить, возражать ему или нет, Ричардсон, схватив его за локоть, вытащил из толпы под укрытие аккуратного маленького небесно-голубого эллинга, стоявшего на берегу реки.

Когда тень домика упала на него, Уильям глубоко вздохнул с облегчением, к тому времени уже собравшись с мыслями. Его первым порывом было рявкнуть на Ричардсона, а затем, возможно, сбросить его в реку, но мудрость шептала ему на ухо другие советы.

Именно по инициативе Ричардсона Уильям в течение непродолжительного срока был разведчиком армии, собирая информацию во время различных путешествий и доставляя ее Ричардсону. Однако в последней из этих поездок, путешествуя через болото Грейт Дисмал в штате Вирджиния, Уильям имел несчастье заблудиться, пораниться и страдать от лихорадки, которая, вероятно, погубила бы его, если бы Йен Мюррей не нашел и не спас графа, в ходе спасательной операции проинформировав Уильяма о том, что его почти наверняка одурачили и отправили не в объятия британских союзников, а в гнездо мятежников, которые обязательно повесили бы его, если б выяснили, кто он такой.

Уильям не знал, верить Мюррею или нет, особенно после появления Джейми Фрейзера, когда стало очевидно, что Мюррей — его собственный двоюродный брат, который не счел нужным сообщить ему сей факт. Но серьезные сомнения насчет Ричардсона и его мотивов остались, и лицо графа не отличалось дружелюбием, когда он повернулся к собеседнику.

— Что вам нужно? — резко бросил он.

— Ваш отец, — ответил Ричардсон, заставив сердце Уильяма совершить столь сильный удар, что, как ему показалось, он должен быть услышан снаружи. — Где лорд Джон?

— Представления не имею, — коротко сказал Уильям. — Я не видел его со вчерашнего дня. — «Дня, когда моя чертова жизнь закончилась!» — Что вам от него нужно? — спросил он, не утруждаясь каким-либо подобием вежливости.

Ричардсон дернул бровью, но в остальном не отреагировал на его тон.

— Его брат, герцог Пардлоу, пропал.

— Гер... что? — на мгновение Уильям непонимающе уставился на него. — Его брат? Пропал?.. Откуда? Когда?

— Очевидно, из дома вашего отца. Что касается времени: леди Джон сказала, что он ушел из дома вчера после чая, предположительно на поиски вашего отца. Вы видели его с тех пор?

— Я не видел его вообще, — Уильям почувствовал отчетливый звон в ушах — вероятно, мозг его пытался через них выбраться. — То есть, я понятия не имею, что он в Филадельфии. И вообще в Колониях, если на то пошло. Когда он прибыл?

«Господи, он приехал разобраться с Дотти и ее квакером? Нет, он не мог, у него не было времени... или мог?»

Ричардсон прищурился, вероятно, пытаясь определить, правду ли говорит собеседник.

— Я никого из них не видел, — категорично заявил Уильям. — А теперь прошу меня извинить, капитан...

Со стороны пристани послышался гигантский всплеск и громкий вскрик толпы, полный потрясения и ужаса.

— Прошу прощения, — повторил Уильям и отвернулся.

Ричардсон схватил его за руку и попытался удержать взгляд Уильяма, но тот демонстративно смотрел в сторону своих оставленных обязанностей.

— Когда увидите кого-нибудь из них, капитан Рэнсом, будьте так добры, сообщите мне. Это стало бы большой помощью... для многих.

Уильям выдернул руку и молча зашагал прочь. Ричардсон использовал его фамилию вместо титула — значит ли это что-нибудь, кроме грубости? В данный момент графу было наплевать. Он не мог воевать, не мог никому помочь, не мог сказать правду, и он не собирался жить во лжи. Черт побери, он застрял, как свинья, увязшая в грязи.

Он вытер рукавом пот с лица, расправил плечи и вернулся в бой. Все, что он мог сделать, это исполнять свой долг.

### Глава 15. Армия отходит


Иллюстрация: Пастор Изекеиль. «Часики».

© перевод Королькова Полина.

Мы успели как раз вовремя. едва я закрыла дверь спальни, откуда доносился мирный храп Пардлоу, как раздался стук в только что подвешенную парадную дверь. Я поспешила вниз, где обнаружила Дженни один на один с британским военным. На сей раз это был лейтенант: генерал Клинтон активизировал расследование.

— Да нет же, молодой человек, — говорила она с легким удивлением, — полковника здесь нет. Вчера он пил чай с леди Джон, а потом отправился на поиски брата. Милорд так и не вернулся, и, — я увидела, как она наклонилась ближе, а голос ее драматически снизился, — миледи весьма обеспокоена. Полагаю, вы не имеете о нем известий?

Здесь предполагался мой выход, и я спустилась с лестницы, к своему удивлению обнаружив, что действительно «весьма обеспокоена». Забота о Хэле временно отвлекла меня от ситуации, но сейчас нельзя было отрицать: что-то серьезно пошло не так.

— Леди Джон. Лейтенант Розвелл, ваш слуга, мэм.

Лейтенант поклонился с профессиональной улыбкой, которая не могла скрыть легкой морщинки на лбу. Армия тоже начинала волноваться, а это было чертовски опасно.

— Ваш слуга, мэм. Неужели вы ничего не слышали ни о лорде Джона, ни о лорде Мелтоне... о, прошу прощения, миледи, я имел в виду Его Светлость?

— То есть, ты думаешь, я лгу, паренек? — ехидно проговорила Дженни.

— О! Нет, мэм, вовсе нет, — ответил он, вспыхнув. — Но генерал захочет удостовериться, что я поговорил с миледи.

— Конечно, — сказала я примирительно, хотя сердце стучало где-то в горле. — Передайте генералу, что я не имею никаких сведений о муже, — «вернее, об обоих моих мужьях, если быть точной», — совершенно никаких. И меня это очень беспокоит.

Я никогда не была хорошей лгуньей, но сейчас я не лгала.

Гость поморщился.

— Дело в том, мэм, что армия начала отступать из Филадельфии, и всем лоялистам, остающимся в городе, рекомендовано по возможности... э-э... подготовиться, — его губы сжались на мгновение, когда он взглянул на лестницу с разрушенными перилами и кровавыми следами от кулаков. — Я... вижу, вы уже испытали некоторые... проблемы?

— О, нет, — Дженни с осуждением посмотрела на меня и, подойдя ближе к лейтенанту, положила руку ему на плечо, осторожно подталкивая к двери.

Лейтенант невольно двинулся вместе с ней, и я услышала ее бормотание:

— ... нет, всего лишь небольшая семейная ссора... это милорд...

Лейтенант бросил на меня быстрый взгляд, в котором удивление смешалось с некоторым сочувствием. Но морщины на его лбу смягчились: у него появилось кое-какое объяснение для Клинтона.

От его взгляда кровь полыхнула на моих щеках, будто действительно случился семейный скандал, во время которого лорд Джон разнес полдома, оставив на своем пути обломки, а жену бросил на милость мятежников. Хотя это действительно был семейный скандал, но обстоятельства его, скорее, походили на события из причудливого Зазеркалья, чем на обычную ссору.

Белый Кролик захлопнул нашу новую дверь за лейтенантом Розвеллом и повернулся ко мне, прижавшись к ней спиной.

— Лорд Мелтон? — спросила она, приподняв черную бровь.

— Это один из титулов герцога, который он использовал до того, как стал герцогом Пардлоу. Лейтенант Розвелл, должно быть, знал его несколько лет назад, — пояснила я.

— О, да. Что ж, лорд он или герцог, как долго мы сможем держать его спящим? — спросила она.

— Опиумная настойка сдержит его часа на два-три, — ответила я, взглянув на позолоченные дорожные часы на камине, которые каким-то образом избежали побоища. — Но вчера у него был очень тяжелый день и довольно беспокойная ночь. Он вполне может заснуть естественным сном, когда действие наркотика закончится. Если, конечно, никто не придет, чтобы обрушить наш дом прямо на наши головы, — добавила я, морщась от звуков яростной перебранки где-то поблизости.

Дженни кивнула.

— Да. Тогда я лучше пойду в типографию и по дороге посмотрю, что творится в городе. Возможно, Джейми придет туда, — добавила она оптимистично, — решив, что ему будет небезопасно приходить сюда, когда на улицах полно солдат.

Искорка надежды при этих словах вспыхнула, словно зажженная спичка. Хотя, предполагая такую возможность, я была уверена, что если Джейми вообще появился бы в городе, он бы стоял передо мной прямо сейчас. Возможно, в ярости, возможно, в смятении, но передо мной.

С началом отступления армии и сопутствующими этому общественными беспорядками ни у кого не будет ни времени, ни желания обратить внимание — не говоря уже об аресте — на высокого шотландца, подозреваемого лишь в передаче сомнительных документов. Не было никаких признаков того, что поступила ориентировка на организованный розыск моего мужа, - по крайней мере, я надеялась, что сейчас ее нет. Уильям был единственным военным, который знал, что Джейми взял лорда Джона в заложники, и, судя по манере этого паренька уходить, последнее, я полагала, что сделал бы Уильям, это выдал полный отчет о случившемся своему начальству.

Я сказала об этом Дженни, хотя согласилась, что она должна вернуться в типографию, чтобы удостовериться в благополучии семьи Фергюса и Марсали, и, кроме того, выяснить, что происходит среди повстанцев в городе.

— Ты будешь в безопасности на улицах? — спросила я, разворачивая ее плащ и приподнимая его, чтобы помочь ей одеться.

— О, я надеюсь, — сказала она бодро, — никто не заинтересуется старой женщиной. Но, полагаю, мне лучше снять мою безделушку.

Речь шла о маленьких серебряных часиках с изысканной филигранной крышечкой, которые она крепила к корсажу своего платья.

— Джейми купил мне их в Бресте, — объяснила Дженни, заметив, как я наблюдаю, пока она их откалывает. — Я сказала ему, что это глупый поступок: мне не нужно знать точное время, по крайне мере, - не больше, чем ему самому. На что он ответил: «Нет, у тебя должны быть часы, потому что, зная, который час, ты будешь иметь иллюзию некоторого контроля над обстоятельствами». Ты же знаешь, какой он, — добавила Дженни, бережно положив часы в карман, — всегда готов объяснить все, что с тобой происходит. Хотя надо отдать ему должное, не так уж часто он ошибается.

— Что ж, — открыв дверь, Дженни повернулась ко мне. — Постараюсь вернуться до того, как этот на верхнем этаже проснется, а если вдруг не смогу, то отправлю Джермейна сообщить об этом.

— Почему ты не сможешь вернуться? — с некоторым удивлением вопросила я.

— Из-за Младшего Йена, — сказала она, удивившись в свою очередь, что я не подумала об этом. — С отходом армии он может уже вернутся из Вэлли-Фордж, и, как ты знаешь, бедняга думает, что я мертва.

### Глава 16. Пространство для секретов


Иллюстрация: Кудряшова Галина. «Желтые розы».

© перевод Буртан Елена.

— А квакеры верят в рай? — спросил Йен Мюррей.

— Некоторые верят, — ответила Рейчел. Она остановилась, чтобы носком ботинка перевернуть поганку. — Нет, пёс, не трогай это. Разве ты не видишь, какого цвета пластинки под шляпкой?

Ролло, подбежавший, чтобы обнюхать гриб, отвернулся от него, пренебрежительно чихнул и, держа морду по ветру, занялся поисками более подходящей добычи.

— Тётушка Клэр говорит, что собаки не различают цвета, — заметил Йен. — А что ты имеешь в виду, говоря, «некоторые верят»? Неужели кто-то сомневается в этом?

Жизненный уклад и вера квакеров приводили Йена в полное недоумение, но объяснения Рейчел он неизменно находил занимательными.

— Наверное, они различают их по запаху. Я имею в виду собак. А что касается твоего вопроса, мы полагаем, что наша жизнь здесь, на земле, является таинством, озаренным светом Христа. Может, загробная жизнь и существует, но, поскольку никто ещё не вернулся, чтобы рассказать о ней, мы считаем, что об этом можно размышлять и строить догадки, но решение каждый принимает сам.

Они остановились в тени маленькой ореховой рощи; в мягких зеленоватых лучах пробивающегося через листву солнца Рейчел сияла таким неземным светом, что ей бы позавидовал сам ангел.

— Знаешь, я тоже не был в раю, поэтому не могу утверждать, что его не существует, — сказал Йен и наклонился поцеловать Рейчел чуть выше уха. На мгновение на её виске выступили крохотные мурашки, и это тронуло его сердце.

— А почему ты думаешь про рай? — спросила она с любопытством. — Полагаешь, в городе будут бои? Раньше я не замечала за тобой особого страха за свою жизнь.

Когда часом раньше они с Рейчел покидали Вэлли-Фордж, лагерь напоминал мешок с зерном, кишащий долгоносиками: прослышав, что люди Клинтона оставляют город, солдаты собирали и тащили из лагеря всё, что могли; отливали новые мушкетные пули, набивали патроны — они готовились выступить маршем на Филадельфию.

— А, нет. В городе сражения не будет. Вашингтон попытается настигнуть армию Клинтона во время отступления.

Йен взял Рейчел за руку — маленькую, коричневатую от загара, загрубевшую от работы, но, когда она, повернув ладонь, коснулась его своими пальцами, он ощутил их успокаивающую силу.

— Нет, я думал о маме. Мне бы хотелось показать ей такие места, как это.

Йен жестом указал на полянку, где они расположились, — с крохотным невероятно глубоким голубым родником, бившим ключом прямо из-под валуна, на котором они стояли. Над родником нависал куст дикой розы с жёлтыми цветами, окутанными гулом трудолюбивых пчёл.

— У неё в Лаллиброхе жёлтый шиповник разросся во всю стену — его ещё моя бабушка посадила, — Йен сглотнул ком в горле. — Но потом я подумал, что, может, там, на небесах, вместе с отцом она счастливее, чем здесь без него.

Рейчел крепко сжала его руку.

— Она бы всегда была с ним, неважно, живой он или мёртвый, — прошептала Рейчел и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в ответ. — А когда-нибудь ты отвезёшь меня в Шотландию, и я увижу шиповник, который посадила твоя бабушка.

Какое-то время они стояли молча. Йен почувствовал, что душе его, охваченной внезапной скорбью по матери, становится легче рядом с полной сочувствия Рейчел. Он не высказал этого вслух, но на самом деле Йен сожалел не о том, что не может показать матери красоты Америки, а о том, что не может показать ей Рейчел.

— Ты бы понравилась ей, — решился он. — Моей маме.

— Надеюсь на это, — с лёгким сомнением произнесла Рейчел. — Ты рассказывал ей обо мне, когда был в Шотландии? О том, что я принадлежу к обществу Друзей? Некоторые католики находят нашу веру предосудительной.

Йен попытался вспомнить, рассказывал ли он матери о вере Рейчел, но не смог. В любом случае, теперь это не имело значения, и он пожал плечами, выбросив мысль из головы.

— Я сказал, что люблю тебя. Этого достаточно. Если уж на то пошло, отец столько расспрашивал о тебе, хотел выяснить как можно больше. Он знал, что ты квакер, значит, и мама тоже знала об этом, — Йен подхватил Рейчел за локоть, помогая спуститься с валуна.

Она задумчиво кивнула; потом, когда они уже покидали поляну, спросила вдогонку:

— Как думаешь, должны ли люди, живущие в браке, всецело доверять друг другу. То есть, рассказывать не только о событиях, происходящих в жизни, но и делиться всеми своими мыслями?

Холодок малодушия пробежал по спине — будто мышонок скользнул холодными лапками, и Йен тяжело вздохнул. Он любил Рейчел до глубины души, но её очевидное умение читать его, как открытую книгу, а может, и слышать даже невысказанное (иногда он думал, что так оно и есть), вселяло в него тревогу.

По правде говоря, он предложил ей пойти вдвоем до переправы Мэтсонс-Форд и там встретить фургон Дэнзелла, а не ехать с ним из Вэлли-Фордж, потому что ему нужно было время и возможность уединиться, чтобы рассказать Рейчел нечто важное. Йен предпочёл бы подвергнуться пыткам индейцев-абенаки, чем поведать ей то, что собирался, но она имела право знать, независимо от того, к чему это приведёт.

— Да... Я думаю, что... ну, насколько это возможно, для каждого из них, но, думаю, должны. Я хотел сказать, что не всеми мыслями, а только важными. А... что касается событий... Иди сюда, давай посидим чуток.

Они подошли к наполовину сгнившему, покрытому мхом и серым лишайником бревну, и сели на него рядышком в ароматной тени красного кедра.

Рейчел хранила молчание, лишь одна бровь её изогнулась в немом вопросе.

— Ну, — Йен глубоко вдохнул, чувствуя, что воздуха всего леса может не хватить на этот единственный вдох. — Ты знала, что... я когда-то был женат?

Лицо её затрепетало, но удивление сменилось решимостью так быстро, что, если бы он не наблюдал за нею, то ничего бы и не заметил.

— Нет, не знала, — ответила Рейчел, одной рукой загибая складки на платье; её карие глаза пристально всматривались в его лицо. — Ты сказал, что был женат. Полагаю, сейчас ты не в браке?

Йен, покачал головой, чувствуя облегчение, — и благодарность к ней. Не каждая молодая девушка отнеслась бы к такому спокойно.

— Нет. Иначе, не говорил бы с тобой. Ну, я бы не просил тебя выйти за меня.

Рейчел слегка поджала губы и глаза её сузились.

— На самом деле, — сказала она задумчиво, — ты никогда не предлагал мне выйти за тебя замуж.

— Разве — нет? — спросил Йен ошеломлённо. — Ты уверена?

— Я бы заметила, — заверила она его серьёзно. — Нет, ничего подобного не было. И хотя я припоминаю некоторые трогательные заявления, но предложения выйти замуж не поступало.

— Но... Ну, — лицо его запылало. — Я... но ты... ты же сказала...

Возможно, она была права. Она ведь говорила... Или нет?

— Разве ты не говорила, что любишь меня?

Губы Рейчел едва заметно дрогнули, но, увидев искорку, промелькнувшую в глубине её глаз, Йен понял, что она потешается над ним.

— Слов было не так много. Но я действительно дала тебе понять, что люблю, да. По крайней мере, хотела сказать об этом.

— О, тогда ладно, — он почувствовал себя более счастливым. — Хотела.

Здоровой рукой Йен привлёк её к себе и с жаром поцеловал. Рейчел ответила на поцелуй, — слегка задыхаясь, неосознанно зажав в кулачках ткань его рубашки, а когда наконец оторвалась от него, то выглядела слегка ошалелой. Губы её припухли, кожа вокруг рта, исколотая его бородой, выделялась ярко розовым пятном.

— Может, — Рейчел сглотнула и попыталась оттолкнуть Йена, упираясь ладонью ему в грудь, — до того, как мы продолжим, может, тебе всё-таки следует закончить свой рассказ о том, что ты не женат? Кем была... твоя жена... И что с ней произошло?

Йен нехотя отстранился от Рейчел, но ни за что бы не выпустил её тёплую руку из своей — держал бережно, как маленькое тёплое живое существо.

— Её зовут Вакьотейеснонса, — сказал он и ощутил привычный внутренний сдвиг, который происходил всегда, когда он произносил это имя: как будто та черта, что отделяла его шотландскую сущность от сущности могавка, мгновенно исчезла, заставляя его неуклюже болтаться где-то посередине. — Это значит «Работающая Своими Руками», — Йен прочистил горло. — Я называл ее Эмили. Чаще всего.

Маленькая мягкая ладошка Рейчел дёрнулась в его ладони.

— Зовут? — переспросила она, моргая. — Ты сказал — зовут? Твоя жена жива?

— Год назад была жива, — произнёс он.

Рейчел высвободила свою руку, и, хотя это стоило ему немалых усилий, Йен даже не попытался помешать ей. Сложив руки на коленях и не сводя с него глаз, она проглотила комок в горле.

— Ладно, — сказала Рейчел, и её голос лишь слегка задрожал. — Расскажи мне о ней.

Йен снова глубоко вздохнул, пытаясь найти подходящие слова, но отказался от этой затеи и заговорил просто.

— Ты и в самом деле хочешь, чтобы я рассказал, Рейчел? Или тебе важно знать, любил ли я её — или люблю сейчас?

— С этого и начни, — ответила она, вскинув бровь. — Ты её любишь?

— Я... да, — ответил он, не в силах солгать ей.

Ролло, почувствовав разлад в своей стае, подхватился с того места, где отдыхал, и бесшумно переместился к Рейчел. Затем, ясно давая понять, чью сторону он принял, сел у ног девушки, и уставился на Йена поверх её колена. Выражение жёлтых глаз волка неуютно повторяло выражение глаз самой Рейчел.

— Но... — добавил он.

Бровь поползла ещё выше.

— Она... была моим убежищем, — вырвалось у него. — Когда я покинул собственную семью и стал могавком. Я ушёл к индейцам не только для того, чтобы быть с ней, но и потому, что мне пришлось.

— Пришлось сделать... что? — Рейчел была в смятении, он увидел, как её взгляд скользнул по вытатуированным линиям, пересекающим его скулы. — Тебе пришлось стать могавком? Но почему?

Йен кивнул, мгновенно ощутив твёрдую почву под ногами. Эту историю он может рассказать, ведь, в конце концов, случилось то, что случилось. Рейчел слушала его, и глаза её раскрывались всё шире. Он начал с того, как они с дядей Джейми встретили Роджера Уэйкфилда и, не разобравшись, кем он был на самом деле, решили, что этот человек изнасиловал его кузину Брианну, бросив её с ребёнком, что хотели убить его, но потом им в голову пришла идея получше...

— О, хорошо, — еле слышно сказала Рейчел.

Йен украдкой посмотрел на неё, но так и не понял — звучала ли ирония в её голосе. Кашлянув, он продолжил рассказ, — как они вместо того, чтобы убить, отдали парня племени тускарора, а те, в свою очередь, продали его в рабство могавкам, дальше на север.

— Мы хотели исключить любую возможность, что он вернётся и опять будет беспокоить Брианну, понимаешь? Только потом... — он сглотнул, воскрешая в памяти и тот страх, когда он просил свою кузину выйти за него замуж, и тот абсолютный ужас, накрывший его при виде нарисованного Брианной портрета человека, которого она любила и ждала, — волевые черты смуглого темноволосого мужчины, проданного могавкам, всплыли в его памяти.

— Ты просил руки своей кузины? Ты хотел этого? — Рейчел выглядела настороженной: наверное, думала, что он предлагал руку и сердце каждой третьей или четвёртой женщине, повстречавшейся на его пути, и Йен поспешил опровергнуть сложившееся впечатление.

— Нет, то есть... понимаешь, Брианна же... э-э... Ну, я не возражал; мы ладили, и она... я хочу сказать, что... нет, всё не совсем так, — поспешно добавил Йен, видя, как изящные брови Рейчел сходятся к переносице.

Правда состояла в том, что ему в ту пору исполнилось семнадцать, а Брианна была несколькими годами старше: он и так побаивался её; но сама идея уложить свою кузину в постель... Йен отбросил эту мысль, как ядовитую змею.

— Это была идея дяди Джейми, — Йен сказал об этом, как о чём-то само собой разумеющемся, вложив в эту фразу столько небрежности, насколько был способен, и приподнял плечо. — Чтобы у ребёнка было имя. Я сказал, что женюсь ради чести семьи.

— Ради чести семьи, — повторила Рейчел, с сомнением глядя на него. — Безусловно. Но потом...

— А когда мы выяснили, что по ошибке отдали индейцам Роджера Мака — он взял своё собственное имя МакКензи, из-за этого мы его и не признали, — то отправились его вызволять, — быстро сказал он.

К тому времени, как Йен закончил рассказывать обо всех событиях, — кульминацией которых стало его добровольное решение занять место могавка, убитого во время освобождения Роджера, и то, как женщины племени скребли песком и омывали его тело в реке, уничтожая малейшие признаки бледнолицего, выдёргивание волос и нанесение татуировок, — он надеялся, что брак с Эмили будет казаться всего лишь ещё одной красочной деталью.

Но, разумеется, это не сработало.

— Я... — сказал Йен и оборвал себя на полуслове, внезапно осознавая, что разговор может оказаться более щекотливым, чем предполагалось.

Он посмотрел на неё украдкой, сердце оглушительно стучало в ушах и горле. Рейчел не отводила от него глаза, обрамляющая губы краснота стала более заметной, наверное, оттого, что сама она немного побледнела, хотя взгляд её оставался ясным и спокойным.

— Я не был девственником, когда женился, — выпалил он.

Её бровь снова взлетела вверх.

— По правде говоря, я даже не знаю, о чём ещё тебя спрашивать, — сказала Рейчел, глядя на него с таким выражением, с каким тётушка Клэр оценивающе изучала какую-нибудь ужасную опухоль, — та вызывала у неё, скорее, восхищение, чем отвращение, — но с непреклонным видом решая, как лучше всего расправиться с этой отвратительной штуковиной. Йен горячо надеялся, что Рейчел не придёт в голову вырезать его из своей жизни, словно бородавку или гангренозный палец.

— Я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать, — отважно пообещал он. — Всё.

— Щедрое предложение, — признала она, — И я воспользуюсь им. Но мне кажется, я должна ответить тебе тем же. Не хочешь ли ты узнать, девственница ли я?

Йен раскрыл рот, и Рейчел кротко пожала плечами.

— А ты... нет? — его голос прозвучал как карканье.

— Девственница, — заверила она его, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — А почему ты принимаешь это на веру?

— Почему? — Йен почувствовал, что щеки запылали. — Да потому, что любой, кто посмотрит на тебя, сразу же поймёт — ты целомудренная девушка! — провозгласил он с чувством облегчения оттого, что смог найти, как ему казалось, разумное объяснение.

— Меня могли изнасиловать, — возразила Рейчел. — Но это ведь не значит, что я распутница, так?

— Ну, я... Нет, наверное, нет.

Он точно знал, что огромное количество людей посчитало бы, что женщина, подвергшаяся насилию, — распутная. Рейчел и сама знала это. Тонкая грань отделяла его от полнейшего замешательства, - это она тоже понимала и прилагала неимоверные усилия, чтобы не рассмеяться. Йен расправил плечи, глубоко вздохнул, и посмотрел прямо в глаза Рейчел.

— Ты хочешь услышать обо всех женщинах, с которыми я делил постель? Если так, то я расскажу тебе о них. Я никогда не брал женщину, если на то не было её желания. Впрочем, в основном я имел дело со шлюхами. Но сифилиса у меня нет, — заверил он её. — Об этом ты тоже должна знать.

Какое-то время Рейчел обдумывала его предложение.

— Думаю, детали мне не нужны, — проговорила она наконец. — Но, если мы когда-либо повстречаем женщину, с которой ты спал, я хочу знать об этом. Ты ведь не собираешься и дальше развратничать с проститутками, когда мы поженимся?

— Нет!

— Хорошо, — сказала она, не отрывая от него взгляд, но всё-таки слегка отстраняясь, откинулась назад и обхватила руками колени. — Я хочу услышать больше о твоей жене. Эмили.

Йен ощущал тепло её ноги, её тела, находившегося совсем рядом. И Рейчел не отодвинулась от него, когда узнала, что он ходил к шлюхам. Вокруг стояла тишина, и только сойка крикнула в лесу неподалёку.

— Мы любили друг друга, — наконец произнёс он тихо, глядя в землю. — И я желал её. Я... мог поговорить с ней. Тогда, по крайней мере.

Рейчел вздохнула, как будто собиралась что-то сказать, но передумала. Йен набрался мужества и посмотрел на неё. Её глаза прикипели к нему, но лицо выглядело подчёркнуто закрытым.

— Не знаю, как объяснить, — продолжил он. — Это совсем не походило на то, что я испытываю к тебе. Но я не хочу сказать, что... что Эмили мало значила для меня. Потому, что это не так, — Йен перешёл почти на шёпот, уставившись себе под ноги.

— А... сейчас тоже? — так же тихо спросила Рейчел после долгой паузы. И, сглотнув, после еще более длительного молчания, Йен кивнул.

— Но, — опять начал он и умолк, снова осторожно подыскивая слова, потому что они подобрались к самой опасной части его исповеди, — той, что может заставить Рейчел подняться и уйти, волоча за собой по камням и кустам его израненное сердце.

— Но? — и голос её наполнился нежностью.

— У могавков, — начал он, но вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание, — именно женщина решает, оставаться ей замужем или нет. Если у женщины есть причины, по которым она не хочет мужа — он ленивый пьяница, или поднимает на неё руку, или слишком воняет, когда пускает газы, — Йен украдкой посмотрел на Рейчел, и увидел, как она улыбнулась краешком рта, — это приободрило его, — то она выставляет из общего дома для семейных[57] все вещи мужа, и тому приходится вернуться жить к неженатым мужчинам. Или искать другую женщину, которая примет его у своего очага. Или уйти совсем.

— И Эмили выставила тебя? — в голосе Рейчел испуг смешался с негодованием. Йен улыбнулся ей в ответ.

— Да, так и произошло. Хотя, не потому, что я её бил. Это... из-за детей.

Йен почувствовал, что слёзы навернулись ему на глаза; от отчаяния, что не смог сдержать их, руки на коленях сами по себе сжались в кулаки. Чёрт, он же поклялся себе, что не заплачет! Она ещё подумает, что он специально разыгрывает горе, чтобы вызвать у неё жалость — или же ему придётся позволить ей заглянуть ещё глубже, а он не был готов... Тем не менее, надо рассказать ей всё, он ведь для того и начал разговор, она имеет право знать...

— Я не смог дать ей детей, — одним духом произнёс он. — Наш первенец — наша крохотная девочка, родилась слишком рано и умерла. Я назвал ее Исибейль, — тыльной стороной ладони Йен зло утёр под носом, пытаясь проглотить свою боль. — Спустя некоторое время, она — Эмили — снова понесла. И все повторилось. Когда она потеряла третьего... её любовь ко мне умерла.

Рейчел тихонько охнула, но Йен даже не посмотрел на неё. Не смог. Только сидел, ссутулившись на бревне, как поганка; голова втянута в плечи, глаза затуманены невыплаканными слезами.

Она положила маленькую тёплую ладошку на его руку.

— А твоя любовь? — спросила Рейчел. — Твоя умерла тоже?

Йен накрыл её руку своей и кивнул. И, так, держась за неё, пытался просто дышать, пока понял, что сможет говорить, и голос его не будет срываться.

— Могавки считают, что дух мужчины сражается с духом женщины, когда они... соединяются вместе на ложе. И только если его дух сумеет покорить её, она понесёт младенца.

— Понимаю, — мягко проговорила Рейчел, — значит, она винила тебя.

Йен пожал плечами.

— Я не могу сказать, что она так уж неправа, — он повернулся на бревне, чтобы встретиться с ней глазами. — И я не могу сказать, что у нас с тобой сложится по-другому. Но я спрашивал тётушку Клэр, она считает, что это как-то связано с кровью... Ну, наверно, лучше тебе самой поговорить с ней, я не всё понял и вряд ли смогу как следует объяснить. Но главное, она думает, что с другой женщиной всё может получиться иначе. Что, возможно, я смогу... Смогу подарить тебе детей.

Рейчел не дышала; он понял это только тогда, когда почувствовал её тёплый выдох, коснувшийся его щеки.

— Ты... — начал Йен, но она, привстав, прижалась к нему, нежно поцеловала в губы, затем, положив его голову себе на грудь, кончиками своего платка вытерла сначала его глаза, потом свои.

— О, Йен, — прошептала она. — Я так тебя люблю.

### Глава 17. Свобода


Иллюстрация: Емельянова Олеся. «Птичка».

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

Грей провел еще один бесконечный, хоть и менее насыщенный событиями день, наблюдая лишь за тем, как полковник Смит время от времени с бешеной скоростью строчит депеши. Скрип пера напоминал шорох удирающего таракана, и этот образ вовсе не способствовал пищеварению Грея, которое с похмелья и так плохо справлялось с кофе из обжаренных желудей и холодной кукурузной лепешкой с застывшим топленым жиром, которые ему дали на завтрак.

Однако, несмотря на физическое увечье и неопределенное будущее, он обнаружил, что, как ни странно, радуется. Джейми Фрейзер был жив, а он, Джон — не женат. С учетом этих двух замечательных фактов, сомнительные перспективы побега и гораздо более высокая вероятность быть повешенным, казалось, не вызывали особого беспокойства. Он решил ждать и вести себя с максимальным достоинством, спать, насколько позволяла головная боль, или тихонько напевать — занятие, заставлявшее Смита втягивать голову в плечи и быстрее шуршать пером.

То и дело приходили и уходили посыльные. Если бы Джон еще не знал, что континенталы не только меняют дислокацию, но и готовятся к битве, он бы это понял в течение часа. Горячий воздух был насыщен запахом расплавленного свинца и завыванием точильного колеса, и в лагере всё больше ощущалась острая необходимость действовать, которую сразу же почувствовал бы любой солдат.

Смит даже не пытался утаивать от пленника свои переговоры с посыльными и подчиненными: очевидно, он не думал, что полученная Греем информация сможет тому пригодиться. Что ж... честно говоря, Грей тоже так не считал.

Однако ближе к вечеру вход в палатку заслонила стройная женская фигура, и лорд Джон, приподнявшись, сел, стараясь не потревожить свою болезненно уязвимую голову, потому что сердце снова учащенно забилось, вызывая пульсацию в глазу.

Его племянница Дотти была одета неброско, как квакерша, но мягкая синева застиранного индиго удивительно выгодно подчеркивала ее внешность «английской розы»[58], и выглядела она просто потрясающе. Кивнув полковнику, Дотти поставила поднос на стол, прежде чем взглянуть через плечо Смита на заключенного. Ее голубые глаза расширились от шока, и Грей усмехнулся племяннице. Дэнзелл, наверняка, предупредил ее, но Джон догадывался, что должен выглядеть как пугало: с невероятно опухшим лицом и неподвижным ярко-багровым глазом.

Моргнув, она сглотнула, затем что-то тихо сказала Смиту и вопросительно мотнула головой в сторону Грея. Полковник нетерпеливо кивнул, уже взявшись за собственную ложку, а Дотти обернула плотной тряпкой одну из стоявших на подносе жестянок, из которых поднимался пар, и подошла к койке Грея.

— Боже мой, друг, — мягко сказала она, — тебя, кажется, сильно изувечили. Доктор Хантер разрешил тебе есть, сколько можешь. А он проведает тебя позже, чтобы наложить повязку на глаз.

— Спасибо, барышня, — серьезно ответил лорд Джон и, оглянувшись, чтобы убедиться, что Смит сидит к ним спиной, кивнул племяннице. — Это тушеная белка?

— Опоссум, друг, — уточнила Дотти. — Держи, я принесла тебе ложку. Рагу очень горячее, будь осторожнее.

Предусмотрительно встав между ним и Смитом, она поместила между коленями Грея жестянку, обернутую тряпкой. Приподняв брови, Дотти быстро коснулась тряпки, а затем дотронулась до звеньев его оков. Из кармана, привязанного к талии[59], она извлекла роговую ложку, а вместе с ней и нож, который быстро, как фокусник, сунула Грею под подушку.

На шее у Дотти учащенно трепетала жилка, а на висках блестел пот. Лорд Джон мягко коснулся руки племянницы и взял ложку.

— Спасибо, — снова поблагодарил он. — Скажите доктору Хантеру, что я с нетерпением жду новой встречи с ним.

***

ВЕРЕВКА БЫЛА ИЗ конского волоса, а нож тупым. Когда Грей осторожно встал с койки, уже совсем стемнело, а небольшие порезы жгли ладони и пальцы. Сердце колотилось: он чувствовал быстрые пульсирующие удары, отзывающиеся в поврежденном глазу, и надеялся, что тот не взорвется от этих толчков.

Нагнувшись, Джон взял жестяной ночной горшок и воспользовался им. Слава Богу, Смит спал очень крепко: даже если он и проснется, то, услышав знакомый шум, успокоится и, вероятно, уснет опять, подсознательно не обращая внимания на любую дальнейшую негромкую возню и считая, что Грей вновь укладывается в постель.

Дыхание Смита не изменилось. Его тихий храп напоминал жужжание пчелы, хлопочущей в цветке, — монотонный старательный гул, который слегка позабавил Грея. Он медленно опустился на колени между койкой и набитым травой спальным мешком Смита, борясь с сиюминутным безумным порывом поцеловать полковника в ухо — у того были нежные, очень розовые ушки. Это желание мгновенно исчезло, и Джон на четвереньках прокрался к краю палатки. Немного раньше он пропустил тряпки и кисейный бинт, которым Дэнзелл Хантер перевязал ему глаз, сквозь звенья кандалов, но всё равно двигался с предельной осторожностью. Если бы Грея поймали, ему бы не поздоровилось, но для Хантера и Дотти это стало бы катастрофой.

Лорд Джон долго и сосредоточенно прислушивался к часовым. Палатку полковника охраняли двое, однако пленник был совершенно уверен, что оба они в настоящее время находились у входа, греясь у огня: горячие днем, лесные соки остыли поздней ночью. У Грея тоже кровь стыла в жилах.

Он лег на землю и как можно быстрее протиснулся под краем палатки, придерживая парусину, чтобы шатер поменьше трясся. Правда, весь вечер Джон старался почаще дергать за свою веревку, так что любое колыхание палатки можно было принять за обычное.

Выбрался! Грей позволил себе разок глубоко вдохнуть воздух — свежий, холодный и пахнущий листвой, — затем поднялся, крепко прижимая к телу обмотанные тряпьем оковы, и как можно тише стал удаляться от палатки. Бежать было нельзя.

Во время вечернего визита Хантера лорд Джон, улучив краткий миг, пока Смит выходил из палатки в уборную, резким шепотом коротко поспорил с Дэнзеллом. Тот настаивал, чтобы Грей спрятался в его фургоне: все знали, что доктор собирается в Филадельфию, поэтому его отъезд не вызовет подозрений, и Грей благополучно минует патрули. Джон был признателен Хантеру за стремление спасти его, но не мог подвергать доктора (не говоря уже о Дотти) возможной опасности, — это был рискованный план. На месте Смита он, во-первых, запретил бы всем покидать лагерь, а, во-вторых, обыскал бы его, перевернув всё вверх дном.

— Нет времени, — Хантер проворно заправил конец повязки, которую он обмотал вокруг головы Грея. — И, возможно, ты прав.

Дэнзелл оглянулся: Смит мог вернуться с минуты на минуту.

— Я оставлю для тебя в своем фургоне сверток с едой и одеждой. Если решишь ими воспользоваться, буду рад. Если нет, да поможет тебе Бог!

— Постойте! — лязгнув кандалами, Грей схватил Хантера за рукав. — Как мне узнать ваш фургон?

— О, — похоже, от смущения кашлянул Дэнзелл. — На нем... На откидном задке есть нарисованный символ. Дотти купила его у... Итак, береги себя, друг, — Хантер внезапно заговорил громче. — Ешь вдоволь, но не спеша, не пей алкоголя и двигайся осторожнее. Не вставай слишком резко.

Вернулся Смит и, увидев в палатке врача, подошел поближе, дабы лично осмотреть пациента.

— Вам лучше, полковник? — вежливо осведомился Смит. — Или вы по-прежнему испытываете болезненную потребность запеть ни с того, ни с сего? Если так, могу ли я посоветовать вам спеть сейчас и выпустить пар, прежде чем я лягу спать?

Хантер, который, конечно же, слышал «В летнюю ночь» накануне вечером, издал короткий смешок, но сумел подавить его и невозмутимо удалиться.

Грей ухмыльнулся себе под нос, вспомнив сердитый взгляд Смита и вообразив, как будет выглядеть полковник через несколько часов, когда проснувшись, обнаружит, что его певчая птичка упорхнула. Лорд Джон пробирался по краю лагеря, избегая коновязей с мулами и лошадьми, легко определяемых по запаху навоза. Повозки стояли недалеко друг от друга: никакой артиллерии нет, — отметил он.

Небо было затянуто тучами, лунный серп тускло мерцал меж бегущими облаками, а в воздухе пахло надвигающимся дождем. Отлично. Есть вещи и похуже, чем сырость и холод, а дождь помешает преследованию, если до рассвета кто-нибудь обнаружит отсутствие пленника.

Грей не слышал никакого необычного шума из оставшегося позади лагеря: все звуки перекрывались биением его собственного сердца и дыханием. Фургон Хантера легко нашелся даже в мерцающей тьме. Джон думал, что под «символом» доктор имел в виду фамилию, но это была одна из картинок, которые немецкие иммигранты иногда рисовали на своих домах и сараях. Грей улыбнулся, когда облака разошлись, явив взору рисунок, и он понял, почему Дотти выбрала такое изображение: в большом круге две забавные птицы смотрели друг на друга, открыв клювы, как влюбленные голубки. Distlefink[60]. Слово всплыло у Джона в памяти: кто-то, где-то сказал ему, как зовут эту птицу, добавив, что она символ удачи.

— Отлично, — пробормотал Грей, забираясь в фургон. — Удача мне пригодится.

Лорд Джон нашел сверток под сиденьем, как и сказал ему Хантер. Потребовалось совсем немного времени, чтобы, сняв серебряные пряжки с туфель, связать вместо них боковые стороны обуви кусками кожаного шнурка, который, очевидно, предназначался для волос. Засунув пряжки под сиденье, он надел поношенный сюртук, сильно пахнущий прокисшим пивом и, как показалось Грею, застарелой кровью. Он уставился на вязаный колпак, в котором лежали две лепешки, яблоко и небольшая фляжка воды. Отвернув край головного убора, в неверном свете луны Джон прочел надпись крупными белыми буквами: «СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ».

***

ГРЕЙ ПОШЕЛ, КУДА глаза глядят: даже если бы небо было ясным, он недостаточно хорошо ориентировался по звездам, чтобы выбрать нужное направление. Единственное, чего хотел беглец, — уйти от Смита как можно дальше, не наткнувшись на другую роту ополчения или патруль Континентальной армии. После восхода солнца он сможет определить, куда двигаться: Хантер сообщил ему, что главная дорога проходит примерно в четырех милях к юго-юго-западу от лагеря.

Что могли подумать о человеке, прогуливающемся по главной дороге в кандалах, было еще одним вопросом, но отвечать на него прямо сейчас не требовалось. Примерно через час ходьбы Джон нашел укромное местечко среди корней гигантской сосны и, вытащив нож, как мог, обрезал волосы. Он аккуратно затолкал остриженные пряди под корень, натер руки грязью, а затем решительно перепачкал волосы и лицо, прежде чем надеть свой фригийский колпак[61].

Итак, замаскировавшись надлежащим образом, Грей засыпал себя толстым слоем опавшей сухой хвои, свернулся калачиком и уснул под шум дождя в вершинах деревьев, вновь став свободным человеком.

### Глава 18. Лишенный имени, бесприютный, нищий и жутко пьяный


Иллюстрация: Старинная нижняя юбка из коллекции нижнего белья Антона Приймака. Санкт-Петербург.

© перевод Коровина Юлия.

Разгоряченный и растрепанный, по-прежнему взбешенный после стычки с Ричардсоном, Уильям возвращался по многолюдным улицам к месту своего расквартирования. По крайней мере, еще одну ночь он поспит в нормальной кровати, ведь завтра несколько последних рот армии покинут Филадельфию и последуют за Клинтоном на север, бросив оставшихся лоялистов на произвол судьбы. Вилли разрывался между чувством вины и облегчением, но думать об этом сейчас у него просто не было сил.

Прибыв к месту постоя, он узнал, что его денщик дезертировал, прихватив с собой лучший мундир Вилли, две пары шелковых чулок, полбутылки бренди и инкрустированную мелким жемчугом двойную миниатюру с портретами матери Уильяма Джинивы и ее сестры — его второй мамы — Изабель.

И на данный момент это, настолько уже, черт побери, было чересчур, что Вилли даже не выругался, а лишь плюхнулся на краешек кровати и, закрыв глаза, дышал сквозь сжатые зубы, пока боль в животе не утихла. Теперь она ощущалась, будто дыра с зазубренными краями. Эти портреты хранились у Уильяма с самого рождения, и он привык перед сном желать им спокойной ночи, хотя с тех пор, как ушел из дома, обращался к ним не вслух.

Уильям сказал себе, что это не имеет значения, ведь вряд ли он забудет, как выглядели его матушки, да и дома, в Хилуотере, есть другие портреты. Маму Изабель он помнил, а в своем лице узнавал черты родной матери... Вилли невольно взглянул в зеркальце для бритья, висевшее на стене (сбегая, денщик почему-то не заметил его), и ощутил, как дыра внутри заполняется горячей смолой. Теперь он больше не замечал изгиба рта своей матери и ее темно-каштановых волнистых волос. Вместо этого он смотрел на слишком длинный нос, напоминающий острый нож, раскосые глаза и широкие скулы.

Мгновение Уильям вглядывался в это явное доказательство предательства, затем отвернулся и тяжелым шагом вышел из комнаты.

— К хренам собачьим это сходство! — выругался он и хлопнул за собой дверью.

Вилли было плевать, куда идти, но через несколько улиц он столкнулся с Линдси в компании других знакомых товарищей, настроенных на то, чтобы извлечь максимум из своего последнего вечера в почти культурном городе.

— Пойдем-ка с нами, юный Элсмир, — сказал Сэнди, решительно схватив его за ворот и подтолкнув вдоль улицы. — Давай устроим себе парочку воспоминаний, которые помогут нам скоротать долгие зимние ночи на севере, а?

Несколько часов спустя, глядя на мир сквозь дно пивного бокала, Уильям как-то осоловело подумал, а можно ли считать воспоминаниями то, чего ты не помнишь? Уже некоторое время назад он перестал следить за тем, что (и как много этого «что») он пил. А еще ему показалось, что он потерял одного, или двоих, или троих товарищей, с которыми начинал вечер, но поклясться бы в этом не мог.

Сэнди все еще был здесь и что-то говорил, покачиваясь перед ним и заставляя подняться на ноги. Уильям слабо улыбнулся служанке за стойкой и, порывшись в кармане, положил на стол свою последнюю монету. Ничего страшного, в сундуке есть еще, завернутые в запасную пару чулок.

Вслед за Сэнди Уильям вышел в ночь, которая, прильнув, обхватила его горячим воздухом, настолько густым и переполненным запахами конского навоза, человеческих экскрементов, рыбьей чешуи, увядших овощей и парного мяса, что было тяжело дышать. Несмотря на поздний час, луна еще не взошла, и, споткнувшись в темноте о булыжники, Вилли налетел на смутный силуэт, черневший перед ним в ночи — Сэнди.

А потом была дверь, пятно света и обволакивающий горячий запах выпивки и женщин — их плоть и парфюм дурманили больше, чем внезапный свет. Женщина в украшенном лентами чепце, слишком старая, чтобы быть шлюхой, улыбнулась ему, приглашая войти. Вилли приветливо кивнул ей и открыл рот, слегка удивившись тому, что разучился говорить. Продолжая кивать, Уильям закрыл рот, и женщина, наигранно рассмеявшись, проводила его к потертому креслу с подголовником, где оставила, словно посылку, за которой придет позже.

Он обмяк, сидя некоторое время, как в тумане. Пот стекал под шейным платком, увлажняя рубашку. Где-то возле ног в очаге горел огонь, а на каминной полке кипел котелок с ромовым пуншем, и запах его паров вызывал тошноту. Вилли казалось, что он тает, будто свечка, но он не мог пошевелиться и закрыл глаза, боясь, как бы его не вырвало.

Спустя какое-то время Уильям постепенно стал воспринимать голоса поблизости. Несколько минут он прислушивался, не в состоянии понять ни единого слова, но сам словесный поток как будто успокаивал, словно океанские волны. В животе сейчас немного улеглось; из-под полуприкрытых век Вилли благодушно наблюдал за мельтешением света и тени с проблесками ярких красок, похожими на стремительных тропических птичек.

Вилли несколько раз моргнул, и цвета обрели четкость: волосы и ленты, красные мундиры пехотинцев и синие артиллеристов, двигавшихся среди женщин в белых сорочках, чьи голоса напоминали птичьи — высокие и переливчатые, время от времени они резко вскрикивали или переругивались, словно пересмешники, что жили на огромном дубе возле дома на плантации в Маунт Джосайя. Но не женские голоса привлекли внимание Уильяма.

На ближайшем диванчике развалились двое драгунов, которые попивали ромовый пунш и разглядывали женщин. Вилли подумал, что они разговаривают уже довольно долго, но только теперь разобрал слова.

— Ты когда-нибудь трахал девчонку в задницу? — спрашивал один драгун второго.

Его друг, хихикнув и покраснев, покачал головой и пробормотал что-то похожее на «слишком дорого для моего кошелька».

— Нужно взять девочку, которая этого терпеть не может. — Не отрывая взгляда от женщин на другом конце комнаты, драгун чуть громче произнес: — Она зажимается, пытаясь избавиться от тебя. Но не может.

Повернув голову, Уильям с явным отвращением и брезгливостью посмотрел на мужчину, но тот не обратил на него внимания. Темноволосый, с тяжелыми чертами лица, он казался как будто знакомым, но не из тех, кого Вилли знал по имени.

— А потом ты берешь ее руку, заставляешь отвести ее назад и пощупать тебя. Боже, то, как она корчится... Она выдоит тебя получше доярки, точно тебе говорю!

Мужчина громко расхохотался, продолжая пялиться на противоположную сторону комнаты, и впервые Уильям взглянул на тех, кому адресовалась эта скотская галиматья. Там стояла группка из трех девушек: две из них в сорочках, влажная тонкая ткань которых прилипла к телам, а третья — в украшенной вышивкой нижней юбке. Но было совершенно очевидно, кому предназначались гнусные намеки драгуна: той, высокой в нижней юбке. Сжав кулаки, она взирала на драгуна с гневом, способным прожечь дыру у него во лбу.

Стоявшая чуть в стороне мадам хмуро сверлила драгуна взглядом. Сэнди исчез. Другие мужчины в дальнем конце комнаты выпивали и болтали с четырьмя девушками: они не слышали этих хамских вульгарностей. От выпитого спиртного, удовольствия и смущения приятель драгуна стал пунцовым, как его мундир.

Темноволосый драгун тоже раскраснелся: яркая линия виднелась на его тяжелой небритой челюсти там, где она прижималась к кожаному воротничку. Одна его рука рассеянно теребила покрытую пятнами пота паховую область молескиновых бриджей. Тем не менее, мужчина был слишком увлечен своей добычей, чтобы прекратить преследование.

— Причем, учти, не бери ту, что к подобному привыкла. Нужно, чтобы у нее там все было туго, — драгун немного наклонился вперед, облокотившись на колени и не сводя глаз с высокой девушки. — Но и ту, что никогда этого не пробовала, тоже не бери. Лучше, если она знает, чего ждать, понимаешь?

Посмотрев на проститутку, его приятель пробормотал что-то невнятное и поспешно отвел глаза. Уильям тоже взглянул на девушку, и когда та непроизвольно двинулась — почти отпрянула — свет свечей на миг отразился от ее гладкой светло-каштановой макушки с глянцевым блеском скорлупы свежего ореха. Иисусе Христе.

И не успев подумать, Вилли поднялся, в два нетвердых шага дошел до мадам и вежливо коснулся ее плеча. Когда она повернула к нему свое удивленное лицо с тревожной морщинкой меж бровей (все ее внимание было поглощено драгуном), Уильям медленно, чтобы слова звучали внятно, произнес:

— Я возьму вон ту, пожалуйста. Вы... высокую девушку. В нижней юбке. На всю ночь.

Выщипанные брови мадам полностью скрылись под чепцом. Она бросила взгляд на драгуна, который по-прежнему был так сосредоточен на своей жертве, что совсем не заметил Уильяма. А вот его друг заметил: он толкнул драгуна локтем и что-то прошептал ему на ухо.

— А? Что такое? — мужчина уже спешил подняться на ноги.

Уильям торопливо порылся в кармане, слишком поздно вспомнив, что совсем без гроша.

— Что за дела, Мадж?

Драгун подошел к ним, переводя гневный взгляд с мадам на Уильяма, который инстинктивно выпрямился, оказавшись на шесть дюймов выше соперника, и расправил плечи. Драгун оценил его рост и возраст и приподнял уголок верхней губы, обнажив клык.

— Арабелла моя, сэр. Уверен, Мадж найдет вам другую юную леди по вашему вкусу.

— Я вас опередил, сэр, — сказал Уильям, на четверть дюйма наклонив голову и не сводя с мерзавца глаз: он бы не удивился, если бы этот поганый содомит попытался ударить по яйцам — судя по выражению лица, сдаваться драгун не собирался.

— Так и есть, капитан Харкнесс, — быстро подтвердила мадам, встав между мужчинами. — Он уже предложил плату за девушку, а поскольку вы еще не определились с выбором...

На Харкнесса она не глядела, а кивком головы повелительно указала одной из встревоженных девушек на заднюю дверь, за которой та быстро исчезла. «Пошла за Недом», — невольно подумал Вилли, на миг смутно удивившись, откуда ему известно имя охранника.

— Вы даже не знаете, есть ли у него вообще деньги, так ведь? — Харкнесс полез за пазуху и вынул туго набитый кошелек, откуда достал внушительную пачку купюр. — Девчонка моя, — драгун противно осклабился, глядя на Уильяма. — На всю ночь.

Уильям тут же снял свой офицерский горжет и вложил серебряный полумесяц в руку мадам.

— На всю ночь, — любезно повторил он и, повернувшись, без дальнейших разговоров прошел через комнату (хотя пол, казалось, слегка покачивался под его ногами), взял Арабеллу — Арабеллу? — за руку и повел потрясенную девушку к задней двери. Проститутка явно его узнала, но, быстро взглянув на капитана Харкнесса, решила, что Уильям был «меньшим из двух долгоносиков»[62], — как говаривал в таких случаях знакомый моряк его отца.

Вилли слышал позади выкрики Харкнесса, но как раз в этот миг открылась дверь, и вошел очень большой, похожий на громилу мужчина. У него был только один глаз, который тут же уперся в Харкнесса. Охранник стал надвигаться на капитана, ступая легко, на носочках, и сжимая на ходу кулаки. «Бывший боксер, — с удовлетворением подумал Уильям. — На-ка, выкури, Харкнесс!»

Затем, придерживаясь рукой за стену, чтобы не споткнуться, он обнаружил, что поднимается вслед за круглой прыгающей попкой по той же истертой, пахнущей мылом лестнице, по которой спускался вчера, и все время думает, что, черт возьми, он скажет девушке, когда доберется до верха.

***

ВИЛЛИ СЛАБО НАДЕЯЛСЯ, что это будет не та же самая комната, но напрасно. Однако сейчас уже наступила ночь, и окна стояли открытыми. Стены и пол еще оставались теплыми после дневной жары, но пламя свечи пригибалось и мерцало от легкого ветерка, пряного от запахов реки и древесной живицы. Девушка подождала, когда Уильям войдет, затем закрыла дверь и прижалась к ней спиной, не убирая руки с круглой дверной ручки.

— Я не сделаю тебе больно, — выпалил Уильям. — Я и в прошлый раз не хотел.

Ее рука немного расслабилась, хотя девушка продолжала к нему присматриваться. Там, где она стояла, было темно, и Вилли едва различал блеск ее глаз. Дружелюбной она не выглядела.

— Ты не причинил мне боли, — ответила Арабелла, — но испортил мою лучшую нижнюю юбку и разбил графин вина. Это стоило мне порки и недельного заработка.

— Мне жаль, — сказал Уильям. — Правда. Я... я заплачу за вино и юбку.

«И чем же?» — задался он вопросом, потому что до него с опозданием дошло, что запасные чулки, в которых он хранил свои деньги, исчезли вместе с денщиком и, без сомнения, вся наличность тоже. Ну, он что-нибудь заложит, если понадобится, или займет.

— Тут уже ничего не поделаешь, — я про порку. Но я сожалею.

Арабелла тихонько хмыкнула, но, казалось, приняла извинения и, убрав руку с дверной ручки, прошла чуть дальше в комнату, так что Вилли смог разглядеть ее лицо в свете свечи. Несмотря на подозрительность и настороженность, девушка оказалась весьма хорошенькой, и внизу у него кое-что шевельнулось.

— Что ж, — проститутка оглядела его с головы до ног — точно так же, как во время их первой встречи в переулке. — Ты сказал, тебя зовут Уильям?

— Да.

Молчание слегка затянулось, став неловким, и Вилли спросил почти первое, что пришло в голову:

— Тебя действительно зовут Арабелла?

Девушка удивилась, и ее губы дрогнули, но она не рассмеялась.

— Нет. Но я ночная бабочка, а Мадж считает, что у бабочек должны быть имена, как... как... у леди?

Девушка подняла бровь, и Вилли не понял, спрашивает она о том, бывают ли у леди такие имена, как Арабелла, или о том, что он думает о воззрениях Мадж.

— Я знаком с парочкой Арабелл, — ответил Уильям. — Одной из них шесть лет, а другой — восемьдесят два.

— Они леди? — девушка махнула рукой, тут же отметая вопрос. — Разумеется, леди. Иначе ты бы не был с ними знаком. Хочешь, я пошлю за вином? Или пуншем? — Арабелла оценивающе на него посмотрела. — Хотя, если ты желаешь кое-чем заняться, я и правда думаю, что тебе лучше воздержаться от выпивки. Однако решать тебе.

Равнодушно предлагая себя, Арабелла положила руку на завязки своей юбки, но не потянула за них: она явно не стремилась побудить его «кое-чем заняться».

Вилли провел рукой по вспотевшему лицу, подумав, что ощущает запах спирта, сочившийся сквозь поры, и вытер руки о штаны.

— Нет, вина я не хочу. Как не хочу и... заниматься... ладно, это неправда, — признался он. — Я хочу... И очень, — быстро добавил Вилли, чтобы Арабелла не решила, будто он ее оскорбляет. — Но я не буду этого делать.

Девушка смотрела на него, открыв рот.

— Почему нет? — наконец спросила она. — Ты с лихвой заплатил за все, чего бы не захотел сделать — даже трахнуть меня в задницу, если тебе заблагорассудится, — ее губа чуть изогнулась.

Вилли вспыхнул до корней волос.

— Ты считаешь, я бы спас тебя от... этого, а потом сделал бы это сам?

— Да. Мужчины часто не думают о чем-нибудь, пока об этом не упомянет кто-то другой. И тогда они сами горят желанием попробовать.

Вилли возмутился.

— Похоже, вы самого низкого мнения о джентльменах, мадам!

Ее губы снова дрогнули, и девушка посмотрела на него с таким едва скрываемым весельем, что у Вилли запылали щеки и уши.

— Ладно, — холодно произнес он. — Я принимаю вашу позицию.

— А вот это что-то новенькое, — сказала Арабелла, и ухмылка сменилась ехидной улыбкой. — Как правило, бывает наоборот.

Уильям шумно втянул носом воздух.

— Я... вообще-то, я хотел предложить компенсацию, если можно так выразиться, — он с трудом пытался не отводить взгляд, — за то, что случилось в прошлый раз.

Подул слабый ветерок, взъерошивший волосы на плечах девушки и наполнивший ткань ее сорочки так, что она вздулась, и Вилли, увидев сосок, похожий в свете свечи на темную розу, сглотнул и отвернулся.

— Мой... э-э... мой отчим... сказал мне как-то, что одна его знакомая мадам говорила ему, что возможность проспать всю ночь — это лучший подарок, который можно сделать шлюхе.

— Так это у вас семейное, да? Часто посещать бордели? — ответа она дожидаться не стала. — Хотя, он прав. Ты что, действительно собираешься дать мне... поспать?

Судя по недоверию в ее голосе можно было подумать, будто Уильям предложил ей заняться чем-то гораздо более извращенным, чем трахаться в задницу.

Вилли с трудом сдержал себя.

— Вы можете песни петь или на голове стоять, если угодно, мадам, — проговорил он. — Я не собираюсь... э-э... досаждать вам. А в остальном, вы вольны делать, что хотите.

Девушка, чуть нахмурившись, уставилась на него, и Вилли понял, что она ему не верит.

— Я... могу уйти, — продолжил он, вновь чувствуя себя неловко, — но, боюсь, что капитан Харкнесс все еще здесь, и если он узнает, что ты осталась одна...

Да и сам Вилли почему-то не мог вернуться в свою темную пустую комнату. Только не сегодня.

— Думаю, Нед от него избавился, — сказала девушка и прочистила горло. — Но не уходи. Если ты уйдешь, Мадж отправит сюда кого-нибудь другого.

Без всякого кокетства и соблазнительных движений Арабелла сняла нижнюю юбку и зашла за стоявшую в углу ширму, из-за которой послышалось журчание, когда девушка воспользовалась ночным горшком.

Выйдя, она взглянула на Вилли и махнула в сторону ширмы:

— Вон там. Если ты...

— О... благодарю.

На самом деле писать хотелось очень, но при мысли, что он будет пользоваться ее горшком сразу после нее, Вилли почему-то жутко смутился.

— Я обойдусь.

Он оглянулся, нашел стул и сел, откинувшись назад и демонстративно вытянув ноги в сапогах. А потом сделал вид, что расслабился и закрыл глаза — почти.

Сквозь ресницы он увидел, что девушка внимательно разглядывала его пару секунд, затем наклонилась и задула свечу. Похожая в темноте на привидение, она забралась в свою постель (веревки скрипнули под тяжестью ее тела) и натянула на себя одеяло. Сквозь звуки борделя внизу до Вилли донесся слабый вздох.

— Э-э... Арабелла?

Благодарностей от нее он не ожидал, это правда, но кое-чего хотел.

— Что? — в ее голосе слышалась покорность: она явно ждала, что Вилли передумал и поимеет ее в задницу.

— Как тебя зовут на самом деле?

С минуту девушка молчала, решаясь, но никакой робости за этим не ощущалось, и ответила она охотно.

— Джейн.

— О. А... еще одно. Мой мундир...

— Я его продала.

— О. Э-э... Тогда спокойной ночи.

Последовало длительное молчание, наполненное невысказанными мыслями двух людей, затем послышался глубокий, раздраженный вздох.

— Иди сюда и забирайся в кровать, идиот.

***

ВИЛЛИ НЕ МОГ лечь в постель в полном обмундировании, но, чтобы пощадить стыдливость девушки и соблюсти свое изначальное намерение, рубашку снимать не стал. Он лежал почти неподвижно, пытаясь представить себя фигурой крестоносца на гробнице — мраморным памятником благородному поведению, поневоле давшим обет целомудрия, поскольку его изваяли из камня.

К сожалению, кровать была небольшой, а Уильям довольно крупным. И Арабелла-Джейн даже не пыталась не прикасаться к нему. Хорошо хоть, что она и распалять его не старалась, но уже одно ее присутствие возбуждало.

Уильям остро ощущал каждый дюйм своего тела и то, какие именно из этих дюймов соприкасаются с телом Арабеллы. Он вбирал аромат ее волос, слегка пахнущих мылом и сладостью табачного дыма. Ее дыхание тоже было сладким, с запахом жженного рома, и Вилли хотелось почувствовать этот вкус на ее губах, разделить оставшуюся липкость. Он закрыл глаза и сглотнул.

Только жутко переполненный мочевой пузырь помогал ему удерживать руки подальше от Арабеллы. Уильям находился в том состоянии опьянения, когда проблему осознаешь, но не можешь найти ее решение, а явная неспособность думать о двух вещах одновременно мешала Вилли как поговорить с девушкой, так и прикоснуться к ней.

— В чем дело? — хрипло прошептала она. — Ты извиваешься, будто у тебя в подштанниках головастики... вот только подштанников на тебе нет, так ведь? — девушка хихикнула, и ее дыхание пощекотало его ухо.

Вилли тихо застонал.

— Ну-ка, давай... — в ее голосе прозвучала тревога, и она села, повернувшись, чтобы на него посмотреть. — Ты же не собираешься блевануть в моей постели?! Вставай! Вставай сейчас же!

Она тут же толкнула его ладошками, и Вилли вывалился из кровати, покачиваясь и хватаясь за мебель, чтобы не упасть.

За распахнутым в ночь окном, в вышине, сиял бледным светом прекрасный серп луны. Приняв это за приглашение небес (каковым оно, несомненно, и являлось), Вилли, ухватившись за оконную раму, задрал рубашку и в слепом блаженстве запустил изогнутую величественной аркой струю в ночную тьму.

Чувство облегчения было настолько сильным, что он вообще ничего вокруг не замечал, пока Арабелла-Джейн не схватила его за руку и не оттащила от окна.

— Спрячься, ради Бога, пока тебя никто не увидел! — она рискнула бросить быстрый взгляд вниз, затем отпрянула назад, качая головой. — Да и ладно. Ведь вряд ли капитан Харкнесс собирался когда-нибудь предложить тебе членство в своем любимом клубе?

— Харкнесс?

Моргая, Уильям качнулся к окну, сквозь которое снизу доносился непрерывный поток ругательств и криков, но поскольку сфокусировать взгляд никак не получалось, то видел лишь мельтешащие красные мундиры, казавшиеся просто алыми в свете фонаря над дверью публичного дома.

— А, забудь. Скорее всего, он решит, что это сделала я, — мрачно произнесла Арабелла-Джейн.

— Ты девочка, — рассудительно указал Уильям. — Ты не можешь писать из окна.

— Да, не могу, не выставив себя при этом на всеобщее посмешище, — согласилась она. — Но шлюхи известны тем, что могут вылить на кого-нибудь содержимое своего ночного горшка — случайно или намеренно. И, кстати.

Девушка пожала плечами, и, зайдя за ширму, вынесла оттуда вышеупомянутую емкость, которую тут же и опрокинула в открытое окно. Снизу снова завопили, и, высунувшись наружу, Арабелла выкрикнула несколько ругательств, сочинить которые был бы горд сержант любого полка. Быстро занырнув обратно, шлюха с грохотом захлопнула ставни.

— Какая разница, за что тебя повесят — или оттрахают в задницу — за овечку или за ягненка, семь бед — один ответ, — заметила она, снова беря Вилли за руку. — Возвращайся в постель.

— Только в Шотландии шпилят овечек в задницу, — сказал Уильям, послушно следуя за девушкой. — И, кажется, в некоторых частях Йоркшира. Может, еще в Нортумбрии.

— О, правда? Значит, капитан Харкнесс откуда-то из тех мест?

— О, этот? — Уильям вдруг сел на кровать, так как комната начала безостановочно вращаться вокруг него. — Нет. Я бы сказал, что он из Девоншира, судя по его... его... речи, — завершил он, довольный, что нашел нужное слово.

— Значит, в Девоне они тоже имеют овец.

Арабелла-Джейн расстегивала ему рубашку. Вилли поднял руку, чтобы остановить ее, задумался: «А зачем останавливать»? — и рука повисла в воздухе.

— Куча овец, — ответил он. — По всей Англии много-много овец.

— Тогда, Боже, храни королеву, — пробормотала девушка, не отрываясь от работы. Последняя пуговица расстегнулась, и легкий ветерок пошевелил волоски на груди Вилли.

И тут он вспомнил, почему должен был остановить ее, но, прежде чем Уильям смог заставить свою застывшую руку завершить движение, Арабелла уже просунула голову в расстегнутую рубашку и лизнула его сосок. Рука Вилли мягко опустилась на голову девушки, которая оказалась удивительно теплой. Как и ее дыхание. И ее рука, властно обхватившая его член.

— Нет, — сказал он спустя, как ему показалось, довольно продолжительное время, но могла пройти и всего лишь секунда. Уильям опустил свою руку и неохотно сомкнул на той, обхватившей его. — Я... Я серьезно. Я тебя не побеспокою.

Арабелла не отпустила, но села и смотрела не него с озадаченным нетерпением, ясно видимым в свете фонаря, проникавшем сквозь ставни.

— Если ты мне надоешь, я велю тебе прекратить. Может, так? — предложила она.

— Нет, — повторил Вилли. Теперь он отчаянно пытался сосредоточиться: ему было важно, чтобы она поняла. — Честь. Моя честь.

Девушка тихонько хмыкнула, — то ли потеряв терпение, то ли развеселившись.

— Может, нужно было подумать о чести прежде, чем отправляться в бордель? Или кто-то затащил тебя сюда против твоей воли?

— Я пришел с другом, — с достоинством ответил Вилли. Арабелла все еще не отпускала его член, но не могла двигать рукой, потому что Уильям крепко обхватил ее своей. — Это... Не то, что я хотел сказать. Я имел в виду...

И снова слова, которые минуту назад легко приходили на ум, куда-то ускользнули, поставив его в тупик.

— Ты расскажешь мне позже, когда хорошенько подумаешь, — предложила Арабелла, и Вилли с удивлением обнаружил, что у девушки две руки, и она точно знает, как использовать вторую.

— Отпустите мои...

Черт, как же это проклятое слово?

— Пожалуйста, отпустите мои яички, мадам.

— Как пожелаете, — отчетливо произнесла она и, отпустив, снова засунула голову под его влажную вонючую рубашку, обхватила один сосок зубами и с такой силой пососала, что все последние остатки слов вылетели из головы.

После этого все происходило сумбурно, но, в основном, приятно, хотя в какой-то момент Уильям обнаружил, что пот капает с его лица на ее груди, когда, поднявшись над девушкой, он бормочет:

— Я ублюдок, я ублюдок, я ублюдок, неужели ты не понимаешь?

Арабелла-Джейн не ответила, но, протянув длинную белую руку, обхватила его за затылок и снова притянула к себе.

— Поэтому, — постепенно он пришел в себя, осознав, что говорит уже некоторое время, вопреки тому, что голова его покоится на ее плече, а ее сосок — темный и сладкий — в паре дюймов от его носа: все его мысли уплывали в ее мускусном запахе («как потеющий цветок», — думал он в полусне).

— Единственное, что у меня осталось, это мое слово. Я должен его держать.

Затем внезапно на глаза у него навернулись слезы, как только он вспомнил о прошедших минутах.

— Почему ты заставила меня нарушить слово?

Некоторое время девушка не отвечала, и Вилли решил бы, что она заснула, если бы не рука, которая блуждала по его обнаженной спине — нежно, словно ласковый шепот.

— Ты когда-нибудь думал, что, возможно, и у шлюхи имеется честь? — спросила Джейн наконец.

Если честно, то он не думал, и Вилли открыл было рот, чтобы сказать об этом, но в очередной раз слова куда-то исчезли. Уильям закрыл глаза и заснул у нее на груди.

### Глава 19. Экстренные меры


Иллюстрация: Престон Рекс. «Вереск Хайленда».

© перевод Коровина Юлия.

Сильвия Хардмен, сосредоточенно выпятив губы, хмуро рассматривала Джейми. Наконец она вздохнула и, качая головой, выпрямилась.

— Я так понимаю, ты это серьезно?

— Да, друг Сильвия. Мне как можно скорее нужно оказаться в Филадельфии. А для этого необходимо добраться до дороги. Завтра утром я должен быть в состоянии ходить, пусть даже и прихрамывая.

— Что ж, тогда, Пейшенс, принеси специальную бутылку твоего отца. А ты, Пруденс, растолки хорошую горсть горчичного семени... — Сильвия чуть придвинулась к кровати, близоруко оглядывая спину Джейми, словно прикидывая ее размеры. — Большущую горсть. Нет, возьми две — у тебя ручки маленькие.

Взяв палку-копалку с полки возле двери, женщина помедлила, прежде чем выйти.

— Не прикасайся к лицу и глазам, Пру... И ни в коем случае не трогай Частити, пока не вымоешь руки. Пусть Пейшенс займется ей, если малышка заплачет.

Только что накормленная и перепелёнатая Частити все равно капризно кряхтела. Однако Пейшенс уже выбежала из хижины, и Джейми решил, что специальная бутылка ее отца, по-видимому, где-то спрятана.

— Положите крошку рядом со мной, — предложил он, — я присмотрю за ней пока.

Нисколько не колеблясь, Сильвия так и сделала, что порадовало Джейми. И он лежал лицом к лицу с маленькой Частити, развлекая себя и ее тем, что строил рожицы. Малышка смеялась — как и хрустевшая пестиком Пруденс; а воздух хижины все сильнее густел от горячего запаха толченой горчицы. Джейми высунул язык и поводил им туда-сюда. Частити затряслась, будто крохотное желе, и в ответ высунула кончик маленького розового язычка, отчего Джейми тоже рассмеялся.

— Чего это вы все смеетесь? — открыв дверь, спросила Пейшенс.

Она придирчиво переводила хмурый взгляд с одной сестры на другую, и все расхохотались еще сильнее. Когда через пару минут вернулась миссис Хардмен с большим грязным корнем в руке, все четверо уже смеялись совершенно безо всякой причины, и Сильвия недоуменно моргнула, но затем покачала головой и улыбнулась.

— Что ж, правду говорят, что смех — отличное лекарство, — заметила она, когда веселье поутихло. Девочки раскраснелись, а Джейми — к своему удивлению — почувствовал себя немного лучше. — Могу я одолжить у тебя нож, друг Джеймс? Твой лучше подходит, чем мой.

Что правда, то правда: ее ножик был грубым, плохо заточенным железным лезвием, с рукояткой, обмотанной бечевкой. Джейми купил себе в Бресте отличный нож с рукоятью из слоновой кости и ножнами, а лезвие из закаленной стали запросто сбривало волосы на руке. Он увидел, как миссис Хардмен невольно улыбнулась от удовольствия, ощутив его в ладони, и тут же в голове вспыхнуло воспоминание: радостное удовлетворение на лице Брианны, аккуратно открывающей лезвие своего швейцарского армейского ножа.

Клэр тоже ценила хорошие инструменты. Но, прикасаясь к ним, она не столько восхищалась их элегантностью и функциональностью, сколько сразу думала о том, как собирается их использовать. И лезвие становилось уже не просто орудием труда, а продолжением руки. Собственная кисть Джейми сомкнулась в горсть, большой палец мягко потирал кончики пальцев — он вспомнил нож, который сделал для жены: гладко отшлифованная рукоять с аккуратными выемками, подогнанными под ее пальцы, чтобы ей было удобно держать. Затем Джейми крепко сжал кулак, не желая столь интимно думать о Клэр. Только не сейчас.

Строго наказав девочкам стоять подальше, Сильвия осторожно очистила корень и натерла его в маленькую деревянную миску, отворачиваясь, насколько это было возможно, от поднимавшихся паров свежего хрена, но слезы, тем не менее, ручьем текли по ее лицу. Затем, вытерев глаза фартуком и взяв «специальную бутылку», — это оказалась темно-коричневая глиняная бутылка, испачканная землей (неужели девчушка просто откопала ее?), — миссис Хардмен аккуратно налила из нее небольшое количество какого-то крепкого алкоголя. «Интересно, что это? — подумал Джейми, осторожно принюхиваясь. — Очень старый эпплджек?[63] Дважды перебродивший сливовый бренди?» Судя по всему, изначально это был какой-то фрукт, но давно миновало то время, когда сей плод висел на дереве.

Вновь закупорив бутылку, миссис Хардмен расслабилась, словно с облегчением от того, что содержимое и в самом деле не взорвалось, пока его наливали.

— Ну, что ж, — сказала она, подходя, чтобы забрать Частити, которая недовольно запищала, когда ее уносили от Джейми: она явно воспринимала его как большую игрушку, — это должно настояться несколько часов. Тебе нужно тепло, и хорошо бы тебе поспать, если сможешь. Знаю: ты провел бессонную ночь, и сегодняшняя, возможно, будет не лучше.

***

СО СМЕШАННЫМ ЧУВСТВОМ тревоги и любопытства Джейми набирался мужества при мысли о том, что ему предстоит выпить настойку хрена на спирту. Как только он понял, что миссис Хардмен не собиралась поить его этой микстурой, тревога улеглась, но вернулась с новой силой, когда спустя мгновение он оказался лежащим на кровати лицом вниз и с задранной до подмышек рубашкой, а хозяйка принялась энергично втирать состав в его ягодицы.

— Осторожней, друг Сильвия, — выдавил Джейми, пытаясь повернуть голову настолько, чтобы освободить рот от подушки и одновременно не скрутить спину и не разжать ягодицы. — Если капнете это мне прямо в ложбинку на заднице, я могу внезапно и слишком буйно излечиться.

Сильвия весело фыркнула, отчего шевельнулись волоски на его пояснице — там, где плоть все еще щипало и покалывало от ее втираний.

— Моя бабушка всегда говорила, что это снадобье мертвого на ноги поднимет, — заметила женщина тихим голосом, чтобы не разбудить девочек, которые, завернувшись в одеяла, лежали у очага, похожие на гусениц. — Возможно, она была менее аккуратной, когда его наносила.

***

«ТЕБЕ НУЖНО ТЕПЛО», — говорила миссис Хардмен. Однако Джейми казалось, что от воздействия настойки из хрена и горчичника на пояснице он может в любой момент воспламениться. Джейми был уверен, что его кожа покрылась волдырями. «Знаю, ты провел бессонную ночь, и сегодняшняя, возможно, будет не лучше». И друг Сильвия не ошиблась.

Джейми пошевелился, пытаясь осторожно повернуться на бок, не зашумев и не сдвинув горчичник, который Сильвия привязала к его пояснице полосками разорванной фланели, обмотав их вокруг тела, но те все время норовили соскользнуть. То, что во время движения боль действительно стала гораздо слабее, очень обнадежило его. С другой стороны, возникло ощущение, что кто-то постоянно водит сосновым факелом в паре дюймов от его тела. И хотя миссис Хардмен была очень осторожна, натирая его от грудной клетки до колен, капелька свирепой настойки попала ему на яйца, вызвав ощутимый и довольно приятный жар между ног, а также непреодолимое желание ёрзать.

Джейми не ёрзал, пока Сильвия натирала его, и не произнес ни слова, особенно, когда увидел состояние ее рук, красных, будто панцирь омара, с молочно-белым волдырем, вздымающимся сбоку на большом пальце. Она тоже ничего не сказала, просто опустила его рубашку, когда закончила, и легонько похлопала по ягодицам, а потом, вымыв руки, осторожно смазала их топленым жиром.

Теперь Сильвия тоже спала, свернувшись калачиком в углу скамьи с высокой спинкой. Колыбелька малышки Частити стояла возле ее ног на безопасном расстоянии от собранных в кучку углей в очаге. Время от времени один из тлеющих кусочков дерева с громким треском и фонтанчиком искр раскалывался.

Джейми осторожно попробовал потянуться. Лучше. Но, вылечится он к утру или нет, он уйдет, даже если ему придется ползти к дороге на локтях. Хардмены должны спать в своей кровати. И он должен вернуться в свою. В постель Клэр.

От этой мысли жар в его плоти расцвел вверх по животу, и Джейми заёрзал. Его воспоминания и думы о Клэр тоже заёрзали, и он схватился за одну, прижав ее, будто непослушную собаку.

«Она не виновата, — думал Джейми яростно. — Клэр не сделала мне ничего плохого. Они считали, что я умер». Марсали рассказала ему об этом — как и о том, что, узнав о смерти Джейми, лорд Джон поспешил жениться на Клэр, чтобы защитить от неизбежного ареста не только ее, но и Фергюса с Марсали.

Да, а потом он взял ее в свою постель! Левая рука сжалась в кулак, и костяшки пальцев отозвались резкой болью. «Никогда не бей их по лицу, парень, — говорил ему Дугал целую жизнь назад, когда они наблюдали за кулачным боем между двумя воинами Колума во дворе замка Леох. — Бей в чувствительные места».

По самому чувствительному ему и врезали.

— Она не виновата, — бормотал Джейми себе под нос, беспокойно ворочаясь на подушке. Но что, черт побери, произошло? Как это у них вышло? Почему?

Джейми казалось, что его лихорадит, волны жара, пробегавшие по всему телу, туманили разум. И, словно полупрозрачное видение из лихорадочных снов, он увидел обнаженную плоть Клэр, бледную и мерцающую от пота во влажной ночи, скользкую под рукой Джона Грея...

«Мы оба трахали тебя!»

Возникло ощущение, будто кто-то положил ему на спину горячий гирдль[64]. Низко зарычав от раздражения, Джейми снова повернулся на бок и нащупал повязки, удерживающие жгучий горчичник на коже, и, наконец, выпутался из его жарких объятий. Стремясь охладиться телом и отвлечься разумом, он откинул одеяло, которым укрывался, и сбросил горчичник на пол.

Но хижина по самую крышу была заполнена душным теплом от очага и спящих тел, а жар, которым пылал Джейми, казалось, угнездился у него между ног. Пытаясь успокоить мысли и стараясь не корчиться, Джейми зажал кулаками простыню.

— Господи, помоги мне отстраниться от этого, — прошептал он по-гэльски. — Даруй мне милосердие и прощение. Помоги понять!

Но взамен рассудок послал ему воспоминание о холоде — мимолетное ощущение, которое одновременно освежило и заставило вздрогнуть. Оно исчезло в мгновение ока, но руку покалывало от прикосновения к стылому камню, прохладной земле, и, закрывая глаза, Джейми ухватился за это воспоминание и вообразил, как прижимается горячей щекой к стене пещеры.

Потому что это была его пещера. Место, где он скрывался, где прожил несколько лет после Каллодена. Там тело его так же ломило от боли и жара, трясло от ярости и лихорадки, одиночества и кратких, сладких, утешительных снов, в которых он снова встречал свою жену. И Джейми почти ощутил тот холод и мрачный озноб: тогда ему казалось, что он убьет его, но сейчас озноб даровал облегчение в пустыне его мыслей. Он представил, как прижимается голой горящей спиной к шершавой и влажной стене пещеры, желая, чтобы холод проник в его плоть и погасил огонь.

Его напряженное тело немного расслабилось, и Джейми задышал медленнее, упорно игнорируя застарелые затхлые запахи хижины, готовки и не слишком часто мытых тел, паров хрена со сливовым бренди и горчицы. Пытаясь наполниться пронзительной чистотой северного ветра, благоуханием ракитника и вереска.

И запах, который он почувствовал, оказался...

— Мэри, — потрясенно прошептал Джейми и распахнул глаза.

Пахнуло зеленым луком и недозрелой вишней. Холодной вареной курятиной. Теплой женской плотью и одеждой, отдающей резковатым потом, перекрывающимся мягким жирным запахом щелочного мыла его сестры.

Джейми сделал глубокий вдох, словно пытаясь как можно сильнее наполнить легкие, но прохладный воздух Хайленда улетучился, а вместо него он щедро вдохнул жгучей горчицы и закашлялся.

— Ну, да, ладно, — раздраженно пробормотал он Богу. — Ты ясно выразился.

Он не искал женщину, даже живя в пещере, в самом своем жалком одиночестве. Но когда накануне его отправки в английскую тюрьму к нему пришла Мэри МакНаб, в ее объятиях он нашел утешение в своем горе. Мэри не заменила Клэр — Джейми никогда ее так не воспринимал. Это был лишь отчаянно необходимый и с благодарностью принятый дар прикосновения, возможность хоть на короткое время не быть одному. Как вообще он мог считать неправильным, что Клэр сделала то же самое?

Вздохнув, Джейми повертелся, чтобы принять более удобную позу. Маленькая Частити тихонько заплакала, и, шурша одеждой, Сильвия Хардмен тут же села, с сонным шепотом склонившись над колыбелью.

Впервые Джейми поразило имя ребенка[65]. Малышке было, возможно, три или четыре месяца. Как долго отсутствует Габриэль Хардмен? Судя по тому, что говорили девочки, больше года. Вот уж воистину — Целомудрие. Было ли это имя всего лишь естественным спутником Благоразумия и Терпения[66] или личной острой горечью миссис Хардмен — упреком ее пропавшему мужу?

Джейми закрыл глаза, пытаясь обрести прохладу в темноте. Он решил, что горел достаточно долго.

### Глава 20. О королях и капусте


Иллюстрация: Бородачева Елена. «Бабочка».

© перевод Коровина Юлия.

Джейми отправился к дороге перед самым рассветом. От помощи Пруденс и Пейшенс он отказался, однако девочки настояли на том, чтобы пойти с ним на тот случай, если его внезапно разобьет паралич, и он упадет плашмя или попадет ногой в норку суслика и подвернет лодыжку. Девочки считали, что сил у Джейми еще маловато, но были достаточно хорошо воспитаны, и потому держались примерно в футе от него с обеих сторон с порхающими возле его локтей руками, похожими на белых мотыльков, бледневших в предрассветных сумерках.

— В последние дни не так уж много повозок едет в город, — заметила Пейшенс, и в ее голосе надежда боролась с беспокойством. — Ты можешь и не найти ни одной тебе попутной.

— Меня устроит даже навозная тележка или повозка с капустой, — заверил ее Джейми, уже поглядывая на дорогу, — мое дело не терпит отлагательств.

— Мы знаем, — напомнила ему Пруденс, — мы же лежали под кроватью, когда Вашингтон тебя назначил.

Она говорила с заметным холодком, как и положено квакеру, выступающему против ведения военных действий, и Джейми улыбнулся, глядя на ее серьезное личико с широким ртом и добрыми, как у матери, глазами.

— Не о Вашингтоне я переживаю, — сказал он. — Я должен увидеть свою жену, прежде... прежде всего остального.

— Ты давно с ней не виделся? — удивленно спросила Пруденс. — Почему?

— Меня задержали дела в Шотландии, — ответил Джейми, решив не упоминать, что видел жену всего-навсего два дня назад. — Там не телега едет? Как думаешь?

На самом деле, это оказался погонщик со стадом свиней, и Джейми с девочками пришлось спешно убраться с обочины, чтобы их не покусали или не затоптали. Однако к тому времени, когда солнце полностью взошло, дорогу заполонил обычный поток людей и повозок.

Как девочки и говорили, большинство двигалось из Филадельфии: семьи лоялистов, которые не могли себе позволить уплыть на корабле, бежали из города с тем, что смогли взять с собой. Некоторые везли вещи на повозках или ручных тележках, а многие забрали лишь то, что по силам было нести самим: на спине или в руках. Встречались также британские солдаты, шедшие группами и колоннами — судя по всему, чтобы помогать лоялистам уйти и защищать их от нападения или ограбления, если вдруг мятежники-ополченцы появятся из леса.

Это напомнило о Джоне Грее, который, слава Богу, на несколько часов исчез из головы. Джейми безжалостно снова выкинул его прочь, пробурчав под нос: «Да, там и оставайся». Но невольно поймал себя на другой мысли: а что, если ополченцы сразу же освободили Грея, и он уже вернулся в Филадельфию? С одной стороны, Джон позаботится о безопасности Клэр: в этом Джейми мог ему доверять. Но с другой...

Ладно, хорошо. Если он войдет в дом и обнаружит рядом с ней Грея, то просто заберет Клэр с собой и ничего не скажет. Разве что...

— Тебе все еще плохо от хрена, друг Джейми? — вежливо спросила Пейшенс. — Ты так страшно сопишь. Возьми-ка лучше мой носовой платочек.

***

В лесах недалеко от Филадельфии.


ГРЕЙ ВНЕЗАПНО ПРОСНУЛСЯ среди бела дня от того, что ему в живот ткнули мушкетным дулом.

— Вылезай оттуда с поднятыми руками, — произнес холодный голос.

Открыв здоровый глаз, Джон увидел, что обратившийся к нему человек одет в потрепанный мундир офицера-континентала, домотканые бриджи и рубашку без шейного платка. Венчала образ мягкая фетровая шляпа с широкими опущенными полями, один из краев которых был заколот наверх пером индейки. Мятежник-ополченец. У Джона чуть сердце не выскочило. Он неуклюже выполз из своего убежища и встал, подняв руки.

Державший его на мушке мужчина моргнул, глядя сначала на побитое лицо Грея, а затем на кандалы с полосками кисейных бинтов, свисавшими со ржавых звеньев цепи. Он чуть отвел мушкет в сторону, но не опустил его. Теперь, когда Грей встал на ноги, он увидел еще несколько человек, которые также рассматривали его с большим интересом.

— А... откуда вы сбежали? — осторожно поинтересовался офицер с мушкетом.

На ум пришло два возможных варианта ответа, и Джон выбрал более рискованный. Если сказать, что из тюрьмы, то его либо оставят в покое, либо, в худшем случае, уведут с собой, но не раскуют — и при любом раскладе он все равно останется в цепях.

— Меня заковали в кандалы по приказу британского офицера, который арестовал меня как шпиона, — на голубом глазу ответил Джон, подумав, что в известной степени он сказал истинную правду.

Мужчины с интересом загомонили и сошлись теснее, чтобы посмотреть на него, а направленный на Джона ствол мушкета опустился.

— Вот как, — захвативший его офицер говорил довольно грамотно, хоть и с легким дорсетским акцентом. — И как же вас зовут, сэр?

— Бертрам Армстронг, — не задумываясь представился Джон, использовав два своих средних имени. — Мне было бы приятно узнать и ваше имя, сэр.

Мужчина немного поджал губы, но ответил вполне охотно.

— Преподобный Пелег Вудсворт, капитан Шестнадцатой Пенсильванской, сэр. А из какой вы роты?

Грей увидел, как взгляд Вудсворта метнулся к его фригийской шапочке с дерзким девизом.

— Я еще не вступил в роту, сэр, — объяснил он, чуть смягчая свой собственный выговор. — На самом деле, я как раз собирался сделать это, когда наткнулся на британский патруль и сразу же, как видите, попал в капкан.

Джон приподнял запястья, звякнув цепями. Снова послышался заинтересованный гомон, на сей раз с явственной нотой одобрения.

— Ну, что ж, — сказал Вудсворт и поднял мушкет на плечо. — Идемте с нами, мистер Армстронг, и, я думаю, мы сможем облегчить ваше затруднительное положение.

### Глава 21. Чертовы мужчины


Иллюстрация: Бэджес Ноэль. «Кулак».

© перевод Коровина Юлия.

Они добрались до проселка, по которому двигались роты ополченцев, лошади, мулы и повозки. Рейчел удалось посадить на груженую мешками с ячменем телегу рядом с возницей, Йен быстро шел, а Ролло бежал рядом до самой переправы Мэтсонс-Форд, где была назначена встреча с Дэнзеллом и Дотти. Они прождали их почти до полудня, но Дэнни с фургоном так и не появился, и никто из переправлявшихся там вброд ополченцев его не видел.

— Возникло что-то непредвиденное, — сказала Рейчел, безропотно пожимая плечом. — Нам лучше добираться самим. Может, на главной дороге удастся найти повозку, которая доставит нас в город.

Она не беспокоилась: родным каждого доктора приходится уметь в любой момент позаботиться о себе самим. И Рейчел нравилось быть наедине с Йеном — разговаривать, глядеть на его лицо.

Йен согласился, что это разумно, и, держа обувь в руках, они переправились вброд на другой берег, с облегчением шлепая по холодной воде. Даже в лесу воздух был жарким и душным, беспокойным от блуждавшего вдалеке грома, который так и не приблизился настолько, чтобы изменить ситуацию к лучшему.

— Подержи-ка, — сказал Йен, протягивая Рейчел свои мокасины, ружье и ремень с пороховым рожком, мешочком с пулями и кинжалом. — Отойди чуток назад, ладно?

Он увидел глубокую впадину (темную, манящую тень в волнах потока) — промоину, образованную в русле речки настойчивым водоворотом. Перепрыгнув с камня на камень, Йен нырнул с последнего прямо в углубление, плюхнувшись, словно брошенный булыжник. Стоявший по брюхо в воде и вымокший до загривка Ролло гавкнул и, повиляв своим огромным хвостом, окатил Рейчел брызгами.

Мокрая голова Йена появилась на поверхности, и длинной жилистой рукой он потянулся к ноге Рейчел, приглашая присоединиться. Рейчел не отступила, но, держа ружье в вытянутой руке, подняла бровь, и Йен, отказавшись от своей затеи, стал на четвереньках карабкаться из впадины. Стоя посреди брода, он встряхнулся, как и Ролло, обрызгав Рейчел ледяными каплями.

— Не хочешь искупаться? — спросил Йен, с улыбкой забирая у нее свое оружие и вытирая брови и подбородок тыльной стороной ладони. — Разом охладишься.

— Я бы искупалась, — ответила Рейчел, размазывая рукой холодные капли по вспотевшему лицу, — если бы моя одежда так же не боялась никаких стихий, как и твоя.

Йен прыгнул в воду в потертых леггинах[67] из оленьей кожи, набедренной повязке и ситцевой рубашке, настолько полинявшей, что красные цветы на ней почти сливались с коричневым фоном. Ни вода, ни солнце уже никак на его одежду не повлияли бы, и, мокрый или сухой, Йен выглядел одинаково — в то время как Рейчел весь день будет напоминать крысу-утопленницу (к тому же, неприличную крысу-утопленницу, учитывая, что влажные и полупрозрачные сорочка и платье прилипнут к ее телу).

Эта праздная мысль мелькнула как раз в тот момент, когда Йен застегивал свой ремень, и движение привлекло взгляд Рейчел к полотняной набедренной повязке[4] — или, вернее, к тому месту, которое приоткрыл заправляемый кусок ткани, когда Йен поднял его, чтобы подоткнуть под пояс.

Рейчел с шумом втянула воздух, и Йен с удивлением посмотрел на нее.

— Ты чего?

— Ничего, — и ее лицо вспыхнуло, несмотря на холодную воду. Но Йен, следуя за направлением ее взгляда, посмотрел вниз, потом снова прямо ей в глаза, отчего у Рейчел возникло сильное желание тут же прыгнуть в речку, — и плевать на то, что испортится одежда.

— Тебя это напрягает? — спросил Йен, подняв брови и поддернув влажный конец набедренной повязки, опустил ткань.

— Нет, — с достоинством ответила Рейчел. — Я уже видела такой, ты знаешь. Много таких. Просто не...

«Не тот, с которым я вскорости собираюсь познакомиться самым тесным образом».

— Просто не... твой.

— Не думаю, что он слишком отличается от обычного, — серьезно заверил ее Йен. — Но ты можешь посмотреть, если хочешь. На всякий случай. В смысле, я не хотел бы, чтобы ты испугалась.

— Испугалась, — повторила Рейчел, выразительно посмотрев на Йена. — Если ты думаешь, что после месяцев жизни в военном лагере у меня остались хоть какие-нибудь иллюзии как насчет объекта, так и насчет самого процесса... Сомневаюсь, что я буду потрясена, когда случай... — она осеклась, но слишком поздно.

— Представится, — закончил за нее Йен, расплывшись в улыбке. — Знаешь, думаю, я буду очень разочарован, если нет.

***

ЕЕ БРОСИЛО В жар, который, казалось, сбежал от корней волос прямо в нижнюю часть живота, но Рейчел не рассердилась, что Йен потешается над ней: бальзамом для ее души было все, отчего он вот так улыбался.

С тех пор, как пришли ужасные известия о затонувшем корабле, Йен находился в подавленном состоянии. И, хотя он почти не говорил об этом и переносил горе со стоицизмом, — естественным, как она думала, и для горцев Хайленда, и для индейцев — он не пытался скрывать от нее свою скорбь. И Рейчел была этому рада, хотя и печалилась о мистере Фрейзере, к которому испытывала глубокое уважение и симпатию.

Ее разбирало любопытство: какая она — мать Йена, смогла бы она поладить с этой леди? В лучшем случае, у нее у самой снова появилась бы мама — и это стало бы величайшим благословением. Но на лучшее Рейчел не рассчитывала: она сомневалась, что Дженни Мюррей будет более довольна женитьбой сына на квакерше, чем Собрание Друзей намерением Рейчел выйти замуж за мужчину-воина — и к тому же католика. Она не была уверена в том, чтó из этого приведет их в бóльший ужас, но знала наверняка: татуировки Йена померкнут в сравнении с его приверженностью Папе Римскому.

— Ты думала о том, как нам пожениться? — Йен, шедший впереди и убиравший с пути ветки, остановился и повернулся, чтобы Рейчел поравнялась с ним: тропинка стала достаточно широкой, и можно было идти рядом.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Думаю, я не смогу искренне принять католическую веру — не больше, чем ты с чистой совестью сможешь жить как квакер.

— Значит, квакеры женятся только на квакершах? — криво усмехнулся Йен. — Думаю, выбор у вас небольшой. Или в итоге вы все женитесь на двоюродных братьях и сестрах.

— Квакеры женятся на квакершах или их изгоняют из Собрания, — ответила Рейчел, игнорируя сарказм о кузенах. — За редким исключением. Брак между квакером и не-квакером могут одобрить в чрезвычайных обстоятельствах — после того, как комитет по ясности[5] встретится с женихом и невестой. Но это редкость. Боюсь, что даже у Доротеи могут возникнуть трудности, несмотря на явную искренность ее обращения.

Йен рассмеялся, подумав о невесте Дэнни. Вот уж кто не воспринимался скромной квакершей, так это леди Доротея Жаклин Бенедикта Грей. Хотя, если уж на то пошло, Рейчел полагала, что все, кто считали женщин-квакеров скромницами, просто никогда с ними не общались.

— Ты спрашивала Дэнни, что они собираются делать?

— Нет, — призналась Рейчел. — Сказать по правде, я как-то боюсь спрашивать.

Густые брови Йена взлетели.

— Боишься? Почему?

— Из-за него и из-за нас с тобой. Ты же знаешь, что нас с Дэнни изгнали из Общества в Вирджинии — или, скорее, брата изгнали, а я ушла с ним. Это очень сильно на него повлияло, и я знаю, что больше всего на свете Дэнни хотел бы жениться на Дотти как положено — перед свидетелями в Собрании, к которому они оба принадлежали бы.

Йен метнул на нее взгляд, и Рейчел знала, что он собирается спросить, не чувствует ли она то же самое, и потому поспешила опередить его.

— Но есть другие квакеры, такие же, как Дэнни: люди, которые не могут смириться с мыслью о капитуляции перед королем и чувствуют необходимость помогать Континентальной армии. Они называют себя «Воюющие квакеры».

Рейчел не могла не улыбнуться от названия: оно включало в себя такие несовместимые понятия[68].

— Некоторые из них время от времени устраивают собрания в Вэлли-Фордже, но Ежегодным Собранием Филадельфии эти встречи не признаны. Дэнни имел с ними дело, но пока не примкнул к ним.

— Вот как?

Тропа снова сузилась, и Йен пошел впереди, поворачивая голову и говоря через плечо, чтобы она знала, что он слушает. Рейчел немного отвлеклась: влажная оленья кожа медленно высыхала, обхватывая длинные мускулистые голени Йена, и это напомнило о его набедренной повязке.

— Да, — отозвалась Рейчел, возвращаясь мыслями к разговору. — Но штука в том... Ты знаешь, что такое религиозный диспут, Йен?

Йен снова рассмеялся.

— Я думала, что нет, — сухо сказала она. — А я знаю. И суть в том, что, когда группа тех... тех личностей, которые не согласны с основным учением о...

— Ты о еретиках? — с готовностью подсказал он. — Но квакеры ведь не сжигают людей?

— Я о тех, кого, скажем так, Дух Святой направил иной дорогой, — посуровела Рейчел. — И нет, не сжигают. Но я веду к тому, что, когда такая группа изменяет один из пунктов основной доктрины, ее представители склонны гораздо строже придерживаться остальных убеждений и становятся даже более непримиримыми, чем исходная группа.

Йен и Ролло подняли головы: раздувая ноздри, оба охотника поворачивались во все стороны, но затем слегка встряхнулись и продолжили путь.

— Да, и что? — спросил Йен, напомнив Рейчел, что слушает.

— А то, что, если даже Дэнни решит присоединиться к собранию «Воюющих квакеров», они могут оказаться настолько непреклонными, что откажутся принять в свои ряды Дотти. Хотя, с другой стороны, если они ее примут, то не исключено, что они хотя бы рассмотрят и возможность нашего брака...

Рейчел пыталась говорить с оптимизмом, но, по правде говоря, скорее рак на горе свистнет, чем какое бы то ни было Собрание Друзей примет Йена Мюррея или Йен станет квакером.

— Ты слушаешь, Йен? — резко спросила она, потому что мужчина и собака вновь насторожились.

Уши Ролло бдительно поднялись, а Йен, сняв винтовку с плеча, взял ее в руку. Через несколько шагов Рейчел услышала то же, что и они, — отдаленные звуки колес повозок и марширующих ног. Армия в движении. И, несмотря на жару, от этой мысли тонкие волоски у нее на руках встали дыбом.

— Что? — Йен рассеянно повернулся к ней, затем его лицо стало осмысленным, и он улыбнулся. — А, нет. Я размышлял, какие обстоятельства Друзья назвали бы чрезвычайными?

Рейчел и сама на миг об этом задумалась.

— Ну... — неуверенно начала она.

По правде говоря, она понятия не имела, какое исключительное обстоятельство сделает такой брак мыслимым, а тем более приемлемым.

— Мне просто пришла в голову идея, — продолжил Йен, прежде чем Рейчел смогла что-нибудь придумать. — Дядя Джейми рассказывал мне, как поженились его родители. Его отец выкрал его маму у ее братьев, и паре пришлось прятаться, где только можно, потому что МакКензи из Леоха — это не те люди, с которыми ты захочешь встретиться, когда они в ярости.

Рассказывая, Йен воодушевился.

— Пожениться в церкви они не могли, потому что необходимо было официально огласить помолвку, и их обнаружили бы сразу, как только они пришли переговорить со священником. Так что, они прятались до тех пор, пока Эллен — это моя бабушка, ага? — уже была беременной на большом сроке, а потом они перестали скрываться. В таких обстоятельствах ее братья не могли противиться браку, и они поженились.

Йен пожал плечами.

— Так что, я просто подумал, воспримут ли Друзья будущего ребенка как чрезвычайное обстоятельство?

Рейчел уставилась на него.

— Если ты думаешь, что я лягу с тобой до брака, Йен Мюррей, — проговорила она ровным голосом, — ты просто не представляешь, насколько чрезвычайными могут стать твои собственные обстоятельства.

***

К ТОМУ ВРЕМЕНИ, когда они достигли главной дороги, ведущей к Филадельфии, шум заметно усилился — как и людской и транспортный потоки, его издающие. Дорога, по которой в обе стороны перемещались путники и повозки, везущие продовольствие в ближайшие населенные пункты, и в обычные-то дни была оживленной. Теперь же она казалась полностью забитой ревущими мулами, кричащими детьми, измученными родителями, зовущими своих отпрысков и толкающими вперед нагруженные домашним скарбом ручные тележки и тачки, да нередко еще и с разобиженной свиньей, которую волочили рядом, привязав веревкой за шею, или корзиной цыплят, неустойчиво качающейся поверх остальных пожитков.

И на дороге, и вокруг, и посреди скопления мирных жителей, спасавшихся бегством на своих двоих, находилась армия: вспотевшие в своих мундирах солдаты с лицами более пунцовыми от жары, чем их полинявшая униформа, маршировали колоннами по двое, скрипя гамашами и кожаными ремнями; виднелись небольшие подразделения кавалерии, все еще нарядные на своих лошадях, отряды одетых в зеленое гессенцев; то тут, то там расположились по обочинам дороги роты пехоты, которые обеспечивали поддержку офицерам, останавливавшим повозки, одни реквизируя, а другие отпуская.

Йен постоял в тени деревьев, оценивая ситуацию. Солнце почти над головой — времени навалом. И у них нет ничего, что понадобилось бы армии: никто их не остановит.

Он знал, что тут есть и ополченцы. Им с Рейчел встретились несколько отрядов в лесу. По большей части они старались держаться в стороне от дороги, но осторожно, по одному, по двое или по трое проходили и по обочинам, не таясь, однако и не привлекая к себе внимания.

— Смотри! — воскликнула Рейчел, крепче сжав его руку. — Это Уильям!

Она указала на высокого офицера на другой стороне дороги и взглянула на Йена. Ее лицо светилось, словно блики солнца на воде.

— Мы должны с ним поговорить!

В ответ Йен сжал ее плечо и ощутил трепет в ее плоти — но также и необыкновенную хрупкость косточек под ней.

— Не ты, — возразил он, указав подбородком на тяжело шагающих, вспотевших и покрытых пылью обозленных солдат. — Я не хочу, чтобы ты даже близко к ним подходила.

Глаза Рейчел сузились лишь самую чуточку, но Йен уже был однажды женат и тут же убрал руку с ее плеча.

— В смысле, — поспешил объяснить он, — я сам схожу и поговорю с Уильямом. И приведу его сюда.

Рейчел открыла рот, чтобы ответить, но, прежде чем успела заговорить, Йен уже торопливо продирался сквозь закрывавшие их кусты.

— Жди, — строго приказал он Ролло, на миг повернувшись.

Пес, удобно примостившийся подле ног Рейчел, даже не шелохнулся, но ухом дернул.

Уильям стоял у дороги и выглядел разгоряченным, усталым, взъерошенным и совершенно несчастным. «Ну, еще бы», — подумал Йен с некоторым сочувствием. Он знал, что парень сдался в Саратоге и, скорее всего, вот-вот отправится в Англию (это если повезет) или надолго застрянет в грязной съемной комнатушке где-нибудь далеко на севере, верный обязательству не участвовать в военных действиях. В любом случае его действительная военная служба на некоторое время приостановлена.

При виде Йена Уильям резко изменился в лице: сначала удивился и возмутился, затем, быстро оглядевшись, одумался и принял строгий вид. На мгновение Йен поразился, что так легко понимает, что чувствует Вилли, но потом вспомнил, почему. Дядя Джейми сдерживал свои эмоции в компании, но не таился от Йена. Однако Йен не показал, что прочел на лице Уильяма больше, чем то выражение раздраженного узнавания, которое парень сейчас изобразил.

— Скаут, — сказал Уильям, едва заметно кивнув.

Говоривший с ним капрал без интереса взглянул на Йена и, отдав честь капитану, занырнул в проходящий мимо людской поток.

— Какого черта тебе надо? — Уильям вытер замызганным рукавом вспотевшее лицо.

Йена слегка удивила столь явная враждебность: когда они виделись в последний раз, то расстались в хороших отношениях, хотя говорили тогда мало, поскольку Уильям как раз всадил пулю в мозги безумца, пытавшегося топором убить Рейчел, Йена или обоих сразу. Левая рука Йена зажила настолько, чтобы обходиться без перевязи, но все еще плохо двигалась.

— Одна леди хотела бы с тобой поговорить, — сказал Йен, игнорируя сощуренный взгляд Уильяма, который немного смягчился.

— Мисс Хантер?

Глаза Уильяма вспыхнули радостью, а Йен свои слегка сузил: «Ладно, хорошо, — подумал он, — пусть тогда она сама ему скажет».

Вилли махнул другому капралу в конце строя (тот жестом показал, что понял), а затем сошел с дороги вслед за Йеном. Несколько солдат взглянули на Йена, но он был ничем не примечателен: двойная линия точек, вытатуированных на его щеках, леггины из оленьей кожи, потемневшие от загара руки и лицо — все в нем сразу выдавало индейского скаута. Очень многие индейцы дезертировали из британской армии, хотя довольно большое их число по-прежнему оставалось верными англичанам (в основном, такие лоялисты, как Джозеф Брант, который владел землями в Пенсильвании и Нью-Йорке); были еще разрозненные отряды ирокезов, пришедших воевать в Саратоге.

— Уильям!

Рейчел пролетела через маленькую полянку и схватила за руки высокого капитана, улыбаясь ему с такой радостью, что он сам расплылся в улыбке, и все его раздражение исчезло. Йен немного задержался позади, чтобы дать Рейчел время, которого у них и в самом деле не было в тот раз, когда рычавший Ролло терзал несчастные останки старика Арчи Бага, Рейчел, распластавшись на полу, замерла от ужаса, сам Йен лежал, истекая кровью, и пол-улицы кричало о кровавом убийстве.

Уильям тогда поднял Рейчел на ноги и толкнул ее в объятия первой попавшейся женщины, которой оказалась Марсали.

— Уведите ее отсюда! — рявкнул он.

Но Рейчел, его орехово-смуглая и забрызганная кровью дева, уже взяла себя в руки. Лежавший на полу и будто во сне потрясенно наблюдавший за всем Йен видел, как, стиснув зубы, Рейчел перешагнула через тело старика Арчи, упала на колени в месиво из мозгов и крови, туго перевязала своим передником раненую руку Йена и обмотала ее платком. А затем вместе с Марсали они вытащили его из типографии на улицу, где он тут же потерял сознание и очнулся только тогда, когда тетушка Клэр начала зашивать ему руку.

У Йена не было времени поблагодарить Уильяма (даже если бы он тогда мог разговаривать), и ему хотелось сказать спасибо, как только представится случай. Но Рейчел явно хотела поговорить с ним первой, и Йен ждал, думая, как красиво выглядят ее глаза цвета затененной ореховой чащи с зеленью сассапареля[69], ее лицо, выразительное и подвижное, как пламя.

— Но ты исхудал, Уильям, и такой усталый, — говорила она, с неодобрением проводя пальчиком по щеке Уильяма. — Они тебя не кормят? Я думала, только континенталам не хватает пропитания.

— О. Я... У меня не было времени в последние дни, — счастье, озарившее его лицо во время разговора с Рейчел, заметно померкло. — Мы... ну, вы видите.

Уильям махнул рукой в сторону невидимой дороги, где хриплые крики сержантов, похожие на сердитое карканье ворон, перекрывали шарканье ног.

— Я вижу. Куда ты направляешься?

Уильям потер губы тыльной стороной ладони и взглянул на Йена.

— Полагаю, он не должен говорить, — Йен подошел и с извиняющейся улыбкой Уильяму коснулся руки Рейчел. — Мы же враги, mo nighean donn[70].

Уловив его интонацию, Вилли резко взглянул на Йена, затем снова на Рейчел, чью руку он все еще держал.

— Мы с Йеном помолвлены, Уильям, — сказала она, мягко высвобождая ладошку и беря за руку Йена.

Лицо Вилли резко изменилось, полностью утратив счастливое выражение. Он весьма неприязненно поглядел Йена.

— Вот как, — решительно произнес Уильям. — Полагаю, тогда я должен пожелать вам всяческого счастья. Хорошего дня.

Он повернулся на каблуках, и, удивившись, Йен протянул руку, чтобы задержать его.

— Погоди... — сказал он, и тут Вилли развернулся и врезал ему по зубам.

Лежа на листьях, Йен недоуменно мигнул, когда Ролло, пролетев над ним, впился зубами в какую-то мягкую часть тела Уильяма, судя по тому, как вскрикнул от боли он и удивленно ахнула Рейчел.

— Ролло! Плохой пес! И ты плохой пес, Уильям Рэнсом! Какого дьявола ты все это сделал?

Йен сел, осторожно трогая губу, которая кровоточила. Под напором ругани Рейчел Ролло немного отступил, но не сводил с Уильяма желтого взгляда, приподняв губу над оскаленными зубами, и в его мощной груди тихо громыхало урчание.

— Fuirich[71], — сказал ему Йен и поднялся на ноги.

Уильям сидел, осматривая икру ноги, из которой через порванный шелковый чулок текла, хотя и не сильно, кровь. Когда он увидел Йена, то тоже вскочил на ноги. Его лицо было ярко-красным, и он выглядел так, будто хотел либо кого-нибудь убить, либо разрыдаться, и Йен с удивлением подумал, что возможно и то, и другое.

Он решил больше не прикасаться к Уильяму и немного отошел, встав перед Рейчел, на случай, если парень вдруг снова выйдет из себя. В конце концов, тот вооружен: у него на поясе висели пистолет и нож.

— С тобой все в порядке, дружище? — спросил Йен тем же самым тоном мягкой озабоченности, с каким его отец иногда обращался к маме или к дяде Джейми. Судя по всему, это была правильная интонация, чтобы говорить с готовым выйти из себя Фрейзером, потому что Уильям тяжело, словно косатка[72], продышался и взял себя в руки.

— Я прошу у вас прощения, сэр, — сказал он, держа спину жестко, словно прут сахарного клена. — Это было непростительно. Я сейчас... уйду. Я... Мисс Хантер... Я...

Он отвернулся, чуть прихрамывая, и Рейчел успела выскочить и встать перед Йеном.

— Уильям! — ее лицо было таким расстроенным. — Что такое? Неужели я...

Вилли, взглянув на нее сверху вниз, поморщился, но покачал головой.

— Вы ничего не сделали, — проговорил он с видимым усилием. — Вы... вы никогда не причините мне...

Он крутанулся к Йену, зажав кулаком эфес своей шпаги.

— Но ты, ты, хренов убл... ты, сукин сын! Кузен!

— О, — тупо произнес Йен. — Так ты знаешь.

— Да, я, черт возьми, знаю! Ты мог бы сказать мне, мать твою!

— Знает о чем? — Рейчел переводила взгляд с одного парня на другого.

— Не смей говорить ей, черт возьми! — взорвался Уильям.

— Не будь глупцом, — спокойно произнесла Рейчел. — Конечно, он скажет мне, как только мы останемся одни. Ты не хочешь сам мне рассказать? Думаешь, Йен передаст мне все правильно?

Ее взгляд задержался на губе Йена, и ее собственные губы дрогнули. Йен мог бы обидеться, если бы отчаяние Уильяма не было настолько очевидно.

— Это ведь не позор, ну в самом деле, — начал Йен, но затем поспешил отступить на шаг, когда Вилли снова сжал кулаки.

— Ты думаешь, нет? — Уильям был в такой ярости, что его голос почти сорвался. — Обнаружить, что я... я... отродье преступника-шотландца? Что я, мать твою, ублюдок?

Вопреки решению быть терпеливым, Йен ощутил, как его собственный гнев быстро разгорается.

— Преступник, вот как? — вышел он из себя. — Любой мужчина может гордиться тем, что он сын Джейми Фрейзера!

— О, — сказала Рейчел, предвосхищая следующее раздраженное замечание Вилли. — Это.

— Что? — Уильям гневно на нее уставился. — Какого черта ты имеешь в виду под «это»?

— Мы с Дэнни думали, что так и есть, — Рейчел пожала плечом, но настороженно глядела на Вилли, который походил на готовую взорваться двенадцатифунтовую пушку, — но подумали, что ты не хочешь об этом говорить. Я и не думала, что ты... А как ты мог этого не знать? — с любопытством спросила она. — Вы так похожи...

— К чертям собачьим сходство!

Йен забыл о Рейчел и обрушил оба кулака Уильяму на голову, отчего тот упал на колени. Затем Йен пнул его в живот, и, если бы пинок пришелся туда, куда он метил, дело закончилось бы прямо там, но Уильям оказался намного быстрее, чем ожидал Йен. Он извернулся в сторону, поймал Йена за ступню и дернул. Йен ударился о землю локтем, покатился и ухватил Уильяма за ухо. Он смутно осознавал, что Рейчел кричит, и на мгновение пожалел о драке, но облегчение от борьбы было слишком велико, чтобы думать о чем-то другом, и возросшая ярость затмила все остальное.

Во рту была кровь, и в ушах звенело, но одной рукой он сжимал горло Уильяма, а другой, словно вилкой, пытался ткнуть Вилли в глаза, когда чьи-то руки схватили его за плечи и сдернули с извивающегося тела кузена.

Йен потряс головой, чтобы прояснить мысли, задыхаясь и пытаясь высвободиться из рук тех, кто держал его — злодеев было двое. В ответ его ударили по ребрам, отчего он лишился возможности дышать.

Уильям выглядел ненамного лучше: поднявшись на ноги, он провел тыльной стороной ладони под носом, который обильно кровоточил. Взглянув на руку, Вилли с отвращением сморщился и вытер ее о мундир.

— Увести его, — приказал он, тяжело дыша, но владея собой.

Один его глаз заплыл, но вторым кинул на Йена явно кровожадный взгляд. И, несмотря на обстоятельства, Йен снова изумился, увидев одно из выражений дяди Джейми на лице другого человека.

Ролло рычал, будто отдаленный гром. Рейчел крепко схватила большую собаку за загривок, но Йен прекрасно знал, что она не сможет его удержать, если пес решит напасть на Уильяма.

— Fuirich, a cú![73] — приказал он со всей авторитетностью, на какую был способен.


Солдаты без раздумий убьют Ролло, если он вцепится Уильяму в горло. Пес сел, но не расслабился: губы подвернулись, обнажив клыки, с которых капала слюна, и глубокое, непрекращающееся рычание эхом отдавалось по всему его телу.

Уильям взглянул на Ролло, затем, повернувшись спиной к собаке, шмыгнул носом, харкнул, сплюнул кровь в сторону и, все еще тяжело дыша, продолжил:

— Отведите его к полковнику Прескотту в голову колонны. Он арестован за нападение на офицера, с ним разберутся в лагере сегодня вечером.

— Что ты имеешь в виду под «разберутся»? — потребовала ответа Рейчел, проталкиваясь мимо двух солдат, державших Йена. — И как ты смеешь, Уильям Рэнсом? Как... как... Как ты смеешь?!

Она побелела от ярости, тряся сжатыми кулачками, и Йен улыбнулся ей, слизывая свежую кровь с разбитой губы. Однако Рейчел не обращала на него внимания: весь ее гнев сосредоточился на Уильяме, который поднялся во весь рост и свирепо смотрел на нее сверху вниз, устремив взгляд вдоль своего острого носа.

— Это больше не ваша забота, мадам, — ответил он настолько холодно, насколько мог произнести красный, словно его мундир, офицер, у которого пар из ушей валил.

Йен подумал, что Рейчел и вправду была готова ударить Уильяма по голени, и заплатил бы хорошие деньги, чтобы увидеть это, но ее квакерские принципы взяли вверх, и она выпрямилась во весь свой небольшой (примерно, как у тетушки Клэр) рост, воинственно задрав подбородок.

— Ты трус и скотина, — заявила она во весь голос и, повернувшись к мужчинам, державшим Йена, добавила: — И вы тоже — животные и трусы, раз исполняете столь несправедливые приказы!

Один из солдат хихикнул, затем кашлянул, уловив налитый кровью взгляд офицера.

— Увести его, — повторил Уильям. — Сейчас же.

И, повернувшись на каблуках, зашагал прочь. Внизу, на спине его мундира белела широкая полоса дорожной пыли, да и в волосах ее было немало.

— Лучше отвалите-ка, мисс, — не без симпатии посоветовал один из солдат Рейчел. — Негоже вам оказаться посреди солдатни, особенно одной.

— Я не отвалю, — отрезала Рейчел, сузив глаза и глядя на мужчину, словно дикая кошка, готовая к нападению, как подумалось Йену. — Что ты собираешься делать с этим человеком? — она махнула в сторону Йена, который помаленьку восстанавливал дыхание.

— Рейчел, — начал он, но его перебил другой солдат.

— Нападение на офицера? Возможно, пятьсот ударов плетью. Не думаю, что его повесят, — равнодушно добавил он. — Учитывая, что юный Галахад[74] не покалечен.

Тут Рейчел еще больше побелела, и Йен, сильно дернув руками, покрепче уперся ногами в землю.

— Со мной все будет в порядке, a nighean[75], — сказал он, надеясь, что голос звучит бодро. — Ролло! Фу! Но он прав: лагерь — не место для тебя, и ты не поможешь мне, если придешь. Возвращайся в город, ладно? Расскажи тетушке Клэр, что случилось. Она сможет поговорить с л... гх! — из ниоткуда появился третий солдат, который ткнул мушкетным прикладом Йену под дых.

— Чего вы тут застряли? Двигайте давайте! А вы... — гневно взирая, солдат повернулся к Рейчел и псу, — кыш!

Он резко кивнул головой, и конвоиры послушно потянули Йена прочь.

Йен попытался повернуть голову, чтобы что-то сказать Рейчел на прощанье, но его дернули обратно и решительно повели к дороге.

Не желая, чтобы его тащили, Йен поплелся вперед, лихорадочно соображая. Тетушка Клэр была его лучшим шансом — вероятно, единственным. Если у нее получится уговорить лорда Джона вмешаться — вразумить Вилли или обратиться напрямую к полковнику Прескотту... Он взглянул на солнце: где-то около полудня. Обычно, будучи на марше, англичане проводили порку и другие наказания после ужина: время от времени Йен видел такое, но и спину своего дяди он тоже видел много раз. Холод червем пополз по его больному брюху.

Осталось шесть часов. Возможно.

Йен рискнул бросить еще один быстрый взгляд назад. Рейчел бежала — и Ролло вприпрыжку несся рядом с ней.

***

ТЕМ, ЧТО ОСТАЛОСЬ от его носового платка, Уильям вытер лицо. Опухшее и помятое, оно казалось чужим. Вилли осторожно исследовал языком полость рта: все зубы на месте, может, парочка шатается, и саднящий порез на внутренней стороне щеки. Не так уж плохо. Мюррею он навалял больше и был рад этому.

Уильям все еще дрожал — не от потрясения, а от желания разорвать кого-нибудь на куски. В то же время он начал впадать в состояние шока, хотя в голове по-прежнему кружились только обрывки осознанных мыслей. Какого черта он натворил?

Несколько солдат из проходившей мимо небольшой колонны откровенно уставились на него. Уильям бросил злобный взгляд, и их головы повернулись вперед так быстро, что послышался скрип их кожаных воротничков.

Не он это начал. Мюррей напал на него. И с чего это Рейчел Хантер вышла из себя, назвав его трусом и скотиной? Он почувствовал, как из одной ноздри щекотно поползла струйка крови, и чтобы ее остановить, сморкнулся в грязную тряпку. Вилли увидел приближавшуюся по дороге фигурку в сопровождении большой собаки. Он выпрямился и сунул платок в карман.

— Кто чертову дьяволицу помянет, — пробормотал он и кашлянул, чувствуя в горле металлический привкус крови.

Рейчел Хантер была бледной от ярости и вернулась явно не для того, чтобы извиниться за свои оскорбления. Она сорвала с себя чепец и стиснула его рукой. «Неужели собирается швырнуть его мне в лицо?» — с невнятным изумлением задумался Уильям.

— Мисс Хантер... — начал он хриплым голосом и даже поклонился бы, если бы не боялся, что от наклона из носа снова потечет кровь.

— Ты же это не серьезно, Уильям!

— Не серьезно, что? — спросил он, и Рейчел одарила его таким взглядом, который сжег бы все волоски на его теле, если бы Вилли сам уже не пылал.

— Не прикидывайся дураком, — огрызнулась она. — Что на тебя нашло...

— Что нашло на вашего... вашего жениха? — тоже взорвался он. — Разве это я на него напал? Нет!

— Именно ты! Ты без всякого повода врезал ему по зубам...

— А он ударил меня по голове без всякого предупреждения! Если кто-то и трус...

— Не смей называть Йена Мюррея трусом, ты... ты...

— Как хочу, так и буду называть, черт побери, и он такой и есть! Такой же, как и его чертов дядя, проклятущий шотландский ублюдок, трах... То есть...

— Его дядя? Твой отец?

— Заткнись! — взревел Уильям, почувствовав, как кровь прилила к лицу, и все израненные места защипало. — Не называй его моим отцом!

Уставившись на Вилли, Рейчел несколько секунд шумно дышала носом.

— Если только ты позволишь этому случиться, Уильям Рэнсом, я тогда... тогда...

Уильям чувствовал, как кровь приливает к животу и подумал, что может упасть в обморок, но не из-за ее угроз.

— Что тогда? — спросил он, почти задыхаясь. — Ты квакерша и не веришь в насилие. А значит, ты не можешь... или, по крайней мере, не станешь... — поправил он себя, видя, как опасно изменился ее взгляд, — колоть меня ножом. Скорее всего, ты даже ударить меня не сможешь. Так что ты имеешь в виду?

И Рейчел его ударила. Ее рука, выскочив, словно змея, шлепнула по лицу так сильно, что Уильям пошатнулся.

— Итак, теперь ты обрек на смерть своего родственника, отрекся от отца и заставил меня предать мои принципы. Что дальше?

— О, чертов ад, — выругался Уильям и, схватив ее за руки, грубо привлек к себе и поцеловал. Отпустив, он быстро сделал шаг назад, оставив тяжело дышащую Рейчел стоять с выпученными глазами.

Собака зарычала, а Рейчел, злобно посмотрев на Уильяма, плюнула на землю у его ног, затем вытерла губы рукавом и, отвернувшись, двинулась прочь. Собака, бросив на Вилли налитый кровью взгляд, побежала за ней по пятам.

— Неужели плевать на людей — это часть твоих чертовых принципов? — крикнул он вслед девушке.

Рейчел резко обернулась со сжатыми по бокам кулаками.

— Неужели набрасываться на женщин — это часть твоих? — взревела она в ответ к удовольствию пехотинцев, которые стояли у дороги, опираясь на свои ружья и глазея на спектакль перед ними.

Швырнув к его ногам свой чепец, Рейчел развернулась на каблуках и зашагала прочь прежде, чем Уильям успел что-нибудь сказать в ответ.

***

ДЖЕЙМИ УВИДЕЛ ГРУППКУ красномундирников, идущих по дороге, и, накрыв шляпой лицо, обмяк на сидении повозки. Вряд ли его все еще ищут в то время, пока британская армия передислоцируется, и даже если бы его узнали, наверняка никто не стал бы задерживать или допрашивать его посреди такого исхода... Но от вида английских солдат, наверное, всю оставшуюся жизнь будет ныть копчик, и сегодняшний день не стал исключением.

Джейми небрежно отвернулся к противоположной стороне дороги, когда солдаты проходили мимо, но затем услышал громкое «Ifrinn!»[76], произнесенное очень знакомым голосом, и машинально повернувшись, обнаружил, что уставился прямо в испуганное и ошеломленное лицо своего племянника Йена.

Джейми был столь же поражен, — и почти в таком же ужасе — увидев Йена со связанными за спиной руками (измазанного грязью и кровью, и явно не в лучшем виде), которого тащили за собой двое раздраженных британских рядовых, краснолицых и потеющих в своей тяжелой форме.

Подавив желание спрыгнуть с повозки, Джейми пристально посмотрел на Йена, призывая его молчать. Йен ничего не сказал, а лишь пялился, выпучив глаза; его лицо стало бледным, как будто он увидел призрака, и, онемевший, он безмолвно прошел мимо.

— Иисусе, — пробормотал Джейми, понимая, — парень решил, что увидел призрака.

— Кто что решил? — спросил возница, хотя и без особого интереса.

— Думаю, мне нужно сойти здесь, сэр, если вы будете так добры остановиться? Да, благодарю.

Не думая о своей спине, Джейми спрыгнул с повозки; спина отозвалась резкой болью, но тревожного мучительного выстрела в ногу не последовало. А даже если бы и кольнуло, Джейми все равно пошел бы по дороге так быстро, как только мог, потому что чуть впереди он увидел фигурку, бегущую, будто кролик с поджаренным хвостом. Фигура была явно женская, ее сопровождала большая собака, и Джейми вдруг подумал, что, возможно, это Рейчел Хантер.

Так и оказалось, и Джейми как раз успел поймать ее, схватив за руку, когда она бежала, подхватив юбки и топоча ногами по пыльной дороге.

— Идем-ка со мной, девочка, — настойчиво позвал он, обхватив ее вокруг талии и потянув с дороги. Рейчел сначала сдавленно вскрикнула, а потом закричала во весь голос, когда, взглянув вверх, увидела его лицо.

— Нет, я не умер, — поспешил сказать Джейми. — Позже об этом, ладно? Давай-ка вернемся на дорогу, а то кто-нибудь придет посмотреть, не насилую ли я тебя в кустах. Ciamar a tha thu, a choin?[77] — обратился он к Ролло, который усердно его обнюхивал.

Рейчел издала странный булькающий звук и продолжала глазеть, но через мгновение моргнула и кивнула, и они вернулись на дорогу. Джейми улыбнулся и поприветствовал человека, что остановился посреди дороги, отпустив ручки тележки, которую толкал впереди себя. Мужчина подозрительно посмотрел на них, но Рейчел, все еще ошеломленная и растерянная, натянуто улыбнувшись, помахала ему, и тот, пожав плечами, повез тележку дальше.

— Ч-что... — прохрипела девушка.

Рейчел выглядела так, будто ее сейчас стошнит или она грохнется в обморок: грудь вздымалась, лицо стало пунцовым, потом побледнело, а затем снова покраснело. Она потеряла свой чепец, и ее темные, влажные от пота волосы спутались, прилипнув к лицу.

— Позже, — повторил Джейми, но мягче. — Что случилось с Йеном? Куда они его ведут?

Все время мучительно вздыхая, Рейчел рассказала, что произошло.

— A mh’ic an diabhail[78], — тихо произнес Джейми и на долю секунды задумался что — или кого — он имел в виду.

Однако эта мысль исчезла, когда он посмотрел на дорогу. Примерно в четверти мили позади виднелась большая медленно двигающаяся группа эвакуированных: растянувшаяся масса медленно едущих повозок и с трудом идущих людей. И чтобы обойти их, аккуратные алые колонны солдат разделились и шли теперь по четыре человека в ряд.

— Так, понятно, — мрачно сказал Джейми и коснулся плеча Рейчел. — Dinna fash[79], девонька. Отдышись и ступай следом за Йеном, но не подходи близко к солдатам, чтобы они тебя не заметили. Когда его освободят, скажи ему, что вам двоим нужно сразу вернуться в город. Идите в типографию. О... и лучше сделай псу поводок из своего пояса. Ты же не хочешь, чтобы Ролло кого-нибудь съел.

— Освободят? Но что... что ты собираешься делать?

Рейчел убрала волосы с лица и немного успокоилась, хотя ее глаза все еще оставались широко распахнутыми. Она напомнила Джейми молодого напуганного барсука, в панике скалящего зубы, и при этой мысли он слегка улыбнулся.

— Собираюсь перекинуться парой слов со своим сыном, — и, оставив ее, Джейми широким шагом направился прямо к дороге.

***

ОН УЗНАЛ УИЛЬЯМА издалека. Молодой человек стоял на обочине дороги с непокрытой головой, растрепанный и несколько побитый, но, по-видимому, старался выглядеть собранным: сложив руки за спиной, он, казалось, считал проезжавшие мимо него повозки. Вилли был один, и Джейми поспешил добраться до парня, прежде чем кто-нибудь не пришел с ним поговорить: ему требовалось уединение для собственной беседы.

Джейми не сомневался, что о произошедшей стычке Рейчел рассказала не все, и задавался вопросом, а не была ли она сама отчасти ее причиной. По словам девушки, проблемы начались сразу после того, как Уильям узнал об их помолвке с Йеном. Рассказывала она немного путано, но, в целом, Джейми достаточно хорошо ухватил суть и сжал челюсти, подойдя к Уильяму и увидев выражение его лица.

«Христос, неужели я выгляжу так же, когда злюсь?» — на миг задумался он. Было неприятно говорить с человеком, который выглядел так, будто не просил от мира ничего, кроме шанса разорвать кого-нибудь на куски, а после сплясать на останках.

— Что ж, отойди-подвинься, парень, — пробормотал Джейми. — Посмотрим еще, кто кого перепляшет.

Он подошел к Уильяму и снял свою шляпу.

— Ты, — резко сказал Джейми, не желая называть парня ни одним из его имен, — пойдем-ка со мной в сторонку. Живо.

На лице Уильяма жажда убийства сменилась на такие же изумление и ужас, которые минутой раньше отпечатались на лице Йена. В другой ситуации Джейми рассмеялся бы, но сейчас он, крепко схватив Уильяма за плечо, толчком лишил его равновесия и, прежде чем парень успел как следует встать на ноги, увел в чащу подлеска.

— Вы! — брякнул Уильям, вырываясь. — Какого черта вы здесь делаете? И где мой... что вы... — он судорожно махнул рукой. — Что вы тут делаете?

— Беседую с тобой, если ты хоть на минуту заткнешься, — холодно ответил Джейми. — Послушай меня, парень, потому что я скажу тебе, что ты будешь делать.

— Вы ничего не будете мне говорить, — яростно начал Уильям и выставил кулак.

Джейми снова схватил его за плечо и в этот раз с силой вдавил пальцы в точку, которую показала ему Клэр — на внутренней стороне кости. Уильям сдавленно охнул и запыхтел, а глаза у него вылезли из орбит.

— Сейчас ты догонишь тех, кто увел Йена, и прикажешь им отпустить его, — ровным голосом продолжил Джейми. — Если же нет, я пойду с белым флагом в лагерь, куда его повели, представлюсь, сообщу командованию, кто ты такой, и объясню причину вашей драки. А ты все это время будешь стоять рядом со мной. Я ясно выразился? — спросил он, сильнее надавливая пальцами.

— Да! — прошипел Вилли, и Джейми резко отпустил его, тут же сложив пальцы в кулак, чтобы скрыть, что они дрожат и подергиваются от усилий.

— Будьте вы прокляты, сэр! — прошептал Уильям, и его глаза потемнели от ярости. — Катитесь в ад!

Его рука висела плетью и, должно быть, болела, но он не стал бы ее тереть, — только не перед Джейми.

Джейми кивнул.

— Обязательно, — тихо произнес он и пошел в лес.

Оказавшись вне поля зрения, он прислонился к дереву, чувствуя, как пот стекает по его лицу. Казалось, что спину залили цементом. Все его тело дрожало, но Джейми надеялся, что Уильям был слишком расстроен, чтобы заметить это.

«Боже, если бы дело дошло до драки, я бы не смог его одолеть».

Джейми закрыл глаза и прислушался к своему сердцу, которое колотилось, как боуран[80]. Чуть постояв, он услышал стук копыт по дороге и повернулся. Всмотревшись сквозь деревья, он мельком увидел Уильяма, галопом проскакавшего на лошади в ту сторону, куда повели Йена.

### Глава 22. Грядет буря


Иллюстрация: Власова Ирен. «Гроза».

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

В четверг к завтраку я пришла к твердому убеждению: либо герцог Пардлоу, либо я. Если я останусь в доме, лишь один из нас доживет до заката. Скорее всего, Дэнзелл Хантер уже в городе, рассуждала я; его ежедневно приглашали в дом миссис Вудкок к идущему на поправку Генри Грею. Очень доброжелательный и толковый доктор, он легко поможет Хэлу выздороветь, и, возможно, будущий тесть Дэнзелла будет признателен ему за квалифицированный уход.

При этой мысли я громко рассмеялась, несмотря на растущее беспокойство.

«Доктору Дэнзеллу Хантеру

От доктора К. Б. Р. Фрейзер

Меня пригласили на день в Кингсессинг[81]. Вручаю его светлость герцога Пардлоу твоим наикомпетентнейшим заботам в счастливой уверенности, что твои религиозные убеждения не позволят тебе тюкнуть его топором по голове.

Искренне твоя, К.

P.S.: В качестве компенсации я принесу тебе немного асафетиды[82] и корня женьшеня.

P.P.S.: Настоятельно рекомендую не приводить с собою Дотти, если у тебя нет пары наручников. А еще лучше двух пар».

Посыпав записку песком, я отдала ее Коленсо для доставки в дом миссис Вудкок и украдкой выскользнула через парадную дверь, пока внезапно появившиеся Дженни или миссис Фиг не потребовали объяснить, куда это я направляюсь.

Было всего семь часов, но воздух уже нагревался, постепенно накаляя город. К полудню едкая смесь запахов животных, людей, нечистот, гниющих овощей, древесной смолы, речной тины и горячего кирпича станет невыносимой, но пока слабый острый душок лишь едва чувствовался в мягком воздухе. Меня так и подмывало пройтись пешком, но мои даже самые удобные туфли не подходили для часовой прогулки по проселочным дорогам, а если бы я стала ждать заката и вечерней прохлады для возвращения домой, то слишком припозднилась бы.

Да и гулять в одиночку по дорогам женщине было небезопасно. Будь то днем или ночью.

Я полагала, что смогу без приключений пройти три квартала до платной конюшни, но на углу Уолнат-стрит знакомый голос окликнул меня из окна кареты.

— Миссис Фрейзер? Послушайте, миссис Фрейзер!

В изумлении подняв глаза, я увидела улыбающееся горбоносое лицо Бенедикта Арнольда. Обычно полное, оно исхудало и было испещрено морщинами, а привычный здоровый румянец сменился бледностью человека, давно не видевшего свежего воздуха, но ошибки быть не могло — это он.

— О! — воскликнула я и поспешно присела в легком поклоне. — Рада видеть вас, генерал!

Мое сердце забилось быстрее. Я слышала от Дэнни Хантера, что Арнольда назначили военным комендантом Филадельфии, но не ожидала увидеть его так скоро — и вообще — увидеть.

Мне следовало бы сдержаться, но я не могла не спросить: «Как ваша нога?» Я знала, что его тяжело ранило при Саратоге — выстрелом в ту же самую ногу, что и незадолго до этого, а затем ее еще и раздробило под лошадью Арнольда, рухнувшей вместе с хозяином при штурме редута Бреймана[83], но я его тогда не видела. Генерала лечили армейские хирурги, и, зная, как они работают, я была весьма удивлена, что он не только остался в живых, но и сохранил обе ноги.

Услышав вопрос, Арнольд немного помрачнел, однако продолжал улыбаться.

— Всё еще на месте, миссис Фрейзер. Разве что на пару дюймов короче другой. Куда это вы с утра направляетесь?

Он невольно бросил взгляд мне за спину, отметив, что со мной нет прислуги или компаньонки, но, похоже, его это не смутило. Генерал встречал меня на полях сражений и знал — и ценил — меня такой, какая я есть.

Я тоже знала, что он из себя представляет и кем станет.

Дело в том, что мне, черт побери, нравился этот человек.

— А... Собираюсь в Кингсессинг.

— Пешком? — у него дрогнули губы.

— Вообще-то, я подумывала нанять двуколку в платной конюшне, — кивком головы я указала в сторону конюшни Дэвисона. — Это сразу за углом. Приятно было повидаться, генерал!

— Погодите, миссис Фрейзер, не хотите ли вы...

Повернув голову к адъютанту, который навис над его плечом, Арнольд кивнул мне и что-то неслышно сказал. В следующий миг дверь кареты распахнулась, и выпрыгнувший адъютант предложил мне руку.

— Прошу вас, мэм.

— Но...

— Капитан Эванс говорит, что конюшня закрыта, миссис Фрейзер. Позвольте предложить к вашим услугам мою карету.

— Но...

Прежде чем я смогла придумать хоть какую-то причину для отказа, меня усадили напротив генерала и плотно захлопнули дверь, а капитан Эванс ловко запрыгнул на сиденье рядом с кучером.

— Полагаю, мистер Дэвисон был лоялистом, — сказал генерал Арнольд, пристально глядя на меня.

— Был? — весьма встревожилась я. — Что с ним случилось?

— Капитан Эванс говорит, что Дэвисон с семьей уехал из города.

Так и было. Карета повернула на Пятую улицу, и я увидела, что двери конюшни распахнуты — одна из них напрочь сорвана с петель и валяется на земле. Конюшня опустела, как и конный двор, — повозка, двуколка и небольшая карета исчезли вместе с лошадьми. Проданы или украдены. В разбитом окне дома Дэвисона рядом с конюшней вяло колыхались клочья кружевных занавесок миссис Дэвисон.

— О, — сглотнув, я бросила быстрый взгляд на генерала Арнольда. Он обратился ко мне «миссис Фрейзер». Очевидно, о моем нынешнем положении он не знал, и я колебалась, стоит ли ему об этом рассказывать. Инстинктивно я решила этого не делать. Чем меньше представители власти — будь то британцы или американцы — узнают о событиях на Честнат-стрит, 17, тем лучше.

— Мне говорили, что англичане изрядно притесняли «патриотов»[84] в городе, — продолжил он, с интересом разглядывая меня. — Надеюсь, у вас не возникло особых неприятностей? У вас с полковником?

— Да нет. В общем-то, нет, — заверила я, глубоко вздохнув, и попыталась каким-то образом перевести разговор на другую тему. — Но я мало что знаю... ээ... о событиях в Америке. Здесь что-нибудь... существенно изменилось за последнее время?

Генерал иронично усмехнулся.

— С чего бы начать, мадам?

Несмотря на неловкость, испытанную при нынешней встрече с Бенедиктом Арнольдом, я обрадовалась его любезному предложению подвезти меня: воздух был насыщен влагой, а небо напоминало белую муслиновую простыню. Всего лишь от короткой прогулки моя сорочка пропиталась потом. Дойдя до Кингсессинга, я бы взмокла, хоть выкручивай, и, вероятно, находилась бы на грани теплового удара.

Генерал был очень оживлен как из-за своего нового назначения, так и из-за грядущих боевых действий. По его словам, он не имел права рассказывать мне о них, но Вашингтон с армией находился на марше. Тем не менее, я видела, что его энтузиазм сильно омрачало сожаление: Арнольд был прирожденным воином, и бумажная работа за письменным столом, какой бы важной и престижной она ни оказалась, не могла заменить острого возбуждения командира, ведущего воинов в отчаянный бой.

Глядя, как во время разговора он ерзает на сиденье, сжимая и разжимая руки, лежащие на бедрах, я почувствовала, что моя тревога усилилась. Не только за Арнольда, но и за Джейми. Они были совершенно разными людьми, но предвкушение битвы так же будоражило кровь Джейми. Я лишь надеялась, что он будет держаться подальше от какого бы то ни было предстоящего сражения.

Генерал высадил меня у паромной переправы: Кингсессинг находился на другом берегу Скулкилла[85]. Несмотря на больную ногу, он сам вышел из кареты, чтобы помочь мне спуститься, и пожал на прощание руку.

— Может, мне прислать карету, чтобы забрать вас, миссис Фрейзер? — спросил Арнольд, глядя на подернутые белесой дымкой небеса. — Небо не внушает доверия.

— Нет-нет, — заверила я его. — Я задержусь здесь на час-два, не больше. И в это время года до четырех дождя не бывает. По крайней мере, так уверяет мой сын.

— Ваш сын? Я его знаю? — он наморщил лоб: по словам Джейми, генерал гордился своей памятью.

— Не думаю. Его зовут Фергюс Фрейзер. На самом деле он приемный сын моего мужа. У них с женой собственная типография на Маркет-стрит.

— Неужели? — лицо Арнольда озарилось интересом и улыбкой. — Газета называется... «The Onion»[86]. Сегодня утром о ней упоминали в таверне, где я завтракал. Патриотическое издание, как я понял, и в некотором роде сатирическое?

— «L’Oignon»[87], — смеясь, поправила я. — Фергюс — француз, а у его жены хорошее чувство юмора. Но они печатают и другие вещи. И, разумеется, продают книги.

— Я наведаюсь к ним, — заявил генерал. — Я сейчас практически без книг. Оставил все, что у меня были, с вещами, которые привезут позже. Но, в самом деле, дорогая, как вы вернетесь в Филадельфию?

— Не сомневаюсь, что смогу одолжить у Бартрамов что-нибудь, чтобы доехать домой, — заверила я его. — Они меня знают: я несколько раз бывала у них в садах[88].

На самом деле я собиралась идти пешком — я не спешила возвращаться в дом на Честнат-стрит и к своему сварливому пленнику (Что, черт побери, мне с ним делать? Особенно сейчас, когда англичане ушли...), а дорога займет не более часа, — но я решила не говорить об этом генералу, и мы расстались, выразив друг другу взаимное уважение.

Прогулка от переправы до сада Бартрама занимала всего четверть часа, но я не торопилась: припекало, и меня никак не оставляли мысли о генерале Арнольде.

«Когда? — с тревогой размышляла я. — Когда это случится?» Измена еще не произошла. Я была почти уверена. Что же, что превратит этого храброго, честного человека из патриота в предателя? В разговоре с кем будет посеяно страшное семя?

«Господи! — мысленно взмолилась я, неожиданно охваченная ужасом. — Пожалуйста! Пусть это будут не какие-то мои слова!»

От самой этой мысли я содрогнулась, несмотря на изнуряющую жару. Чем больше я видела, как всё работает, тем меньше понимала. Я знала, что Роджера очень беспокоил вопрос о причинах. Почему только избранные могут это делать? Какое воздействие — сознательное или бессознательное — оказывают путешественники? И как им следует поступать, если они — мы — его оказывают?

Знание о том, что произойдет с Чарльзом Стюартом и Восстанием, не остановило принца и не уберегло нас от трагедии. Но, возможно, это знание спасло жизни многих мужчин, которых Джейми увел с Каллодена перед битвой. Оно спасло жизнь Фрэнку, ну, или я так думала. Но рассказала бы я обо всём Джейми, если бы знала, чего это будет стоить ему и мне? И если я бы не рассказала, были ли бы мы всё равно в это втянуты?

Что ж, не было никаких чертовых ответов, как и в те сотни раз, когда я задавала эти же чертовы вопросы, и я с облегчением вздохнула, увидев ворота сада Бартрама. Час посреди акров прохладной зелени был именно тем, в чем я нуждалась.

### Глава 23. В которой миссис Фиг вступает в дело


Иллюстрация: Екимов Владимир. «Натюрморт с пистолетом».

© перевод Коровина Юлия.

Как только Джейми повернул на Честнат-стрит, у него перехватило дыхание, и он понял, что сжимает и разжимает кулаки: но не для того, чтобы контролировать возбуждение (его он хорошенько держал в узде, и гнев не вырвется наружу), а чтобы выпустить скопившуюся энергию.

Джейми просто трясло — от жажды увидеть Клэр, коснуться ее, снова крепко прижаться к ней всем телом. Все остальное было неважно. Будут слова, — слова обязательно понадобятся — но они могут подождать. Все остальное может подождать.

Йен и Рейчел (с ними он расстался на углу Маркет-стрит и Второй улицы) отправились в типографию, чтобы встретиться с Дженни, и Джейми произнес короткую молитву, чтобы его сестра и маленькая квакерша поладили друг с другом. Но и эта мысль улетучилась, словно дым.

Внутри под ребрами горело, и этот огонь распространялся в груди, пульсировал в беспокойных пальцах. В городе тоже пахло гарью: под низким небом висела дымная пелена. Джейми машинально отмечал признаки мародерства и насилия — полусгоревшая стена, пятно сажи на штукатурке, похожее на гигантский отпечаток большого пальца, разбитые окна, женский чепец, надетый на куст, да так и оставшийся висеть, поникший в неподвижном воздухе... На улицах было полно людей, — но не идущих по делам обычных прохожих, а, в основном, вооруженных мужчин, половина из которых шли, опасливо озираясь, а остальные стояли свободными группками и возбужденно разговаривали.

Джейми было плевать на то, что происходит вокруг, лишь бы ничего не случилось с Клэр.

Вот и дом номер семнадцать: аккуратный трехэтажный кирпичный особняк, в который он ворвался — и из которого вылетел — три дня назад. От одного его вида у Джейми возникло ощущение, будто ему дали под дых. Внутри он находился от силы минут пять и помнил каждую секунду. Волосы Клэр, когда он к ней наклонился, спутанные и клубящиеся облаком вокруг его лица — от них веяло бергамотом, ванилью и ее собственным травяным запахом. Ощущение ее теплого тела в своих объятиях — Джейми ладонями обхватил попку Клэр (ее чудесную круглую попку, такую крепкую и теплую под тоненькой сорочкой), и руки Джейми задрожали от воспоминания и тут же возникшего желания. А спустя всего мгновение...

Он выкинул из головы мысли об Уильяме. Уильям тоже может подождать.

Дверь на его стук открыла та же самая почти круглая негритянка, которую он видел в свой первый визит, и Джейми поприветствовал ее в той же манере, но чуть другими словами.

— Добрый день, мадам. Я пришел за своей женой.

Не реагируя на открытый рот и воздетые брови, Джейми вошел внутрь и моргнул, увидев разрушения.

— Что тут произошло? — обратился он к экономке. — С ней все в порядке?

— Полагаю, да, если вы имеете в виду леди Джон, — ответила женщина, произнося имя с нажимом. — Что же до всего этого... — она мягко развернулась на пятках и жестом обвела запачканную кровью стену со следами ударов, сломанные перила и железный остов люстры, пьяно накренившийся на полу в углу прихожей... — это натворил капитан лорд Элсмир, сын лорда Джона.

Экономка воззрилась на Джейми прищуренными глазами, ясно давая понять: ей, черт побери, прекрасно известно, чтó произошло в галерее наверху, когда он лицом к лицу столкнулся с Уильямом — и ей это все совсем не нравится.

Времени переживать о ее чувствах не было, и, насколько возможно вежливо протиснувшись мимо женщины, Джейми направился вверх по лестнице так быстро, как только позволяли ему подергивающиеся мускулы спины.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, он услышан женский голос — но говорила не Клэр. К его удивлению, это был голос сестры, и, подойдя к самой дальней спальне, Джейми увидел стоящую в дверном проеме Дженни. А поверх ее плеча...

С момента разговора с Уильямом на обочине дороги Джейми все казалось нереальным. Сейчас же он решил, что у него точно галлюцинации: ему показалось, будто он увидел одетого лишь в ночную сорочку герцога Пардлоу, встающего с кресла с искаженным от раздражения лицом.

— Сядьте.

Дженни говорила тихо, но ее слова произвели на Пардлоу мгновенный эффект: он замер, и на его ставшем бесстрастным лице горели лишь глаза.

Наклонившись вперед, Джейми заглянул Дженни через плечо и увидел у нее в руках здоровенный хайлендский пистолет, чей восемнадцатидюймовый[89] ствол, смотрел прямо в грудь герцога. Та часть лица сестры, которую Джейми видел, была бледной и застывшей, словно мрамор.

— Вы слышали меня, — произнесла она почти шепотом.

Очень медленно Пардлоу (да, это действительно оказался он, как информировали ошеломленный мозг глаза) отступил на два шага и опустился в кресло. Джейми почувствовал запах пороха на пороховой полке и подумал, что, судя по всему, герцог ощутил то же.

— Лорд Мелтон, — произнесла Дженни, чуть подвинувшись, чтобы видеть силуэт герцога в неясном свете, который проникал сквозь ставни. — Моя невестка сказала, что вы лорд Мелтон — или были им. Все верно?

— Да, — ответил Пардлоу.

Герцог не шевелился, но Джейми видел, что сидел он с подобранными ногами так, чтобы можно было одним рывком выпрыгнуть из кресла, если понадобится. Джейми неслышно передвинулся в сторону. Он стоял достаточно близко, чтобы Дженни могла ощутить его присутствие позади себя, но понял, почему она не почувствовала: ее напряженно сведенные лопатки остро торчали под одеждой, будто пара ястребиных крыльев.

— Это ваши люди приходили в мой дом, — тихим голосом заговорила она. — Приходили много раз, чтобы грабить и разрушать, чтобы отнимать пищу из наших ртов. Это они забрали моего мужа... — ствол на миг дрогнул, но затем снова замер... — из дома в тюрьму, где к нему прилипла болезнь, которая его и убила. Шевельнётесь хоть на дюйм, милорд, и я прострелю вам кишки. Вы умрете быстрее, чем мой муж, но, уверяю, вам и это покажется недостаточно быстрым.

Пардлоу ничего не ответил, лишь на долю дюйма наклонил голову, обозначив, что понял. Расслабив вцепившиеся в подлокотники кресла руки, он отвел глаза от пистолета... и увидел Джейми. Глаза герцога широко распахнулись, челюсть отвисла, а палец Дженни побелел на спусковом крючке...

Джейми успел подтолкнуть вверх ствол пистолета как раз в тот момент, когда тот выпустил облачко черного дыма, а треск выстрела совпал со звоном разбившейся фарфоровой статуэтки на каминной полке.

Секунду Пардлоу сидел неподвижно, потом — очень осторожно — поднял руку и извлек из волос большой осколок фарфора.

— Мистер Фрейзер, — произнес герцог почти ровным голосом. — К вашим услугам, сэр.

— Ваш покорнейший слуга, ваша светлость, — ответил Джейми, ощутив безумный позыв расхохотаться и удержавшись только потому, что точно знал: если рассмеется, то Дженни в тот же миг перезарядит пистолет и пристрелит его в упор. — Вижу, вы знакомы с моей сестрой, миссис Мюррей.

— С вашей... Святый Господи, точно.

Пардлоу быстро переводил взгляд с одного лица на другое, а затем медленно выдохнул.

— А что, все члены вашей семьи такие вспыльчивые?

— Все, ваша светлость, и спасибо за комплимент, — ответил Джейми, положив руку на спину Дженни.

Он чувствовал, как сердце сестры бухает, словно падающий кузнечный молот, а дышала она неглубоко и часто. Отложив пистолет в сторону, Джейми обеими руками обхватил ее ладонь — холодную как ледышка, несмотря на то, что в комнате с закрытыми ставнями и заколоченным досками окном было даже жарче, чем в Аиде.

— Будьте столь любезны, ваша светлость, плесните глоточек того, что в вашем графине.

Налив, Пардлоу осторожно приблизился и протянул наполненный стакан (бренди — Джейми ощутил его горячий аромат).

— Не выпускай его из комнаты, — сказала Дженни, беря себя в руки. Она гневно воззрилась на Пардлоу, но бренди взяла, а затем перевела грозный взгляд на Джейми. — А сам-то ты где, во имя святой Марии Магдалины, был эти три дня?

Но прежде чем Джейми успел ответить, в коридоре раздались быстрые тяжелые шаги и в дверном проеме появилась громко пыхтевшая черная экономка, которая держала в руках инкрустированное серебром охотничье ружье, и было ясно, что она точно знает, как с ним обращаться.

— Вы двое лучше сию же минуту сядьте, — приказала миссис Фиг, деловито направляя дуло ружья то на Пардлоу, то на Джейми. — Если вы думаете, что вам удастся увести отсюда этого человека, то...

— Я же говорил вам... Прошу прощенья, мадам, но не окажете ли мне честь, назвав свое имя?

— Вы... что? — экономка моргнула, растерявшись. — Я... миссис Мортимер Фиг, хотя, сомневаюсь, что это вас каким-то образом касается.

— И я тоже, — заверил ее Джейми, но садиться не стал. А вот герцог сел. — Миссис Фиг, как я сказал вам внизу, я пришел за своей женой и ничего более. Если вы сообщите, где она, я предоставлю вас вашим делам — какими бы они ни были, — добавил он, взглянув на Пардлоу.

— Вашей женой, — повторила миссис Фиг и нацелила дуло на Джейми. — Ну, что же. Думаю, что, наверное, вы должны просто сесть и подождать, пока не вернется милорд, и тогда мы посмотрим, что по этому поводу скажет он.

— Не глупи, Джеруша, — довольно раздраженно произнесла Дженни. — Ты знаешь, что Клэр — жена моего брата, она ведь сама тебе об этом сказала.

— Клэр? — воскликнул Пардлоу, снова поднимаясь на ноги. До этого он пил бренди прямо из графина и все еще небрежно держал его в руке. — Жена моего брата?

— Никакая она ему не жена, — огрызнулся Джейми. — Она моя, и я буду благодарен, если кто-нибудь скажет мне, где, черт побери, она сейчас.

— Она отправилась в место под названием Кингсессинг, — тут же ответила Дженни, — за травами и тому подобным. Мы лечим этого mac na galladh[90]... — она бросила злой взгляд на Пардлоу. — Если бы я знала, кто вы такой, a mh’ic an diabhail[91], я бы подмешала толченого стекла вам в пищу.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Пардлоу и, сделав еще глоток из графина, обратился к Джейми: — Я так понимаю, вы не знаете, где сейчас находится мой брат?

Уставившись на герцога, Джейми внезапно ощутил, как в затылке засвербела тревога.

— А он разве не здесь?

Пардлоу широким жестом обвел комнату, молча предлагая Джейми убедиться самому, но тот проигнорировал его и повернулся к экономке:

— Когда вы видели милорда в последний раз, мадам?

— За миг до того, как вы с ним удрали через окно на чердаке, — тут же ответила она и ткнула Джейми дулом охотничьего ружья прямо в ребра. — Что вы с ним сделали, fils de salope?[92]

Джейми одним пальцем осторожно отвел дуло в сторону. Оружие было заряжено, но курок не взведен.

— Я оставил его в лесу за городом два дня назад, — сказал он и, ощутив вдруг, как тревожно напряглись мышцы у основания позвоночника, оперся о стену, незаметно прижимаясь к ней ягодицами, чтобы облегчить боль в спине. — Я думал, что он здесь... с моей женой. Могу я узнать, а как вы тут оказались, ваша светлость?

— Клэр его похитила, — ответила Дженни, опередив Пардлоу.

Глаза герцога слегка округлились, но Джейми не знал, от чего — то ли от замечания Дженни, то ли от того, что она снова принялась заряжать свой пистолет.

— Вот как? А зачем он ей нужен, Клэр сказала?

Сестра выразительно посмотрела на Джейми.

— Она боялась, что в поисках брата он перевернет вверх дном весь город, а тебя в этой суматохе поймают.

— Ладно, думаю, теперь я в безопасности, — заверил он Дженни. — Как считаешь, не следует ли его освободить?

— Нет, — тут же ответила она, загоняя в ствол пулю и патч[93]. Потом извлекла из фартука малюсенький пороховой рожок. — Нет, не следует, потому что он может умереть.

— О, — Джейми на секунду задумался, разглядывая герцога, чье лицо приобрело слегка фиолетовый оттенок. — С чего бы?

— Он не может нормально дышать, и Клэр боялась, что, если отпустит его раньше, чем он поправится, то он умрет прямо на улице, а ее совесть не могла ей этого позволить.

— Понимаю, — желание рассмеяться вернулось, но Джейми мужественно его подавил. — Значит, ты собиралась пристрелить его в доме, чтобы он не умер на улице.

Темно-синие глаза сестры сузились, хотя она не отрывала взгляд от пороха, который насыпала на пороховую полку.

— На самом деле я бы не стала стрелять ему в живот, — сказала Дженни, хотя по тому, как сжались ее губы, было очевидно, что именно это ей понравилось бы больше всего. — Просто ранила бы его в ногу. Или, возможно, отстрелила бы пару пальцев на ноге.

Пардлоу издал звук, который можно было бы принять за возмущение, однако Джейми давно знал этого человека и легко угадал сдавленный смешок. Он надеялся только, что сестра этого не поймет, и открыл рот, чтобы спросить, как долго герцога держат в плену, но, прежде чем смог произнести хоть слово, внизу раздался стук в дверь. Джейми взглянул на миссис Фиг: экономка по-прежнему смотрела на него, прищурившись, и даже не пошевелилась — не опустила ружья и не пошла вниз открывать дверь.

— Войдите! — крикнул Джейми, высунув голову в коридор и быстро вернувшись обратно, прежде чем миссис Фиг решит, что он пытается сбежать, и всадит заряд крупной дроби ему в задницу.

Дверь открылась, закрылась, и наступила тишина — очевидно, вошедший оглядывал разрушенную прихожую. Затем быстрые легкие шаги застучали вверх по лестнице.

— Лорд Джон! — выдохнула миссис Фиг, и ее суровое лицо просветлело.

— Сюда! — крикнул герцог, когда шаги послышались на площадке. Мгновение спустя в дверях появилась худая фигура Дэнзелла Хантера в очках.

— Merde![94] — выругалась миссис Фиг, направляя дуло своего ружья на вновь прибывшего. — То есть, Пастырь Иудейский! Кто, во имя Святой Троицы, вы такой?

***

ДЖЕЙМИ ПОДУМАЛ, ЧТО Хантер выглядит почти таким же бледным, как и Дженни. Однако молодой человек не стушевался и, сразу же подойдя к Пардлоу, представился:

— Я Дэнзелл Хантер, друг Грей. Я врач и пришел по просьбе Клэр Фрейзер, чтобы тебе помочь.

Герцог выронил графин, и последние капли вытекли из опрокинувшегося сосуда на плетеный коврик у камина.

— Вы! — воскликнул герцог, резко встав и выпрямившись во весь свой рост. На самом деле он был не выше Хантера, но его облик красноречиво говорил об умении и привычке командовать. — Вы тот самый наглый тип, который тайком соблазнил мою дочь, и вы смеете являться сюда и предлагать меня лечить? Вон с глаз моих, пока я...

Тут до Пардлоу дошло, что он стоит в одной ночной сорочке и без оружия. Немало не смутившись, он схватил с пола графин и замахнулся им в голову Дэнзелла.

Тот пригнулся, а Джейми удалось поймать Пардлоу за запястье, прежде чем он смог повторить попытку. Дэнни выпрямился, его глаза за стеклами очков вспыхнули.

— Я не согласен как с твоим описанием моего поведения, так и с твоим оскорбительным высказыванием касательно репутации твоей дочери, — резко заявил он. — Могу лишь предположить, что твой разум замутнен болезнью или лекарствами, потому что человек, который произвел на свет и вырастил такую девушку, как Доротея, не мог говорить о ней столь гадко и так мало верить в силу ее характера и добродетель, чтобы думать, что кто-то может ее соблазнить.

— Уверен, его светлость не имел в виду, что ты совратил ее физически, — поспешил вмешаться Джейми, выкручивая запястье Пардлоу, чтобы тот выпустил графин.

— Разве это поступок джентльмена, сэр, — склонить юную девушку сбежать с ним? Оу! Отпустите, черт возьми!

Джейми рывком завернул руку герцога за спину, графин выпал и разбился о камин, рассыпавшись на мелкие кусочки, но Пардлоу совершенно это проигнорировал.

— Джентльмен попросил бы позволения у отца юной леди, сэр, прежде чем отважиться даже заговорить с ней!

— Я попросил, — чуть мягче ответил Дэнни. — Или, скорее, я тут же написал тебе, что прошу прощения за то, что не имею возможности поговорить с тобой лично и заблаговременно. Я сообщил, что мы с Доротеей хотим обручиться и просим тебя благословить наше намерение. Однако сомневаюсь, что ты успел получить мое письмо до отплытия в Америку.

— О, так «ты» попросил? Ваше намерение? — фыркнув, Пардлоу отбросил прядь волос с лица. — Да отпустите же вы меня, чертов шотландец! Что, вы думаете, я собираюсь с ним сделать? Задушить его же собственным шейным платком?

— Все возможно, — Джейми ослабил хватку на запястье Пардлоу, но не отпустил. — Дженни, убери-ка куда-нибудь пистолет, чтобы его светлость до него не дотянулся.

Дженни тут же вложила перезаряженное оружие в руки Дэнзелла, который, машинально взяв его, изумленно на него уставился.

— Вам он нужен больше, чем мне, — произнесла Дженни, мрачно взглянув на герцога. — И, если вы его пристрелите, мы все поклянемся, что это была самозащита.

— Ничего подобного, — возмутилась миссис Фиг. — Вы что же думаете, что я стану рассказывать милорду, как позволила хладнокровно убить его брата...

— Друг Джейми, — протягивая оружие, перебил экономку Дэнни. — Будет лучше, если ты отпустишь отца Дотти и заберешь это. Думаю, тогда наш разговор станет более цивилизованным.

— Может, и так, — с сомнением произнес Джейми, но отпустил Пардлоу и взял пистолет.

Отпихнув с дороги осколки, Дэнни приблизился к герцогу и внимательно вгляделся в его лицо.

— Я буду рад побеседовать и все с тобой обсудить, друг, и готов предложить любые гарантии в отношении твоей дочери, которые только в моей власти. Но меня тревожит твое дыхание, и я бы сперва тебя осмотрел.

Герцог и в самом деле дышал с легким присвистом, и Джейми заметил, что фиолетовый оттенок на его лице стал более явным. А после слов Дэнзелла Пардлоу просто побагровел.

— Не прикасайтесь ко мне, вы, шар... шарлатан.

Оглядевшись, Дэнзелл остановил взгляд на Дженни, как на наиболее вероятном источнике информации.

— Что друг Клэр говорила в отношении того, чем он болеет и как его лечить?

— Астма. И хвойник, настоянный на кофе. Она называет это «эфедрой», — тут же ответила Дженни и, повернувшись к Пардлоу, добавила: — Знаете, я могла бы ему этого и не говорить, и пусть бы вы задохнулись, но, полагаю, это не по-христиански. А, кстати, квакеры — христиане? — полюбопытствовала она у Дэнни.

— Да, — ответил он, осторожно приближаясь к Пардлоу, которого Джейми заставил сесть, надавив ему на плечо. — Мы верим, что свет Христов присутствует во всех людях... хотя в некоторых представителях разглядеть его бывает трудно, — добавил Дэнзелл себе под нос, но достаточно громко, чтобы Джейми — и герцог — его услышали.

Пардлоу выглядел так, будто собирается свистеть: он выдувал воздух через вытянутые трубочкой губы. В то же время герцог свирепо взирал на Дэнзелла и, хватанув ртом воздуха, сумел выдавить еще несколько слов.

— Я... отказываюсь... лечиться... у вас, сэр.

Снова пауза, чтобы медленно выдохнуть воздух и судорожно вдохнуть. Джейми увидел, как миссис Фиг беспокойно шевельнулась и шагнула к двери.

— Я не... оставлю... дочь в ваших... когтях... — длинный выдох, вдох, — если вы меня убьете, — вы-ы-ыдох, вдох. — И не допущу... чтобы вы спа... сли мне жизнь... и я оказался... у вас... в долгу.

От усилий, приложенных, чтобы все это сказать, герцог стал мертвенно бледным, и Джейми не на шутку испугался.

— У него есть лекарство, Дженни? — настойчиво спросил он.

Сестра поджала губы, но кивнула и, бросив последний злобный взгляд на герцога, выбежала из комнаты.

Осторожно (словно человек, который обнимает крокодила) Дэнзелл Хантер присел на корточки, взял герцога за запястье и внимательно посмотрел тому в глаза, которые в ответ сощурились в самой угрожающей манере, на какую был способен человек, умирающий от асфиксии. Не в первый раз Джейми невольно восхитился силой характера Пардлоу, хотя должен был признать, что тут Хантер герцогу почти не уступал.

Созерцание этой немой сцены прервал донесшийся снизу возбужденный стук кулаком в дверь. Кто-то открыл ее, и Джейми услышал, как одновременно прозвучали хриплое «мама!» его племянника Йена и удивленное «Йен!» Дженни. Выйдя из комнаты и за несколько шагов дойдя до разрушенных перил, Джейми увидел, как его сестра почти исчезла в объятиях своего высокого сына.

Глаза Йена были закрыты, а щеки влажными от слез, он крепко обнимал свою маленькую мать, и Джейми вдруг почувствовал комок в горле: что бы только он ни отдал, чтобы вот так обнять свою дочь хотя бы еще раз!

Его взгляд привлекло легкое движение, и он увидел, что Рейчел Хантер застенчиво стоит в сторонке и с полными слез глазами улыбается, глядя на мать с сыном. Она приложила к носу платочек и, случайно взглянув вверх на Джейми, моргнула.

— Мисс Рейчел, — улыбнулся он ей и указал на стоявший на столике возле двери кувшин, судя по всему, с лекарством для Пардлоу. — Не принесете ли этот кувшинчик наверх? Прямо сейчас?

Из комнаты позади доносилось тяжелое дыхание Пардлоу: оно не становилось хуже, но по-прежнему беспокоило Джейми.

В тот же миг послышались перекрывшие хрипы шаги миссис Фиг, появившейся с охотничьим ружьем рядом с Джейми. Она посмотрела сквозь перила на трогательную сцену внизу, затем перевела взгляд на Рейчел Хантер, поднимавшуюся по лестнице с кувшином в руке.

— А это еще кто? — потребовала она объяснений у Джейми, чуть ли не потрясая своим оружием перед его носом.

— Сестра доктора Хантера, — ответил он, вставая между возбужденной экономкой и растерявшейся Рейчел. — Ваш брат ждет кувшин с лекарством, мисс Рейчел.

Миссис Фиг глухо зарычала, но, отступив назад, позволила Рейчел пройти. Кинув мрачный взгляд на Дженни и Йена, которые, отодвинувшись друг от друга, теперь возбужденно говорили по-гэльски, перебивая и размахивая руками, экономка вернулась в спальню вслед за Рейчел. Джейми колебался, желая выскочить через парадную дверь и отправиться в Кингсессинг, однако неистребимое чувство ответственности заставило его последовать за миссис Фиг в комнату.

Дэнни сидел на табурете, который он передвинул от туалетного столика, и все еще держал за запястье Пардлоу, обращаясь к нему спокойным тоном.

— Сейчас тебе ничто не грозит, как ты, скорее всего, знаешь. Пульс сильный и ровный, и, хотя дыхание явно затрудненное, думаю... А, это то лекарство, о котором говорила шотландская леди? Спасибо, Рейчел, не нальешь ли...

Но Рейчел, давно привыкшая оказывать медицинскую помощь, уже нацедила в стакан из-под бренди немного коричневато-черной жидкости, которая выглядела, словно содержимое плевательницы.

— Позволь мне...

Дэнзелл попытался помочь герцогу пить, но Пардлоу выхватил стакан и, сделав глоток, тут же подавился. Хантер спокойно наблюдал за тем, как пациент кашлял и плевался, затем вручил герцогу платок.

— Я слышал теорию о том, что такое нарушение дыхания, как у тебя, может быть спровоцировано интенсивными физическими нагрузками, резкой сменой температуры, воздействием дыма или пыли, либо, в некоторых случаях, всплеском сильных эмоций. В данной ситуации, полагаю, что, возможно, кризис вызвало мое появление, и, если это так, то прошу прощения.

Забрав платок, Дэнни вернул Пардлоу стакан, мудро воздержавшись от совета пить лекарство маленькими глоточками.

— Однако, возможно, я смогу немного компенсировать нанесенный ущерб, — продолжил он. — Я так понимаю, твоего брата нет дома, поскольку, вряд ли бы он пропустил такое сборище, если только не лежит мертвый в подвале, — а я надеюсь, что нет. Ты давно его видел?

— Я его... не видел.

Дыхание Пардлоу и вправду становилось мягче, а лицо порозовело, однако смотрел он по-прежнему враждебно.

— А вы?

Хантер снял очки и улыбнулся, и Джейми поразила доброта его карих с мягким оливковым оттенком глаз. Он взглянул на Рейчел: хоть взгляд ее орехово-карих глаз и был добродушным, в нем чувствовалась настороженность, а Джейми считал, что это хорошо, когда женщина осмотрительна.

— Видел, друг. Мы с твоей дочерью обнаружили его в лагере ополченцев недалеко от города. Его взяли в плен и...

Джейми и Пардлоу одновременно воскликнули, и Хантер помахал рукой, чтобы привлечь внимание.

— Мы смогли помочь ему сбежать и, поскольку его ранили, когда брали в плен, я его лечил. В сущности повреждения не слишком серьезные.

— Когда? — спросил Джейми. — Когда ты его видел?

От известия, что Джон Грей жив, в сердце ёкнуло — с тревожной радостью.

— Вчера вечером, — ответил Дэнни. — Сегодня утром мы узнали о его побеге, а по пути в Филадельфию не услышали ни слова о том, что его снова схватили, хотя я спрашивал у ополченцев и армейских, которых мы встречали. Ему придется быть осторожным, поскольку, и леса, и дороги кишмя кишат людьми, но я полагаю, он скоро будет здесь.

Пардлоу глубоко вздохнул.

— О, Господи, — сказал он и закрыл глаза.

### Глава 24. Свежий ветер в знойный день, в плаче утешение[95]


Иллюстрация: Арт @Girlfrog. «Джейми и Клэр».

© перевод Бахтина Светлана.

Прохладной зелени тут было в изобилии: в основном стоакровые угодья занимали сады с деревьями, кустарниками, виноградниками и всевозможными цветами, а разбавляли картину росшие тут и там удивительные экзотические грибы. Большую часть своей долгой жизни Джон Бартрам[96] провел, прочесывая американский континент в поисках образцов растительности, множество из которых он приволок домой и заставил расти. Я сожалела, что мне не довелось узнать этого пожилого джентльмена: он умер год назад, оставив выдающийся сад в умелых руках своих детей.

«Младшего» мистера Бартрама — ему было около сорока, но его так звали, чтобы отличать от старшего брата, — я обнаружила в центре сада. Мужчина сидел в тени огромного плюща, обвивавшего половину крыльца дома. На столе перед ним был открыт альбом для набросков, в котором он тщательно вырисовывал пучок бледных вытянутых корней, лежащих рядом на салфетке.

— Женьшень? — спросила я, наклонившись, чтобы получше рассмотреть.

— Да, — сказал он, не отрывая глаз от проводимой линии. — Доброе утро, леди Джон. Вижу, вам знаком этот корень.

— Он довольно распространен в горах Северной Каролины, где я... жила раньше.

Эта обычная фраза совершенно неожиданно застряла у меня в горле. Внезапно из ниоткуда повеяло лесным духом Фрейзерс Риджа, наполненным терпкими ароматами бальзамической пихты и тополиного сока с тяжелой плесневелой ноткой грибов древесных ушек и резким оттенком дикого винограда.

— Да, так и есть.

Доведя линию до конца, мистер Бартрам отложил перо, снял очки и посмотрел на меня с сияющим лицом человека, который всю свою жизнь посвятил растениям и всецело полагал, что весь мир разделяет его увлечение.

— Это китайский женьшень. Я хочу посмотреть, удастся ли мне вырастить его здесь... — он махнул рукой в сторону простирающихся акров роскошного сада. — Каролинский сорт чахнет, а канадский женьшень упорно не желает даже прорастать!

— Жуткое упрямство с его стороны! Хотя, думаю, что здесь слишком жарко, — заметила я, взяв указанный мне табурет и поставив на пол свою корзину. Моя сорочка липла к телу, и я чувствовала, как большое влажное пятно расползается у меня между лопатками, где по спине с волос стекал пот. — Он любит холодную погоду.

Яркое воспоминание о лесе так стремительно обернулось щемящей тоской по Риджу, что я ощутила, как меня окружил призрак моего утраченного дома. Холодный горный ветер забарабанил в его стены, и показалось, что, если опущу руку, то пальцами коснусь мягкого серого меха Адсо. Я с трудом сглотнула.

— Жарко, — заметил мистер Бартрам, хотя сам выглядел сухим, как один из тех корней на столе, что лежали в мерцающей тени виноградной лозы. — Могу я предложить вам немного освежиться, леди Джон? В доме есть охлажденный негус[97].

— Было бы хорошо, — ответила я абсолютно искренне. — Но... охлажденный?!

— О, у нас с Сисси имеется довольно большой ледяной домик у реки, — гордо сказал он. — Сейчас я только ей скажу...

У меня хватило предусмотрительности захватить с собой веер — его я и вытащила из корзины. Чувство тоски внезапно сменилось новым — и чудесным — осознанием. Мы можем вернуться домой! Джейми был освобожден от службы в Континентальной армии, чтобы доставить тело своего кузена на родину, в Шотландию. По возвращении он собирался вернуться в Северную Каролину, забрать свой печатный станок и сражаться за дело революции посредством пера, а не меча.

Этот план испарился вместе со всей моей жизнью, когда пришло сообщение, что Джейми утонул. Но теперь... Волнительная дрожь пробежала по мне и, должно быть, радость отразилась на моем лице, потому что мистер и мисс Бартрам моргнули, когда вышли на крыльцо. Они были близнецами, и, хотя их лица имели лишь отдаленное сходство, однако часто принимали одинаковое выражение, что и демонстрировали сейчас — оба выглядели довольными, но немного сбитыми с толку.

Я чуть было не поделилась с ними своими замечательными размышлениями, но сдержалась, и мне удалось пригубить негус (портвейн, смешанный с кипятком, сахаром и специями, а затем охлажденный — действительно холодный! Блаженство в запотевшем стакане!), и начать вежливо восхищаться текущими улучшениями сада, который и так славился своей красотой и разнообразием. Старший мистер Бартрам-отец проектировал, насаждал и расширял его в течение пятидесяти лет, очевидно, что вместе с садом его детям передалась и семейная мания.

— ...и мы облагородили дорожку вдоль реки, и только что построили гораздо более просторный сарайчик для саженцев, — воодушевленно рассказывала Сисси Бартрам. — Так много желающих приобрести выращенные в горшках виноградные лозы и цветы для своих гостиных и оранжерей! Хотя, не знаю... — её пыл немного погас, и на лице отразилось сомнение. — Со всей этой суматохой... Война так вредна для бизнеса!

Мистер Бартрам тихонько кашлянул.

— Всё зависит от рода бизнеса, — спокойно сказал он. — И я боюсь, что нас ожидает значительное увеличение спроса на лекарства.

— Но если армия уходит... — с надеждой начала мисс Бартрам, однако её брат покачал головой, и его лицо стало серьёзным.

— Неужели ты[98] не чувствуешь, что витает в атмосфере, Сисси? — мягко возразил он. — Что-то грядёт.

Мужчина поднял лицо, будто почуяв что-то в густом плотном воздухе, и сестра, потянувшись, положила руку ему на предплечье, молча прислушиваясь вместе с ним к звукам отдаленного кровопролития.

— Я и не знала, что вы из Друзей, мистер Бартрам, — сказала я, чтобы нарушить зловещую тишину. Они оба моргнули и улыбнулись мне.

— О, — произнесла мисс Бартрам. — Отца изгнали из Собрания несколько лет назад. Но иногда детские привычки возвращаются, когда меньше всего этого ожидаешь. Она пожала пухлым плечиком, улыбаясь, но с каким-то оттенком сожаления. — Вижу, у вас имеется список, леди Джон?

Это замечание тут же напомнило мне о делах, и следующий час мы провели, оживленно подбирая и обсуждая достоинства и недостатки различных лекарственных средств, отбирая уже высушенные травы в огромных сушильных сараях и срезая свежие на грядках. Из-за неожиданного осознания нашей скорой возможности вернуться в Ридж и весьма проницательного замечания мистера Бартрама об увеличении спроса на лекарства, я приобрела гораздо больше, чем первоначально планировала, пополнив не только свои обычные запасы (включая фунт сушеного китайского хвойника, на всякий случай. Куда я дену этого чертова мужчину?), но также купив большое количество хинной коры, девясила и даже лобелии. Плюс обещанные Денни асафетиду и женьшень.

В итоге в мою корзину всё не поместилось, и мисс Бартрам сказала, что упакует сверток и попросит кого-нибудь из живших в Филадельфии подручных садовников привезти мои покупки в город вечером по дороге домой.

— Хотите увидеть речную дорожку, прежде чем пойдёте? — спросила меня Сисси, окинув взглядом небо. — Конечно, она еще не закончена, но у нас есть чем вас удивить, и в это время суток там восхитительно прохладно.

— О, благодарю. Мне действительно... Постойте! А там внизу у вас случайно не найдётся свежего стрелолиста?

Я не подумала занести его в список, но если он здесь есть...

— О, да! — сияя, воскликнула она. — Его там полно!

Мы находились в самом большом из сушильных сараев, а лучи послеполуденного солнца, пробивающиеся через доски, расчерчивали стены полосками струящегося золота, подсвечивая нескончаемый дождь из пыльцы сохнущих тут цветов. На столе в беспорядке лежал садовый инвентарь, и Сисси, не раздумывая, выхватила из этой кучи деревянный совок и короткий нож.

— Хотите сами выкопать?

Я от удовольствия рассмеялась. Возможность покопаться в мокрой грязи совсем не то, что многие женщины предложили бы другой женщине, особенно одетой в бледно-голубой муслин. Но мы с мисс Бартрам говорили на одном языке. Я несколько месяцев не прикасалась к земле, и от одного только предложения у меня зазудели пальцы.

***

РЕЧНАЯ ДОРОЖКА БЫЛА прекрасна: по краям росли ивы и серебристые березы, затеняющие берега с настурциями и азалиями, и в изобилии плавал темно-зеленый кресс. Пока мы прогуливались, болтая о том и о сем, я чувствовала, как снижается мое кровяное давление.

— Не возражаете, если я спрошу кое-что о Друзьях? — задала я вопрос. — У меня есть коллега, которого вместе с сестрой изгнали из Собрания из-за того, что он добровольно вызвался стать хирургом в Континентальной армии. А когда вы упомянули своего отца... Меня интересует, насколько это важно? Быть членом Собрания, я имею в виду?

— О! — к моему удивлению она рассмеялась. — Полагаю, что на самом деле это зависит от личности квакера, — впрочем, как и всё остальное. Моего отца, например, исключили за отказ признавать божественность Иисуса Христа. Но Собрание он посещать не перестал, для него отлучение не имело особого значения.

— О, — это звучало обнадеживающе. — Что если... Каков брачный союз у квакеров? Должен ли человек принадлежать к Собранию, чтобы вступить в брак?

Сисси это показалось занятным, и она протяжно хмыкнула.

— Ну-у, свадьба у квакеров — это... бракосочетание среди Друзей. Нет никакого священнослужителя, я имею в виду, и никакой специальной молитвы или определенной службы. Два квакера сочетаются браком, вместо того чтобы расценивать это как таинство, которое совершает священник или ему подобные. Но это должно быть проведено перед свидетелями, другими Друзьями, понимаете? — добавила она, и между бровей у нее появилась небольшая морщинка. — И я думаю, что могут появиться серьёзные возражения, если брачующиеся, или один из них, был официально исключен.

— Как интересно... Спасибо.

Я задумалась над тем, как это может отразиться на Дэнзелле и Доротее, а больше, как это отразится на Рейчел и Йене.

— Может ли квакер жениться на не-квакерше?

— О, да, разумеется. Хотя я думаю, что в результате их выгонят из Собрания, — с сомнением добавила она. — Но могут провести специальное рассмотрение в случае чрезвычайных обстоятельств. Я полагаю, что Собрание назначит комитет по ясности для изучения конкретного случая.

Я ещё не дошла до того, чтобы беспокоиться о чрезвычайных обстоятельствах, но поблагодарила её, и разговор вернулся к растениям.

Сисси оказалась права насчет стрелолиста: его действительно было полно. Она радостно улыбнулась моему изумлению, но потом оставила меня копать, заверив, что я, если пожелаю, также могу взять немного лотоса и корневища болотного аира.

— И свежий кресс, конечно же! — добавила она через плечо, махнув рукой на воду. — Всё, что пожелаете!

Чтобы мне можно было стоять на коленях, Сисси предусмотрительно захватила с собой мешок. Я его аккуратно расстелила, стараясь ничего не раздавить, и получше подоткнула юбки, чтобы не мешали. Дул слабый ветерок, который всегда веет над движущейся водой, и я с облегчением вздохнула, — как от прохлады, так и от неожиданного чувства уединения. Среди растений мне всегда спокойно, а после того, что пришлось мне испытать за последние несколько дней, (ну, не назвать это конкретно непрерывным общением, но, как минимум, постоянное присутствие людей, требующих, чтобы с ними беседовали, совещались, ими руководили, их отчитывали, ругали, уговаривали, им лгали) эта тишина среди корешков, бегущего потока и шелестящих листьев ощущалась как бальзам для души.

Честно говоря, я подумала, что моей душе не помешало бы немного бальзама. Ибо за последнее время представители мужского пола — а особенно Джейми, Джон, Хэл, Уильям, Йен, Дэнни Хантер и Бенедикт Арнольд (не говоря уже о капитане Ричардсоне, генерале Клинтоне, Коленсо и всей этой чёртовой Континентальной армии), — изрядно потрепали мне нервы.

Я копала размеренно и умиротворенно, перенося мокрые корни в корзину и перемежая каждый пласт прослойками из кресса. Пот стекал по моему лицу и в ложбинку между грудей, но я этого не замечала, а тихонько таяла в этом пейзаже: дыхание и мышцы превращались в ветер, землю и воду.

Поблизости в деревьях гулко стрекотали цикады, а мошки и комары начали надоедливо роиться тучами над головой. К счастью, они всего лишь раздражали, когда залетали мне в нос или вились слишком близко к лицу: по-видимому, моя кровь двадцатого века не привлекала насекомых восемнадцатого столетия: меня практически никогда не кусали, а для садовника это великое благо. Убаюканная отсутствием мыслей, я совершенно потеряла ощущение времени и пространства, и когда в поле моего зрения появилась пара больших изношенных башмаков, я просто моргнула, как если бы вдруг увидела лягушку.

Затем я посмотрела вверх.

***

— О, — НЕМНОГО РАСТЕРЯННО произнесла я и добавила: — Это ты!

Я бросила нож и вскочила на ноги, ощущая, как меня захлестывает волна радостного облегчения.

— Где ты был, чёрт возьми?

Лицо Джейми озарилось улыбкой, и он взял мои мокрые грязные руки в свои — большие, тёплые и сильные.

— Совсем недавно — в повозке с капустой, — улыбка стала шире, пока он осматривал меня. — Хорошо выглядишь, Сассенах. Ты очень красивая.

— А ты нет, — честно сказала я.

Джейми был грязный, очень худой и явно не выспавшийся. Его выбритое лицо выглядело изможденным и мрачным.

— Что случилось?

Он уже открыл было рот, чтобы ответить, но потом, видимо, передумал. Джейми отпустил мои руки, характерно, по-шотландски, прочистил горло и посмотрел мне прямо в глаза. Улыбка исчезла.

— Ты разделила постель с Джоном Греем, так?

Я ошарашено моргнула, потом нахмурилась.

— Ну, я бы так не сказала.

Его брови изогнулись.

— Он мне сказал, что да.

— Прямо так и сказал? — удивилась я.

— Ммпфм, — теперь Джейми нахмурился. — Он сказал, что плотски познал тебя. Зачем он стал бы врать?

— О, — произнесла я. — Нет, все правильно. Плотское познание — хорошее определение случившемуся.

— Но...

— Что касается постели... Ну, во-первых, мы обошлись без неё. Всё началось на туалетном столике, а закончилось, насколько я помню, на полу.

Глаза Джейми заметно расширились, и я поспешила исправить впечатление, которое у него начало складываться.

— А во-вторых, эта фраза подразумевает, что мы решили заняться любовью друг с другом и для этого рука об руку отправились в спальню, но всё было совсем не так. Эм-м... может, нам лучше присесть? — я указала рукой на скамейку в деревенском стиле, наполовину утопавшую в молочно-белых сугробах лютиков.

С тех пор как я узнала, что Джейми жив, о событиях той ночи я ни разу не вспоминала, но мне вдруг пришло в голову, что всё это может оказаться важным для Джейми, и что объяснить произошедшее будет довольно сложно.

Он сухо кивнул и повернулся к скамейке. Я последовала за ним, с беспокойством отметив напряженность его плеч.

— Ты повредил спину? — спросила я, нахмурившись при виде того, как осторожно он садится.

— Что же произошло? — игнорируя мой вопрос, спросил он. Вежливо, но с явным раздражением.

Я сделала глубокий вдох, и затем в полной растерянности выдохнула, раздувая щеки.

Джейми зарычал. Я ошарашено взглянула на него — никогда прежде от него ничего подобного не слышала, по крайней мере, в свой адрес. Похоже, для него это было более чем важно.

— Э-э... — осторожно произнесла я, присаживаясь рядом с ним. — А что конкретно сказал Джон? В смысле, после того, как сообщил тебе о плотском познании?

— Он изъявил желание, чтобы я его убил. И если ты скажешь, что предпочтешь, чтобы я тебя убил, чем всё мне рассказать, предупреждаю, за последствия я не ручаюсь!

Я внимательно посмотрела на него. Казалось, он держал себя в руках, но был очень напряжён.

— Ну... По крайней мере, я помню, как всё началось...

— Вот с этого и начни, — предложил Джейми с возросшим раздражением.

— Я сидела у себя в комнате, пила сливовый бренди и пыталась придумать оправдание для самоубийства, если хочешь знать, — сказала я.

Сама начиная злиться, я уставилась на него, ожидая, что он что-нибудь скажет, но Джейми просто кивнул, мол, «продолжай».

— Бренди кончился, и я пыталась решить, смогу ли, не свернув шеи, спуститься вниз и найти ещё выпивки или мне уже достаточно, чтобы без зазрения совести осушить бутылочку опиума. А потом пришёл Джон.

Я сглотнула, почувствовав, как во рту всё пересохло, также, как и в ту ночь.

— Он сказал, что был пьян, — заметил Джейми.

— Изрядно. Почти также, как и я, хотя он еще держался на ногах.

В памяти всплыло лицо Джона, белое как мел, а глаза такие красные и опухшие, словно их терли наждачной бумагой. И выражение этих глаз...

— Он выглядел, как человек, готовый броситься со скалы, — тихо проговорила я, уставившись на свои сцепленные руки, и вздохнула.

— У него с собой был полный графин. Он поставил его передо мной на туалетный столик, посмотрел на меня и сказал: «Сегодня ночью я не стану оплакивать его в одиночку».

При этих словах я вздрогнула.

— И?..

— И он не стал, — огрызнулась я. — Я сказала ему сесть, и он сел и налил бренди, и мы выпили, и я абсолютно не помню, что конкретно мы говорили, но говорили мы о тебе. А потом он встал, и я встала. И... Я больше не могла выносить одиночества, и было нестерпимо видеть, что он один, и я почти набросилась на него, потому что в тот момент я так нуждалась в том, чтобы кто-нибудь ко мне прикоснулся.

— Я так понимаю, он сделал тебе одолжение.

Тон Джейми был настолько циничен, что щеки мои запылали, но не от смущения, а от гнева.

— Он отымел тебя сзади?

Я долго смотрела на него. Но Джейми действительно имел это в виду.

— Какой же ты ублюдок, — проговорила я больше от удивления, чем от злости, и ужасная мысль посетила меня. — Ты сказал, что Джон захотел, чтобы ты убил его, — медленно произнесла я. — Ты... ты же этого не сделал, нет?

Его глаза были неподвижно нацелены на меня, словно дуло винтовки.

— А если и сделал, ты что-то имеешь против? — тихо спросил Джейми.

— Да, черт возьми, имею! — сказала я настолько дерзко, насколько могла себе позволить в своих расстроенных чувствах. — Но ты же этого не сделал, я знаю, что не сделал.

— Нет, — еще тише проговорил он. — Ты не можешь этого знать.

Несмотря на уверенность, что он блефует, по спине у меня пробежал холодок.

— Я имел на это полное право, — произнес он.

— Нет, не имел, — сказала я, рассердившись. — У тебя не было никаких прав! Ты был, чёрт возьми, мёртв!

Несмотря на злость, мой голос сорвался на слове «мёртв», и лицо Джейми тут же изменилось.

— Что? — я отвернулась. — Ты думал, это не имеет значения?

— Нет, — ответил Джейми и взял мою измазанную грязную руку в свою. — Но я не знал, что это значило так много.

Его голос стал хриплым и, обернувшись, я увидела, что в его глазах стоят слезы. Издав полувздох-полувопль, я бросилась к нему и прижалась, судорожно всхлипывая.

Джейми крепко обнял меня, согревая своим дыханьем мою макушку, и когда я, наконец, успокоилась, он немного отстранился и сжал мое лицо в ладонях.

— Я полюбил тебя сразу, как увидел, Сассенах, — проговорил он очень тихо, не сводя с меня взгляда своих налитых кровью, усталых, но пронзительно голубых глаз. — И я буду любить тебя всегда. И даже если ты переспишь со всей английской армией, это не будет иметь значения. Хотя, нет, — поправился он, — Будет, но не помешает мне любить тебя.

— Я знаю, что не помешает, — шмыгнула я носом.

Джейми вытащил из рукава носовой платок и протянул мне. На белом обтрепанном батисте в одном из уголков был криво вышит синими нитками инициал «П». Я не могла себе представить, откуда у него этот платок, но сейчас было неподходящее время для расспросов.

Мы сидели на небольшой скамейке, и его колено находилось в паре дюймов от моего, однако Джейми ко мне больше не прикасался. Моё сердце забилось чаще. Он сказал, что любит меня, но это нисколько не означает, что предстоящее объяснение будет приятным.

— Мне показалось, что Джон сказал мне, потому что был уверен, что ты мне всё расскажешь, — осторожно начал Джейми.

— Я бы и рассказала, — тут же ответила я, вытирая нос. — Но я, пожалуй, подождала бы, пока ты придешь домой, примешь ванну и поешь. Если я что и знаю о мужчинах, так это то, что нельзя вываливать им такие новости на пустой желудок. Когда ты в последний раз ел?

— Сегодня утром. Колбаски. Не уходи от темы.

Его голос был ровным, но в глубине слышалось клокотание: как в кастрюле с закипающим молоком. Еще на один градус горячее — и молоко убежит и зальёт всю плиту.

— Я всё понимаю, но я хочу... мне необходимо... знать, как всё произошло.

— Ты понимаешь? — повторила я, не веря собственным ушам.

Я надеялась на его понимание, но то, как он себя вёл, в корне расходилось с его словами. Руки у меня уже не были холодными: они вспотели, и я обхватила ими колени, нисколько не переживая, что пачкаю юбку.

— Ну, мне это не нравится, — произнёс Джейми практически сквозь зубы. — Но я всё понимаю.

— Неужели?

— Да, — ответил он, пристально глядя на меня. — Вы оба думали, что я мёртв. И я знаю, какая ты, когда пьяная, Сассенах.

Я залепила ему пощечину так быстро и так сильно, что, не успев уклониться, Джейми качнулся назад от удара.

— Ты!.. Ты!.. — повторяла я, не в состоянии подобрать ничего подходящего, чтобы выплеснуть свою ярость. — Да как ты, чёрт побери, смеешь!

Джейми осторожно дотронулся до щеки. Его губы дрогнули.

— Я... э-э... я совсем не то хотел сказать, Сассенах, — проговорил он. — К тому же, не я ли здесь пострадавшая сторона?

— Нет, не ты, чёрт возьми! — огрызнулась я. — Ты ушел и... и утонул, и оставил меня совсем... совсем одну среди шпионов и... и солдат, ещё и с детьми... — ты и Фергюс — вы оба негодяи! Оставили нас с Марсали на... на...

От расстройства у меня так сдавило горло, что я не могла продолжать. Но будь я проклята, если расплачусь, если ещё хоть раз расплачусь перед ним.

Джейми осторожно протянул руку и снова взял мою ладонь. Я не сопротивлялась и позволила ему привлечь меня ближе, настолько близко, что могла разглядеть его запылившуюся щетину, ощутить запах дорожной пыли и высохшего пота от его одежды, почувствовать исходящее от его тела тепло.

Меня трясло, и вместо слов я издавала только какие-то всхлипывания. Не обращая на это внимание, Джейми переплёл наши пальцы, расправив мою ладонь, которую нежно поглаживал своим огрубевшим большим пальцем.

— Я не хотел сказать, что ты пьяница, Сассенах, — примирительно начал он. — Я только имел в виду, что тобой всегда руководит твоё тело, Клэр.

Приложив невероятные усилия, я всё же подобрала нужные слова.

— То есть... ты хочешь сказать... что я падшая женщина?! Шлюха?! Потаскуха? Считаешь, что это звучит более лестно, чем пьяница?!!

Джейми издал звук, похожий на смешок. Я попыталась выдернуть свою руку, но он не дал.

— Я сказал именно то, что хотел, Сассенах, — он продолжал сжимать мою ладонь, а другую свою руку положил мне на предплечье, не давая встать. — Тобой руководит твоё тело. Разве не это делает тебя хирургом?

— Я... ах...

Злость мигом испарилась; надо было признать, что в чём-то он прав.

— Возможно, — сухо сказала я, отводя взгляд. — Но не думаю, что ты имел в виду только это.

— Нет, не только, — в его голосе снова послышалось легкое раздражение, но я не хотела встречаться с ним взглядом. — Послушай.

Я упрямо молчала, но Джейми просто ждал. И мне было известно, что его не переупрямить, тренируйся я в этом хоть сто лет. Мне придётся выслушать всё, что бы он ни сказал, и рассказать ему всё, что бы он ни спросил, - нравится мне это или нет.

— Слушаю, — произнесла я.

Джейми вздохнул и немного расслабился, но по-прежнему крепко держал мою руку.

— Я ложился с тобой в постель, по меньшей мере, тысячу раз, Сассенах, — тихо проговорил он. — Ты думаешь, я не замечал этого?

— Не меньше двух или трех тысяч раз, — для большей точности поправила я, пристально разглядывая нож, который бросила на землю. — И нет, не думаю.

— Что ж, я знаю, какова ты в постели. И я представляю... отлично представляю, — добавил он, на миг поджав губы, — как всё было.

— Нет, ни черта ты не можешь представить! — горячо отозвалась я.

Джейми типично по-шотландски с сомнением хмыкнул.

— Могу, — произнёс он с осторожностью. — Когда я потерял тебя, тогда, после Каллодена, я знал, что ты не умерла, но от этого было только гораздо тяжелее, если хочешь знать!

Настала моя очередь охнуть, но быстрым жестом я велела ему продолжать.

— Я ведь рассказывал тебе о Мэри МакНаб? Как она пришла ко мне в пещеру?

— Спустя много лет после произошедшего, — довольно холодно ответила я. — Но, да, в конце концов, ты всё-таки решился.

Я взглянула на Джейми:

— Разумеется, я не виню тебя за это... но я и не выспрашивала у тебя интимных подробностей.

— Да, не выспрашивала, — признал он и потер переносицу костяшкой пальца. — Может ты не ревнива, а я ревную! — он замялся. — Но если бы ты спросила, я бы тебе рассказал, как всё было.

Я смотрела на него и в сомнении покусывала губу — хочу ли я это знать? Ведь, если не хочу (а я до конца так и не определилась), не воспримет ли он мой отказ как доказательство того, что мне всё равно? И ещё я очень хорошо услышала это его краткое «я ревную».

Глубоко вздохнув, я приняла условия сделки.

— Расскажи мне, — сказала я. — Как всё было.

Теперь Джейми отвел взгляд, и я видела, как дернулось его горло, когда он сглотнул.

— Это было... нежно, — помедлив, тихо проговорил он. — И печально.

— Печально? — переспросила я. — Но почему?

Он не поднял глаз, а сидел разглядывал цветы и следя за полётом большого черного шмеля среди закрытых соцветий.

— Мы оба оплакивали то, что потеряли, — сдвинув брови, задумчиво проговорил Джейми. — Она сказала, что хочет оживить тебя для меня, позволить мне... позволить представить, что она — это ты. Думаю, она это имела в виду...

— Ну и как, получилось?

— Нет.

И тут он посмотрел на меня, и его взгляд пронзил, будто шпага соломенное пугало.

— Такой, как ты, больше нет.

Это прозвучало не как комплимент, а, скорее, как констатация факта, причём с оттенком обиды.

Я пожала плечом. Что я могла на это ответить?

— И?

Джейми вздохнул и снова уставился на свои сцепленные руки. Он сжимал левой ладонью кисть более узкой правой, как бы напоминая себе о недостающем пальце.

— Всё происходило тихо, — сказал он, обращаясь к своему большому пальцу. — Мы не разговаривали после того... как начали.

Джейми закрыл глаза, и мне стало интересно, что он сейчас видит. Я удивилась, поняв, что испытываю лишь любопытство и еще, возможно, жалость к ним. Я видела ту пещеру, ту холодную гранитную могилу, в которой они занимались любовью, и помнила, каким отчаянным на тот момент было положение в Хайленде. Простое обещание капельки человеческого тепла... «Мы оба оплакивали то, что потеряли», — сказал он.

— Это было всего один раз. И не продлилось долго. Я... У меня давно никого не было, — проговорил Джейми, и слабый румянец выступил на его скулах. — Но... Мне это было очень нужно. После она обняла меня, и... Это оказалось даже нужнее. Я уснул в её объятиях, а когда проснулся, она уже ушла. Но её тепло оставалось со мной. Долгое время, — очень тихо сказал он.

Совершенно неожиданно я испытала укол ревности и, пытаясь её побороть, села чуть прямее и сцепила руки. Джейми это заметил и повернул ко мне голову. У него внутри бушевало пламя — и теперь рядом с ним сидела я, испытывавшая такие же чувства.

— А как было у вас? — спросил он, сурово и пристально глядя на меня.

— Без нежностей, — резко ответила я. — И без печали. Хотя она должна была быть. После того, как Джон пришёл в мою комнату и сказал, что не будет оплакивать тебя в одиночку, и мы поговорили, я встала и подошла к нему, ожидая... Хотя и ожиданием это не назовешь — не думаю, что я вообще тогда что-либо соображала...

— Неужели? — Джейми был раздражен не меньше моего. — Вусмерть напилась, что ли?

— Да, чёрт возьми, и я, и он!

Я знала, о чем он думает. Джейми и не пытался этого скрыть. А я вдруг вспомнила, как мы сидели с ним в уголке одной таверны в Кросс-Крике, когда он неожиданно взял ладонями мое лицо и поцеловал, и теплая сладость вина перешла с его губ на мои.

Я вскочила на ноги и хлопнула рукой по скамейке.

— Да, вусмерть напилась! — повторила я в ярости. — Я напивалась каждый проклятый день с тех пор, как узнала, что ты погиб!

Джейми очень глубоко вздохнул и уставился на свои руки, жестко сцепленные на коленях. И очень медленно выдохнул.

— И что же он тебе дал?

— То, что можно ударить, — сказала я. — По крайней мере, для начала.

Джейми ошарашено посмотрел на меня.

— Ты его ударила?

— Нет, я ударила тебя, — огрызнулась я, и моя рука у бедра непроизвольно сжалась в кулак.

Вспомнился тот первый, нанесенный по беззащитной плоти удар: слепой, яростный, переполненный моим горем. Как я покачнулась от отдачи, которая моментально уничтожила всю теплоту и душевность. Как, сбитую с ног, меня опрокинули на туалетный столик, придавив весом мужского тела, как схватили за запястья, и как я истошно кричала. Подробностей того, что было дальше, я не помнила, вернее, кое-что в памяти отпечаталось очень отчетливо, но каким образом и в какой последовательности всё происходило, я понятия не имела.

«Как в тумане», говорят, когда невозможно объяснить постороннему мотивы своих поступков.

— Мэри МакНаб, — бросила я. — Дала тебе... нежность, ты сказал. Видимо, есть название и для того, что дал мне Джон, но я пока об этом не думала.

Мне требовалось слово, которое определило бы и передало суть.

— Насилие, — сказала я. — В какой-то мере.

Джейми напрягся и пристально взглянул на меня. Я знала, о чем он подумал, и покачала головой.

— Нет. Я тогда ничего не чувствовала — намеренно, потому что не могла себе этого позволить. Джон мог — у него больше мужества, чем у меня. И он заставил меня чувствовать тоже. Поэтому я его и ударила.

Я отказывалась что-либо чувствовать, а Джон сорвал пелену отрицания, шелуху мелких повседневных забот, которые поддерживали и заставляли меня как-то существовать. Его физическое присутствие сорвало повязки горя и показало, что было под ними — моя израненная и кровоточащая душа.

Я ощутила, как влажный горячий воздух обволакивает горло и начинает зудеть кожа. Наконец-то слово нашлось.

— Триаж[99], — выпалила я. — Под своим онемением, я... истекала кровью. Сплошь живая рана. С содранной кожей. Когда занимаешься сортировкой больных... в первую очередь нужно остановить кровотечение. Это необходимо сделать, иначе пациент умрет. Он остановил его.

Джон остановил его, нахлестнув свое собственное горе и ярость поверх моей кровоточащей раны. Две раны, прижатые друг к другу, всё ещё кровоточат, но больше нет пустой кровопотери, кровь перетекает из тела в тело, горячая, жгучая, нежеланная, но живая.

Джейми пробормотал что-то себе под нос на гэльском, но я ни слова не разобрала. Он сидел, упираясь локтями в колени и придерживая руками склоненную голову, и громко вздыхал.

Мгновение спустя присев рядом с ним, я тоже вздохнула. Цикады застрекотали громче, заглушая шум воды и шелест листьев, отдаваясь гулом в моем теле.

— Чтоб его, — пробормотал наконец Джейми и выпрямился. Он выглядел встревоженным и рассерженным, но уже не на меня.

— Джон, э-э... с ним ведь всё в порядке? — нерешительно спросила я.

К моему удивлению и легкому беспокойству, губы Джейми слегка изогнулись.

— Да. Ну, уверен, что да, — произнес он с некоторым сомнением, которое меня встревожило.

— Что, чёрт возьми, ты с ним сделал? — спросила я, выпрямившись.

Его губы на мгновение сжались.

— Я ударил его, — сказал Джейми и, отведя взгляд, добавил. — Дважды.

— Дважды? — в некотором шоке отозвалась я эхом. — Он ударил в ответ?

— Нет, — коротко ответил Джейми.

— Неужели, — я качнулась, глядя на него.

Теперь, когда я более-менее успокоилась, то обратила внимание, что весь его вид говорил... О чем? О беспокойстве? О вине?

— Почему ты его ударил? — спросила я, стараясь произнести это именно вопросительным тоном, а не с обвинением, но, очевидно, у меня ничего не вышло, потому что Джейми резко развернулся ко мне, словно ужаленный в задницу медведь.

— Почему?! Ты еще спрашиваешь почему?!

— Конечно, спрашиваю, — ответила я жёстко. — Что он сделал, что ты его ударил? Да еще дважды?

Джейми был скор на расправу, но обычно ему требовалась причина.

Он типично по-шотландски недовольно хмыкнул, ведь когда-то давным-давно он обещал быть со мной честным и пока не созрел для того, чтобы нарушить данное обещание. Джейми расправил плечи и прямо посмотрел мне в глаза.

— Первый удар касается только его и меня. Давно я ему задолжал.

— И что, ты врезал ему просто потому, что представился удобный случай? — сказала я, не решаясь напрямую спрашивать, что, чёрт возьми, означает это «касается только его и меня».

— Я не сдержался, — ответил Джейми раздраженно. — Он кое-что сказал, и я его ударил.

Никак это не прокомментировав, я шумно, чтобы он услышал, втянула носом воздух. Повисло долгое молчание, наполненное ожиданием и нарушаемое лишь журчанием реки.

— Он сказал, что вы не занимались любовью друг с другом, — наконец пробурчал Джейми, опустив взгляд.

— Нет, не занимались, — подтвердила я несколько удивленно. — Я же говорила. Мы оба... О!

И тут он свирепо взглянул на меня.

— О! — желчно передразнил Джейми. — Он сказал, вы оба трахали меня.

— А, понятно, — пробормотала я. — Ну. Э-э-м. Да, так и было.

Я потерла переносицу.

— Понятно, — повторила я и подумала, что до меня действительно дошло.

Джейми и Джона связывала давняя крепкая дружба, но я знала, что одним из удерживающих её столпов был категорический запрет любых намеков на сексуальное влечение Джона к Джейми. И если Джон настолько потерял выдержку, что выбил эту опору...

— А второй раз? — спросила я, решив более не уточнять подробности первого.

— А, ну, этот уже за тебя, — произнес Джейми, и его голос и лицо немного расслабились.

— Я польщена, — как можно суше сказала я. — Но, не нужно было этого делать.

— Что ж, согласен, — покраснев, признался Джейми. — Но я уже потерял самообладание и не смог взять себя в руки. Ifrinn[100], — пробормотал он и, нагнувшись, поднял брошенный нож и с силой воткнул его в скамейку рядом с собой.

Затем, закрыв глаза и плотно сжав губы, Джейми стал барабанить пальцами правой руки по ноге. Он не делал этого с тех пор, как я ампутировала его увечный неподвижный безымянный палец, и, увидев, что он делает это сейчас, я растерялась. Неожиданно для меня прояснилась вся истинная сложность ситуации.

— Скажи мне, — мой голос прозвучал, ничуть не громче стрёкота цикад. — Скажи, о чем ты думаешь.

— О Джоне Грее. О Хилуотере.

Джейми с раздражением глубоко вздохнул и открыл глаза, но на меня не посмотрел.

— Там я справился. Я ничего не чувствовал, как ты выразилась. Полагаю, я тоже бы напивался, если бы мог себе это позволить.

Его рот искривился, и он стиснул правую ладонь в кулак. Джейми не мог этого сделать на протяжении тридцати лет и сейчас с удивлением смотрел на свою руку. Разжав пальцы, он положил ладонь на колено.

— Я справился, — повторил он. — Но потом была Джинива... Я же рассказывал тебе, как было дело, не так ли?

— Да.

Джейми вздохнул.

— А потом появился Уильям. Когда Джинива умерла, — и всё по моей вине — это было как нож в сердце, а потом Уильям...

Линия его рта смягчилась.

— Ребенок вскрыл меня, Сассенах. Он вывернул мне нутро наизнанку.

Я накрыла ладонью руку Джейми, а он перевернул её, и наши пальцы переплелись.

— А этот чертов английский содомит перевязал мою рану своей дружбой, — проговорил он так тихо, что за плеском реки я едва его расслышала.

Джейми снова вздохнул и резко с шумом выдохнул.

— Нет, я не убил его. Не знаю, радоваться этому или нет... Но я его не убил.

Я расслабленно выдохнула, отпустив удерживаемое дыхание, и прижалась к Джейми.

— Я так и знала. Я рада.

Сгустившийся туман превратился в серо-стальные облака, которые с громовыми раскатами целеустремленно ползли вверх по реке. Я глотнула насыщенный озоном воздух, наполнив легкие, а со следующим вздохом ощутила запах кожи Джейми. Я учуяла первобытного самца, очень аппетитного самого по себе, но и вдобавок приобретшего довольно необычный — хотя и пикантный — аромат, с привкусом колбасы, тяжелого едкого капустного духа и... да, горчицы, сдобренной ещё чем-то острым. Я вновь принюхалась, подавляя желание лизнуть Джейми.

— Ты пахнешь, как...

— Большая тарелка шукрута[101], — перебил он, слегка морщась. — Погоди, я умоюсь.

Он хотел встать и пойти к реке, но я ухватила его за руку.

Джейми мгновение смотрел на меня, а потом, сделав глубокий вдох, неспешно потянулся ко мне в ответ и прижал к себе. Я не сопротивлялась. По правде говоря, мои руки инстинктивно обхватили его, и мы оба синхронно выдохнули, обнявшись с абсолютным облегчением.

Я сидела бы так целую вечность, вдыхая его мускусный, пропыленный, капустный аромат и слушая биение сердца под моим ухом. Всё сказанное, всё произошедшее висело над нами, как облако несчастий из ящика Пандоры, но в этот самый момент для нас не существовало ничего, кроме друг друга.

Через некоторое время рука Джейми шевельнулась, заправляя выбившиеся влажные локоны мне за ухо. Он откашлялся и, выпрямляясь, немного сдвинулся — мне пришлось нехотя отстраниться, хотя руку с его бедра я не убрала.

— Я хочу кое-что сказать, — произнес Джейми таким тоном, словно делал официальное заявление в суде. Мое сердце, успокоенное его объятьями, снова затрепетало от волнения.

— Что?

Это прозвучало так испуганно, что Джейми рассмеялся — коротеньким, словно выдох, смешком, но это, и правда, был смех, и я снова смогла дышать. Джейми крепко стиснул мою руку и держал её, глядя мне в глаза.

— Я не говорю, что мне всё равно, потому что это не так. И не обещаю, что не буду потом из-за всего этого беситься, потому что, скорее всего, буду. Но я хочу сказать, что ни в этой жизни, ни в следующей, ничто не отнимет тебя у меня или меня у тебя.

Джейми выгнул одну бровь.

— Есть возражения?

— О нет! — выпалила я.

Джейми снова вздохнул, и его плечи на долю дюйма опустились.

— Что ж, это хорошо, потому что если ты возражаешь, ничего хорошего тебя не ждёт. Всего лишь один вопрос, — продолжил он. — Ты мне жена?

— Конечно, жена, — сказал я в полном недоумении. — Как я могу ей не быть?

Тут лицо Джейми изменилось, он глубоко вздохнул и обнял меня. Я крепко стиснула его в объятьях, и мы дружно выдохнули. Джейми склонился надо мной, целуя в волосы, а я, уткнувшись ему в плечо, открытым ртом приникла к расстегнутому вороту его рубашки. От испытанного нами облегчения ноги перестали слушаться, и мы, вцепившись друг в друга, опустились на колени в свежевскопанную землю, прорастая в неё корнями, словно дерево, у которого было множество ветвей и потеряна вся листва, но оно имело один единый могучий ствол.

Начали падать первые капли дождя.

***

СЕЙЧАС ЛИЦО ДЖЕЙМИ было открыто, а глаза — прозрачно-голубые и безмятежные, по крайней мере, на данный момент.

— Где здесь можно найти кровать? Мне необходимо быть раздетым с тобой.

Я полностью разделяла это предложение, но вопрос застал меня врасплох. Безусловно, мы не могли отправиться к Джону домой, — по крайней мере, не для того, чтобы заняться там любовью. Пусть даже сам Джон не имел никакого права возражать, но мысль о том, что скажет миссис Фиг, если я заявлюсь в дом с огромным шотландцем и сразу же поднимусь с ним по лестнице в свою спальню... А еще там Дженни... С другой стороны, как бы мне ни приспичило, я совершенно не желала оказаться голой с Джейми среди лютиков, где нас в любой момент могли бы прервать Бартрамы, шмели или дождь.

— В гостинице? — предложила я.

— А есть такая, где тебя не знали бы? Какая-нибудь приличная?

Я нахмурилась, пытаясь припомнить хоть одну. Определенно, это не будет «Королевский герб». Тогда... Но знала я лишь пару заведений, где Марсали покупала эль или хлеб, и конечно же, там все знали меня, как леди Джон Грей.

Не то чтобы самому Джейми всё ещё нужно было избегать внимания, но его якобы «смерть» и мой брак с Джоном являлись предметом огромного общественного интереса, поскольку «это же такая трагедия». И по той же причине на каждом углу начнут судачить, что якобы умерший полковник Фрейзер неожиданно восстал из мертвых, чтобы вернуть свою жену, и это известие затмит даже новость о выводе британской армии из города. Мне тут же вспомнилась наша брачная ночь, прошедшая в непосредственной близости с толпой вдрызг пьяных горцев, и я представила себе повторение этого опыта с любопытными комментариями со стороны обычных постояльцев.

Я взглянула на реку, размышляя, неужели, в конце концов, нет ни одного нормального куста, под которым можно уединиться? Но уже вечерело, было пасмурно, а мошки и комары роились под деревьями маленькими кровожадными облачками. Джейми внезапно склонился и подхватил меня на руки.

— Я найду нам место.

***

С ГРОХОТОМ ДЖЕЙМИ пинком открыл деревянную дверь нового сарая для саженцев, и внезапно мы оказались в темноте, расчерченной полосками света и пахнущей прогретыми солнцем досками, землей, водой, влажной глиной и растениями.

— Что, прямо здесь?

Было совершенно очевидно, что Джейми искал уединения не для дальнейших расспросов, болтовни или упреков. Поэтому, собственно говоря, мой вопрос оказался чисто риторическим.

Он поставил меня на ноги, развернул и начал развязывать шнуровку. Я ощущала на своей обнаженной шее его дыхание, от которого шевелились тонкие волоски.

— Ты... — начала было я, но меня прервал резкий: «Ш-ш-ш».

Замолчав, я расслышала то, что услышал Джейми — Бартрамы разговаривали друг с другом. Но они были достаточно далеко, как мне показалось, на заднем крыльце дома, отгороженного от речной дорожки густой живой изгородью из английских тисов.

— Не думаю, что они нас слышат, — сказала я, хотя и перешла на шепот.

— Я закончил с разговорами, — прошептал Джейми и, подавшись вперед, нежно сомкнул зубы сзади на моей беззащитной шее. — Ш-ш-ш, — повторил он, но уже мягче.

Хотя на самом деле я ничего не сказала, а писк, который у меня вырвался, был такой тоненький, что на него обратила бы внимание лишь прошмыгнувшая мимо летучая мышь. Я резко выдохнула через нос и услышала, как Джейми гортанно усмехнулся.

Шнуровка корсета ослабла, и прохладный воздух проник через влажный муслин моей сорочки. Одна рука Джейми занялась завязками моих нижних юбок, а другой рукой он потянулся, обнимая меня, и нежно приподнял одну грудь, тяжелую и свободную, потерев большим пальцем сосок, твердый и круглый, как вишневая косточка. Я издала еще один звук, — на этот раз низкий и грудной.

Я смутно подумала, как удачно, что Джейми оказался левшой, поскольку именно эта рука ловко развязывала тесемки моих юбок. Они шурша свалились в кучу у моих ног, и тот момент, когда рука Джейми отпустила мою грудь, и он задрал мне до ушей нижнюю рубашку, я неожиданно представила молодого мистера Бартрама, которому вдруг срочно понадобился горшок с рассадой розмарина. От шока он, наверное, не умер бы, но...

— Какая разница, за что быть повешенным: за овцу или за ягненка, — проговорил Джейми, очевидно, прочитав мои мысли, когда я повернулась, прикрывая свои самые интимные места, как Венера Боттичелли. — А я хочу тебя голой.

Он ухмыльнулся, сорвав с себя заляпанную грязью рубашку (сюртук он скинул еще тогда, когда поставил меня на ноги) и, не тратя времени на расстегивание, стащил с себя штаны. Джейми это удалось, потому что он был очень худой — бриджи висели на его бедрах, едва не падая сами по себе, и я увидела под кожей выступающие ребра, когда он наклонился, чтобы стянуть чулки.

Джейми выпрямился, и я положила руку ему на грудь. Он был влажным и теплым, а от моего прикосновения его кожа покрылась мурашками и рыжие волоски встали дыбом. Я чувствовала его горячий аромат нетерпения, который перебивал даже спёртую землистую духоту сарая и впитавшийся запах капусты.

— Не так быстро, — прошептала я.

Он вопросительно, типично по-шотландски хмыкнул, потянувшись ко мне, а я впилась пальцами в его грудные мышцы.

— Сначала я хочу поцелуй.

Джейми прижался губами к моему уху, а руками крепко стиснул мой зад.

— Думаешь, ты вправе сейчас чего-то требовать? — прошептал он, усиливая хватку.

Я уловила легкую колкость.

— Да, чёрт побери, вправе, — сказала я и переместила хватку кое-куда пониже, подумав, что его вскрик вряд ли привлечёт летучих мышей.

Сцепившись и упиваясь дыханием друг друга, мы стояли лицом к лицу настолько близко, что различали мельчайшие нюансы мимики даже в полумраке. Я видела серьезность, прикрытую смехом, и сомнение под бравадой.

— Я твоя жена, — прошептала я, прикасаясь губами к его губам.

— Я знаю, — произнес он очень нежно и поцеловал меня. Нежно.

Джейми закрыл глаза и провел губами по моему лицу, не столько целуя, сколько ощущая контуры скул и бровей, подбородка и нежной кожи за ушком, пытаясь узнать меня снова посредством кожи и дыхания, узнать меня до крови и костей, до самого сердца, что билось внутри.

Я тихонько застонала и попыталась губами отыскать его губы, прижимаясь к нему. Наши обнаженные тела были холодные и влажные, волосы нежно терлись, а его прекрасная твердость перекатывалась между нами. Однако Джейми не позволил себя поцеловать. Его рука, обхватив мой затылок, вцепилась мне в волосы у основания шеи, а другая рука решила поиграть в жмурки.

Раздался грохот: я врезалась в скамейку, заставив завибрировать стоящий на ней поднос с миниатюрными горшочками рассады — пряные листья сладкого базилика задрожали от столкновения. Джейми отодвинул рукой поднос, после чего, подхватив меня под локти, поднял на скамью.

— Сейчас, — сказал он, едва дыша. — Я должен взять тебя сейчас.

И он взял, и меня перестало заботить, есть занозы на скамейке или нет.

Я обхватила Джейми ногами, а он уложил меня на спину и, упершись руками в скамью, склонился надо мной со стоном, который был на грани блаженства и боли. Он плавно толкнулся внутри меня, и я задохнулась.

Постукивание дождевых капель по жестяной крыше сарая сменилось гулким грохотом, заглушающим все мои звуки. «Что как нельзя кстати», — смутно подумала я. Воздух остыл, но был наполнен влагой, отчего наша кожа стала скользкой, а там, где плоть соприкасалась с плотью, по ней разливалось тепло. Джейми двигался нарочито медленно, и я в нетерпении выгнула спину. В ответ он взял меня за плечи, склонился ниже и легонько поцеловал, практически не двигаясь.

— Я не стану этого делать, — прошептал Джейми, и крепко стиснул меня, когда я воспротивилась ему, тщетно пытаясь вызвать его неистовый отклик, который так жаждала, который был мне необходим.

— Не станешь делать что? — задыхалась я.

— Не стану наказывать тебя, — произнёс Джейми так тихо, что я едва расслышала, хотя и была к нему очень близко. — Я не буду этого делать, слышишь?

— Я, чёрт побери, не хочу, чтоб ты меня наказывал, мерзавец.

Я закряхтела от усилия и мои плечевые суставы заскрипели, когда я попыталась высвободиться из его хватки.

— Я хочу, чтобы ты... Боже! Ты знаешь, чего я хочу!

— Да, знаю.

Его рука убралась с моего плеча и обхватила под ягодицей, касаясь растянутой и скользкой плоти нашего соединения. Я тихонько покорно застонала, и мои колени ослабли.

Джейми отстранился, чтобы снова войти в меня довольно резко, и я пронзительно вскрикнула от облегчения.

— Позови меня в свою постель, — задыхаясь, проговорил он, удерживая меня за предплечья. — И я приду к тебе. И, если честно, я приду в любом случае, — позовешь ты или нет. Но помни, Сассенах, я твой мужчина, и я обслужу тебя так, как захочу.

— Давай, — сказала я. — Пожалуйста, давай! Джейми, я так тебя хочу!

Он обеими руками стиснул мой зад, сильно, до синяков, и я выгнулась, хватаясь и соскальзывая руками по его потной коже.

— Боже, Клэр, ты нужна мне!

Дождь грохотал по жестяной крыше, и где-то рядом ударила бело-голубая молния, наполнив воздух озоном. Мы двигались вместе, ослепленные и задыхающиеся, и гром перекатывался по нашим костям.

### Глава 25. Дайте мне свободу...[102]


Иллюстрация: Флаг США образца 1776-1795 годов.

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

И на исходе дня (третьего, с тех пор как лорд Джон Уильям Бертрам Армстронг Грей покинул свой дом) он снова стал свободным человеком — с сытым желудком, кружащейся головой, кое-как починенным мушкетом и до боли натертыми запястьями. Он стоял, подняв правую руку, перед преподобным Пелегом Вудсвортом и вслед за ним произносил:

«Я, Бертрам Армстронг, присягаю на верность Соединенным Штатам Америки. Клянусь честно и преданно служить им против любых их врагов и противников, а также выполнять распоряжения Континентального конгресса и подчиняться приказам генералов и вышестоящих офицеров».

«Черт возьми, — подумал Грей. — И что же дальше?»

## ЧАСТЬ ВТОРАЯ. А тем временем на ранчо...[103]

### Глава 26. Шаг в неизвестность


Иллюстрация: Пелиссеро Сильвия. «Женщина».

© перевод Карпухина Елена, Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

30 октября 1980 г.

Крейг-на-Дун


Между лопатками на рубашке Уильяма Баккли проступило тёмное пятно. Было прохладно, но от крутого подъёма на холм Крейг-на-Дун, а тем более от мысли, что там ожидает, кого угодно бросило бы в пот.

— Тебе не обязательно идти, — сказал Роджер в спину Баккли.

— Отвали! — бросил прапрапрапрапрадед.

Но Бак говорил рассеянно: как и у Роджера, всё его внимание было приковано к далёкой вершине холма.

Даже отсюда Роджер слышал камни. Низкое приглушённое гудение, похожее на гул роя разъярённых пчёл. Он чувствовал, как звук, перемещаясь, вползает ему под кожу. Роджер яростно поскрёб локоть, будто так мог избавиться от этого ощущения.

— Драгоценности при тебе?

Остановившись и ухватившись одной рукой за молодую берёзку, Бак оглянулся через плечо.

— Да, — коротко подтвердил Роджер. — Хочешь свои забрать сейчас?

Бак покачал головой и тыльной стороной ладони отбросил со лба спутанные светлые волосы.

— Успеется, — сказал он и продолжил подъём.

Роджер знал, что бриллианты у него (как и то, что Баку об этом тоже известно), но всё равно сунул руку в карман. Два неровных куска металла звякнули друг о друга: ножницами для разделки птицы Брианна разрезала пополам старинную брошь, усыпанную мелкой крошкой бриллиантов. Роджер молил Бога, чтобы этого хватило. Если же не хватит...

Было всего-навсего прохладно, но дрожь пробрала Роджера до костей. Он проходил сквозь камни дважды, — нет, трижды, если считать первую попытку, которая чуть не убила его. И с каждым разом становилось всё хуже. Тогда, в последний раз на Окракоке, он думал, что переход не получится: его разум и тело рассыпàлись на мелкие части в таком месте, которое само по себе не было ни местом, ни переходом. Только то, что у него на руках был сын, заставило тогда Роджера выдержать, пройти сквозь камни. И только необходимость найти Джема сейчас могла вынудить его сделать это снова.

***

Гидротехнический туннель под дамбой Лох-Эррочти


ДЖЕМ, ДОЛЖНО БЫТЬ, подъезжал к концу туннеля. Мальчик мог судить об этом по потоку воздуха, бьющему в лицо. Всё, что он видел, — красный огонёк на приборной панели локомотива. «Интересно, — подумал Джем, — в поезде это тоже называется приборной панелью?» Не хотелось, чтобы поезд останавливался: остановка означала, что придётся выйти из кабины в темноту. Но иного выбора не было: рельсы заканчивались.

Он чуть оттянул назад рычаг, заставлявший поезд двигаться, и ход замедлился. Ещё. Ещё немного, и рычаг со щелчком скользнул в какую-то выемку, а локомотив, чуть вздрогнув, остановился. От толчка Джем пошатнулся и ухватился за край кабины.

Во время движения мотор электропоезда работал неслышно, но колёса стучали по рельсам, и всё скрипело и лязгало. Поезд встал — все звуки смолкли. Стало по-настоящему тихо.

— Эй! — громко позвал Джем, потому что ему не хотелось слушать стук собственного сердца.

Отозвалось эхо, и мальчик испуганно посмотрел вверх. Мама говорила, что туннель на самом деле высокий, больше тридцати футов, но он забыл об этом. Ему стало не по себе при мысли об огромной невидимой пустоте над ним. Он сглотнул и сошёл с крошечного локомотива, придерживаясь одной рукой за раму.

— Эй! — повторил он в невидимый потолок. — Есть здесь летучие мыши?!

Молчание. Джем всё же надеялся, что они тут. Их-то он не боялся: в старой башне жили летучие мыши, и ему нравилось сидеть и наблюдать, как летними вечерами они улетали охотиться. Но здесь он был один. Не считая темноты.

У него вспотели ладони. Отпустив металлическую кабину, он вытер обе руки о джинсы. Теперь он слышал и своё дыхание.

— Дерьмо, — едва слышно прошептал Джем.

Почувствовав себя лучше, он повторил это снова. Наверное, вместо этого следовало бы помолиться, но пока ему не хотелось.

Мама говорила, что здесь есть дверь. В конце туннеля. Она ведёт в зал техобслуживания, куда поднимают большие турбины с дамбы, если их надо починить. А если дверь заперта?

Внезапно Джем понял, что отошёл от поезда и не знает, стоит ли он лицом к концу туннеля или к началу, откуда приехал. В панике он заметался туда-сюда, раскинув руки в поисках поезда. Споткнувшись о рельс, он растянулся на земле и секунду лежал, повторяя: «Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!» Джем ободрал обе коленки и ладонь, но в остальном остался цел и теперь знал, где рельсы. Если он пойдёт вдоль них, то не заблудится.

Он встал, вытер нос и, шаркая ногами, медленно пошёл вперёд, каждые несколько шагов пиная рельсы, чтобы убедиться, что они рядом. Джем решил, что находится перед остановившимся поездом, так что было неважно, куда идти: он найдёт либо поезд, либо конец туннеля. А значит, и дверь. Если она закрыта, то, может быть...

И тут будто разряд электричества прошил его насквозь. Дыхание перехватило, он упал навзничь. Единственное, что пришло ему в голову, — что кто-то ударил его световым мечом, как у Люка Скайуокера[104], и на минуту Джему даже показалось, что, возможно, ему отсекли голову.

Тела он не чувствовал, только представлял себе, как оно лежит в темноте, истекая кровью, а его голова, оставшаяся прямо там, на рельсах, тела не видит и даже не догадывается, что существует уже отдельно от него. Пытаясь крикнуть, Джем издал какое-то сипение. Но живот напрягся — мальчик почувствовал, п о ч у в с т в о в а л это движение, — и тут ему пришло на ум, что можно помолиться.

Он смог прошептать: «Deo... gratias!»[105] Так говорил дедушка, рассказывая о сражении или убийстве животных. Сейчас был не совсем такой случай, но эти слова всё равно показались Джему подходящими.

Теперь он снова ощущал себя целым, но всё-таки сел и схватился за шею, просто чтобы убедиться, что голова по-прежнему на месте. Его кожа дёргалась самым странным образом. Как шкура у лошади при укусе слепня, но по всей поверхности. Сглотнув, Джемми ощутил во рту вкус леденцов в серебряной глазури и снова с трудом вздохнул, теперь понимая, чтó его ударило. Отчасти.

Это было не совсем похоже на то, что случилось, когда они все вместе вошли в камни на Окракоке. Всего минуту назад он сидел на руках у отца, а в следующую минуту — будто рассыпался на маленькие юркие кусочки вроде разлитой ртути в медицинском кабинете бабушки. Потом он снова собрался воедино, и папа по-прежнему прижимал его к себе так крепко, что трудно было дышать, и Джем испугался, услышав, как рыдает отец, и во рту появился странный привкус, а его маленькие кусочки продолжали ёрзать, стараясь вырваться наружу, но кожа держала их в ловушке...

Да. Именно от этого подёргивалась сейчас кожа. Джему стало легче дышать, когда он понял, в чём дело. Значит, все в порядке. С ним всё в порядке. Это прекратится.

Оно уже прекращалось: чувство подёргивания исчезало. Джема ещё трясло, но он встал. Осторожно, ведь он не знал, где «это» находилось.

Подождите... Он знал. Знал наверняка.

— Вот странно, — произнёс он, не замечая, что говорит вслух: ведь темнота его больше не пугала.

Теперь это было не важно.

Джем не то чтобы видел «это», не глазами уж точно. Он прищурился, пытаясь понять, как он это видит, но слóва для того, как он ощущает, подобрать не получалось. Похоже на слух, или обоняние, или осязание, хотя на самом деле ни то, ни другое, не третье.

Но где это было, он понимал. Прямо там, что-то вроде... вибрации... в воздухе, и, когда мальчик вгляделся, где-то в глубине сознания возникло нечто красивое и искрящееся, как лучи солнца на поверхности моря или свет свечи, проходящий сквозь рубин, но Джем знал, что на самом деле он ничего подобного не видит.

Он мог сказать, что «это» разлилось по всему тоннелю и поднималось вверх, до самого потолка. Но оно было совсем неплотным, неосязаемым, как воздух.

Джем решил, что именно потому «это» и не поглотило его, в отличие от камней на Окракоке. По крайней мере... он думал, что нет, и на мгновение испугался, а не очутился ли он в другом времени. Но потом понял, что нет. Теперь, когда кожу перестало дёргать, и он, и тоннель казались прежними. Когда же они проходили сквозь камни на Окракоке, Джем сразу понял, как всё изменилось.

Он постоял там с минуту, просто оглядываясь и размышляя, потом потряс головой и повернулся кругом, нащупывая ногой рельсы. Он не собирался проходить через «это», ни в коем случае. Оставалось только надеяться, что дверь не заперта.

***

Кабинет лэрда

Поместье Лаллиброх


ЛАДОНЬ БРИАННЫ СОМКНУЛАСЬ вокруг ножа для писем, но, приняв в расчёт расстояние между ней и Робом Кэмероном, письменный стол, стоящий у неё на пути, и хрупкость деревянного лезвия, Бри нехотя заключила, что прикончить ублюдка ей не удастся. Пока.

— Где мой сын?

— С ним всё в порядке.

Брианна внезапно встала, и от неожиданности Роб слегка дёрнулся. Его лицо вспыхнуло и ожесточилось.

— Лучше бы, чёрт побери, ему быть в порядке, — рявкнула она. — Я спрашиваю: где он?

— О, нет, цыпочка, — Роб покачивался на каблуках, прикидываясь беспечным. — Так мы играть не будем. Не сегодня.

Господи, ну, почему бы Роджеру не хранить в ящике стола молоток, зубило или что-нибудь полезное? Он что, надеялся, что она сошьёт этого козла скрепками? Положив обе ладони на стол, Бри сдерживалась, чтобы не перескочить через преграду и не вцепиться подонку в горло.

— Я не играю, — процедила она сквозь зубы. — И ты тоже. Где Джемми?

Длинный палец Роба нацелился на Бри.

— Вы тут больше не начальник, миссис МакКензи. Теперь командую я.

— О, ты правда так думаешь? — спросила она как можно мягче.

Её мысли текли, будто песчинки в часах, — скользящий поток из «что если», «как», «а может», «нет», «да»...

— Да. — Покраснев ещё сильнее, Роб облизнулся. — Сейчас ты узнаешь, каково это — быть снизу, цыпочка.

Глаза Кэмерона горели, а волосы были так коротко подстрижены, что Брианна видела бисеринки пота, блестевшие у него над ушами. Может, он чем-то накачался? Вряд ли. На нём были спортивные штаны, и его пальцы непроизвольно дёрнулись, когда спереди начал набухать заметный бугор. От этого зрелища Брианна сжала губы.

«Держи карман шире, приятель».

Она старалась не выпускать Кэмерона из виду, не позволяя ему отвести взгляда. Она не думала, что Роб вооружён, хотя в карманах куртки у него что-то было. Он действительно думал, что без наручников и кувалды сможет заставить её заниматься с ним сексом?

Кэмерон покрутил пальцем, указывая на пол перед собой.

— Иди-ка сюда, цыпочка, — негромко сказал он. — И сними джинсы. Неплохо бы тебе узнать, каково это, когда тебя регулярно долбят в задницу. Ты делала это со мной месяцами. А теперь мой черёд. Справедливо?

Очень медленно Брианна обошла вокруг стола, но остановилась довольно далеко от Кэмерона, чтобы тот до неё не дотянулся. Ледяными пальцами она нащупала кнопку на ширинке, не желая смотреть вниз, не желая оторвать от Роба взгляда. Биение сердца так гулко отдавалось в ушах, что Брианна едва слышала тяжёлое его дыхание.

Когда она спустила джинсы с бёдер, Роб на миг невольно высунул кончик языка и сглотнул.

— Трусики тоже, — с трудом выдавил он. — Снимай.

— Не слишком часто приходится насиловать, да? — грубо спросила она, переступая через упавшие джинсы. — Куда-то торопишься?

Брианна наклонилась и подобрала тяжёлые джинсовые брюки, встряхнув, расправила штанины и повернулась, делая вид, что кладёт их на стол. Потом, вцепившись в низ джинсов, с разворота изо всех сил хлестнула ими мерзавца по голове.

Тяжёлая ткань с молнией и латунной кнопкой на поясе ударила его прямо в лицо, и Роб отпрянул, вскрикнув от удивления и ухватившись за джинсы. Бри мгновенно отпустила их, прыгнула на стол, а оттуда — на Роба, толкнув его плечом.

Грохот от их совместного падения сотряс деревянный пол, но Брианна приземлилась сверху. Саданув Роба коленом в живот, она схватила его за уши и изо всех сил ударила головой об пол. Вскрикнув от боли, мужчина потянулся к её запястьям. Она сразу отпустила его уши и, откинувшись назад, вцепилась ему в промежность.

Если бы получилось как следует ухватить его через мягкую ткань за яички, то она расплющила бы их. Как бы то ни было, ей удалось сдавить их, ненадолго, но достаточно сильно, чтобы он завопил и забился в конвульсиях, почти сбросив её с себя.

Бри не одержала бы верх в рукопашной, поэтому не могла позволить Робу ударить её. Она неловко вскочила на ноги, дико оглядывая кабинет в поисках чего-нибудь тяжёлого, чтобы врезать Кэмерону. Схватив деревянную шкатулку с письмами, Брианна обрушила её на голову начавшего подниматься Роба. Тот не упал, но ошеломлённо затряс головой под лавиной писем, а Бри, стиснув зубы, что есть мочи пнула его в челюсть. Роб был мокрым от пота, и удар получился скользящим, но всё равно ему досталось.

Ей тоже было больно. Ударив изо всех сил пяткой, она почувствовала взрыв боли в середине ступни: там что-то порвалось или сломалось. Но это было неважно.

Стараясь прийти в себя, Кэмерон яростно потряс головой. На четвереньках он подполз и потянулся, чтобы схватить Бри за ногу. Прижавшись спиной к столу, она с пронзительным криком ударила Роба коленом в лицо и, вывернувшись из его хватки, сильно прихрамывая, побежала в холл.

В прихожей висело оружие: стены были украшены несколькими маленькими круглыми щитами и палашами. Но все они висели высоко, чтобы не достали дети. Хотя там имелось кое-что получше, и совсем близко. Сунув руку за вешалку, Брианна схватила крикетную биту Джема.

«Нельзя его убивать, — непрерывно повторяла она про себя, слегка удивляясь, что мозг всё ещё работает. — Не убивай его. Пока. Пока он не скажет, где Джемми».

— Грёбаная... сука!

Он едва не настиг её, задыхаясь и захлёбываясь кровью, хлещущей из носа. От крови, стекавшей со лба, Кэмерон почти ослеп.

— Порву, мать твою! Уделаю по самое...

— Caisteal DOOON![106] — взревела Брианна и, выступив из-за вешалки, махнула битой как косой — удар пришелся Кэмерону по рёбрам. Схватившись за живот, Кэмерон с бульканьем сложился пополам. Набрав побольше воздуха, Брианна взмахнула битой как можно выше и со всей силы опустила её ему на макушку.

Отдача от удара прокатилась через руки к плечам. Выронив биту, с глухим стуком упавшую на пол, Брианна стояла, задыхаясь, дрожа и обливаясь потом.

— Мамочка? — У подножия лестницы послышался тонкий дрожащий голосок. — Почему ты без фтанов, мамочка?

***

ЕЁ ПЕРВОЙ ОТЧЁТЛИВОЙ мыслью было: «Спасибо тебе, Господи, за инстинкт». Брианна пересекла прихожую, подхватила Мэнди на руки и, успокаивая, похлопывала девочку, прежде чем решила, что предпринять дальше.

— Штаны? — переспросила она, не спуская глаз с обмякшей фигуры Роба Кэмерона.

Он не шевельнулся с тех пор, как упал, но Брианна не думала, что убила его. Надо предпринять более надёжные меры, чтобы обезвредить Роба, и быстро.

— О, штаны. Я как раз собиралась ложиться спать, когда пришёл этот плохой дядя.

— О. — Мэнди свесилась с её рук, разглядывая Кэмерона. — Это мифтей Воб? Он гвабитель? Он пвахой?

— И то, и другое, — нарочито небрежно ответила Брианна.

Когда Мэнди волновалась или расстраивалась, она плохо выговаривала звуки. Но малышка, казалось, достаточно быстро оправилась от шока, увидев, как посреди холла мать, одетая только в футболку и трусики, огрела грабителя по голове. За это Брианне захотелось отдавить Кэмерону яйца, но она быстро одумалась. Пока не время.

Мэнди обхватила её за шею, но Брианна решительно поставила дочь на лестницу.

— Мамочка хочет, чтобы ты осталась здесь, a ghraidh[107]. Надо найти для мистера Роба надёжное место, где он не сможет сделать ничего плохого.

— Нет! — крикнула Мэнди, увидев, что мать направляется к поверженному Кэмерону, но Брианна махнула ей, надеясь, что этот жест успокоит девочку, подобрала для подстраховки крикетную биту и осторожно ткнула пленника в ребра большим пальцем ноги.

Тело покачнулось, но Роб не пошевелился. Брианна обошла его и, встав сзади, на всякий случай грубо ткнула ему битой меж ягодиц, отчего Мэнди захихикала. Кэмерон не шелохнулся, и впервые за время, которое показалось часами, Брианна глубоко вздохнула.

Вернувшись к лестнице, она передала Мэнди биту и улыбнулась ей, заправив прядь потных волос за ухо.

— Хорошо. Давай-ка засунем мистера Роба в убежище священника. Пойди, открой дверь мамочке, хорошо?

— Можно его стукнуть? — с надеждой спросила Мэнди, сжимая биту.

— Не стоит, дорогая. Просто открой дверь.

Большой рулон сантехнической клейкой ленты[108] был под рукой — в рабочей сумке на вешалке. Брианна связала щиколотки и запястья Кэмерона, по дюжине раз обмотав их лентой, потом нагнулась и, схватив его за лодыжки, потащила к обитой сукном маятниковой двери[109] в дальнем конце холла, отделявшем кухню от остальной части дома.

Когда Брианна с трудом обошла большой кухонный стол, Роб зашевелился, и она бросила его ноги.

— Мэнди, — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Нам с мистером Робом надо поговорить по-взрослому. Дай мне биту, иди прямо в прихожую и жди меня там. Хорошо?

— Мамочка...

Мэнди отпрянула к шкафчику под раковиной, уставившись широко распахнутыми глазами на стонущего Кэмерона.

— Иди, Мэнди. Прямо сейчас. Мамочка придёт раньше, чем ты сосчитаешь до ста. Ну, начинай считать! Один... два... три...

Она встала между Кэмероном и Мэнди, размахивая в такт свободной рукой.

Мэнди неохотно послушалась, бормоча: «Четыре... пять... шесть... семь...», — и исчезла за задней дверью кухни.

Плита в кухне так грела, что Бри, хоть и полураздетая, обливалась потом. Она почувствовала свой запах, звериный и острый, и обнаружила, что это придаёт ей силы. Теперь до неё дошло истинное значение слова «кровожадный», которое раньше она понимала, как ей казалось, не до конца.

— Где мой сын? — спросила она Кэмерона, держась от него на безопасном расстоянии, чтобы тот не смог на неё накатиться. — Отвечай, говнюк, а не то я всё дерьмо из тебя вытрясу, а потом вызову полицию!

— Да неужели? — Роб медленно, со стоном перекатился на бок. — И что именно ты им расскажешь? Что я забрал твоего мальчишку? И какие у тебя доказательства?

Роб говорил невнятно: у него распухла губа с той стороны, куда ударила его Бри.

— Прекрасно, — перебила она. — Тогда я просто тебя в хлам уделаю.

— Что? Бить беззащитного? Хороший пример для дочурки.

Сдавленно кряхтя, он перевалился на спину.

— А полиции я могу сказать, что ты вломился в мой дом и напал на меня. — Брианна продемонстрировала ему ногу, где виднелись багровые царапины. — И под ногтями у тебя частички моей кожи. И, хотя я очень не хочу, чтобы Мэнди прошла через всё это вновь, она, конечно, повторит полиции то, что ты кричал мне в коридоре.

«Непременно повторит», — подумала Бри. Мэнди была замечательным магнитофончиком, особенно если дело касалось ругательств.

— Н-н-г.

Кэмерон прикрыл глаза, морщась от света над раковиной, но потом открыл их снова. Он уже был не такой ошалевший: по его глазам Брианна поняла, что Роб просчитывает ситуацию. Как большинство мужчин, подумалось ей, он соображал лучше, когда не был сексуально возбуждён. А уж об этом она позаботилась.

— Ладно. А я скажу, что это была просто небольшая сексуальная игра, которая вышла из-под контроля. Ты возразишь, и тогда они спросят: «Хорошо, миссус, где в таком случае ваш муж? — Неповреждённая часть губ у Роба скривилась. — Тормозишь сегодня, цыпочка. Но, вообще-то, ты и обычно тормоз.

При упоминании о Роджере у неё загорелись уши. Брианна молча схватила Роба за ноги и, не церемонясь, потащила в коридор позади кухни. Решётка, прикрывавшая убежище священника, была заставлена скамейкой, несколькими ящиками с молочными бутылками, фермерским оборудованием, ожидающим ремонта, и всякой всячиной, которую некуда больше девать. Отпустив ноги Роба, Брианна оттолкнула скамейку и ящики и вытянула решётку. Вниз, в темноту, вела приставная лестница. Брианна подняла её и задвинула за скамейку. Это маленькое удобство было Робу ни к чему.

— Эй! — Роб вытаращил глаза.

Либо он не подозревал, что в доме есть убежище священника, либо не думал, что Брианна на такое решится. Она молча подхватила его под мышки, подтащила к дыре и столкнула вниз. Вперёд ногами: ведь если он сломает шею, то не сможет рассказать, где Джем.

Роб упал с криком, оборвавшимся тяжёлым глухим ударом. Не успела Брианна забеспокоиться, не ухитрился ли он всё-таки приземлиться на голову, как услышала стон и возню зашевелившегося пленника. Вскоре раздались сдавленные ругательства, и это убедило Брианну, что Роб в достаточно хорошей форме, чтобы отвечать на вопросы. Из выдвижного ящика кухонного стола она достала большой фонарик и посветила в дыру. Кэмерон с побагровевшим лицом в потёках крови свирепо уставился на Бри. Подтянув ноги, он с некоторым трудом принял сидячее положение.

— Ты сломала мне ногу, сука грёбаная!

— Хорошо, — холодно произнесла она, хотя и сомневалась, в самом ли деле «хорошо». — Я отвезу тебя к врачу, как только получу назад Джема.

Тошнотворно хлюпнув, Роб с трудом вдохнул через нос и вытер лицо связанными руками, размазывая кровь по щеке.

— Хочешь получить его назад? Доставай меня отсюда, живо!

Брианна размышляла и отвергала различные планы действия, тасуя их, как мысленную колоду карт, с тех пор как связала его клейкой лентой. Но выпускать его она не намеревалась. Приходила даже мысль: а не принести ли ружьё 22-го калибра, которое они использовали для охоты на крыс, и подстрелить разбойника в нескольких несущественных местах, но существовал некоторый риск либо покалечить его сильнее, чем нужно, либо случайно убить его, попав в жизненно важные органы, если он дёрнется.

— Думай быстрей, — крикнул Роб. — Твоя малявка досчитает до ста и в любую секунду вернётся!

Несмотря на происходящее, Брианна улыбнулась. Совсем недавно Мэнди узнала о том, что множество чисел бесконечно, и это понятие заворожило её. Обычно дочка не переставала считать, пока не выдыхалась или кто-то её не останавливал. Тем не менее, Брианна не собиралась вести со своим пленником пустые разговоры.

— Ладно, — она коснулась решётки. — Посмотрим, как ты заговоришь после суток без еды и воды.

— Ты чёртова сука! — Роб попытался подняться на ноги, но, бессильно извиваясь, завалился на бок. — Ты... Просто подумай вот о чём, а? Раз я буду без еды и воды, то и твой малец тоже!

Брианна оцепенела. Металлический край решётки врезался ей в пальцы.

— Какой же ты дурак, Роб.

Она удивилась, насколько спокойно звучал её голос. От волн ужаса, облегчения и снова ужаса мурашки бегали у неё по плечам, а в самом потаённом уголке разума кричало что-то примитивное.

Внизу воцарилось угрюмое молчание: Роб пытался понять, о чём он только что проговорился.

— Теперь я знаю, что ты не отправил Джема в прошлое сквозь камни, — пояснила Брианна.

Она очень старалась не закричать. «Но ты послала туда Роджера искать сына! И он никогда его не найдёт. Ты... ты...»

— Джем до сих пор здесь, в этом времени.

Вновь молчание.

— Да, — медленно произнёс Кэмерон. — Что ж, теперь тебе это известно. Но ты не знаешь, где он. И не узнаешь, пока не выпустишь меня. Я не шучу, цыпочка. Он мучается от жажды. И от голода. И к утру ему будет гораздо хуже.

Её рука сжала решётку.

— Лучше бы тебе соврать, — бесстрастно заметила Брианна. — Ради твоей же безопасности.

Толкнув, она опустила решётку на место и наступила на неё, чтобы та плотно вошла в раму. Убежище священника было в буквальном смысле норой:[110] закуток где-то шесть на восемь футов и глубиной двенадцать. Даже если бы Роб Кэмерон не был связан по рукам и ногам, допрыгнуть и вцепиться в решётку он не мог, не говоря уже о том, чтобы достать до щеколды, на которую эта решётка запиралась. Не обращая внимания на яростные крики, доносящиеся снизу, Брианна отправилась за дочерью и джинсами.

***

В ПРИХОЖЕЙ НИКОГО не было, и на мгновение Брианна запаниковала. Но потом увидела высовывающуюся из-под скамейки маленькую босую ступню, с длинными, как у лягушки, расслабленными пальцами, и сердце женщины забилось спокойнее. Чуть-чуть.

Мэнди крепко спала, свернувшись калачиком под старым дождевиком Роджера, наполовину засунув в рот большой палец. Брианне захотелось отнести её в кроватку и дать выспаться до утра. Мать положила мягкую ладонь на кудрявые волосы дочери — такие же чёрные, как у Роджера, — и сердце сжалось. Нужно было подумать и о другом ребёнке.

— Просыпайся, милая, — она нежно потрясла малышку. — Проснись, солнышко. Нам надо найти Джема.

Потребовалось немало уговоров и стакан кока-колы (редкое удовольствие — абсолютно неслыханное угощение поздним вечером, здóрово-то как!), чтобы Мэнди окончательно проснулась. Она тут же загорелась желанием отправиться на поиски брата.

— Мэнди, — как можно непринуждённее спросила Бри, застёгивая розовую стёганую курточку дочери. — Ты чувствуешь Джема? Прямо сейчас?

— Угу, — не раздумывая, ответила Мэнди, и у Брианны встрепенулось сердце.

Позавчера ночью девочка с криком пробудилась от крепкого сна, истерически рыдая и настаивая, что Джем исчез. Она безутешно причитала, что её брата съели «бальфые камни!» Это заявление испугало её родителей: они слишком хорошо знали об ужасах, связанных с этими особыми камнями.

Но спустя несколько минут Мэнди внезапно успокоилась. «Джем здесь», — сказала она. Он был там, у неё в голове. И девочка снова уснула, будто ничего не произошло.

В смятении после случившегося (МакКензи обнаружили, что Роб Кэмерон, один из подчинённых Бри на гидроэлектростанции, похитил Джема и, по-видимому, увёл его сквозь камни в прошлое) не было времени вспомнить замечание Мэнди о возвращении Джема в её голову, не говоря уже о том, чтобы расспрашивать девочку дальше. Но сейчас мысли Брианны неслись со скоростью света, перескакивая от одного ужасающего открытия к другому, находя взаимосвязи, на осознание которых в более спокойном состоянии ушли бы часы.

Ужасающее Открытие Номер Один: Джем всё-таки не ушёл в прошлое. Хотя само по себе это было, бесспорно, прекрасно, отсюда вытекало намного худшее Ужасающее Открытие Номер Два: в поисках Джемми Роджер и Уильям Баккли, несомненно, прошли сквозь камни. Брианна надеялась, что они и в самом деле находятся в прошлом, а не погибли (путешествие сквозь любые камни подобного рода было чертовски опасным предприятием), но в таком случае это возвращало её к Ужасающему Открытию Номер Один: Джема в прошлом нет. А если его там нет, Роджер его не найдёт. И поскольку Роджер ни за что не перестанет его искать...

Огромным усилием воли Брианна постаралась не думать об Ужасающем Открытии Номер Три, и Мэнди испуганно моргнула:

— А зачем ты койчишь йожи, мамочка?

— Тренируюсь для Хэллоуина.

Брианна поднялась, как можно искреннее улыбаясь, и потянулась к своему шерстяному пальто с капюшоном и застёжкой на деревянных пуговицах.

В раздумье Мэнди нахмурила лоб:

— А когда Хэвовин?

Брианну окатило волной холода, и не только от сквозняка из щели под задней дверью. Удалось ли им всё-таки пройти? Брианна и Роджер считали, что портал наиболее активен в праздники солнца и огня, а Самайн — один из главных праздников огня. Но Роджер и Бак не могли ждать лишний день из опасения, что Джема уведут слишком далеко от Крейг-на-Дуна после перехода сквозь камни.

— Завтра, — ответила Брианна.

Дрожащие от адреналина пальцы скользили, возясь с застёжкой.

— Ням-ням-ням-ням, — напевала Мэнди, прыгая туда-сюда, как кузнечик. — А мовно я буду искать Джемми в маске?

### Глава 27. Ища, найдёшь — всего достичь возможно[111]


Иллюстрация: Ибряев Илья. «Деревья».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

Он почувствовал, как взрываются бриллианты. Какое-то время эта мысль была единственной в его голове. Он физически ощутил её. Мгновение (короче одного удара сердца), пульсация света и жара в руке — и вот уже трепет неизведанного проходит сквозь него, окружает со всех сторон, и потом...

«Нет, не «потом»», — пришла смутная мысль. Не было никакого «потом». И не было никакого «сейчас». А вот теперь есть...

Роджер открыл глаза в надежде удостовериться, что «сейчас» действительно существует. Лёжа на камнях в зарослях вереска, он услышал дыхание... коровы? Нет, не коровы. Он попытался подняться, и ему даже удалось немного повернуть голову. На земле, съёжившись, сидел мужчина, и, судорожно всхлипывая, большими глотками хватал воздух. Кто?..

— О, — громко или, по крайней мере, вслух, произнёс он. — Эт... ты... — слова вырывались со скрежетом и вызывали боль в горле; Роджер закашлялся. Кашлять тоже было больно. — Ты... цел? — спросил он хрипло.

— Нет, — ответ прозвучал, как наполненное болью мычание.

Тревога подняла Роджера на четвереньки, и волна головокружения накрыла его. Он и сам дышал с трудом, но пополз к Баку так быстро, как только мог.

Согнувшись и скрестив руки, Вильям Баккли правой ладонью ухватил себя за левое предплечье, крепко его стискивая. Лицо его было бледным и блестящим от пота, а губы так плотно сжаты, что кожа вокруг рта побелела.

— Где болит? — Роджер неуверенно поднял руку, не представляя, где (да и нужно ли) ощупывать Бака. Крови видно не было.

— В... груди, — прохрипел Бак. — И рука.

— О, Господи, — под влиянием адреналина туман в голове Роджера рассеялся. — Чёрт, у тебя что, сердечный приступ?

— Что... — лицо Бака исказилось гримасой, но затем ему будто бы стало легче. Он сделал вдох. — Почём мне знать.

— Это... Не бери в голову. Ну-ка, ложись, ага?

Понимая абсолютную бессмысленность своих действий, Роджер исступлённо огляделся по сторонам. Местность вокруг Крейг-на-Дун была дикой и безлюдной даже в его собственное время, не говоря уже об этом. Если кто и мог появиться из-за камней и вереска, вряд ли это оказался бы доктор.

Роджер взял Бака за плечи и осторожно уложил на землю, затем, чувствуя себя полным идиотом, наклонился и прижал ухо к его груди.

— Ты что-нибудь слышишь? — встревоженно спросил Бак.

— Пока ты болтаешь — ничего. Заткнись.

Роджеру показалось, что он различает нечто вроде сердцебиения, но понятия не имел, было ли оно в порядке. Он не спешил подниматься, давая себе возможность собраться с мыслями.

Всегда действуй так, будто точно знаешь, что надо делать, — даже если понятия не имеешь, как поступить. Такой совет неоднократно давали ему и те, с кем он вместе выступал на сцене, и его университетские коллеги... И совсем недавно — родители жены.

Роджер положил руку на грудь Бака и посмотрел ему в лицо. Тот всё ещё был покрыт потом и выглядел таким же испуганным, но со щёк исчезла мертвенная бледность, а губы уже не отливали синевой, — и это казалось добрым знаком.

— Просто дыши, — посоветовал он своему предку. — И помедленнее, ладно?

Он и сам попытался следовать этому совету: его собственное сердце бешено колотилось о рёбра и, несмотря на холодный, завывавший в ушах ветер, по спине струился пот.

— Мы сделали это, а? — грудная клетка Бака под рукой Роджера стала двигаться спокойнее. Уильям повертел головой по сторонам. — Тут... всё по-другому. Согласен?

— Да.

Несмотря на сложившуюся ситуацию и чудовищное беспокойство о Джеме, Роджера захлестнула волна облегчения и ликования. Здесь и вправду всё выглядело иначе: внизу виднелась дорога — не серая лента асфальта, а просёлок, по которому гуртовщики перегоняли скот. Деревья и кусты тоже были другими: сосны, — громадные каледонские сосны[112] — походили на гигантские стебли брокколи...

Да, они сделали это.

Он ухмыльнулся, глядя на Бака.

— Нам всё-таки удалось это. И не вздумай мне умереть теперь, сукин ты сын.

— Постараюсь, — Бак был угрюм, но, казалось, выглядеть стал немного лучше. — Интересно, что происходит, когда умираешь не в своём времени? Просто исчезаешь, словно и не жил никогда?

— Возможно, распадаешься на части. Не знаю и не хочу знать. Во всяком случае, пока я стою рядом с тобой.

Сев на корточки, Роджер поборол волну головокружения. Его собственное сердце продолжало колотиться, каждым ударом отдаваясь в затылке. Он сделал глубокий вдох и встал на ноги.

— Я... принесу тебе немного воды. Побудешь здесь?

***

ХОТЯ РОДЖЕР И был обеспокоен тем, что может произойти с металлическими вещами в процессе перемещения во времени, он всё же захватил с собой маленькую пустую баклагу. Очевидно, то, что заставляло испаряться драгоценные камни, никак не воздействовало на олово — так же, как и на небольшой армейский нож, и серебряную карманную фляжку с бренди.

К тому времени, как Роджер принёс воду из ближайшего ручья, Бак сумел сесть; сполоснув лицо водой и выпив половину запаса бренди, он заявил, что вполне здоров.

Роджер совсем не был уверен в этом: неестественная бледность Уильяма говорила об обратном, но ждать дольше он не мог — не позволяла тревога о Джемми. Они заранее выработали основную стратегию действий, по крайней мере, понимали, с чего начать, — коротко обсудили это, пока добирались к Крейг-на-Дун.

Сердце Роджера предательски вздрогнуло при воспоминании о газетных вырезках, собранных Гейлис Дункан: в заметках сообщалось о найденных у каменных кругов людях, в основном, мёртвых. Если Кэмерону и Джемми удалось благополучно пройти сквозь камни, то дальше передвигаться они будут пешком. И хотя Джем был крепким маленьким мальчиком, способным пройти приличное расстояние, Роджер сомневался, что им удалось бы преодолевать больше десяти миль в день по пересечённой местности.

Единственной дорогой, огибающей подножие холма, где оказались Бак и Роджер, была пастушья тропа. Кто-то из них двоих пойдёт по этой тропе на восток до пересечения с одним из военных трактов, построенных генералом Уэйдом[113],и ведущему к Инвернессу. Другой последует на запад, чтобы выбраться на большак, идущий к Лаллиброху, и далее к Крейнсмуиру.

— Думаю, скорее всего, они направятся в Инвернесс, — наверное, уже в шестой раз повторил Роджер. — Кэмерон стремится заполучить золото и знает, что оно в Америке. Вряд ли он захочет добираться из Хайленда до Эдинбурга, чтобы сесть там на корабль, когда зима на носу.

— Зимой он нигде не сможет сесть на корабль, — возразил Бак. — Ни один капитан не пустится в плаванье через Атлантику в ноябре.

— Думаешь, Кэмерон знает это? — спросил Роджер. — Он всего лишь археолог-любитель, а не историк. Большинство людей, живущих в двадцатом веке, вообще не задумываются о том, что в прошлом всё было по-другому, — ну, может быть, кроме забавной одежды да отсутствия водопровода в домах. Вряд ли он допускает мысль, что погода помешает им добраться туда, куда нужно... Да он наверняка думает, что корабли отправляются постоянно, по расписанию.

— Ммфм. Ну, возможно, он хочет отсидеться с мальчишкой в Инвернессе или, может быть, найдёт работу и будет ждать до весны. Ну, так что, двинешься в Инвернесс? — Бак поднял подбородок по направлению к невидимому отсюда городу.

— Нет, — Роджер покачал головой и похлопал по карманам, проверяя их содержимое. — Джем знает это место, — кивнул он в сторону камней над ними. — Я не раз приводил его сюда: хотел убедиться, что он не окажется здесь случайно. Значит, он хотя бы приблизительно представляет, как найти дорогу к дому. Если он сбежал от Кэмерона, — Господи, как я надеюсь на это! — то направится в Лаллиброх.

Роджер не стал говорить, что, даже если Джема там и нет, то родственники Брианны точно есть, — и её двоюродные братья, и сёстры, и тётя. Роджеру не доводилось встречаться с роднёй жены лично, но Мюрреи имели представление о нём из писем Джейми. И если Джема там нет (Господи, как же он надеялся, что он там!), они бы помогли ему в поисках. А что касается того, как много он мог бы сообщить им... об этом можно подумать позже.

— Так тому и быть, — Бак застегнул куртку и, защищаясь от ветра, обернул шею вязаным шарфом. — Дня три до Инвернесса, пару дней, чтобы навести справки в городе, два-три дня на обратную дорогу. Встретимся на этом месте через шесть дней. Если тебя здесь не будет, я приду к тебе в Лаллиброх.

Роджер кивнул.

— Если я не найду их, но у меня появятся новости, оставлю весточку в Лаллиброхе. Допустим... — он заколебался, но всё-таки договорил, — вдруг ты найдёшь свою жену, и всё пойдёт наперекосяк...

Губы Бака сжались.

— Всё и так наперекосяк, — перебил он. — Но, да. Если. Я всё равно вернусь.

— Ладно, договорились.

Роджер втянул голову в плечи, стремясь поскорее отправиться в путь и испытывая от этого неловкость. Бак уже поворачивался, чтобы уйти, но внезапно развернулся и крепко схватил Роджера за руку.

— Мы найдём его, — сказал Бак и посмотрел в глаза Роджера, — глаза такого же цвета сочного мха, как и его собственные. — Удачи.

Прощаясь, он грубовато и с силой тряхнул ладонь Роджера, и удерживая равновесие раскинутыми в стороны руками, направился вниз, пробираясь вниз через камни и кусты утёсника. Он не оглянулся.

### Глава 28. Горячо, холодно[114]


Иллюстрация: Мулионо Лукмен Реза. «Навстречу страху».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

— А ты можешь понять, что Джем в школе, а не дома?

— Да. Он уизяит на автобуси.

Слегка оттолкнувшись от спинки детского кресла, Мэнди подалась к окошку, пристально вглядываясь в окрестности.

На ней была маска принцессы-мышки, — Бри помогла её сделать ко Дню Всех Святых. Мышиную мордочку нарисовали цветными карандашами на бумажной тарелке, затем вырезали отверстия для глаз и привязали с двух сторон розовые тесёмочки; а вместо усов приклеили розовые щетинки от ёршика. Сверху маску украшала хрупкая картонная корона, на которую ушёл весь оставшийся клей и почти целая бутылочка золотых блёсток.

Шотландцы традиционно отмечали Самайн, зажигая свечи внутри вырезанных из репы светильников, но Брианна хотела, чтобы её наполовину американские дети приобщались и к другим, более праздничным традициям Хэллоуина. Салон машины сверкал так, будто пикси[115] обсыпали его волшебной пылью.

Брианну одолевала тревога, но всё же она улыбнулась.

— Послушай, а ты смогла бы сыграть в «горячо — холодно», с Джемом, если бы он не отвечал тебе вслух? Я имею в виду, сумела бы определить, где он находится, — далеко от тебя или близко?

Мэнди с задумчивым видом откинулась на спинку сиденья.

— Наверное.

— Попробуешь?

Они ехали в сторону Инвернесса. Там, как предполагала Брианна, должен был находиться этой ночью Джем, оставшись в гостях у племянника Роба Кэмерона.

— Ладно, — согласилась Мэнди.

Она не спрашивала о Робе Кэмероне, не пыталась узнать, где он. Брианна мысленно вернулась к судьбе своего пленника. Она и вправду прострелила бы ему щиколотки, локти, колени — да всё, что угодно, лишь бы выяснить, где находился Джем, — но, поскольку существовали и более «тихие» методы допроса, они были предпочтительнее для всех сторон. Джему и Мэнди пришлось бы несладко, если бы их маму приговорили к пожизненному заключению, — особенно, если Роджер... Бри запретила себе думать об этом и посильнее нажала на газ.

— Холодно, — заявила Мэнди, и от неожиданности Брианна чуть не заглушила машину на полном ходу.

— Что? Хочешь сказать, мы удаляемся от Джемми?

— А-а-га.

Сделав глубокий вдох, Брианна развернула машину на сто восемьдесят градусов, едва избежав столкновения с приближающимся грузовиком, водитель которого рассерженно им посигналил.

— Хорошо, — сказала она, вцепившись в руль влажными от пота руками. — Поищем в другом месте.

***

ДВЕРЬ БЫЛА НЕ заперта. Джем открыл её, и у него отлегло от сердца. Но как только он понял, что и в машинном зале освещения нет, в груди заколотилось сильнее.

Темнота не была кромешной — в вышине огромного пространства, виднелись маленькие окошки, через них пробивался слабый свет из помещения техобслуживания. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы увидеть монстров в полутьме громадного зала.

— Это просто машины, — бормотал Джем, спиной вжимаясь в стену рядом с открытой дверью. — Простомашиныпростомашиныпростомашины!

Он знал, как они называются: многотонные мостовые подъемные краны с гигантскими крюками, нависающими над головой, а еще турбины — обо всём этом ему рассказывала мама. Но в тот раз он находился там, наверху, где сейчас горит свет. И тогда был день.

Пол под его ногами вибрировал. Каждым своим позвонком Джем чувствовал, как под мощью воды, рвущейся через плотину внизу, сотрясалась стена. Тонны воды, — так сказала мама. Тонны, и тонны, и тонны чёрной воды вокруг него, и под ним... А если стена или пол рухнет...

— Заткнись, деточка! — зло приказал он себе и, яростнопроведя рукой по лицу, вытер её о джинсы. — Ты должен идти дальше. Вперёд. Давай!

Лестница. Здесь должна быть лестница. И она была где-то рядом — среди больших, вздымающихся буграми чёрных турбин, которые поднимались выше, чем большие камни на том холме, куда приводил его мистер Кэмерон. Эта мысль отчасти успокоила его: камни пугали намного больше. Низкий грохочущий гул турбин заставлял его тело судорожно сотрясаться, но не пробирал до самого мозга костей. Именно поэтому Джем предпочёл остаться тут, а не вернуться назад в туннель, где, возможно, его и нашли бы утром. Он не хотел приближаться к... тому месту.

Джем больше не слышал, как стучит его сердце — шум машинного зала заглушал всё. И, конечно, мыслей своих он тоже не слышал, но знал, что ступеньки должны быть неподалёку от окон. Пошатываясь, Джемми направился туда, стараясь держаться как можно дальше от чёрных двойных горбов, торчащих из пола.

Только когда он, наконец, нашёл дверь, и, с усилием открыв её, оказался на освещённой лестнице, до него дошло, что, возможно, там его поджидает мистер Кэмерон.

### Глава 29. Возвращение в Лаллиброх


Иллюстрация: Wenqin Yan. «Человек и собака».

© перевод Коровина Юлия.

Роджер с трудом тащился к вершине горного перевала и на протяжении нескольких последних миль бормотал себе под нос:

— «Если бы ты видел дорогу до того, как построил ее Уэйд-генерал, Ты бы поднял руки вверх и благодарности Уэйду воздал»[116].

Ирландский генерал Уэйд потратил двенадцать лет, строя по всей Шотландии казармы, мосты и дороги. И, идя по одному из трактов генерала, пролегавших возле Крейг-на-Дуна, Роджер подумал, что, если эта хвалебная строфа до сих пор еще не выгравирована на камне где-нибудь на военных дорогах Уэйда, то сделать это просто необходимо. Ведь по ней он очень быстро — так быстро, как только мог идти, — добрался туда, откуда до Лаллиброха оставалось всего несколько миль.

Однако эти последние мили оказались не облагодетельствованы вниманием Уэйда. Каменистая тропа, изъеденная маленькими мутными болотцами и густо заросшая вереском и утёсником, вела вверх по крутому перевалу, который возвышался над Лаллиброхом и защищал его. Нижнюю часть склонов покрывал буковый и ольховый лес и крепкие каледонские сосны, но тут, на высоте, не было ни тени, ни укрытия, и сильный холодный ветер хлестал Роджера, пока он поднимался.

Мог ли Джем самостоятельно добраться так далеко, если сбежал? Роджер с Баком обыскали окрестности Крейг-на-Дуна в надежде, что, возможно, после сложного перехода Кэмерон где-нибудь останавливался передохнуть, но не обнаружили никаких признаков — ничего напоминающего отпечаток кроссовка четвертого размера в грязи. Тогда Роджер продолжил искать уже один. Он спешил изо всех сил, задерживаясь лишь, чтобы постучать в дверь каждой крохотной фермы, на которую натыкался (не то чтобы их было слишком много в этой стороне), и быстро преодолел расстояние до Лаллиброха.

Сердце бухало — и не только от напряженного подъема. Кэмерон имел, наверное, не более пары дней форы. Но если Джему не удалось от него сбежать и добраться домой... Разумеется, в Лаллиброх Кэмерон не сунется. Куда же он пойдет? Двинется по хорошей дороге, что осталась теперь в десяти милях позади, и повернет на запад, вглубь территорий МакКензи... Но зачем?

— Джем! — то и дело кричал по пути Роджер.

Однако болота и горы были пустынны (если не считать шуршащих в траве кроликов и горностаев) и безмолвны (разве что каркнет ворон или изредка отголоском далекого моря вскрикнет пролетающая в вышине чайка).

— Джем! — звал Роджер, словно мог добиться ответа только потому, что ему этого так хотелось. И порой из-за этого желания ему даже мерещился слабый отклик. Но останавливаясь, чтобы прислушаться, Роджер понимал, что это всего лишь ветер. Только ветер завывал в ушах, оглушая его. Он знал, что мог пройти в десяти футах от Джема и не заметить его.

Вопреки тревоге, сердце Роджера возрадовалось, когда, поднявшись на вершину перевала, он увидел внизу Лаллиброх, чьи белые покрытые галечной штукатуркой постройки сияли в уходящем свете. Перед ним простиралась мирная картина: в огороде — аккуратные грядки поздней капусты и репы, защищенные стеной от маленького стада пасущихся на дальней лужайке овец, которые уже устроились на ночь и походили на многочисленные шерстяные яички в гнездышке из зеленой травы — как в детской пасхальной корзинке.

От этого образа перехватило горло: Роджер вспомнил ту ужасную целлофановую траву, которая была повсюду; и Мэнди с перепачканным шоколадом личиком (как и всем остальным на расстоянии шести футов от нее), и Джема, который белым карандашом тщательно выводит слово «папа» на сваренном вкрутую яйце, затем хмурится над множеством чашек с красками, пытаясь решить, какой из цветов — синий или фиолетовый — больше подошел бы папе.

— Господи, пусть он будет здесь, — пробормотал Роджер себе под нос и поспешил вниз по разбитой тропе, почти скользя по сыпучим камням.

Во дворе был полный порядок, большой куст желтого шиповника подрезан на зиму, крыльцо чисто подметено. Роджеру вдруг показалось, что, если сейчас он откроет дверь и войдет, то окажется в своей собственной прихожей, где крошечные красные калоши Мэнди как попало валяются под напольной вешалкой, на которой висит потрепанное шерстяное пальто Брианны, покрытое коркой засохшей грязи и пахнущее ее обладательницей, а еще мылом и мускусом и слабыми запахами материнства: прокисшим молоком, свежим хлебом и арахисовым маслом.

— Проклятый ад, — пробормотал Роджер, — еще чуть-чуть, и ты зарыдаешь прямо тут, на крыльце.

Он постучал в дверь, и из-за угла дома тут же прискакал огромный пес, гавкающий, словно чертова собака Баскервилей. Увидев Роджера, пес с размаху остановился прямо перед ним, но лаять не перестал и мотал своей огромной головой из стороны в сторону, будто змея. Уши у него стояли торчком на случай, если Роджер сделает обманное движение: это позволило бы собаке с чистой совестью слопать его.

Роджер шевелиться не рискнул; прижавшись всем телом к двери, как только появился пес, он закричал:

— На помощь! Уберите свою зверюгу!

Внутри послышались шаги; мгновение спустя дверь открылась, и Роджер чуть не ввалился в прихожую.

— Ну-ка цыц, пес, — беззлобно сказал высокий темноволосый мужчина. — Входите в дом, сэр. А на собаку не обращайте внимания, она вас не съест, поскольку уже пообедала.

— Рад это слышать, сэр, и большое спасибо.

Стянув шляпу, Роджер вошел вслед за мужчиной в затененный холл. Это была его собственная, хорошо ему знакомая прихожая с теми же самыми (правда, не такими истертыми) синевато-серыми сланцевыми плитами пола и с темными деревянными панелями на стенах, сияющими от полировки воском. В углу стояла напольная вешалка, хотя, конечно, совсем другая — крепко сработанная вещь из кованого железа, что было очень кстати, поскольку ей приходилось выдерживать огромную груду курток, платков, плащей и шляп, под которыми более хрупкий предмет мебели просто рухнул бы.

Вопреки всему, Роджер улыбнулся, глядя на это, а потом замер, словно его ударили кулаком в грудь.

Настенные панели за напольной вешалкой мирно сияли безупречным деревом: ни следа сабельных ударов, оставленных раздосадованными красномундирниками, искавшими после Каллодена преступного лэрда Лаллиброха. Эти глубокие порезы — потемневшие от времени, но все равно различимые — бережно сохранялись в течение веков и по-прежнему были на месте, когда Роджер владел этим местом. «Буду владеть», — машинально поправил он себя.

«Мы бережем их в таком виде ради детей, — процитировала Бри своего дядю Йена. — Мы говорим им: вот такие они — англичане».

Времени справиться с потрясением не было: темноволосый мужчина закрыл дверь, строгим голосом сделав собаке внушение по-гэльски, и теперь с улыбкой повернулся к нему.

— Добро пожаловать, сэр. Поужинаете с нами? У дочки почти все готово.

— Да, с удовольствием, благодарю вас, сэр, — Роджер слегка поклонился, вспоминая манеры поведения восемнадцатого века. — Я... меня зовут Роджер МакКензи, я из Кайл-оф-Лохалша[117], — добавил он, поскольку каждый воспитанный человек обязательно укажет, откуда он родом. Лохалш находился довольно далеко, и шансы, что этот мужчина (а кто он, кстати? На слугу совсем не похож.) знал живущих там людей, были ничтожно малы.

Роджер надеялся, что немедленно услышит в ответ: «МакКензи? А, так вы, наверное, отец маленького Джема!» Но напрасно. Мужчина в свою очередь поклонился и протянул руку.

— Брайан Фрейзер, хозяин Лаллиброха, к вашим услугам, сэр.

***

ПАРУ СЕКУНД РОДЖЕР ничего не чувствовал. Слышались слабые щелчки, напоминавшие звуки, издаваемые стартёром машины, когда сдох аккумулятор, и, сбитый с толку, Роджер на мгновение решил, что их издает его собственный мозг. Затем взгляд сфокусировался на собаке, которая зашла в дом и (раз уж ей помешали слопать гостя) неспешно процокала когтями по паркетному полу коридора.

«О. Так вот отчего появились те царапины на кухонной двери», — ошалело подумал Роджер, когда зверюга поднялась на задние лапы и, всем весом навалившись на маятниковую дверь в конце коридора, шмыгнула в нее, как только та открылась.

— С вами все в порядке, сэр? — Брайан Фрейзер смотрел на него, обеспокоенно сведя густые черные брови. Он протянул руку. — Идемте в мой кабинет, посидите. Давайте я налью вам глоточек?

— Я... спасибо, — тут же согласился Роджер.

Казалось, что колени в любой момент могут подломиться, но ему хватило сил последовать за хозяином Лаллиброха в комнату, где хранились счета, велись и обсуждались дела — в кабинет лэрда. Собственный кабинет Роджера.

Книжные полки были теми же самыми, а за головой хозяина располагался все тот же ряд фермерских учетных книг, которые Роджер частенько перелистывал, пытаясь по выцветшим записям воссоздать призрачную жизнь давнишнего Лаллиброха. Сейчас книги выглядели новенькими, и Роджер сам ощутил себя призраком, что ему совсем не понравилось.

Брайан Фрейзер вручил ему невысокий стакан из толстого стекла с плоским дном, наполовину заполненный алкоголем. Виски — и очень хороший виски, надо сказать. Его аромат начал выводить Роджера из шока, а теплое жжение в горле расслабило напрягшуюся глотку.

Как же спросить о том, что так отчаянно нужно было узнать? Какой теперь год?! Роджер взглянул на рабочий стол, но там не оказалось ни кстати лежащего незаконченного письма с датой, ни ежегодного посевного календаря, куда можно невзначай бросить взгляд. Ни одна из стоявших на полках книг тоже не помогла. Единственной, которую он узнал, оказалась «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка» Даниэля Дефо. Но ее издали в 1719 году. Роджер понимал, что сейчас уже более поздние времена, потому что в 1719 году дом даже еще не был построен.

Роджер подавил поднимавшуюся волну паники. Какая разница. Не имеет значения, что он попал не в то время, которое ожидал, если Джем здесь. А он должен быть здесь. Должен быть.

— Простите, что побеспокоил вашу семью, сэр, — прочистив горло, Роджер поставил стакан. — Но дело в том, что я потерял сына и ищу его.

— Потеряли сына! — воскликнул Фрейзер, широко раскрыв от удивления глаза. — Помоги вам Святая Невеста, сэр. Как это произошло?

Роджер подумал, что лучше, по возможности, говорить правду. Да и, в конце концов, а что еще он мог сказать?

— Два дня назад его похитили и увезли... Ему всего девять лет. У меня есть основания полагать, что похитивший его человек из этих мест. Не видели ли вы случайно высокого мужчину, худого и темноволосого, который путешествовал с маленьким рыжеволосым мальчиком примерно вот такого роста?

Ребром ладони Роджер показал на своей руке место приблизительно на три дюйма выше локтя. Джем был высоким для своего возраста и гораздо крупнее по меркам этого времени. Но, с другой стороны, Брайан Фрейзер и сам мужчина высокий — как и его сын...

При этой мысли Роджер испытал новое потрясение: а Джейми здесь? В доме? А если здесь, сколько ему может быть лет? Сколько ему было, когда Брайан умер?..

Сочувствуя, Фрейзер покачал головой.

— Не видел, сэр. А как зовут человека, который похитил вашего сына?

— Роб... Его зовут Роберт Кэмерон. Я не знаю его родственников, — добавил Роджер, невольно перенимая более сильный акцент Фрейзера.

— Кэмерон... — пробормотал Фрейзер и, пытаясь вспомнить, забарабанил пальцами по столу.

От этого движения что-то всколыхнулось в памяти Роджера — призрак характерного жеста Джейми, когда тот думал. Но Джейми с его неподвижным суставом ставил пальцы плашмя, в то время как его отец отбивал ровную дробь согнутыми пальцами.

Роджер снова взял стакан и сделал глоток, как можно незаметнее разглядывая лицо Фрейзера в поисках сходства. Оно имелось, но едва уловимое: по большей части в посадке головы, в развороте плеч... и в глазах. Лицо у Брайана другое: с квадратной челюстью, с более широким лбом, и глаза у старшего Фрейзера — темно-карие, а не синие. Но их раскосая форма, широкий рот — прямо как у Джейми.

— Большинство Кэмеронов живет за Лохабером, — покачал головой Фрейзер. — И я ничего не слышал о незнакомце в наших краях.

Он взглянул Роджеру прямо в глаза — не обвиняя, но с явным вопросом.

— Почему вы решили, что мужчина пришел сюда?

— Я... его видели, — брякнул Роджер. — Возле Крейг-на-Дуна.

Фрейзер удивился.

— Крейг-на-Дун, — повторил он, чуть отклоняясь назад, и в глазах у него появилась настороженность. — А... А откуда вы сами пришли, сэр?

— Из Инвернесса, — тут же ответил Роджер. — Я шел за ними по следу оттуда.

Почти правда. Он изо всех сил старался не вспоминать, что отправился на розыски Кэмерона и Джема из того самого кабинета, где сейчас сидел.

— Я... друг... родственник... пришел со мной. Я послал его на поиски в Крейнсмуир.

Известие о том, что, судя по всему, Роджер оказался не психом-одиночкой, как будто обнадежило Фрейзера, который, встав из-за стола, взглянул на окно, где длинные изогнутые плети большого шиповника чернели на фоне темнеющего неба.

— Ммфм. Что ж, передохните немного, вам это нужно. День кончается, и вы недалеко уйдете до темноты. Поужинайте с нами, и мы устроим вас на ночь. Глядишь, ваш друг объявится с хорошими новостями или, может, кто из моих арендаторов что-то видел. Утром я пошлю кого-нибудь поспрашивать.

Ноги Роджера подергивались от необходимости вскочить, выбежать, что-нибудь сделать. Но Фрейзер прав: бесполезно — и опасно — слоняться по горам Хайленда в темноте. Того и гляди заблудишься или в это время года попадешь в жестокую грозу. Было слышно, как усиливается ветер: в оконное стекло стучали ветви шиповника. Скоро пойдет дождь. Интересно, а Джем на улице или под крышей?

— Я... да. Благодарю вас, сэр, — сказал Роджер. — Вы так добры.

Фрейзер похлопал его по плечу и, выйдя в коридор, крикнул:

— Дженнет! Дженнет, у нас гость на ужин.

Дженнет?

Не раздумывая, Роджер поднялся и вышел из кабинета как раз в тот момент, когда из распахнувшейся двери на фоне ярко освещенной кухни появился силуэт стройной фигурки, вытиравшей руки о передник.

— Моя дочь Дженнет, сэр, — Фрейзер вывел девушку на свет, который уже угасал, и ласково ей улыбнулся. — Это мистер МакКензи, Дженни. Он где-то потерял своего маленького сына.

— Вот как? — девушка начала было приседать в поклоне, но замерла на полпути, и ее глаза распахнулись. — Как это произошло, сэр?

Роджер снова вкратце рассказал о Робе Кэмероне и Крейг-на-Дуне, но все это время его снедало желание спросить девушку, сколько ей лет. Пятнадцать? Семнадцать? Двадцать один? Она была удивительно красивой, с чистой белой кожей, разрумянившейся от жаркой готовки, с мягкими вьющимися черными волосами, убранными назад, и ладной фигуркой, на которую Роджер изо всех сил пытался не пялиться. Но больше всего смущало то, что, несмотря на свою явную женственность, девушка поразительно напоминала Джейми Фрейзера. «Она могла бы быть его дочерью», — подумалось Роджеру, и он тут же одернул себя, вновь осознавая и с уколом в сердце, от которого он чуть не упал на колени, вспоминая, кто на самом деле является дочерью Джейми Фрейзера.

«О, Боже. Бри. О, Иисус, помоги мне. Увижу ли я ее когда-нибудь?»

Роджер понял, что молчит и с открытым ртом глазеет на Дженнет Фрейзер. Но, судя по всему, та привыкла к подобной реакции мужчин: одарив его сдержанной улыбкой (а в ее чуть раскосых глазах промелькнула усмешка), Дженни сказала, что ужин будет на столе через несколько минут, и, может быть, папа покажет мистеру МакКензи, где у нас уборная? Потом она пошла обратно по коридору, и Роджер только тогда почувствовал, что снова может дышать, когда большая дверь захлопнулась за ней.

***

УЖИН БЫЛ ПРОСТЫМ, но обильным и вкусным. И Роджер ощутил, что пища невероятно подкрепила его силы. Ничего удивительного: он даже не помнил, когда в последний раз ел.

Они ужинали на кухне вместе с двумя служанками, Энни и Сенгой, и слугой-на-все-работы на ферме по имени Том МакТаггарт, которые сидели за одним столом с хозяевами. Всем был любопытен Роджер и, хотя ему очень сочувствовали из-за пропавшего сына, больше их интересовало, откуда он пришел и какие новости принес.

Но тут как раз и была загвоздка, поскольку Роджер понятия не имел, какой сейчас год (Брайан умер... Боже, Брайан умрет, когда Джейми будет девятнадцать, и если Джейми родился в 1721 (или это был 1722?), и он на два года младше Дженни...). Роджер совсем не знал, что недавно происходило в мире, но немного потянул время, во всех подробностях объясняя свою родословную, потому что, во-первых, это было вежливо, а во-вторых, место его рождения, Кайл-оф-Лохалш, находился достаточно далеко от Лаллиброха, и вряд ли Фрейзеры встречали кого-нибудь из его родни.

А потом ему наконец улыбнулась удача, когда МакТаггарт поведал о том, как снял свой башмак, чтобы вытряхнуть камешек, и увидел, что одна из свиней пролезла под изгородью и понеслась в огород. Он, конечно же, кинулся за свиньей и сумел ее поймать, но когда приволок ее обратно в загон, то обнаружил, что другая свинья, выбравшись таким же образом, размеренно доедала его башмак.

— Вот все, что осталось, — объявил он, вытащив из кармана изжеванную кожаную подошву и укоризненно махая ею перед всеми. — Мне еще и неслабо потягаться пришлось, чтобы вырвать это из ее пасти.

— К чему было утруждаться? — Дженни сморщила носик, глядя на измочаленный объект. — Не переживай, Тагги. На следующей неделе мы будем забивать свиней, и ты получишь кусок кожи, чтобы сделать новую пару башмаков.

— А до тех пор, значится, я должен босиком ходить, да? — недовольно спросил МакТаггарт. — С утреца уже и заморозки ложатся, ага? Я могу простыть и умереть от плеврита прежде, чем та свинья доест свое последнее ведро помоев, не говоря уже о времени, когда кожу продубят.

Брайан рассмеялся и, подняв подбородок, обратился к Дженни.

— Вроде бы, твой брат, отправляясь в Париж, оставил пару башмаков, из которых вырос. Помнится мне, что оставил. И если ты не отдала их беднякам, то, может, Тагги в них походит какое-то время?

Париж. Роджер яростно соображал и высчитывал. Джейми провел в Париже без малого два года, учась в университете, и вернулся домой... когда? «Когда ему было восемнадцать, — решил Роджер. — Джейми было... будет — восемнадцать в мае 1739. Значит, сейчас 1737, 1738 или 1739.

Сузив рамки неопределенности, Роджер немного успокоился и, сосредоточившись, поискал в памяти происходившие в данный период исторические события, чтобы предложить их в качестве последних новостей в разговоре. И почему-то первым пришло на ум, что в 1738 году изобрели открывалку для бутылок. А следующим всплывшим в голове фактом оказалось чудовищное землетрясение в Бомбее, случившееся в 1737 году.

Сначала всех сидевших за столом больше заинтересовала открывалка, которую пришлось детально описать (бешено выдумывая на ходу, поскольку Роджер понятия не имел, как штуковина на самом деле выглядела). Однако и в адрес жителей Бомбея прозвучали сочувственные фразы, и все кратко помолились за души людей, раздавленных разрушенными домами, и других погибших.

— А где этот Бомбей? — спросила более юная служанка, наморщив лобик и переводя взгляд с одного лица на другое.

— В Индии, — тут же ответила Дженни и отодвинула стул. — Сенга, принеси кранахан[118], ладно? А я покажу вам, где находится Индия.

Она исчезла за маятниковой дверью, и суета вокруг убираемых тарелок позволила Роджеру немного перевести дух. Оттого, что он определился, в каком времени находится, ему как будто немного полегчало, хотя он по-прежнему до ужаса переживал за Джема. На миг Роджер задумался об Уильяме Баккли и его реакции на известие о том, в каком году они очутились.

Тысяча семьсот тридцать какой-то... Господи, Бак даже еще не родился! «Но, в конце концов, какая разница? — спросил себя Роджер. — Ведь я и сам тоже еще не родился, и вполне счастливо жил до своего рождения и раньше... Может, они не случайно оказались в этом времени, так близко к моменту появления Бака на свет?»

Роджер знал, — или считал, что знал — что ты не можешь вернуться в период своей собственной жизни. Попытка физически существовать в одно и то же время с самим собой просто не состоятельна. Однажды это уже почти убило его. Может быть, они слишком близко подобрались к начальным датам существования Бака, и тот каким-то образом отшатнулся, прихватив Роджера с собой?

Прежде чем он сделал выводы из этой нервирующей мысли, вернулась Дженни с тонкой книгой большого формата. Это оказался раскрашенный вручную атлас с удивительно точными (в большинстве случаев) картами и описаниями «Народов Мира».

— Брат прислал мне его из Парижа, — гордо сообщила Роджеру Дженни, открывая книгу на двухстраничном развороте с изображением индийских колоний.

Обозначенный звездочкой Бомбей был окружен маленькими нарисованными пальмами, слониками и чем-то, что при более внимательном рассмотрении оказалось кустом чая.

— Он там учится в университете.

— Правда? — улыбнулся Роджер, стараясь выглядеть впечатленным.

Его это и вправду впечатлило, особенно, когда он осознал, какие усилия и затраты потребовались для того, чтобы отправиться из этой отдаленной горной глуши в Париж.

— И давно он там?

— О, уже почти два года, — ответил Брайан, протянув руку и с нежностью коснувшись страницы атласа. — Мы очень скучаем по парню, но он часто пишет. И присылает нам книги.

— Он скоро вернется домой, — казалось, Дженни сама старалась убедить себя в этом. — Он сказал, что вернется.

Брайан улыбнулся, хотя улыбка тоже выглядела немного неуверенной.

— Да, будем надеяться, что так, a nighean[119]. Но ты же знаешь, ему может подвернуться возможность, которая задержит его за границей еще на какое-то время.

— Возможность? Ты имеешь в виду эту женщину де Марильяк? — довольно резко спросила Дженни. — Мне совсем не нравится то, как Джейми пишет о ней. Вот ни капельки.

— Он мог найти жену и похуже, милая, — Брайан пожал плечом. — Она из хорошей семьи.

Дженни изобразила весьма наполненный смыслами горловой звук, означавший, что она достаточно уважает своего отца, чтобы не высказывать все, что думает о «той женщине», однако всем стало совершенно ясно, что именно она о ней думает. Брайан рассмеялся.

— Не совсем уж дурак твой брат, — заверил он дочь. — Сомневаюсь, что он женится на глупышке или на... на... — Фрейзер явно передумал произносить слово «шлюха» (хотя его губы уже приготовились это сделать), но не смог вовремя найти достойную замену слову.

— С него станется, — огрызнулась Дженни. — Братец с широко раскрытыми глазами вляпается прямо в паутину, если у паучихи будет симпатичное личико и кругленькая задница.

— Дженнет!

Ее отец попытался сделать вид, будто потрясен, — что у него совершенно не получилось. МакТаггарт раскатисто захохотал, а Энни и Сенга прыснули, прикрывшись ладошками. Дженни свирепо на них посмотрела, но потом, исполнившись достоинства, обратилась к гостю.

— Итак, мистер МакКензи. А ваша жена жива, я надеюсь? И она ли мать вашего сына?

— Она ли... — показалось, что вопрос ударил прямо в грудь, но затем Роджер вспомнил, в каком времени находится. Шансы на то, что женщина переживет рождение ребенка или умрет от родов были во многих случаях равны. — Да. Да, она... она в Инвернессе с нашей дочерью.

Мэнди. О, моя любимая малышка. Мэнди. Бри. Джем. И в один момент до Роджера дошла вся чудовищность ситуации. До этой минуты ему удавалось, сконцентрировавшись на необходимости найти Джема, не думать об этом. Но сейчас сквозь дыры в его сердце, оставленные противоречивыми шансами на победу, с завыванием пронесся холодный ветер. Высока была вероятность того, что он никогда больше не увидит никого из своей семьи. А они никогда не узнают, что случилось с ним.

— О, сэр, — прошептала Дженни и, наклонившись, положила ладонь на его руку. Ее глаза расширились от ужаса, когда она поняла, какие чувства в нем пробудила. — О, сэр, простите! Я совсем не хотела...

— Все нормально, — прохрипел Роджер, выталкивая слова из своей искалеченной гортани. — Я...

Молча извиняясь, он махнул рукой и нетвердым шагом вышел из кухни, а потом, пройдя через прихожую в задней части дома, оказался прямо в ночи.

Над самыми вершинами гор виднелась узкая полоска тусклого света там, где облака еще не полностью сомкнулись, но двор вокруг уже погрузился в глубокую темень, и ветер коснулся лица запахом холодного дождя. Роджера трясло — и вовсе не от холода. Он резко сел на большой камень у дорожки — там, где они стаскивали с детей резиновые сапоги, когда было грязно.

Уперев локти в колени и уткнувшись лицом в ладони, Роджер на мгновение дал волю чувствам. И переживал он не только из-за своей собственной ситуации — но и за тех, кто был сейчас в доме. Джейми Фрейзер скоро вернется в Шотландию. И вскоре после этого наступит день, когда во двор Лаллиброха придут солдаты-красномундирники, обнаружив, что Дженнет дома одна, не считая слуг. А последующая цепь событий приведет к смерти Брайана Фрейзера от апоплексического удара, когда он будет наблюдать за тем, как его единственного сына запороли, как он думал, до смерти.

Джейми... Роджер вздрогнул, мысленным взором увидев не своего неукротимого тестя, а беспечного юношу, который посреди развлечений Парижа не забывает отправлять книги своей сестренке. Того, кто...

Начался дождь, бесшумный и основательный, который за секунды вымочил Роджеру лицо. По крайней мере, никто не узнает, что он плакал от отчаяния. «Я не могу это остановить, — думал Роджер. — Я не могу рассказать им о том, что грядет».

Из темноты, испугав его, появилась большущая фигура, и всем своим тяжелым телом к Роджеру прижался пес, почти свалив с камня, на котором тот сидел. Большой волосатый нос, фыркающий и более мокрый, чем дождь, сочувственно ткнулся ему в ухо.

— О, Господи, собаченция, — вопреки всему Роджер чуть не рассмеялся. — О, Боже.

Он обнял огромное вонючее создание и уперся лбом в массивную шею, начиная чувствовать себя чуточку лучше.

Испытывая невыразимое облегчение, какое-то время Роджер ни о чем не думал. Однако постепенно вернулись связные мысли. Возможно, не совсем верно то, что уже случившееся — прошлое — нельзя изменить. Вероятно, это не работает для грандиозных событий, королей или сражений. Но, может быть, — просто может быть, — в отношении частной жизни это удастся? Если я не могу пойти к Фрейзерам из Лаллиброха и прямо сообщить, какая судьба им уготована, возможно, получится им сказать что-то такое, как-то предостеречь, предупредить...

А если он предупредит? Если Фрейзеры прислушаются? Неужели этот хороший человек всё равно умрет от апоплексического удара, вернувшись однажды домой из амбара, просто из-за какой-то болезни в головном мозгу? Но зато его сын и дочь будут в безопасности. И что потом?

Останется ли Джейми в Париже и женится на кокетливой француженке? Вернется ли в Лаллиброх, чтобы мирно жить-поживать и заботиться о поместье и сестре?

И в том, и в другом случае через пять или шесть лет он не будет скакать на коне возле Крейг-на-Дуна, преследуемый английскими солдатами, раненный и нуждающийся в помощи случайной путешественницы во времени, которая только что вышла из камней. А если он не встретит Клэр Рэндалл... «Бри, — подумал Роджер. — О, Господи, Бри».

Позади послышался звук: открылась дверь и на дорожку упал свет фонаря.

— Мистер МакКензи? — позвал Брайан Фрейзер из темноты. — С вами все в порядке, дружище?

— Господи, — прошептал Роджер, стискивая собаку, — подскажи, что мне делать.

### Глава 30. Свет, бурные события, сирены


Иллюстрация: Кэти м. Берггрен. «Со мной».

© перевод Селина Юлия.

Дверь наверху лестницы была заперта. Джем колотил в нее кулаками, стучал ногами и кричал. Он чувствовал, что в темноте позади что-то есть, и оно может схватить его. Страх пополз вверх по спине, и мальчик завопил, как банши, снова и снова бросаясь на дверь.

Внезапно дверь распахнулась, и он плашмя упал на грязный, затоптанный, покрытый линолеумом пол, на котором валялись окурки.

— Какого черта? Кто ты такой, мальчик? И что, ради всего святого, ты там делал?

Большая рука схватила его за предплечье и помогла подняться. После криков Джем никак не мог отдышаться, всхлипывая от облегчения, поэтому ответил не сразу.

— Я — Джем, — он сглотнул, щурясь от света, и вытер лицо рукавом. — Джем МакКензи. Мою маму... — внезапно он побледнел от того, что не смог вспомнить имя матери. — Она иногда здесь работает.

— Я знаю твою маму. Эти волосы ни с чем не спутаешь, парень.

Человек, который его поднял, оказался охранником: об этом говорила нашивка на рукаве его рубашки. Он наклонял голову из стороны в сторону, оглядывая Джема; свет, исходящий от длинных светильников в форме трубок на потолке (папа называл их флуоресцентными), отражался от его лысины и очков. Лампы издавали легкое гудение и напомнили о той штуке в туннеле, поэтому Джем быстро повернулся и с грохотом захлопнул дверь.

— За тобой кто-то гонится, парень? — охранник потянулся к ручке, но Джем сильно прижался спиной к двери.

— Нет! — он чувствовал, что «оно» было там, за дверью. Затаилось. Охранник нахмурился. — Я... Я просто... Там и вправду очень темно.

— Ты был там в темноте? Как вообще ты там оказался? И где твоя мама?

— Я не знаю.

Джему снова стало страшно. По-настоящему страшно. Потому что мистер Кэмерон закрыл его в туннеле, чтобы иметь возможность куда-то пойти. И он мог направиться в Лаллиброх.

— Мистер Кэмерон закрыл меня там, — выпалил Джем. — Он должен был отвезти меня с ночевкой к Бобби, но вместо этого мы поехали к Крейг-на-Дун, потом он повез меня к себе домой и запер на ночь в комнате, а утром притащил сюда и закрыл в туннеле.

— Кэмерон... Что, Роб Кэмерон? — охранник присел и, нахмурившись, заглядывал прямо в лицо Джему. — Зачем?

— Я... Я не знаю.

«Никогда и никому не говори», — велел папа. Джем с трудом сглотнул. Даже если бы он и хотел рассказать, то не знал, с чего начать. Он мог заявить, что мистер Кэмерон отвез его на холм к камням Крейг-на-Дун и толкнул его в камень. Но невозможно было описать то, что случилось потом, — как и объяснить мистеру МакЛауду (на бейджике охранника значилось: «ДЖОК МАКЛАУД»), чтó за сияние было в туннеле.

В задумчивости мистер МакЛауд прочистил горло, покачал головой и встал.

— Что ж, наверное, лучше позвонить твоим родителям, чтобы они забрали тебя? Возможно, они захотят сообщить в полицию.

— Пожалуйста, — прошептал Джем. При мысли о том, что мама и папа приедут за ним, у него начали подгибаться колени. — Да, пожалуйста.

Мистер МакЛауд провел его в небольшой кабинет, где был телефон, вручил ему теплую банку колы, попросил присесть и назвать номер телефона родителей. Джем сделал глоток и, наблюдая, как толстый палец мистера МакЛеода вращает диск телефона, сразу почувствовал себя лучше. Пауза, затем на другом конце провода раздались гудки. Бип-бип... бип-бип... бип-бип...

В комнате было тепло, но руки и лицо у мальчика похолодели. Никто не подходил к телефону.

— Наверное, они спят, — сказал Джем, стараясь подавить отрыжку от колы.

Мистер МакЛауд искоса взглянул на него, покачал головой и положил трубку. Затем он начал набирать номер снова, попросив Джема называть по одной цифре.

Бип-бип... Бип-бип...

Джемми так сильно сосредоточился на желании, чтобы кто-нибудь взял трубку, что ничего не замечал вокруг, пока мистер МакЛауд не повернул голову к двери. Он был удивлен.

— Что... — начал охранник, но что-то мелькнуло в воздухе, и раздался глухой стук, будто кузен Йен пронзил стрелой оленя. Мистер МакЛауд громко вскрикнул и упал со стула на пол, а стул отлетел в сторону и с грохотом опрокинулся.

Джем не помнил, как вскочил на ноги, но оказалось, что он прижался к шкафу с документами и при этом так сильно сжал банку с колой, что та вспенилась и потекла по пальцам.

— Пойдем-ка со мной, пацан, — сказал человек, ударивший мистера МакЛауда. Джем подумал, что в руках у него, должно быть, свинцовая дубинка, хотя никогда не видел такую. При всем желании сейчас он не смог бы пошевелиться.

Человек нетерпеливо промычал, перешагнул через МакЛауда, будто через мешок с мусором, и схватил Джема за плечо. От дикого ужаса тот пребольно укусил его. Мужчина вскрикнул и отдернул руку, и Джем швырнул банку колы прямо ему в лицо. Тот попытался уклониться, а мальчик проскользнул мимо него прочь из кабинета и помчался сломя голову по длинному коридору.

***

ВЕЧЕРЕЛО; ПО ДОРОГЕ мимо них проезжало все меньше машин, и Мэнди начала клевать носом. Маска принцессы-мыши съехала на макушку, а усы из щетины от ершика для чистки труб торчали, словно антенны. Наблюдая за дочерью в зеркало заднего вида, Брианна вдруг представила, что Мэнди — это крошечный радиолокатор, который пытается уловить слабый пульсирующий сигнал Джема в этих суровых местах.

Получится ли у нее? Брианна тряхнула головой, но не для того, чтобы избавиться от вопроса, а чтобы вернуться к действительности. Возбуждение от испытанных ранее ярости и страха улеглось. Руки, лежавшие на руле, немного дрожали. Темнота вокруг казалась глубокой и словно готовой немедленно поглотить их, если машина вдруг остановится, а фары погаснут...

— Тепло, — сонно пробормотала Мэнди.

— Что, детка? — Бри расслышала, но была слишком сосредоточена на дороге, чтобы понять смысл слов.

— Тепл... ее, — Мэнди сердито выпрямилась.

Тесемки маски запутались у нее в волосах, и она капризно взвизгнула, дергая за них.

Брианна осторожно съехала на обочину, поставила машину на ручник и, перегнувшись назад, начала распутывать маску.

— Ты хочешь сказать, что мы теперь ближе к Джему? — спросила она, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Угу, — избавившись от неудобства, Мэнди широко зевнула и указала рукой в окно, а затем, положив голову на руки, сонно замычала: — М-м-м..

Бри сглотнула, закрыла глаза и снова открыла их, глядя туда, куда указала Мэнди. Там не было дороги, но стоял... Холодный пот заструился по спине Брианны, когда она увидела небольшой коричневый знак: СЛУЖЕБНАЯ ДОРОГА. СВОБОДНЫЙ ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. СЕВЕРО-ШОТЛАНДСКИЙ ГИДРОЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СОВЕТ. Плотина Лох-Эррочти. Туннель.

— Черт! — сказала Брианна и, забыв снять машину с ручника, нажала педаль газа. Автомобиль подпрыгнул и стал. Мэнди резко встрепенулась, а глаза у нее широко открылись, как у совы.

— Мы узе дома, да?

***

ДЖЕМ ПРОМЧАЛСЯ ПО коридору и с такой силой влетел во вращающуюся дверь, что пронесся юзом по находящейся за ней лестничной площадке и, ударяясь, с грохотом скатился по лестнице, приземлившись внизу ошарашенной грудой.

Он слышал шаги, быстро приближавшиеся к двери наверху. Тихо и испуганно вскрикнув, Джем на четвереньках преодолел вторую лестничную площадку и бросился головой вниз по следующему пролету, проехал несколько ступеней сначала на животе, потом вверх тормашками, а остальное — кубарем.

Плача от ужаса, он задыхался и, стараясь не шуметь, поднялся на ноги. Все болело. Но там была дверь, и нужно выбираться наружу. Пошатываясь, Джем прошел через полутемный вестибюль, свет горел только в застекленной каморке вахтера. Человек приближался — Джем слышал, как тот ругается у лестницы.

Через ручки входной двери была продета цепь. Вытирая слезы рукавом, Джемми побежал обратно к проходной, судорожно озираясь вокруг. ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД — вот он, красный знак над дверью в дальнем конце другого небольшого коридора. Человек выскочил в вестибюль и увидел его.

— Иди-ка сюда, маленький засранец!

Джем в панике огляделся, схватил первое, что попалось под руку (это оказался стул на колесиках), и изо всех сил толкнул его в фойе. Мужчина чертыхнулся и отпрыгнул в сторону, а Джем побежал к двери, навалился на нее всем телом и вырвался в ночь, где его оглушил вой сирен и ослепили вспышки света.

***

— ЧТО ЭТО, МАМА? Мамочка, я боюсь, БОЮСЬ!

— Думаешь, я не боюсь? — спросила напуганная Бри еле слышно. — Все в порядке, моя маленькая, — произнесла она громче, нажав на педаль газа. — Мы просто поищем Джема.

Машина развернулась на гравии и остановилась. Брианна выпрыгнула оттуда, борясь с желанием немедленно броситься к зданию, где визжали сирены и фары освещали открытую боковую дверь, но она не могла оставить Мэнди одну в машине. Бри слышала, как шумит вода на водосбросе плотины.

— Пойдем со мной, солнышко, — сказала она, торопливо расстегивая ремень безопасности. — Вот так, давай я понесу тебя...

Говоря с дочерью, Бри не сводила глаз с горящих во тьме фар, и каждая клеточка ее тела кричала, что там ее сын, он был там, он должен быть... Бегущая вода... Брианну объял ужас при мысли, что Джем мог упасть в водосброс или находиться в служебном туннеле. Господи, ну почему она сразу же не отправилась туда? Конечно, Роб Кэмерон мог закрыть его там, у него были ключи, он... Но фары и сирены...

Брианна почти добралась до места бегом, насколько позволяли тридцать фунтов у нее на руках, когда увидела высокого человека на краю дороги, который колотил по кустам палкой или чем-то в этом роде, ругаясь на чем свет стоит.

— Что вы делаете? — взревела Брианна. Потревоженная Мэнди завизжала, как ошпаренная, а человек подскочил и повернулся к ним с палкой в руке.

— Какого черта вам здесь надо? — спросил он почти нормальным голосом, находясь в сильном недоумении. — Вы же должны быть...

Бри спустила Мэнди с рук и поставила ее за собой. Она была готова при необходимости разорвать этого человека голыми руками. Очевидно, он уловил ее состояние, опустил палку и растворился в темноте.

По дороге разливался свет мигалок, то появляясь, то угасая, и она поняла, что мужчину испугало не выражение ее лица. Мэнди прижималась к ее ноге, настолько испуганная, что даже плакать перестала. Бри взяла ее на руки, нежно похлопывая по спинке, и повернулась к двум офицерам полиции, которые осторожно приближались к ней, держа руки на дубинках. Она чувствовала себя как во сне, ноги подкашивались, а мигающий свет мешал сосредоточить взгляд на предметах. В ушах у нее стоял грохот падающей воды.

— Мэнди, — сказала Брианна, зарывшись лицом в теплые кудряшки дочери. Ее голос почти потонул в вое сирен. — Ты чувствуешь Джема? Пожалуйста, скажи, что чувствуешь его.

— Я здесь, мама, — произнес сзади слабый голос.

Уверенная, что у нее галлюцинации, Брианна сделала полицейским знак остановиться и медленно обернулась. В шести футах от нее на дороге стоял Джем, мокрый, облепленный опавшими листьями и шатавшийся, словно пьяный.

Затем она сидела на гравии, скрестив ноги, обняв обоих детей и изо всех сил стараясь не дрожать, чтобы те ничего не заметили. Брианна не плакала до тех пор, пока Джемми не оторвался от ее плеча. Он поднял к ней залитое слезами лицо и спросил:

— А где папа?

### Глава 31. Блеск глаз лошадки-качалки[6]


Иллюстрация: @WeLoveSoLo. «Два бокала виски».

© перевод Фадеева Елена.

Не спрашивая, Фрейзер налил им по глотку виски с теплым ароматом и оттенком дыма. Есть что-то уютное в том, чтобы пить виски в компании, — независимо от того, насколько плох виски. Или компания, если уж на то пошло. Эта бутылка представляла собой нечто особенное, и Роджер был благодарен — как бутылке, так и угощающему его мужчине за чувство умиротворения, которое исходило от стакана, маня его, словно джинн из бутылки.

— Slàinte[120], — сказал он, поднимая стакан, и увидел, что Фрейзер посмотрел на него с неожиданным интересом. Господи, он, что, как-то не так произнес?[121]

Роджер использовал форму, с которой вырос в Инвернессе; насколько разительно это отличалось от произношения тех мест, откуда, по его словам, он пришел? Ему бы не хотелось, чтобы Фрейзер считал его лжецом.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, chompanaich?[122] — спросил Фрейзер, сделав глоток и прикрыв на мгновение глаза в знак уважения к напитку

А затем взглянул на Роджера с добродушным любопытством и, возможно, с небольшой настороженностью: как бы гость не разозлился?

— Я привык сразу распознавать занятие человека по его одежде и манерам — не то чтобы здесь встречалось действительно много необычных людей.

Брайан слегка улыбнулся.

— Не требуется больших усилий, чтобы распознать погонщиков, лудильщиков и цыган. Однако вполне очевидно, что вы к ним не относитесь.

— У меня есть небольшой надел земли, — ответил Роджер.

Он ждал этого вопроса, и заготовил ответ, но осознал, что ему хочется сообщить больше. Сказать правду — насколько он сам ее понимал.

— Я оставил жену присматривать за хозяйством, а сам отправился на поиски нашего парнишки. Кроме того... — Роджер чуть приподнял плечо, — я учился на священника.

— Да что вы?

Фрейзер откинулся на спинку стула, с интересом разглядывая его.

— Я сразу понял, что вы образованный человек. Я подумал, может быть, школьный учитель или клерк — возможно, законник.

— Я был, и учителем, и клерком, — улыбаясь, сказал Роджер. — Но пока что не возвысился, — или, может, не пал так низко — чтобы стать законником.

— И это тоже хорошо.

Фрейзер сделал глоток, чуть улыбаясь.

Роджер пожал плечами.

— Закон — это порочная сила, но она принимается людьми, потому что ими же и создается как способ решать вопросы. И это лучшее, что можно о нем сказать.

— И в то же время, не самое ужасное, — согласился Фрейзер. — Закон — это необходимое зло, нам без него не обойтись, но не считаете ли вы, что это плохая замена совести? Я имею в виду, с точки зрения священника?

— Ну... да. Полагаю, что это так, — немного удивился Роджер. — Лучше всего, если бы люди вели себя прилично друг с другом в соответствии... что ж, с Божьими принципами, если вы позволите мне так выразиться. Но что делать, если, во-первых, есть люди, которые не чтут Бога, и, во-вторых, коли перед тобой люди, — а такие всегда встречаются — для которых не существует силы больше, чем их собственная?

Фрейзер заинтересованно кивнул.

— Да, это правда: нет проку от совести человеку, который не придает ей значения. Но что делать, когда совесть говорит иное людям доброй воли?

— Вы имеете в виду политические споры? Сторонников Стюартов и тех, других... приверженцев Ганноверской династии?

Это было рискованное высказывание, но оно могло помочь ему понять, в какое время он попал, и Роджер не собирался говорить ничего, чтобы показалось, будто он лично заинтересован в одной из сторон.

На лице Фрейзера промелькнула удивительная гамма чувств: от озадаченности до легкого неудовольствия, под конец сменившихся взглядом, выражавшим чуть удивленное сожаление.

— Что-то вроде этого, — согласился он. — В юности я сражался за династию Стюартов, и, хотя я не сказал бы, что совесть не имела к этому отношения, но она очень недолго оставалась со мной на поле боя.

Уголок его рта дернулся, и Роджер вновь почувствовал крошечный всплеск, как будто от камня, брошенного в глубину, и дрожь узнавания пронзила его, подобно расходящимся от места падения кругам. Так делал Джейми. Брианна — нет. А Джем делал.

Однако Роджер не мог перестать думать о том, что разговор тонко балансировал на грани приглашения к раскрытию политических симпатий, — а этого он сделать не мог.

— Это было при Шерифмуире? — спросил он, даже не пытаясь скрыть свое любопытство.

— Именно так, — откровенно удивившись, Фрейзер с сомнением посмотрел на Роджера. — Вы не могли быть там сами, конечно... может, ваш отец рассказывал вам?

— Нет, — ответил Роджер, ощутив приступ мгновенной боли, которую всегда вызывала мысль об отце.

На самом деле, Фрейзер был всего на несколько лет старше его самого, но он знал, что собеседник, несомненно, принимал его за человека моложе себя лет на десять.

— Я... слышал песню об этом. Два пастуха, встретившись на склоне холма, говорили о великой битве и спорили, кто ее выиграл.

Это рассмешило Фрейзера.

— Ну, они вполне могли! Мы сами спорили об этом все то время, пока не закончили подбирать раненых.

Он сделал глоток виски и задумчиво покатал напиток во рту, явно вспоминая.

— Так как же звучит песня?

Роджер глубоко вздохнул, готовый запеть, а потом вспомнил: Фрейзер видел его шрам от веревки и был достаточно тактичен, чтобы ничего не сказать, но не стóило делать ущерб очевидным. Вместо этого Роджер нараспев прочитал первые несколько строк, перестуком пальцев по столу повторяя ритм большого боурана, который служил единственным аккомпанементом для песни.

— Пришёл ли ты пасти овец
Со мной в тиши лесной, брат,
Иль с поля битвы ты беглец
И видел страшный бой, брат?
Бой Шерамурский был жесток.
Кровавый пенился поток,
Нам страх сердца сжимал в комок.
Такой был гром.
И напролом
В лохмотье клетчатом своём
Шотландцы мчались в бой с врагом,
Что шёл из трёх краев, брат[123].

Все прошло лучше, чем он думал; песня действительно, скорее, читалась нараспев, чем пелась, и он справился с ней целиком, только изредка запинаясь и кашляя. Забыв про стакан с виски в руке, Фрейзер с восторгом слушал.

— О, это прекрасно, друг мой! — воскликнул Фрейзер. — Однако, что за чудовищный акцент у вашего поэта. Не знаете, откуда он родом?

— Э-э... Из Эйршира[124], кажется.

Фрейзер восхищенно покачал головой и откинулся на спинку стула.

— Не могли бы вы записать это для меня? — спросил он почти застенчиво. — Не стану снова утруждать вас пением, но мне бы очень хотелось выучить ее целиком.

— Я... да, конечно, — ответил Роджер, слегка опешив.

Ладно, вреда не будет, если поэма Роберта Бернса появится в мире за несколько лет до рождения самого Бернса.

— А вы знаете кого-нибудь, кто может играть на боуране?[125] Лучше всего она звучит под аккомпанемент отбивающего ритм барабана.

Роджер забарабанил пальцами, показывая ритмический рисунок.

— О, да.

Фрейзер порылся в ящике своего стола и достал оттуда несколько листков бумаги, большинство из которых были исписаны. Нахмурившись, он пролистал их и вытащил из стопки один лист, положив его перед Роджером лицом вниз, предлагая неисписанную обратную сторону страницы.

В кувшине на столе стояли гусиные перья, довольно потрепанные, но хорошо оточенные, и медная чернильница, которую Фрейзер подвинул щедрым жестом широкой ладони.

— Друг моего сына хорошо играет, но, к сожалению, он ушел в солдаты.

Тень пробежала по лицу Фрейзера.

— Вот как, — Роджер сочувственно щелкнул языком, пытаясь разобрать надпись, слабо просвечивающую сквозь бумажный лист. — Он поступил в Хайлендский полк?

— Нет, — чуть удивленно ответил Фрейзер.

Господи, существовали ли уже полки горцев?

— Он уехал во Францию в качестве наемника. Лучше платят, меньше порки, чем в армии, как говорит он своему отцу.

Сердце Роджера забилось чаще: есть! Листок оказался то ли письмом, то ли, возможно, записью из амбарной книги, но чем бы это ни было, на нем стояла дата: тысяча семьсот... Могла ли следующая цифра быть тройкой? Должно быть, да, вряд ли это «восемь». Тысяча семьсот тридцать... А дальше — либо девятка, либо ноль, но нельзя сказать наверняка, глядя сквозь бумагу... Нет, это должно быть «девять», так что получается тысяча семьсот тридцать девятый. Роджер вздохнул с облегчением. Какое-то октября 1739 года.

— Вероятно, безопаснее, — сказал он, лишь наполовину уделяя внимание разговору, когда начал выцарапывать строчки. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он писал пером, и потому обращался с ним неловко.

— Безопаснее?

— Да, — ответил Роджер, — в основном с точки зрения болезней. Большинство из тех, что умирают в армии, умирают от какой-либо болезни, знаете ли. Это из-за тесноты, ведь солдатам приходится жить в казармах, питаться армейскими пайками. Думаю, у наемников может быть чуть больше свободы.

Фрейзер пробормотал что-то о «свободе голодать», но это было сказано практически себе под нос. И пока Роджер писал, Брайан постукивал пальцами по столу, пытаясь освоить ритм, который на удивление хорошо схватывал. К тому времени, когда песня была закончена, он уже тихонько напевал ее приятным низким тенором и довольно хорошо отбивал ритмический рисунок.

Мысли Роджера делились между задачей, стоящей перед ним, и осязаемым ладонью письмом: ощущение бумаги и вид чернил живо напомнили ему деревянную шкатулку, наполненную письмами Джейми и Клэр. Он заставлял себя не смотреть на полку, где та будет храниться, когда эта комната станет его кабинетом.

Они с Брианной читали письма постепенно, не торопясь, но, когда Джема похитили, выбора не оставалось. Они прочли все письма из шкатулки в поисках упоминания о Джеме — любых признаков того, что он мог сбежать от Кэмерона и найти способ оказаться в безопасности у своих бабушки и дедушки. Ни слова о Джеме. Ни одного.

Потеряв душевное равновесие, они почти не замечали содержания писем, но случайные фразы и образы совершенно беспорядочно всплывали в его голове, и некоторые из них были безусловно тревожными, — Йен, дядя Брианны, умер — но они почти не обращали внимание на это в тот момент.

Роджер и сейчас не хотел об этом думать.

— Значит, ваш сын будет изучать право в Париже? — внезапно спросил он, взяв свежую порцию виски, которую налил ему Брайан, и сделав глоток.

— Да, из него мог бы выйди неплохой законник, — признался Фрейзер. — Он способен переспорить кого угодно — тут надо отдать ему должное. Но я думаю, что у него не достает терпения ни для законов, ни для политики.

Фрейзер вдруг улыбнулся.

— Джейми сразу видит, чтó, по его мнению, должно быть сделано, и не может понять, почему кто-то другой должен думать иначе. И он скорее поколотит кого-нибудь, чем станет убеждать, коли дойдет до дела.

Роджер сочувственно рассмеялся.

— Я понимаю такое побуждение, — сказал он.

— Да уж, — Фрейзер кивнул, откинувшись на спинку стула. — И я не могу отрицать, что время от времени так и нужно делать. Особенно в Хайленде.

Он поморщился, но не без юмора.

— Итак, как думаете, почему Кэмерон украл вашего парнишку? — напрямик спросил Фрейзер.

Роджер не удивился. Несмотря на то, что они поладили друг с другом, он знал, что Фрейзер должен был задаваться вопросом, всю ли правду рассказал ему Роджер и насколько ему можно верить. Что же, он был готов и к этому вопросу, и ответ являлся, по крайней мере, некой версией правды.

— Мы какое-то время жили в Америке, — сказал он и почувствовал острую боль, произнося это. На мгновение перед ним предстала их уютная хижина в Ридже, спящая Брианна, ее распущенные волосы на подушке возле него, и дыхание детей, парящее сладким туманом над ними.

— В Америке! — удивленно воскликнул Фрейзер. — И где же?

— Колония Северная Каролина. Хорошее место, — поспешил добавить Роджер, — но не без опасностей.

— Назовите мне хоть одно место, где их нет, — сказал Фрейзер, но сразу же оставил эту мысль. — И эти опасности вынудили вас вернуться?

Роджер покачал головой, у него перехватило горло от воспоминаний.

— Нет, это из-за нашей малышки — ее зовут Мэнди, Аманда. Она родилась с больным сердцем, но там не оказалось лекаря, который мог бы ее вылечить. И мы вернулись... А в Шотландии моя жена унаследовала надел земли, и мы остались. Но...

Он колебался, думая, как бы это объяснить, но, зная о прошлом Фрейзера и его историю с МакКензи из Леоха, решил, что, скорее всего, этот человек не будет слишком напуган его рассказом.

— Отец моей жены, — осторожно начал он, — хороший человек, — очень хороший — но он из тех, который... привлекает внимание. Лидер людей, и такой, что другие... Знаете, однажды он повторил мне то, что его собственный отец сказал ему: поскольку он такой рослый, другие мужчины будут испытывать его — и они это делают.

Роджер внимательно следил за лицом Брайана Фрейзера, но, помимо легкого движения бровей, не было никакого видимого отклика.

— Я не буду вдаваться во все подробности истории, — (так как этого еще не произошло...) — но суть в том, что у моего тестя оказалась крупная сумма в золоте. Он не считает ее своей собственностью, а рассматривает как оставленную ему на хранение. Тем не менее, она существует. И хотя это держалось в тайне, насколько это было возможно...

Фрейзер издал сочувственный звук, признавая трудности сохранения тайны в таких условиях.

— Так этот Кэмерон узнал о сокровище, да? И решил вытянуть его у вашего тестя, взяв ребенка в заложники?

При этой мысли темные брови Фрейзера сошлись к переносице.

— Возможно, именно это у него на уме. Но, помимо того, мой сын знает, где спрятано золото. Он был со своим дедушкой, когда его надежно спрятали. Только двое в курсе, где оно находится, а Кэмерон узнал, что моему сыну известно это место.

— Ах, вот как!

Брайан некоторое время сидел, уставившись в бокал с виски, и размышлял. Наконец он откашлялся и поднял глаза, встретившись взглядом с Роджером.

— Может быть, мне не следует говорить этого, но, вероятно, вы и сами об этом уже думали. Если он забрал мальчика только потому, что тот знает, где сокровище... Ну, если бы я был человеком без чести и совести, думаю, я мог бы силой выпытать сведения у парнишки, как только остался бы с ним наедине.

Роджер почувствовал, как от этого предположения его пробил холодный пот. Эта мысль уже жила в глубине его собственного сознания, хотя он и не признавался в этом самому себе.

— В смысле, заставил бы его рассказать, — а потом убил бы его.

Фрейзер поморщился от этой печальной мысли.

— Я не хочу думать об этом, — сказал он. — Но без парнишки, что может его выдать? Одинокий мужчина — он может путешествовать, как ему заблагорассудится, не привлекая внимания.

— Да, — согласился Роджер и умолк, чтобы сделать вдох. — Да, что ж... он не делал этого. Я знаю этого человека... немного. Не думаю, что он пойдет на такое, на убий...

Его горло внезапно сжал спазм, и Роджер закашлялся.

— На убийство ребенка, — хрипло закончил он. — Он не станет этого делать.

***

ЕМУ ВЫДЕЛИЛИ КОМНАТУ в конце коридора на втором этаже. Когда здесь будет жить его семья, это будет детская игровая комната. Роджер разделся до рубашки, погасил свечу и лег в постель, решительно игнорируя тени по углам, в которых прятались призраки гигантских картонных кубиков, кукольных домиков, шестизарядных игрушечных револьверов и меловых досок. Отделанная бахромой юбка Мэнди из костюма Энни Оукли[126] колыхалась у него перед глазами.

У него болело все — от корней волос до кончиков ногтей на пальцах ног, внутри и снаружи, но паника, порожденная его переходом, прошла. Не имело значения, как он себя чувствовал, вопрос был в том, что делать теперь? Они с Баком не попали туда, куда намеревались, но придется исходить из того, что они оказались в нужном месте. Там, где находится Джем.

Как еще они могли здесь оказаться? Возможно, Роб Кэмерон теперь знал больше о том, как происходит переход, мог контролировать его и намеренно привел Джема в это время, чтобы помешать преследованию?

Роджер был слишком измотан, чтобы держать свои мысли в узде, не говоря уже о том, чтобы мыслить связно. Он выкинул все из головы, насколько мог, и лежал неподвижно, глядя в темноту, видя блеск глаз лошадки-качалки*.

Затем он встал с постели, опустился на колени на холодные доски пола и начал молиться.

### Глава 32. «Ведь кто споткнется на пороге дома, опасность должен в нем подозревать»[127]


Иллюстрация: Сесиль Агнес. «Испуганная».

© перевод Фадеева Елена.

Лаллиброх

31 октября 1980


Брианна не могла открыть собственную входную дверь. Она не прекращала попытки, гремя большим железным ключом в рамке врезного замка, пока женщина-полицейский не забрала ключ из ее трясущейся руки и не вставила в замочную скважину. Бри держалась, и трясти ее начало только после того, как полицейская машина свернула на подъездную дорожку к Лаллиброху.

— Довольно старый замóк, — заметила женщина-констебль, посмотрев на него с сомнением. — Ещё с основания дома, да?

Подняв голову, она оглядела белую покрытую галечной штукатуркой парадную стену дома, поджав губы при виде вырезанной на перемычке над дверным проёмом даты.

— Я не знаю. Обычно мы не запираем дверь. У нас никогда не было воров.

Губы Брианны онемели, но она надеялась, что ей удалось выдавить из себя слабую улыбку. К счастью, Мэнди не смогла опровергнуть эту неприкрытую ложь, поскольку увидела жабу в траве у тропинки и следовала за ней, тыча в нее носком ботиночка, чтобы заставить ее прыгать. Джемми, который, как настоящий защитник, не отходил от матери, издал низкий горловой звук, поразительно напомнивший Брианне ее отца, и она взглянула на сына, прищурив глаза.

Джем снова издал этот звук и отвернулся.

Раздался скрежет и щелчок, когда замок открылся, и констебль выпрямилась с удовлетворенным звуком.

— Ну вот, получилось. Итак, вы точно уверены, что с вами все будет в порядке, миссис МакКензи? — спросила женщина, бросив на Бри полный сомнений взгляд. — В смысле, вы тут совсем одна, и вашего мужа нет дома?

— Он скоро будет дома, — заверила ее Брианна, хотя от этих слов у нее в желудке все сжалось.

Женщина внимательно посмотрела на нее, затем неохотно кивнула и толкнула дверь.

— Что ж, полагаю, вам лучше знать. Я просто проверю, работает ли ваш телефон и все ли двери и окна заперты, хорошо? А вы пока осмотритесь, чтобы убедиться, что все в порядке, идёт?

Казалось, комочек льда, который образовался где-то внутри за время долгих часов допроса, ударил Брианне прямо в грудь.

— Я... я... я уверена, что все в порядке.

Но женщина-констебль уже вошла внутрь и с нетерпением ждала ее.

— Джем! Приведи Мэнди в дом и идите с ней наверх, в игровую комнату, хорошо?

Брианна не могла оставить детей одних на улице, без присмотра. Она едва могла вынести, когда они не были у нее на виду. Но последнее, что ей было нужно, это чтобы Мэнди услужливо выболтала в беседе с констеблем Лафлин о мистере Робе в убежище священника. Оставив дверь открытой, Бри поспешила за женщиной-полицейским.

— Телефон там, — сказала она, догоняя констебля Лафлин в холле и указывая на кабинет Роджера. — На кухне есть пристройка. Я пойду посмотрю, а заодно проверю заднюю дверь.

Не дожидаясь ответа, Брианна зашагала по коридору и чуть не бросилась через маятниковую дверь, ведущую в кухню.

Не останавливаясь, чтобы все проверить, она рывком открыла ящик со всякой мелочёвкой и вытащила большой фонарь с резиновым покрытием. Предназначенная, чтобы помогать фермерам по ночам при окоте овец или в поисках потерявшегося скота, штуковина была длиной в целый фут и весила почти два фунта[128].

Винтовка 22-го калибра находилась в кладовке, и, проходя по дому, Бри на миг задумалась, а не убить ли мерзавца, — причём, задумалась столь бесстрастно, что это, вероятно, испугало бы ее, если бы у нее было время об этом размышлять. В конце концов, она вернула Джема... Но нет. Констебль Лафлин наверняка узнала бы звук выстрела, несмотря на приглушающую звуки обивку из зеленого сукна на кухонной двери. И, определённо, нужно было еще многое узнать у Роба Кэмерона. Она оглушит его и заклеит ему рот клейкой лентой.

Брианна вошла в кладовку и тихо прикрыла за собой кухонную дверь. Там был засов, но она не могла запереть его с этой стороны без ключа, а ее ключи лежали на столе в холле, где их оставила констебль Лафлин. Вместо этого Бри перетащила тяжелую скамейку и зажала ее наискосок между дверью и стеной, сосредоточившись на логистике: по какому месту на голове лучше всего ударить человека, чтобы он потерял сознание, но при этом не сломать ему череп? Бри смутно помнила, что ее мать однажды упоминала об этом... В затылочный выступ?

Брианна ожидала, что Кэмерон начнёт гневно вопить, услышав, как она вошла, но он даже не пикнул. Она слышала шаги наверху, уверенную походку взрослого человека, идущего по коридору. Констебль Лафлин проводила осмотр, без сомнения, проверяя окна первого этажа, имея в виду грабителей с приставными лестницами. На мгновение прикрыв глаза, Бри представила, как констебль заглядывает в игровую комнату как раз в тот момент, когда Мэнди рассказывает брату о своих приключениях накануне вечером.

С этим ничего не поделаешь. Она глубоко вздохнула, подняла решетку над убежищем священника и посветила в темноту. В опустевшую темноту.

Несколько мгновений Брианна продолжала всматриваться, обшаривая лучом фонарика убежище священника: от одной стены к другой, туда и сюда, снова и снова... ее разум просто отказывался верить глазам.

Свет выхватил тусклый отблеск клейкой ленты — два или три выброшенных комка, отлетевших в угол. У Бри возникло ощущение холода на затылке, и она дернулась, подняв фонарь, но это был просто страх: всего лишь показалось, что сзади кто-то есть. Наружная дверь была заперта, окна в кладовке закрыты.

Дверь была на замке. Брианна тихо испуганно вскрикнула и крепко зажала рот рукой. Как и дверь между кладовой и кухней, выход из кладовки наружу тоже заперт на засов — изнутри. Если кто-то вышел отсюда и оставил дверь запертой, значит у него имелся ключ от дома. И винтовка пропала.

***

«ОНИ СЛИШКОМ МАЛЕНЬКИЕ, — думала Бри. — Они не должны знать о таких вещах; они не должны знать, что такое возможно». Ее руки дрожали; потребовалось три попытки, чтобы открыть заедающий ящик в комоде Мэнди, и после третьей неудачи Брианна в ярости стукнула по нему кулаком, шепча сквозь стиснутые зубы: «Ах ты, мать твою, проклятущая чертова хреновина! Не смей вставать у меня на пути!» Ещё раз обрушив кулак на комод, она подняла ногу и с такой силой ударила об него подошвой кроссовки, что тот отскочил назад и с грохотом врезался в стену.

Бри ухватилась за ручки ящика и дернула. Многострадальный ящик поддался, и, выхватив целиком, она швырнула его о противоположную стену, ударившись о которую, он выбросил вверх радужную стопку трусиков и маленьких полосатых футболок.

Она подошла и посмотрела на разбитый ящик, лежащий вверх дном на полу.

— Вот так, — спокойно сказала Бри. — Будет тебе урок — не вставать у меня на пути, когда мне есть о чем подумать.

— О чем, например, мам? — произнес осторожный голос с порога.

Брианна подняла глаза и увидела застывшего там Джемми, который переводил взгляд с нее на ящик и обратно.

— О.

Она думала о том, что надо бы объяснить, что случилось с ящиком, но вместо этого прочистила горло и села на кровать, протянув к сыну руку.

— Иди сюда, a bhalaich[129].

Он вздернул рыжие брови, услышав ласковое обращение на гэльском, но охотно подошел, прижавшись к ней под обнимающей рукой. Джемми тоже крепко обнял мать, уткнувшись ей головой в плечо, и Бри держала его так крепко, как только могла, раскачиваясь взад и вперед и мягко нашептывая ему что-то, как делала, когда он был маленьким.

— Все будет хорошо, детка, — шептала она ему. — Все будет в порядке.

Брианна услышала, как сын сглотнул, и почувствовала, как его маленькая твёрдая спина шевельнулась под ее рукой.

— Да, — его голос задрожал, он громко шмыгнул носом и попытался снова. — Да. Но что будет в порядке, мам? Что вообще происходит?

Затем он слегка отодвинулся, глядя на нее глазами, в которых было больше вопросов и больше знаний, чем должно быть у любого девятилетнего ребенка.

— Мэнди говорит, что ты заперла мистера Кэмерона в убежище священника. Но сейчас его там нет — я посмотрел.

Бри показалось, будто холодная рука дотронулась до ее затылка, когда она вспомнила шок, обнаружив опустевшее убежище.

— Нет, его там нет.

— Но ведь ты не выпускала его, правда?

— Нет. Я его не выпускала. Он...

— Значит, это кто-то другой, — с уверенностью произнес Джем. — Как думаешь, кто?

— Ты очень логично мыслишь, — сказала Бри, поневоле слегка улыбаясь. — Унаследовал это от своего дедушки Джейми.

— Он говорил, что я унаследовал это от бабушки Клэр, — ответил Джем, но автоматически: он не позволял себя отвлечь. — Я подумал, что, возможно, это тот человек, который гнался за мной у плотины, но он не мог выпускать здесь мистера Кэмерона и одновременно гоняться за мной. Ведь так?

В глазах Джема внезапно мелькнул страх, и Брианна подавила непреодолимое желание выследить этого человека и прикончить его, как бешеного скунса.

Мужчине удалось уйти тогда, у плотины, он убежал в темноту, когда появилась полиция, но, помоги ей Бог, она собиралась найти его однажды, и тогда... Но этот день ещё не настал. Сейчас проблема заключалась в том, чтобы помешать ему — или Робу Кэмерону — снова приблизиться к ее детям.

Затем Бри осознала, что именно говорил Джемми, и почувствовала, как холод, который сковал ее сердце, распространился по всему телу, будто иней.

— Ты хочешь сказать, что должен быть ещё один мужчина, — сказала она, удивляясь тому, как спокойно говорила. — Мистер Кэмерон, человек у плотины и тот, кто выпустил мистера Кэмерона из убежища священника.

— Это могла быть и женщина, — заметил Джемми.

Он казался менее испуганным, говоря об этом. Это было хорошо, потому что у нее по коже бежали мурашки от страха.

— Знаешь, как бабушка называла... называет гусиную кожу?

Брианна протянула руку, на которой тонкие рыжеватые волоски все стояли дыбом.

— Мурашки.

— Мурашки, — повторил Джемми и нервно хихикнул. — Мне нравится это слово.

— Мне тоже.

Брианна глубоко вздохнула и встала.

— Пойди, возьми сменную одежду и пижаму, дорогой, хорошо? Мне нужно сделать пару звонков, а потом, я думаю, мы поедем навестить тетю Фиону.

### Глава 33. Ты лучше шкуру сбереги[130]


Иллюстрация: Ромодина Наталья. «Фанарт».

© перевод Фадеева Елена.

Роджер проснулся внезапно, но не чувствовал смятения. Никакого ощущения забытых снов или доносившегося до него приглушенного шума — просто его глаза были открыты, и он четко осознавал реальность. Оставался, наверное, еще час до восхода солнца. В комнате было холодно, а сквозь оставленные открытыми ставни виднелось небо, затянутое облаками цвета черного жемчуга.

Роджер лежал неподвижно, прислушиваясь к биению своего сердца, и вдруг понял, что впервые за несколько дней оно не колотится как сумасшедшее. Он больше не боялся. Страх и суматоха ночи, ужас последних нескольких дней исчезли. Тело было полностью расслаблено — как и разум.

В памяти всплывали какие-то слова. Как ни странно, это оказалась строчка из песни «Джонни Коуп»: «Ты лучше шкуру сбереги, утро стать обещает кровавым»[131]. Еще более странным было то, что он слышал, почти ощущал, себя поющим их своим прежним голосом, полным силы и энтузиазма.

— Не то чтобы я не чувствовал благодарности, — обратился Роджер к побеленным потолочным балкам хриплым и грубым, как обычно с утра, голосом. — Но какого черта?

Роджер не был уверен, говорил он с Богом или с собственным подсознанием, но вероятность получить прямой ответ была, скорее всего, равной и в том, и в другом случае. Он услышал тихий стук закрывающейся двери где-то внизу; кто-то снаружи насвистывал сквозь зубы — наверное, Энни или Сенга по дороге на утреннюю дойку.

В дверь спальни постучали: это оказалась Дженни Фрейзер, опрятная в белом переднике, с темными вьющимися волосами, завязанными на затылке, но еще не покрытыми дневным чепцом, с кувшином горячей воды, горшочком мягкого мыла и лезвием для бритья.

— Папа интересуется, умеете ли вы ездить верхом? — спросила она без предисловия, оценивающе оглядывая его сверху вниз.

— Умею, — хрипло ответил Роджер, забирая у нее кувшин, завернутый в полотенце.

Ему срочно нужно было прочистить горло и выплюнуть мокроту, но не в ее же присутствии. Поэтому он просто кивнул и пробормотал «Taing»[132], взяв бритву вместо того, чтобы узнавать, чем вызван вопрос.

— Завтрак будет ждать вас на кухне, когда вы спуститесь, — сказала Дженни как ни в чем не бывало. — Захватите с собой кувшин, хорошо?

***

ЧАС СПУСТЯ, НАСЫТИВШИСЬ до отвала овсянкой, горячим чаем, лепешками с медом и кровяной колбасой, Роджер уже сидел верхом на старой кудлатой лошади, следуя за Брайаном Фрейзером сквозь рассеивающийся туман раннего утра.

— Мы объедем близлежащие фермы, — сказал ему Фрейзер за завтраком, намазывая клубничное варенье на лепешку. — Даже если никто не видел вашего парнишку, и, честно говоря, — извиняясь, Брайан скривил свой широкий рот, — думаю, я бы уже услышал, если бы кто-нибудь заметил незнакомца в округе, — они передадут словечко дальше.

— Да, большое спасибо, — искренне поблагодарил Роджер.

Даже в его время сплетни были самым быстрым способом распространения новостей в Хайленде. Как бы стремительно ни передвигался Роб Кэмерон, Роджер сомневался, что он сможет опередить молву, и эта мысль заставила его улыбнуться. Дженни заметила это и сочувственно улыбнулась в ответ, и он вновь подумал, что она очень хорошенькая.

Небо по-прежнему низко и угрожающе нависало над головой, но надвигающийся дождь еще никогда и ни для кого в Шотландии не был помехой и вряд ли мог стать ею сейчас. Его горлу стало намного лучше от горячего чая, и странное чувство спокойствия, с которым Роджер проснулся, все еще не оставляло его.

Что-то изменилось за ночь. Возможно, тот факт, что он спал в Лаллиброхе среди призраков своего собственного будущего. Вероятно, это принесло ему успокоение, пока он спал.

Может быть, это просто ответ на его молитву и милость Божья. А может быть, это всего лишь чертов экзистенциализм Сэмюэля Беккета: «Я не могу продолжать, я продолжаю»[133]. Если у него есть выбор, — а он у него есть, и пусть этот Беккет катится куда подальше — он бы положился на милость Божью.

Что бы это ни было, Роджер больше не чувствовал себя дезориентированным, сбитым с толку тем, что знал о будущем окружающих его людей. Огромное беспокойство о них и необходимость найти Джема по-прежнему наполняли его. Но теперь это напоминало спокойное твердое ядро в глубине его сердца. Основная цель, оружие. Что-то, на что можно опереться.

Думая об этом, Роджер расправил плечи и в то же мгновение увидел перед собой прямую плоскую спину Брайана и широкие, крепкие плечи под темной тканью его сюртука из шотландки. В этих плечах узнавался Джейми и угадывались задатки будущего Джема.

Жизнь продолжается. Самое главное сейчас — спасти Джема, как ради Брайана Фрейзера, так и ради него самого.

И теперь Роджер знал, чтó изменилось в нем, и возблагодарил Бога за то, что действительно оказалось Божьей милостью. Он спал, и проснулся, и шкуру свою сберег. И каким бы кровавым ни было грядущее утро, теперь он видел направление, обрел спокойствие и надежду, потому что добрый человек, который ехал верхом впереди него, был на его стороне.

***

В ТЕЧЕНИЕ ДНЯ они посетили более дюжины ферм, а еще поговорили с лудильщиком, чью повозку встретили по пути. В последнее время никто не видел незнакомца — ни с рыжеволосым мальчиком, ни без него, но все обещали оповестить кого только можно, и все без исключения молились за Роджера и благополучный исход его поисков.

Они остановились на ужин и ночевку в солидном фермерском доме семьи Мюррей, хотя, конечно, он не мог сравниться с Лаллиброхом. Владелец, Джон Мюррей, как выяснилось в ходе разговора, оказался доверенным лицом Брайана Фрейзера, — управляющим большей частью хозяйства в поместье Лаллиброх — и он весьма серьезно отнёсся к рассказу Роджера.

Пожилой мужчина с вытянутым лицом, с худыми мускулистыми руками, он качал головой, скрежеща зубами.

— Да, я отправлю одного из своих ребят утром, — сказал он. — Но, если вы не нашли и следа этого парня, пока шли по перевалам Хайленда... возможно, вам стоит наведаться в гарнизон и рассказать свою историю там, мистер МакКензи.

Брайан Фрейзер нахмурился, но затем кивнул.

— Да, это неплохая мысль, Джон.

Он повернулся к Роджеру.

— Знаете ли, это довольно далеко: гарнизон расположен в Форте Уильям, рядом с Дункансбургом. Но мы можем поспрашивать по пути, ведь солдаты регулярно отправляют гонцов, которые курсируют между гарнизоном, Инвернессом и Эдинбургом. Если они что-нибудь услышат об этом вашем человеке, они могут быстро отравить нам весточку.

— И, возможно, они могли бы арестовать мерзавца на месте, — добавил Мюррей; его довольно меланхоличное лицо почти просияло при этой мысли.

— Moran taing[134], — сказал Роджер, слегка поклонившись им обоим в знак признательности, а затем повернулся к Фрейзеру: — Я так и сделаю, и спасибо вам. Но, сэр, вам нет необходимости ехать со мной. У вас ведь свои дела, и я не хотел бы...

— Я поеду, и с радостью, — решительно перебил его Фрейзер. — Сено уже давно убрано, и нет ничего такого, с чем Джон не мог бы справиться без меня.

Он улыбнулся Мюррею, который издал тихий звук, что-то между вздохом и кашлем, но кивнул.

— Кроме того, Форт Уильям расположен в центре земель Кэмеронов, — заметил Мюррей задумчиво, глядя на темные поля. Они поужинали с его семьей, но сейчас вышли на двор под предлогом того, чтобы выкурить трубку; она, забытая на некоторое время, тлела в руке Мюррея.

Брайан издал неопределённый горловой звук, и Роджер задался вопросом, что имел в виду Мюррей. Было ли это предупреждением, что у Роба Кэмерона могут быть родственники или союзники, к которым он направлялся? А может, между Кэмеронами и Фрейзерами из Ловата (или между Кэмеронами и МакКензи) существовала какая-то напряженность или вражда?

Это, действительно, представляло собой некоторую проблему. В случае, если тут речь шла о какой-то серьезной междоусобице, Роджеру не мешало бы знать об этом. Он сам негромко хмыкнул и решил относиться к любым Кэмеронам с опаской. В то же время... собирался ли Роб Кэмерон искать убежища или помощи у Кэмеронов того времени? Может быть, ранее он уже совершал переход в прошлое и приготовил тайное убежище среди своего клана? Это была тревожная мысль, и Роджер почувствовал, как сжались мышцы живота, будто готовясь сопротивляться удару.

Но нет, на это у Кэмерона не было времени. Если тот узнал о путешествии во времени только из записок Роджера, которые он делал для того, чтобы ими могли со временем воспользоваться его дети, то у Роба не было времени отправиться в прошлое, найти своих предков — Кэмеронов и... нет, это невозможно.

Роджер откинул прочь от себя клубок не оформившихся мыслей, будто рыболовную сеть, наброшенную на голову. Ничего нельзя было сделать, пока они не доберутся завтра до гарнизона.

Мюррей и Фрейзер, облокотившись на изгородь, покуривали трубку и болтали на гэльском.

— Моя дочь просила узнать, как дела у твоего сына, — поинтересовался Брайан Фрейзер с напускной небрежностью. — Есть новости?

Мюррей фыркнул, из его ноздрей вырвался дым, и в ответ, говоря о сыне, он использовал какое-то характерное местное выраженьице. Фрейзер сочувственно поморщился и покачал головой.

— По крайней мере, ты знаешь, что Йен жив, — сказал он, вновь переходя на английский. — Бог даст, он вернется домой, когда ему надоест сражаться. Мы ведь так и поступили, да?

Брайан мягко толкнул Мюррея под ребра, и его более высокий собеседник снова фыркнул, но уже не так яростно.

— Нас сюда привела не скука, a dhuine dhubh[135]. Во всяком случае, не тебя, — он вздернул лохматую седеющую бровь, и Фрейзер рассмеялся, хотя, как показалось Роджеру, с некоторой ноткой сожаления.

Он хорошо помнил эту историю: Брайан Фрейзер, незаконнорожденный сын старого лорда Ловата, похитил Эллен МакКензи у ее братьев Колума и Дугала МакКензи из замка Леох, и, в конце концов, оказался с ней в Лаллиброхе. И хотя от них в некоторой степени отреклись оба клана, но, по крайней мере, их оставили в покое. Роджер видел портрет Эллен — высокой, рыжеволосой и, несомненно, стоящей всех усилий женщины.

Она была очень похожа на свою внучку Брианну. Машинально Роджер прикрыл глаза, глубоко вдохнул холодный вечерний воздух Хайленда и подумал, что ощущает ее рядом с собой. Если он снова откроет их, увидит ли он Бри, стоящей в дымке?

— Я вернусь, — беззвучно пообещал он ей. — Несмотря ни на что, а nighean ruaidh[136], я вернусь. Вместе с Джемом.

### Глава 34. Убежище


Иллюстрация: Кирдий Виктория. «Фея».

© перевод Буртан Елена.

Чтобы добраться из Лаллиброха в новый дом Фионы Бьюкен в Инвернессе, они почти час ехали по узким извилистым дорогам Хайленда. У Брианны было время поразмыслить, правильно ли она поступает, имеет ли право впутывать Фиону и её семью в дело, которое с каждой секундой становится всё более опасным. Достаточно долго, чтобы у Бри затекла шея, поскольку ей приходилось держать в поле зрения всё происходящее за спиной, — хотя, даже если их и преследовали, как бы она об этом узнала?

Ей пришлось рассказать детям, где находится их отец, — тщательно подбирая слова и настолько кратко, насколько это было возможно. Засунув большой палец в рот и широко распахнув глаза, Мэнди серьёзно глядела на неё. Джем не произнёс ни слова, только веснушки проступили на неестественно побелевшей коже. Казалось, его вот-вот стошнит. Брианна бросила взгляд в зеркало заднего вида: сейчас сын, забившись в угол сиденья, безучастно смотрел в окно...

— Дорогой мой, он обязательно вернётся.

Она тогда пыталась утешить его, прижимая к груди. Джем не сопротивлялся, но даже материнские объятия не смогли вывести его из горестного оцепенения.

— Это я виноват, — сказал он тихим и безжизненным, как у марионетки, голосом. — Надо было выбираться оттуда побыстрее. И тогда бы папа...

— Ты ни в чём не виноват, — твёрдо произнесла Брианна. — Виноват мистер Кэмерон, и никто другой. Ты вёл себя очень храбро. И папа совсем скоро вернётся обратно.

Джем с трудом сглотнул, но не промолвил ни слова. Когда Брианна отпустила его, он покачнулся, но подоспевшая Мэнди обхватила его за ноги.

— Папочка вернётся, — сказала она ободряюще. — К ужину!

— Ну, может, не так скоро, — Бри улыбнулась, несмотря на панику, которая, как снежный ком, нарастала у неё внутри.

Рядом с аэропортом показалась автострада и Бри облегчённо выдохнула: теперь можно ехать быстрее 30 миль[137] в час. Ещё один настороженный взгляд в зеркало, — дорога за ними была пустой. Брианна нажала на газ.

Только два человека знали обо всём, и Фиона была одной из них. Другой — давний друг её матери Джо Абернати — жил в Бостоне. Но спрятать Джема и Мэнди требовалось прямо сейчас. Они не могли оставаться в Лаллиброхе: да, стены местами достигали толщины в два фута[138], но фермерская усадьба отнюдь не была неприступной крепостью, построенной с расчётом на то, что его обитателям предстоит выдержать осаду или отбиваться от захватчиков.

Они въехали в город и напряжение её ослабло. Вокруг люди. Свидетели. Возможность затеряться. Помощь. Остановив машину возле трёхзвездочной гостиницы «Крейг-на-Дун», предлагающей ночлег и завтрак, она почувствовала себя обессиленным пловцом, выползающим на берег.

По времени всё складывалось удачно: середина дня. К этому часу обычно Фиона заканчивала уборку, а для заезда новых постояльцев или приготовления ужина было рановато.

Когда они открыли дверь, маленький раскрашенный колокольчик в форме цветка мелодично звякнул, и из гостиной мгновенно выглянула любопытная мордашка одной из дочерей Фионы.

— Тётя Бри! — закричала она, и холл сразу же заполнился детьми: все три дочери Фионы, отталкивая друг друга, поспешили обнять Брианну, подхватить Мэнди и пощекотать Джема, который проворно опустившись на четвереньки, юркнул под скамейку, где посетители обычно оставляли свои вещи.

— Что... О, это ты, голуба моя!

Фиона появилась из кухни в добротном холщовом фартуке с надписью «КОРОЛЕВА ПИРОГОВ» и, завидев Бри, кинулась к ней, радостно улыбаясь и окутывая облаком из муки.

— Что стряслось? — прямо в ухо зашептала Фиона, пряча за объятиями свой вопрос.

Затем, немного отстранившись, но не отпуская Брианну, она прищурилась в полушутливом беспокойстве.

— Родж пошёл налево?

— Можно... сказать и так.

Бри удалось изобразить улыбку, но, очевидно, не самую лучшую, Фиона тотчас хлопнула в ладоши, положив конец хаосу в холле, и отправила детей наверх в гостиную смотреть телевизор. После уговоров Джем с затравленным видом вылез, наконец, из-под скамьи и нехотя направился за девочками, оглядываясь на мать. Улыбнувшись сыну, она жестами показала, чтобы он не останавливался, и проследовала за Фионой на кухню, уже по привычке озираясь через плечо.

***

СЖАВ В НАПРЯЖЕНИИ ГУБЫ, Фиона сосредоточенно слушала Брианну. Свист закипевшего чайника прервал её рассказ, но к этому моменту самое главное уже было сказано. Обдав горячей водой чайничек, Фиона бросила туда заварку и налила кипяток.

— Ты говоришь, он взял винтовку. Но дробовик-то у тебя остался?

— Да. Он у меня в машине, под передним сиденьем.

Фиона чуть не выронила заварник. Брианна ухватилась за ручку, не давая ему упасть. Заледенелые ладони коснулись восхитительно горячего фарфора.

— Ну, не оставлять же его в доме, ключ от которого теперь есть у этих ублюдков, верно?

Фиона поставила чайник и перекрестилась.

— Dia eadarainn’s an t-olc.

«Сохрани нас, Боже, от всякого зла»[139]. Она села и, не отрывая от Брианны настороженных глаз, спросила:

— Ты точно уверена, что это ублюдки, то есть он не один?

— Да, я чертовски уверена, — съязвила Бри. — Даже если бы Роб Кэмерон ухитрился отрастить крылья и вылететь из убежища священника... Давай-ка, я расскажу тебе о том, что случилось с Джемом на дамбе.

И Брианна рассказала — несколькими краткими фразами, после которых Фиона тоже стала коситься на закрытую дверь кухни. Снова беря себя в руки, она повернулась к Бри. В свои тридцать с небольшим Фиона была молодой женщиной с красивыми мягкими формами. Обычно её очаровательное лицо хранило невозмутимое материнское спокойствие, и это оказывало магическое воздействие на дочерей. Но не сейчас. «Жажда крови в глазах», — сказала бы о ней Клэр, окажись она рядом. Фиона отпустила совершенно непристойное английское словцо в адрес человека, преследовавшего Джема.

— Итак, — сказала она, доставая из сушилки разделочный нож и оценивающе разглядывая его лезвие. — Что мы будем делать?

Вздохнув, Бри осторожно отхлебнула горячего чаю с молоком. Напиток был сладкий, бархатистый и приятно грел изнутри, но всё же короткое слово «мы» согрело её душу намного больше.

— Ну, прежде всего, — позволишь Джемми и Мэнди остаться у вас, пока я съезжу уладить кое-какие дела? Это может затянуться на всю ночь: я захватила им пижамы на всякий случай, — она кивнула в сторону бумажного пакета, лежащего на одном из стульев.

— Да, конечно, — маленькая морщинка пролегла между тёмными бровями Фионы. — Это... что за дела?

— Это... — начала Брианна и осеклась.

«Лучше бы тебе не знать», — едва не сорвалось у неё с языка. Но на самом деле кто-то должен был знать, куда она направляется и что собирается делать. На всякий случай, если вдруг она не вернётся. Комочек то ли страха, то ли злости нарастал у неё внутри, нарушая ощущение душевной теплоты.

— Я поеду в больницу к Джоку МакЛауду. Это ночной охранник, который обнаружил Джемми на плотине. Вдруг ему известно, кто напал на него и пытался забрать моего сына. МакЛауд уж точно знаком с Робом. Возможно, назовёт приятелей Кэмерона, с которыми тот общается в свободное время или встречается в масонской ложе.

Раздумывая, Брианна провела ладонью по лицу.

— Затем... Я поговорю с племянником Роба и его сестрой. Если она не соучастница, то наверняка будет обеспокоена. А если и она замешана, — то мне нужно это знать.

— Полагаешь, что сможешь это определить? — Фиона по-прежнему выглядела встревоженной, хотя морщинка между бровями слегка разгладилась.

— Конечно, — сказала Брианна с мрачной непреклонностью. — Я пойму. Прежде всего потому, что, если те, с кем я буду говорить, причастны, то они попытаются помешать моим расспросам.

— Ииинх, — негромким этим звуком Фиона выдала всю глубину своей тревоги.

Допив остатки чая, Брианна резко, с шумом выдохнула и отставила чашку.

— А потом, — сказала она, — я вернусь в Лаллиброх. Там я дождусь слесаря, который поменяет все замки и установит охранную сигнализацию на окнах нижнего этажа. Но я не представляю, — она полувопросительно посмотрела на Фиону, — сколько на это уйдёт времени...

— Ага, вот зачем ты и привезла спальные принадлежности для детей... Да нет проблем, дорогая, — она покусывала нижнюю губу, не сводя с Брианны глаз. Бри понимала, о чём думает её подруга, и решила избавить её от затруднения.

— Я не знаю, как быть с Роджером, что предпринять, — проговорила она, изо всех сил сохраняя спокойствие.

— Он обязательно вернётся, — начала Фиона, но Бри покачала головой.

Ужасающее Открытие Номер Три больше нельзя было отрицать.

— Я так не думаю, — сказала она, прикусывая губу, словно желая удержать рвущиеся наружу слова. — Он... Он не может знать, что Джем остался здесь. И он ни за что не бро... бросит его.

Фиона обхватила руку Брианны своими ладонями.

— Что ты, конечно, он никогда не оставит его там. Но если Роджер и этот другой парень будут искать и не найдут никаких следов... со временем, наверняка он может подумать...

Слова застыли у Фионы в горле, когда она попыталась представить, что может предположить Роджер в подобных обстоятельствах.

— Да, уж, думать он будет, не переставая, это точно, — Брианна нервно хохотнула.

Она знала о непреклонности Роджера и о нарастающем страхе и отчаянии, которые неминуемо будут пожирать его, а также о его решимости идти дальше, — потому что он продолжит поиски; не сдастся и не вернётся к ней с вестью, что Джем потерян навсегда. А в случае, если он не найдёт никаких следов сына, какие мысли будут одолевать его? Что, возможно, Кэмерон убил Джема, спрятал его тело и отправился в Америку на поиски золота? Или что оба они затерялись в чудовищных пространствах между прошлым и будущим, сгинув навеки?

— А ещё он будет молиться, — сказала Фиона, горячо сжимая руку Брианны. — И я вместе с ним.

От этих слов из глаз Брианны хлынули слёзы. Она усиленно заморгала, вытирая их бумажной салфеткой.

— Сейчас я не могу позволить себе плакать, — сказала она срывающимся голосом. — Нельзя. У меня нет на это времени.

Высвободив руку, Бри внезапно поднялась. Шмыгнула носом, как следует высморкалась в салфетку и снова шмыгнула.

— Фиона... Я... я знаю, ты никому не рассказывала... о нас, — начала она, и сомнение в голосе не смогло укрыться даже от неё самой.

Фиона фыркнула.

— Нет. Никому, — сказала она. — Да меня бы в психушку отправили, и как бы тогда Эрни справился с девочками и со всеми делами? А что? — добавила она, пристально глядя на Брианну. — Почему ты спрашиваешь?

— А... те женщины, которые... которые танцуют на Крейг-на-Дуне. Как думаешь, хоть кто-то из них имеет представление о том, что это за место?

Задумавшись над ответом, Фиона втянула щёку.

— Одна-две из тех, кто постарше, возможно, что-то и знают, — медленно произнесла она. — Насколько нам известно, Солнце на праздник Белтайн призывают здесь с незапамятных времён. И кое-что действительно передаётся из поколения в поколение. Было бы странно, если бы за всё это время никто не заинтересовался. Но даже если некоторые из них и понимают, что там на самом деле происходит, они будут держать язык за зубами, — так же, как и я.

— Понятно. Я просто подумала... не могла бы ты потихоньку разузнать, вдруг кто-то из женщин связан с Робом Кэмероном? Или с Оркнейскими островами?

— С чем? — глаза Фионы расширились от изумления. — С Оркнейскими островами? Каким образом?

— Потому что Роб Кэмерон занимался там археологическими раскопками. Я думаю, что они и вызвали у него первоначальный интерес к каменным кругам. Я знакома с одним человеком, другом Роджера по имени Кэллэхэн. Он работал с Кэмероном на раскопках. С ним я тоже поговорю, — может, даже завтра, вряд ли успею сегодня. Но вдруг кто-то ещё вовлечён в подобные дела...

Шансы найти иголку в стоге сена были ничтожны, но сейчас она хваталась даже за соломинку.

— Я сделаю несколько звонков, — сказала Фиона задумчиво. — Кстати о звонках, — позвони мне, если не вернёшься сегодня ночью, ладно? Просто, дай мне знать, что у тебя всё в порядке.

Бри кивнула, у неё перехватило дыхание, и она обняла Фиону, черпая силу у своей подруги.

Провожая Брианну до входной двери, Фиона на мгновение остановилась в холле у лестницы и прислушалась к болтовне, доносящейся сверху. Не хочет ли Бри попрощаться с Джемом и Мэнди? Не говоря ни слова, Брианна покачала головой. Она была не в состоянии контролировать свои оголённые чувства, ей бы не удалось их спрятать и не напугать детей. Вместо этого она поднесла пальцы к губам, и послала наверх воздушный поцелуй. А затем развернулась к двери.

— Тот дробовик... — сказала Фиона ей вслед.

Брианна повернулась, приподняв бровь.

— Они ведь не смогут провести баллистическую экспертизу дроби, а?

### Глава 35. Ан Гэрасдан[140]


Иллюстрация: Сирль Уильям Росс. «Замок Эйлиан Донан».

© перевод Селина Юлия.

Они добрались до Форта Уильям чуть за полдень на второй день пути.

— Большой там гарнизон? — спросил Роджер, разглядывая каменные стены крепости. Как и подобает форту, у него не было излишеств: внутри стен находились всего несколько построек и строевой плац.

— Я бы сказал, человек сорок, — ответил Брайан, посторонившись, чтобы пропустить пару солдат в красных мундирах с мушкетами в узком проходе. — Единственный гарнизон поблизости — это Форт Огастус на севере, в нем может быть около сотни человек.

Роджера это удивило. Хотя, может, и ничего удивительного. Если он был прав насчет даты, то еще целых три года до того, как Хайленд наполнится слухами о якобитах, не говоря уж о том, чтобы английская корона, обеспокоившись их количеством, отправила сюда значительные войска для сохранения контроля над ситуацией.

Форт был открыт, и, судя по небольшой толпе возле одного из зданий, сюда приходило много мирных жителей, у которых были дела к военным. Однако кивком головы Фрейзер пригласил его проследовать к другому, меньшему строению.

— Думаю, нам следует повидаться с командиром.

— Вы знакомы с ним? — Роджера разбирало любопытство, ведь, конечно, было еще слишком рано для...

— Встречал его однажды. Его зовут Банкомб. Он кажется порядочным человеком для Sassenach[141].

Фрейзер назвал свое имя писцу в приемной, и через минуту их уже пригласили в кабинет командира.

— О... — Невысокий человек среднего возраста посмотрел на них усталыми глазами поверх очков-«полумесяцев», чуть привстал с места, слегка кивнул им и упал в свое кресло, как будто его утомили попытки вспомнить, кто стоит перед ним.

— Брох Туарах. К вашим услугам, сэр.

Глядя на худое морщинистое лицо командующего, Роджер подумал, что тот, похоже, действительно устал. Да и дышал он со свистом. Клэр бы точно сказала, чем именно болен капитан Банкомб, но и без врача было ясно, что со здоровьем у этого человека не все в порядке.

Однако Банкомб вежливо выслушал историю Роджера, позвал клерка, чтобы тот подробно записал приметы Кэмерона и Джема, и пообещал, что сообщит эти сведения солдатам гарнизона, а всем патрулям и связным поручит наводить справки о беглецах.

Брайан, который предусмотрительно положил в седельную сумку пару бутылок, извлек сейчас одну из них, поставив ее на стол, отчего жидкость в ней заманчиво булькнула.

— Благодарим за помощь, сэр. Позвольте преподнести небольшой подарок в знак благодарности за вашу доброту...

Легкая, но искренняя улыбка тронула изможденное лицо капитана Банкомба.

— Спасибо, сэр. Но только с условием, что вы, джентльмены, присоединитесь ко мне... О, отлично.

На столе появились две старые оловянные кружки, а после недолгих поисков — и хрустальный бокал с отколотым краем, и крохотный кабинет погрузился в благословенную тишину, сопровождавшую наслаждение глотком спиртного.

Воздав ему должное, Банкомб открыл глаза и выдохнул.

— Великолепно, сэр! Вы сами его делаете?

Брайан слегка кивнул.

— Да, но немного. Всего несколько бутылок на Хогманай[142], только для семьи.

Роджер присутствовал в погребе, когда Брайан брал там бутылку. Этот погреб снизу доверху был уставлен небольшими бочонками, а пахло в нем так, что даже лось свалился бы с ног, останься он там подольше. Но тут же Роджеру пришла в голову мысль, что Брайан поступил очень благоразумно: лучше, чтобы солдаты гарнизона не знали о том, что вы держите дома большое количество спиртного, — даже если находитесь в хороших отношениях с командиром. Он перехватил взгляд Фрейзера, а тот с легкой улыбкой отвел глаза, тихо фыркнув при этом.

— Восхитительно, — повторил Банкомб, плеснув в бокал еще немного виски и передавая бутылку дальше. Роджер последовал примеру Брайана и отказался, потягивая свой напиток, пока мужчины вели такой знакомый ему разговор — не то чтобы дружелюбный, но вежливый. Обмениваясь информацией, которая могла бы быть полезной одному из них или обоим, они тщательно избегали всего, что дало бы другому значительное преимущество.

В Америке он много раз наблюдал, как Джейми это делает. Так разговаривают главные, и у этой беседы есть свои правила. Конечно... Джейми и сам сотни раз слышал, как говорит отец, и в нем это врожденное.

Возможно, и у Джема было такое качество. Люди действительно обращали на него внимание. «В смысле, не только из-за волос», — уточнил про себя Роджер и улыбнулся.

Несмотря на то, что время от времени Банкомб задавал ему какой-нибудь вопрос, Роджер почти не участвовал в разговоре и постепенно расслабился. Дождь закончился, и луч солнца из окна упал ему на плечи, согревая его снаружи так же, как виски грело изнутри. Впервые он почувствовал, что делает что-то для поисков, а не просто отчаянно мечется по всему Хайленду.

«Возможно, они арестуют мерзавца», — заметил Джон Мюррей, имея в виду солдат и Роба Кэмерона. Эта мысль успокаивала.

Однако оставался вопрос с кланом... Вряд ли у Кэмерона здесь могли быть сообщники, но... Роджер даже выпрямился на стуле. У него у самого же был сообщник из этого времени, правда? Бак имел нужный ген, и, хотя, очевидно, что такие люди реже путешествовали в будущее, — по крайней мере, Роджер считал, что реже (недостаток сведений совсем не утешал), — но Бак смог это сделать. Если Кэмерон был путешественником во времени, он унаследовал такой ген от предка, которому тоже удалось проникнуть в будущее.

Холод заструился у Роджера по венам, растворяя тепло от виски, и зловещие мысли, точно черви, зашевелились в голове. Мог ли Роб Кэмерон вступить в сговор с Баком? Или Бак с кем-то из Кэмеронов этого времени?

Роджер с самого начала понимал, что Бак рассказал не всю правду о своем путешествии сквозь камни. Мог ли он умышленно заманить Роджера подальше от Лаллиброха и Бри?

Черви-мысли просто выедали ему мозг. Роджер взял кружку и опрокинул в себя остаток виски, чтобы заглушить их. Банкомб и Фрейзер с удивлением взглянули на него, а затем вежливо возобновили беседу.

А холодный свет рассудка предложил сейчас и новые подозрения. Брайан Фрейзер. Его приглашение проводить Роджера в гарнизон как будто ради оказания помощи в поисках Джема могло иметь и другую подоплеку. Фрейзер представил Роджера капитану Банкомбу, давая понять, что их не связывают клановые обязательства или личная дружба, если вдруг Роджер окажется не тем, за кого себя выдает. Таким образом Брайан мог увидеть, узнает ли Банкомб Роджера. На всякий случай, если тот окажется совершенно другим человеком.

Роджер сделал глубокий вдох и прижал руки к столешнице, сосредоточившись на ощущении шершавости деревянной поверхности под пальцами. Ладно. Все вполне разумно. Сколько раз он видел, как Джейми делает то же самое? Для этих людей благополучие близких всегда будет на первом месте: прежде всего они будут стремиться защитить Лаллиброх или Фрейзерс Ридж, но это не значит, что они не помогут другому, если в состоянии это сделать.

А он верил, что Фрейзер на самом деле хотел помочь ему. Роджер цеплялся за эту мысль, но понимал, что и она уплывает.

Фрейзер снова посмотрел на него. На лице Роджера он прочитал что-то такое, отчего некоторое напряжение ушло и с его собственного лица. Брайан взял бутылку и налил немного виски в кружку Роджера.

— Мы найдем его, дружище, — тихонько сказал он на гэльском и повернулся, чтобы налить капитану Банкомбу.

Роджер сделал глоток и выбросил все из головы, сосредоточившись на разговоре. Все хорошо. Все хорошо.

Он продолжал повторять про себя эту мантру, когда услышал снаружи крики и свист. Роджер глянул в окно, но не увидел ничего, кроме стены форта. Капитан Банкомб казался озадаченным, но Брайан Фрейзер тут же вскочил на ноги и бросился вон.

Роджер последовал за ним и, выбежав на строевой плац, увидел миловидную девушку верхом на крупной красивой лошади. Девушка смотрела на нескольких солдат, столпившихся возле нее; они толкались, хватаясь за поводья и отпуская в ее адрес разные замечания. Лошади явно не нравилась эта суматоха, но девушке удавалось удерживать животное. В руке у нее был хлыст, и судя по выражению лица, она просто выбирала, на кого из суетящихся вокруг обрушить удар.

— Дженни! — закричал Брайан, и та в изумлении подняла голову. Солдаты тоже удивились. Обернувшись, они увидели капитана Банкомба, появившегося за спиной шотландца, и мгновенно испарились, опустив головы, будто торопились по своим делам.

Роджер стоял рядом с Брайаном, когда тот схватил лошадь за поводья.

— Пресвятая Богородица, что ты тут... — рассердившись, вскричал Брайан, но Дженни, глядя прямо на Роджера, не дала отцу договорить.

— Ваш родственник, — произнесла она, — Уильям Баккли. Он прислал в Лаллиброх весточку, что у него случился приступ, и он просит вас приехать как можно скорее. Сказали, что возможно, он не выживет.

***

ДАЖЕ В ХОРОШУЮ погоду дорога занимала полтора дня. С учетом того, что лил дождь, обратная дорога шла в гору, а последний отрезок пути пришлось проделать в темноте, пытаясь разглядеть почти невидимую тропу, они удивительно быстро покрыли это расстояние.

— Я пойду с вами, — сказал Брайан, спрыгивая с лошади у ворот. — Они не являются моими арендаторами, но знают меня.

Дом — скромное жилище фермера цвета светло-серой гальки в свете растущей луны — был заперт на ночь: ставни затворены, а дверь закрыта на засов. Фрейзер заколотил в дверь, крича на гэльском, кто он такой, и что он привел родственника больного человека. Вскоре дверь отворилась, и на пороге появился коренастый бородатый человек в рубахе и ночном колпаке. Он долго разглядывал пришедших, но, наконец, посторонился, угрюмо промолвив: «Входите».

Первым впечатлением Роджера было то, что дом заполнен людьми до самых стропил, — настолько сильным оказался исходящий от них запах. Они действительно лежали — и свернувшись клубками у очага, и на соломенных тюфяках у дальней стены. То там, то сям поднимались взъерошенные головы, похожие на луговых собачек, они моргали в свете тлеющих в очаге углей, пытаясь разглядеть, что происходит.

Хозяин, которого Фрейзер представил, как Ангуса МакЛарена, коротко кивнул Роджеру и указал на кровать, выдвинутую на середину комнаты. В ней спали двое или трое маленьких детей, но Роджер заметил очертания лица Бака на подушке. О, Господи, хоть бы у него не оказалось ничего заразного.

Он низко наклонился к лежащему и, чтобы не разбудить тех, кто не проснулся сам, прошептал: «Бак?» Роджеру не удалось разглядеть лицо Бака в полутьме, кроме того, оно было покрыто щетиной, но глаза его были закрыты и не открылись, когда Роджер позвал его по имени. Затем он взял его за руку, но тот также никак не отреагировал. Рука была теплой, но в духоте коттеджа Бак мог оставаться теплым, даже если бы умер несколько часов назад.

Роджер сжал ему руку сначала легонько, потом сильнее, и наконец Бак сдавленно закашлялся и открыл глаза. Он медленно моргал, и, похоже, не узнавал Роджера, а затем опять закрыл глаза. Грудь его заметно поднималась и опускалась, но дышал он явно с трудом.

— Говорит, что у него плохо с сердцем, — тихо сказал МакЛарен. Он наклонился через плечо Роджера, внимательно следя за Баком. — Сердце, похоже, трепещет, и когда это происходит, он синеет и не может ни вздохнуть, ни встать. Мой средний сын нашел его вчера после обеда на вересковой пустоши лежавшим без движения, будто раздавленная жаба. Мы принесли его сюда, дали ему попить, и он попросил отправить кого-нибудь в Лаллиброх, чтобы разузнать о его родственнике.

— Moran taing[143], — отозвался Роджер. — Я так Вам обязан, сэр.

Он повернулся к Брайану, стоявшему за МакЛареном и хмуро смотревшему на Бака.

— И вам спасибо, сэр, — сказал ему Роджер. — За вашу помощь. Не знаю, как и благодарить вас.

Фрейзер пожал плечами, отвергая благодарность.

— Полагаю, вы останетесь с ним? Хорошо. Если утром он сможет отправиться в путь, приезжайте в Лаллиброх вместе. Или сообщите, что мы можем сделать для вас.

Фрейзер кивнул МакЛарену на прощанье, но затем задержался и, прищурившись в темноте, вгляделся в лицо Бака. Потом он посмотрел на Роджера, будто сопоставляя их черты.

— Ваш родственник тоже из Лохалша? — спросил он и снова перевел взгляд на Бака. — Он похож на родственников моей покойной жены, МакКензи из Леоха.

Тут он заметил невысокую фигуру, вероятно, принадлежавшую миссис МакЛарен, сердито взиравшую на них из-под ночного колпака. Откашлявшись, Брайан поклонился и ушел, не дожидаясь ответа.

Мистер МакЛарен пошел запереть дверь на засов, а хозяйка повернулась к Роджеру и зевнула во весь рот, а потом двинулась к кровати, беззастенчиво почесывая зад.

— Вы можете спать с ним, — промолвила она. — Если он помрет, столкните его с кровати, ладно? Не хочу, чтобы испортились одеяла.

***

СНЯВ БОТИНКИ, РОДЖЕР осторожно прилег на одеяло рядом с Баком, чуть подвинув малышей, которые были обмякшими и податливыми, словно котята, разомлевшие на солнышке. Остаток ночи он провел, прислушиваясь к прерывистому всхрапыванию своего предка и толкая его, когда храп прекращался. Но под утро он задремал и проснулся от густого теплого запаха каши.

Испугавшись того, что уснул, Роджер приподнялся на локте и увидел, что Бак очень бледен и с хрипом дышит через рот. Он схватил своего предка за плечо и встряхнул его. Бак подскочил в постели, бешено озираясь. Заметив Роджера, он здорово ткнул его в живот кулаком.

— Вали отсюда со своими штучками!

— Я просто хотел убедиться, что ты живой, сукин ты кот!

— Во-первых, как ты вообще тут очутился? — Бак, рассерженный и смущенный одновременно, провел ладонью по взъерошенным волосам.

— Ты сам послал за мной, дуралей, — Роджер тоже был сердит. Во рту стоял такой привкус, будто он всю ночь жевал солому. — Ладно, как ты себя чувствуешь?

— Мне... не очень хорошо, — выражение лица Бака из сердитого стало озабоченным, и он приложил руку к груди. — Я... как будто что-то неправильно.

— Лежи ты, ради Бога! — сказал Роджер и, извернувшись, встал с кровати, едва не наступив на маленькую девочку, которая сидела на полу и играла пряжками его ботинок. — Я принесу тебе воды.

Стайка детей с интересом наблюдала за его действиями; их игнорировали лишь миссис МакЛарен, помешивавшая кашу в котле, и две старшие девочки, накрывавшие стол к завтраку. Они так быстро и шумно расставляли деревянные тарелки и раскладывали ложки, будто сдавали карты для игры в «Ведьму».

— Если вам нужно в уборную, — остановившись, посоветовала одна из девочек, — то лучше пойти сейчас. Робби и Сэнди ушли убрать за коровами, а Стюарт еще не обулся.

Она указала подбородком на парнишку лет двенадцати с ботинком в одной руке, медленно ползавшего на четвереньках по полу и заглядывавшего под стоявшие тут и там предметы мебели в поисках пары.

— Да, и поскольку ваш родственник дожил до утра, папа отправился за лекарем.

### Глава 36. Запах чужака


Иллюстрация: Gawrońska Bogna. «Башня».

© перевод Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

Брианна принесла Джоку МакЛауду традиционный больничный гостинец — виноград, а ещё восемнадцатилетний «Буннахавэн»[144]. При виде бутылки его лицо, — а точнее то, что можно было разглядеть под бинтами, покрывающими голову, и синяками, от которых оба глаза превратились в узкие, налитые кровью, щелочки, — озарилось радостью.

— О, выгляжу я ещё не очень, — сказал он ей, заворачивая бутылку в свой халат и протягивая обратно посетительнице, чтобы та спрятала подарок в прикроватную тумбочку, — но чувствую себя неплохо, неплохо. Всего-то небольшая шишка на голове. Я только рад, что парень выбрался. Дочка, не знаешь, как он вообще попал в тоннель?

Брианна поведала ему официальную версию, терпеливо выслушала его рассуждения и спросила, не узнал ли он случайно мужчину, который его ударил.

К её удивлению, Джок ответил: «Ну, конечно, узнал!» — и откинулся на подушки.

— Но это не значит, что мне известно его имя, — добавил он. — Да, я частенько его видел. Он водит лодку по каналу.

— Какую? Из тех, что нанимают с капитаном, или лодку из «якобитских» круизов?

Сердце Брианны забилось чаще. Охранник имел в виду Каледонский канал. Он проложен от Инвернесса к Форт-Уильяму, по нему проходит множество судов, большая часть которых видна с дороги.

— Аккуратное судёнышко, с парусами и мотором, наверное, из тех, что сдают в аренду. Я почему приметил: у двоюродного брата жены такое же, однажды вместе ходили на нём. Около десяти метров длиной.

— Вы же рассказали полиции?

— Конечно, — он побарабанил прямыми пальцами по одеялу, искоса поглядывая на Брианну. — Я описал его, как смог. Но, знаешь, в нём ничего особенного и не было. Я бы узнал его, если бы увидел. Да и твой мальчишка тоже. Хотя не думаю, что полиция легко разыщет мужика.

Брианна достала из кармана свой швейцарский армейский нож и, пока они разговаривали, задумчиво поигрывала им, открывая и закрывая лезвия. Открыв штопор, она потрогала его острый кончик подушечкой большого пальца.

— Как по-вашему, вы сумеете описать его? Я немного умею рисовать, так что могла бы сделать набросок.

МакЛауд улыбнулся ей, и глаза исчезли среди отёков.

— Налей-ка мне глоточек, дочка, и давай попробуем.

***

БРИАННА ДОБРАЛАСЬ ДО Лаллиброха ближе к вечеру, как раз к четырёхчасовой встрече со слесарем. Белый листок, приколотый к двери, трепетал на осеннем ветру. Замёрзшими пальцами Бри сорвала и развернула его.

«Срочный вызов в Элгин[145], вернусь поздно. Позвоню утром. Прошу прощения, Уилл Трэнтер».

Она смяла записку и сунула её в карман куртки, ворча себе под нос. Чёртовы ублюдочные насильники-похитители свободно являются к ней в дом — и никакой срочности нет?

Брианна помедлила, разглядывая белую грубую штукатурку на фасаде дома. Пальцы в кармане сжали большой старинный ключ. Закатное солнце вспыхнуло в окнах наверху, осветив их красным и пряча всё, что могло скрываться за ними. У тех людей есть ключ. Ей и в самом деле хочется одной войти в дом?

Она настороженно оглянулась, но ничего необычного не заметила. Поля вокруг дома были безмятежны. Небольшое стадо овец уже устраивалось на ночлег под заходящим солнцем. Глубоко дыша, Брианна поворачивалась из стороны в сторону, как делала во время охоты с Па в лесах Северной Каролины, будто порыв ветра мог принести резкий запах оленя.

А что она пытается почуять сейчас? Запах выхлопных газов. Резины, горячего металла, поднявшейся в воздух пыли — намёк на автомобиль. «Или, может быть, что-нибудь другое», — подумала она, вспомнив вонючий пот Роба Кэмерона. Запах чужака.

Но в холодном воздухе пахло только опавшими листьями, овечьим пометом, да живицей из раскинувшейся на западе сосновой посадки Лесной комиссии.

И всё же. Как-то раз отец говорил об ощущении, которое возникает в затылке, когда что-то идёт не так, и Брианна почувствовала, как волосы там зашевелились. Она повернулась, села в машину и поехала, каждые несколько минут машинально бросая взгляд в зеркало заднего вида. В нескольких милях впереди у дороги стояла заправка. Она остановилась, чтобы позвонить Фионе и предупредить, что заберёт детей утром. А потом, купив перекусить, поехала обратно, выбрав просёлочную дорогу, которая вела к сосновой посадке и огибала земли Лаллиброха с дальнего конца.

В эту пору темнеет к половине пятого. На вершине холма просёлок превращался всего-навсего в две грязные колеи, но Брианна осторожно переваливалась по ним, пока не добралась до расчищенного места, куда лесорубы стаскивали остатки древесины для сжигания. Воздух едко пах горелой древесиной, и над большим почерневшим участком земли и золы всё ещё поднимались струйки дыма, хотя огонь совсем уже потух. Брианна припарковала машину за кучей свежесрубленных веток, приготовленных для завтрашнего костра, и выключила зажигание.

Когда она, сжимая в руке дробовик, выходила из посадки, в абсолютной тишине рядом с ухом пронеслось что-то большое. Споткнувшись, Брианна охнула. Бледным пятном в темноте растворилась сова. Хотя сердце чуть не выпрыгивало из груди, Бри была рада увидеть птицу. В кельтском фольклоре белые животные — вестники большой удачи. Сейчас ей пригодилась бы любая.

«Совы — хранители мёртвых, но не только. Они посланники между мирами». На мгновение Роджер оказался рядом: крепкий, тёплый в холоде ночи. Под этим впечатлением Брианна протянула руку, будто желая прикоснуться к нему.

Но он исчез, а она стояла одна в тени сосен, глядя на Лаллиброх, и руку холодило ружьё.

«Я верну тебя, Роджер», — едва слышно прошептала Брианна, сжав руку в кулак, и ей в ладонь врезалось медное кольцо, которое Роджер подарил ей, когда брал в жёны. «Клянусь». Но прежде всего она должна убедиться, что детям ничто не угрожает.

Ночь опускалась на усадьбу, и Лаллиброх, тускло бледнея в темноте, медленно таял на глазах. Проверив предохранитель ружья, Брианна тихо двинулась к дому.

***

СТАРАЯСЬ НЕ ШУМЕТЬ, она взобралась на холм позади башни. Поднялся ветер, и Бри была уверена, что за шуршанием густой поросли утёсника и сухого дрока её шаги не будут слышны.

Если злоумышленники поджидали её, желая причинить вред, они, без сомнения, засели в доме. Но если им просто надо было узнать, где она... Они сами могли наблюдать за домом и делали бы это отсюда. Брианна притаилась у стены башни и, прислушиваясь, дотронулась до камней. Негромкие шорохи перемежались мирным воркованием. Летучие мыши давно улетели на охоту, а голуби спали.

Прижимаясь спиной к камням, Брианна скользнула вдоль стены башни. Потом, нерешительно замерев у двери, она протянула руку и нащупала щеколду. Висячий замок холодил ей руку, надёжно запертый. Выдохнув, Бри вынула из кармана связку ключей и на ощупь нашла нужный.

Когда ветер из открытой двери со свистом пронёсся к балкам, где голуби устроились на ночлег, сонные птицы, обезумев, хлынули вниз. Женщина поспешно отступила к стене, уворачиваясь от сыплющегося градом помёта паникующих птиц. Но через мгновение голуби успокоились и опять расселись, негодующе курлыкая из-за того, что их потревожили.

Верхние этажи давно провалились вместе с балками. От башни осталась только оболочка, но оболочка крепкая: её внешние стены изредка подновлялись, а лестница была устроена так, что каменные ступени были уложены между внешней и внутренней стеной. Брианна забросила ружьё за спину и медленно поднималась, нащупывая путь одной рукой. В кармане у неё лежал фонарь, но рисковать не стоило.

Примерно на трети пути Брианна остановилась рядом с узким окном, откуда можно было наблюдать за домом с высоты. Снизу, от камней, шёл холод, но в пуховике она не должна замёрзнуть. Бри достала из кармана шоколадный батончик и приготовилась ждать.

Позвонив в офис компании «Гидро», она договорилась о неделе отпуска, чтобы разобраться с домашними неприятностями. Новости о ночном происшествии на дамбе в Лох-Эррочти уже разлетелись, так что сложностей не возникло. Правда, пришлось как-то реагировать на поток сочувственных восклицаний. На дотошные вопросы она отвечать отказалась, ссылаясь на полицейское расследование.

Полиция... Наверное, она поможет. Полицейские ухватились за рассказ Джока о человеке на дамбе. И Бри пришлось сообщить о Робе Кэмероне. Немного поколебавшись, она рассказала о том, как тот пришёл и угрожал ей, ведь Мэнди могла об этом проболтаться. Брианна поделилась с ними тем, как открыто он выражал недовольство, что его руководитель — женщина, как третировал её на службе. Тем не менее, мотив для похищения ребенка казался незначительным. Но о физическом насилии, убежище священника или о том, что кто-то помог Робу сбежать, Бри умолчала. Она просто рассказала, что ударила его: вначале шкатулкой с письмами, потом — крикетной битой и что он убежал. А Брианна отправилась с Мэнди на поиски Джема, что, разумеется, было гораздо важнее звонка в полицию. С подобным суждением полицейские не согласились, но, поскольку они были британцами, то своё неодобрение выразили крайне тактично.

Она заявила, что Кэмерон сообщил, где Джем. Если полиция найдёт Роба, то вряд ли он будет ей противоречить. Брианна очень надеялась, что его схватят. Это могло повлечь некоторые трудности, но она бы чувствовала себя в большей безопасности, если бы мерзавец не шлялся по окрестностям. С её винтовкой. Возможно, прячась в её доме.

Нащупав в глубоком кармане куртки дюжину патронов от дробовика, она сжала кулак и успокоилась.

### Глава 37. Cognosco te[146]


Иллюстрация: Кэмпбелл-Аллен Тилли. «Руки».

© перевод Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

Лекарь явился после обеда. Невысокого роста, крепкий, с широкими, почти как у Роджера плечами, мужчина напоминал борца-любителя. Он не представился, но вежливо кивнул миссис МакЛарен. Быстро окинул комнату цепким взглядом и остановил его на Баке, который забылся беспокойным сном. Больного не разбудил даже шум от появления врача.

— Он говорит: сердце... — неловко начал Роджер.

Мужчина коротко глянул в его сторону, а потом, нетерпеливо махнув рукой, подошел к Баку и начал пристально того разглядывать. Все МакЛарены замерли, не дыша и явно ожидая увлекательного зрелища.

Мужчина кивнул сам себе, снял сюртук и закатал рукава рубашки, демонстрируя жилистые загорелые руки.

— Ну что ж, — он сел рядом с кроватью, опустив ладонь на грудь Бака. — Позвольте...

Его лицо стало совершенно бесстрастным и неподвижным, а рука вздрогнула, будто от удара током. Голова коротко и сильно дёрнулась. Он распахнул рубашку на Баке и запустил обе руки ему за пазуху, положив их на тяжело вздымающуюся грудь пациента.

— Иисусе, — прошептал он. — Cognosco te!

Внезапно на теле Роджера поднялись все волоски, а кожу начало покалывать, будто приближалась гроза. Мужчина говорил по-латыни, и слова означали: «Узнаю тебя!»

***

СЕМЬЯ МАКЛАРЕНОВ НАБЛЮДАЛА за работой лекаря с благоговейным страхом и неподдельным уважением. Роджер, которому Клэр много рассказывала о психологических аспектах целительства, также был впечатлён его манипуляциями. И, честно говоря, до смерти напуган.

Положив руки на грудь Баку, лекарь долго не двигался. Его глаза были закрыты, а голова запрокинута. На лице застыло выражение глубочайшей сосредоточенности. Он словно прислушивался к какому-то очень отдалённому звуку. В его бормотании Роджер узнал молитву «Отче наш». Судя по лицам МакЛаренов, лекарь мог произносить и абракадабру. Потом, не сдвигая рук, он поднял толстый указательный палец и начал осторожно отбивать медленный ровный ритм. Палец резко отскакивал от кожи, словно от клавиши фортепиано.

Тап... тап... тап. Это продолжалось долго. Так долго, что все в комнате задышали опять. Даже Бак, чьи затруднённые хрипы начали стихать и лёгкие стали снова свободно наполняться воздухом. Потом к первому пальцу присоединился второй: тап-тап... тап-тап... тап-тап. Медленно. Размеренно, будто метроном. Удар за ударом, удар за ударом... Успокаивающе. Гипнотически. Роджер догадался, что ритмом этим был ритм биения сердца. Его собственного. Оглядывая комнату, видя широко распахнутые глаза и приоткрытые рты гнусавого клана МакЛаренов, он совершенно отчётливо понял, что все их сердца стучали именно в этом ритме.

Роджер чувствовал, что все они дышат в унисон: он слышал, как шелестит вдох и клокочет морским прибоем выдох. Понимал, но был не в силах изменить свой собственный ритм и сопротивляться чувству общности, которое незаметно охватило всех в хижине, начиная от самого Ангуса МакЛарена до малышки Джозефины на маминых руках, с округлившимися, как у всех, глазами.

Они дышали в унисон, и их сердца бились как одно. И все присутствующие каким-то образом помогали больному, сделав его частью одного большого целого, поддерживая и передавая ему часть своей силы. Больное сердце Бака лежало у Роджера на ладони. Неожиданно он ощутил это. Так же неожиданно, как и то, что оно, словно обкатанный речной камень, гладкий и тяжёлый, притаившись, покоится там уже давно. И... бьётся в такт сердцу в груди самого Роджера. И, что самое невероятное, происходящее не представлялось ему чем-то необычным.

Каким бы странным и удивительным ни было это чувство, Роджер мог его объяснить. Массовое внушение, гипноз, воля и — восприимчивость. Пением он добивался чего-то подобного бессчётное количество раз. Музыка увлекала слушателей, он знал, что владеет аудиторией, — они пойдут за ним куда угодно. Дважды или трижды такое случалось и во время проповеди, когда, чувствуя, как люди открываются ему, он воодушевлял их, а они воодушевляли его в ответ. Однако поразило то, как того же эффекта достиг лекарь: без какой бы то ни было подготовки, быстро и аккуратно. Собственные ощущения во время сеанса настораживали Роджера. Но больше всего пугали руки знахаря, светящиеся голубым.

Никаких сомнений. Это не было игрой света: кроме тусклых отблесков погасшего очага, других источников огня в комнате не было. Ладони светились ровно, без ярких вспышек или неоновых переливов. Этот мягкий голубоватый свет возникал между пальцами лекаря, перетекал на тыльные стороны ладоней, обволакивая руки лёгкой дымкой, и, казалось, проникал в грудную клетку Бака.

Не поворачивая головы, Роджер взглянул сначала в одну сторону, потом в другую. МакЛарены, охваченные благоговейным вниманием, не проявляли никаких признаков испуга. Они не видели свечения. Волоски на руках Роджера приподнялись. «Почему это вижу я?»

Тап-тап... тап-тап... тап-тап... Без устали, ровно — и тут Роджер начал понимать: нечто неуловимо изменилось. Не ритм пальцев лекаря — он оставался прежним. Но кое-что стало иным. Роджер невольно взглянул на свою ладонь, где, как ему казалось, всё ещё лежит сердце Бака. Он практически не удивился, обнаружив его там — призрачный круглый предмет, просвечивающий, но пульсирующий мягко и ровно. В своём ритме.

Тап-тап... тап-тап... тап-тап... Сейчас лекарь был ведомым — не ведущим. Не замедляясь, но оставляя бóльшие паузы между ударами, он позволял сердцу Бака биться в промежутках самостоятельно.

Наконец, еле слышное постукивание пальца стихло, и в комнате были слышны лишь три удара сердца. А потом тишина лопнула мыльным пузырём посреди моргающих и трясущих головами, — будто очнувшихся от глубокого сна, — зрителей. Роджер сжал в кулак пустую ладонь.

— С ним всё будет хорошо, — заверил целитель миссис МакЛарен. — Пусть спит, сколько хочет, а как проснётся — накормите его.

— Весьма обязаны, сэр, — пробормотала миссис МакЛарен.

Она погладила спящую с открытым ртом Джозефину. Блестящая ниточка слюны тянулась из угла рта девочки к плечу матери.

— Не постелить ли вам у огня?

— А, нет, — улыбнулся лекарь. Он вновь влез в сюртук и, накинув плащ, потянулся за шляпой. — Я остановился не так далеко отсюда.

Он вышел, и Роджер, помедлив немного, но достаточно, чтобы окружающие занялись своими разговорами, вышел следом, тихо прикрыв за собой дверь.

***

ЛЕКАРЬ УШЁЛ НЕДАЛЕКО. Роджер заметил его тёмную коленопреклоненную фигуру, молящуюся у небольшого придорожного креста. Концы плаща метались на ветру. Роджер медленно подошел, держась поодаль, чтобы не беспокоить лекаря в его молитвах, а потом, поддавшись порыву, сам склонил голову перед маленькой статуей, которую ветра сделали почти безликой. «Спаси и сохрани их, пожалуйста, — молил он. — Дай мне вернуться к ним... к Бри». Прежде чем целитель поднялся на ноги, Роджер успел попросить только об этом, но всё равно говорить больше ничего и не требовалось.

Лекарь не слышал его: он поднялся и, обернувшись, с удивлением уставился на Роджера, тут же узнав его. Он чуть устало улыбнулся, явно ожидая каких-то медицинских вопросов частного характера.

Сердце Роджера бешено стучало. Потянувшись, он крепко сжал руку лекаря. Тот в изумлении широко раскрыл глаза.

— Cognosco te, — едва слышно произнёс Роджер. «Я тебя узнаю».

***

— И КТО ЖЕ Вы, в таком случае?

Доктор Гектор МакЮэн прищурился от ветра. Он смотрел с подозрением, но взволнованно.

— Вы оба, кто вы?

— Мне кажется, вы знаете лучше меня, — ответил Роджер. — Этот... свет в ваших руках...

— Вы видите его.

Это прозвучало, скорее, как утверждение. Даже при тусклом свете дня было заметно, как в глазах МакЮэна вспыхнуло настороженное возбуждение.

— Да, вижу. Откуда вы...

Роджер подыскивал точные слова, но, в конце концов, разве много было вариантов?

— Из какого времени вы пришли?

МакЮэн невольно оглянулся на коттедж, но дверь была закрыта, из отверстия в крыше вился дымок. Начинался дождь, предостерегающе шелестя в зарослях вереска вдоль тропинки. Вдруг доктор шагнул и схватил Роджера за плечо.

— Идёмте, — сказал он. — Не стоит оставаться здесь: от такого ливня и умереть недолго.

И действительно — ливень. Хлынуло как из ведра, и без шляпы и плаща Роджер в считанные минуты наполовину промок. МакЮэн быстро поднимался по извилистой тропинке сквозь заросли тёмного дрока. Он привёл Роджера на другой конец вересковой пустоши, где можно было укрыться среди развалин небольшой фермы. Гребень крыши сгорел совсем недавно: даже запах ещё не выветрился. Однако угол тростниковой кровли уцелел, и, воспользовавшись скудной защитой, мужчины забрались под него.

— Из тысяча восемьсот сорок первого года от Рождества Христова, — спокойно произнёс МакЮэн, стряхивая с плаща дождевые капли.

Приподняв густую бровь, он взглянул на Роджера.

— Из тысяча девятьсот восьмидесятого, — с бьющимся сердцем ответил Роджер.

Он откашлялся и повторил дату. От холода сжимало горло, и слова вырывались сдавленным карканьем. Услышав этот звук, МакЮэн наклонился и стал внимательно разглядывать собеседника.

— Что это? — резко спросил мужчина. — С вашим голосом... Вы его сорвали.

— Нет, — начал было Роджер, но пальцы лекаря уже ощупывали его затылок, развязывали шейный платок.

Он прикрыл глаза, не сопротивляясь.

Роджер ощутил ледяные широкие пальцы на шее, потом почувствовал деликатное холодное касание доктора там, где на коже остался след от верёвки. Затем прикосновения стали твёрже, а когда лекарь ощупывал его поврежденную гортань, у Роджера появилось ощущение удушья, и он закашлялся. МакЮэн посмотрел с удивлением.

— А ну-ка ещё раз, — попросил он.

— Что, покашлять? — хрипло, как ворона, прокаркал Роджер.

— Да, именно, — кивнул МакЮэн, плотно обхватив горло Роджера прямо под подбородком. — Кашляните, подождите, потом ещё раз.

Роджер послушно кашлянул, чувствуя слабую боль на каждом выдохе там, где нажимал рукой доктор. Лицо врача озарилось интересом, и он убрал руку.

— Вы знаете, где расположена подъязычная кость?

— Где-то в горле, я полагаю. — Роджер сильно закашлялся и потёр горло, чувствуя под пальцами грубый шрам. — К чему это вы?

Он не был уверен, стоит ли обидеться на вторжение в его личное пространство или... на что-то другое. В тех местах, где МакЮэн дотрагивался до него, кожу покалывало.

— Это вот здесь, — лекарь надавил большим пальцем туда, где шея переходила в подбородок. — А если бы кость находилась здесь, — он передвинул палец на дюйм ниже, — вы бы умерли, сэр. Это очень хрупкая косточка. Человека легко задушить, сломав её, — пальцами или верёвкой.

Он слегка отодвинулся, внимательно смотря на Роджера. Лицо всё ещё хранило выражение любопытства, но вернулась и настороженность.

— Вы с вашим другом бежите... от чего-то? Или от кого-то?

— Нет.

И вдруг Роджер почувствовал бесконечную усталость от всего, что на него свалилось. Он огляделся, куда бы присесть. Ничего подходящего не было — только пара тёмных камней, выпавших из стены хижины, когда упала горящая соломенная крыша. Сдвинув их, он устроился на одном, колени оказались как раз вровень с ушами.

— Я... это...

Он дотронулся до горла.

— Это произошло очень давно и не имеет ничего общего с тем, что... что... мы ищем моего сына. Ему всего девять лет.

— О, Боже! — Широкое лицо МакЮэна сморщилось от сострадания. — Как же...

Роджер поднял руку.

— Сначала вы, — сказал Роджер и снова закашлялся. — Я расскажу вам всё, что знаю, но... сначала вы. Прошу вас.

МакЮэн поджал губы, его взгляд в сомнении скользнул в сторону, но потом он повёл плечами и с кряхтеньем опустился на своё неудобное сидение.

— Я был врачом, — внезапно начал он. — В Эдинбурге. Мы с другом поехали в горы охотиться на куропаток. Сто лет спустя люди еще охотятся на куропаток?

— Да. Вкус куропаток по-прежнему чудесен, — сухо ответил Роджер. — Значит, вы перешли на Крейг-на-Дуне?

— Да, я... — вдруг запнулся МакЮэн, поняв, на что намекает Роджер. — Отец Небесный, вы хотите сказать, что есть и другие места?! Где... это происходит?

— Да. — Руки Роджера покрылись мурашками. — Я знаю о четырёх. Скорее всего, есть и другие. Сколько на Британских островах каменных кругов?

— Понятия не имею.

МакЮэн был явно потрясён. Он поднялся и подошёл к дверному проёму. Косяк, как и притолока, выгорели почти полностью. Роджер надеялся, что ни один из камней не упадет сверху доктору на голову, — по крайней мере, пока тот не расскажет побольше.

Доктор МакЮэн долго стоял неподвижно, уставившись на дождь, стена которого переливалась серебром, словно серый кошачий мех.

Наконец лекарь встряхнулся и вернулся назад, решительно сжав губы.

— Да, молчание ничего не даст. И, надеюсь, от честности я ничего не потеряю.

Последняя фраза прозвучала почти утвердительно, но Роджер кивнул и постарался выглядеть искренним.

— Ну что ж... Как я уже сказал, куропатки. Мы были на болоте, как раз рядом с тем холмом, где стоят камни. Вдруг, откуда ни возьмись, прямо мне в ноги из папоротника выскочила лиса. Одна из собак обезумела и понеслась за ней. Брюер (это мой друг, Джозеф Брюер) кинулся следом, но он страдает... он страдал... — с лёгким раздражением поправился МакЮэн, и Роджеру захотелось улыбнуться, потому что ему было хорошо знакомо чувство, возникающее при встрече с этим феноменом. — ...косолапостью. Он прекрасно справлялся в специальной обуви, но карабкаться, преследовать...

Доктор пожал плечами.

— И вы бросились за собакой, и...

Роджера невольно передёрнуло от воспоминаний, и МакЮэна тоже.

— Именно.

— А собака... перешла? — вдруг спросил Роджер.

МакЮэн, казалось, удивился и даже немного оскорбился:

— Откуда же я знаю? Единственное, что я могу сказать, — её не было там, куда попал я.

Роджер, словно извиняясь, слегка развёл руками:

— Просто любопытно. Мы... с женой... пытались выяснить как можно больше. Ради детей.

Слово «детей» застряло в горле, звуча не громче шёпота, и выражение лица МакЮэна смягчилось.

— Да, конечно. Вы говорили, сын?

Роджер кивнул и, как сумел, рассказал, о Кэмероне, о письмах и, чуть поколебавшись, об испанском золоте. Во-первых, ему всё равно пришлось бы объяснять, почему Кэмерон похитил Джема, а во-вторых, доктор МакЮэн, по мнению Роджера, был очень добрым человеком.

— Боже мой, — пробормотал доктор, в смятении покачивая головой. — Я поспрашиваю своих пациентов. Может, кто-нибудь...

Он осёкся, его лицо оставалось озабоченным. У Роджера появилось ясное ощущение, что тревога касалась не только Джема или даже не только ошеломительного открытия того, что были и другие...

Он умолк, отчётливо увидев перед мысленным взором мягкое голубое сияние, окружавшее пальцы МакЮэна, и выражение удивлённого восторга на его лице. Cognosco te. «Я тебя узнаю». Восторг, а не просто шок. Ни он, ни Бак не были первыми путешественниками во времени, которых встречал этот человек. Но про других доктор не упомянул. Почему?

— И давно вы здесь? — с любопытством спросил Роджер.

МакЮэн вздохнул и потер ладонью лицо.

— Может быть, слишком долго, — сказал он, но, отмахнувшись, поднялся. — Около двух лет. Но, кстати, о времени...

Он выпрямился, натаскивая плащ на плечи.

— Стемнеет меньше, чем через час. Мне надо идти, чтобы добраться до Крейнсмуира засветло. Завтра я вернусь проведать вашего друга. Тогда и поговорим ещё.

МакЮэн внезапно отвернулся, но так же неожиданно обернулся вновь и, протянув руку, обхватил ладонью горло Роджера.

— Возможно, — сказал он, будто сам себе. — Вполне возможно.

И, снова кивнув на прощание, ушёл. Плащ развевался позади него, подобно крыльям летучей мыши.

### Глава 38. Число Зверя


Иллюстрация: @COBRA. Арт «Солдатик G.I.Joe».

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

После «Скалы Фрэгглов»[147] по телику начались вечерние новости, и Джинджер протянула руку, чтобы его выключить, но резко остановилась, когда на экране мелькнула прошлогодняя школьная фотография Джема. Приоткрыв рот, девочка уставилась в телевизор, затем недоверчиво посмотрела на друга.

— Это ведь ты! — воскликнула она.

— Без тебя знаю, — разозлился Джем. — Да выключи же его!

— Нет, я хочу посмотреть, — Джинджер преградила парнишке путь, когда тот бросился к экрану: ей исполнилось одиннадцать, и она была крупнее.

— Выключи! — повторил Джем и пустился на хитрость. — А то Мэнди испугается и заревет.

Джинджер бросила быстрый взгляд на Мэнди — у малышки были хорошие легкие, она может — и неохотно выключила телевизор.

— Ммфм, — понизила она голос. — Мама рассказала нам, что случилось, но велела вас не расспрашивать.

— Отлично, — ответил мальчик. — Вот и не спрашивай.

Джем вспотел, у него колотилось сердце, а руки то мёрзли, то горели, то снова зябли.

Тогда парнишка еле ускользнул: нырнув под кусты, посаженные у порога водосброса, он пополз вниз по бетонному краю, пока не нашел уходящую вертикально в воду лестницу. Спустившись по ней как можно ниже, Джем так вцепился в перекладину, что занемели руки. В нескольких дюймах от ног мальчика грохотала черная вода, проносясь мимо него вниз по водосбросу и обдавая холодными брызгами. Он до сих пор чувствовал, как содрогаются от озноба его кости.

Джем решил, что его стошнит, если он не прекратит об этом думать. Парнишка развернулся и пошел заглянуть в ящик с игрушками девочек. Конечно, там было полно девчачьих безделушек, но, может, у них найдется мяч... Он там был. Розовый, но хороший, туго накачанный.

— Может, в сад пойдем и немного в мячик поиграем? — предложил Джем, стуча мячом об пол.

— Там темно, и вон как льет, — возразила Тиша. — Я не хочу вымокнуть.

— Ой, да ладно, еле моросит! Вы что, сахарные?

— Да, — ухмыльнулась Шина. — Из конфет и пирожных, и сластей всевозможных — вот из этого сделаны девочки... Из улиток, ракушек и зеленых лягушек...[148].

— Пошли, поиграем в куклы, — предложила Тиша, призывно покачивая пупсом. — Хочешь, возьми солдатика Джо[149]. Или лучше Кена?

— Нет, я не играю в куклы, — отрезал Джем. — Не умею возиться с одежками и всё такое.

— Я играю в куклы!

Мэнди, протиснувшись между Тишей и Шиной, нетерпеливо протянула руки к Барби в розовом бальном платье с оборками. Шина выхватила куклу как раз вовремя.

— Да, да, — успокоила она собравшуюся зареветь Мэнди. — Можешь, конечно, поиграть. Но играть надо аккуратно: ты же не хочешь испортить ей платье. Садись сюда, лапуля, я дам тебе другую куклу. Видишь ее расчесочку и щеточку? Можешь поправить ей прическу.

Джем взял мяч и ушел. Пол в коридоре наверху был покрыт ковром, но деревянная лестничная площадка ничем не застелена. Джем хлопнул по мячику, и он, взлетев вверх, шлепнул по потолку, едва не угодив в подвесной светильник. Затем мяч отскочил от пола, и мальчик поймал его, прижав к груди, прежде чем тот укатился.

Он на секунду прислушался, чтобы убедиться, что миссис Бьюкен ничего не заметила. Но она снова была на кухне: Джем уловил, как женщина подпевала радио.

Мальчик спустился уже до середины лестницы, когда над входной дверью зазвенел колокольчик. Джем взглянул сквозь перила, чтобы выяснить, кто пришел. Оказалось — Роб Кэмерон, и парнишка чуть не проглотил язык.

***

ДЖЕМ ВЖАЛСЯ В стену лестничной площадки, его сердце колотилось так громко, что он едва слышал, как миссис Бьюкен вышла из кухни.

Нужно ли сходить за Мэнди? Но из дома можно было выбраться только по лестнице: не выбрасывать же ему сестру через окно гостиной — ведь там нет ни дерева, ни чего-нибудь еще...

Поздоровавшись, миссис Бьюкен сказала, что сожалеет, если джентльмен хочет снять комнату, потому что на этой неделе у нее всё забронировано. Мистер Кэмерон вежливо ответил: «Нет, большое спасибо». Он только хотел кое о чем у нее спросить.

— Если вы что-то продаете, — начала женщина, и Роб перебил ее.

— Нет, миссус, ничего такого. Всего несколько вопросов, о камнях на Крейг-на-Дуне.

Джему не хватало воздуха. Его легкие вздымались, но он прижал руку ко рту: так мистер Кэмерон не должен ничего услышать. Дыхание миссис Бьюкен было легким, однако мальчик заметил, что она перевела дух, а затем помолчала, решая, что сказать.

— Камни? — переспросила она, и даже Джем понял, что женщина разыгрывает недоумение. — Я ничего не знаю о камнях.

Роб вежливо засмеялся.

— Прошу прощения, миссус. Сначала я должен был представиться. Меня зовут Роб Кэмерон... и... что-то не так, миссус?

Она не просто очень громко ахнула. Джем решил, что женщина, должно быть, не глядя, отступила назад и наткнулась на столик в холле, потому что раздался грохот, хозяйка дома вскрикнула, и послышался шлепок, будто упала фоторамка.

— Нет, — сказала миссис Бьюкен, взяв себя в руки. — Нет. В глазах слегка потемнело, вот и всё... Знаете, у меня высокое давление. Поэтому голова немного кружится. Ваша фамилия Кэмерон, верно?

— Да. Роб Кэмерон. Я двоюродный брат мужа Бекки Вемисс. Она кое-что рассказала мне о танцах у камней.

— О.

Это «о» означало, что у Бекки Вемисс появятся проблемы, подумал Джем, который хорошо разбирался в материнских голосах.

— Видите ли, я, вроде как, изучаю древние обычаи. Пишу небольшую книжку... В общем, я подумал: что если бы я мог поговорить с вами несколько минут... Бекки сказала, вы знаете о камнях и танцах больше кого бы то ни было.

Джем задышал спокойнее, когда понял: мистер Кэмерон не знал, что они с Мэнди здесь, а пришел по другому поводу. Или, может быть, он знал и пытался отвлечь миссис Бьюкен, чтобы потом, попросив воспользоваться туалетом, обшарить дом в поисках детей?[150]. Парнишка с опаской посмотрел на лестничный пролет, ведущий от средней площадки вверх, но дверь гостиной наверху была закрыта, и, хотя сквозь нее до Джема доносилось хихиканье Мэнди, вероятно, мистер Кэмерон этого не слышал.

Голос миссис Бьюкен прозвучал совсем не дружелюбно, когда она сказала:

— Пройдите в дом. Я расскажу вам, что смогу.

И хозяйка увела непрошеного гостя на кухню. Джем задумался, не собирается ли она подсыпать крысиного яда в чай мистера Кэмерона.

Хотя возможно, что у миссис Бьюкен нет никакого крысиного яда. Мальчик сделал шаг в одну сторону, затем в другую, потом назад. Джему очень-очень хотелось сбежать вниз по лестнице, выскочить за дверь и не останавливаться. Но не мог же он бросить Мэнди.

Весь вздор сразу вылетел из головы Джема, когда открылась кухонная дверь, однако он расслышал только быструю и легкую походку миссис Бьюкен, ее шаги приближались.

Женщина поднялась по лестнице, но, увидев его на площадке, отпрянула, схватившись за сердце. Затем подбежала к мальчику и крепко обняла, шепча ему на ухо:

— Черт возьми, паренек. Что ты... Ладно, неважно, я как раз хотела тебя найти. Ты видел его?

Джем молча кивнул, и миссис Бьюкен приблизила губы к его уху.

— Так. Я выпущу тебя на улицу. За воротами свернешь налево. Через два дома живет миссис Келлехер. Постучись и скажи ей, что я послала тебя позвонить по телефону. Вызовешь полицию и сообщишь, что человек, который тебя похитил — здесь... Ты знаешь этот адрес?

Джем кивнул. Он видел номер дома, когда бывал тут раньше с родителями, и запомнил его, потому что это было число шестьсот шестьдесят девять. Папа заметил, что по порядку здесь должен стоять номер шестьсот шестьдесят шесть, но это число зверя. Джем спросил, кто из них зверь: мистер или миссис Бьюкен, а мама с папой захохотали, как ненормальные.

— Хорошо, — сказала миссис Бьюкен, отпуская его. — Тогда иди.

— Мэнди... — начал мальчик, но она оборвала его.

— Я присмотрю за ней. Иди же!

Джем, стараясь не шуметь, побежал вниз по лестнице вслед за женщиной. А она, встав на цыпочки у двери, придержала колокольчик, чтобы тот не зазвенел.

— Беги! — прошептала миссис Бьюкен.

И Джем помчался.

***

МИССИС КЕЛЛЕХЕР ОКАЗАЛАСЬ пожилой и тугой на ухо леди. Джем запыхался и был так испуган, что двух слов связать не мог, поэтому прошло много времени, прежде чем женщина отвела его к телефону. А затем леди из полицейского участка дважды бросала трубку: она решила, что с телефоном балуется какой-то малолетний дуралей.

— Я — Джеремайя МакКензи! — заорал он, когда в полиции ответили на следующий звонок. — Меня похитили!

— Тебя? — изумилась миссис Келлехер.

Она выхватила у Джема трубку.

— С кем я говорю? — строго спросила пожилая леди.

Послышалось неясное бормотание — по крайней мере, женщина-полицейский не повесила в очередной раз трубку. Миссис Келлехер обернулась и прищурилась, глядя на мальчика сквозь очки.

— Кому ты собирался позвонить, паренек? Ты случайно набрал полицию.

Ему очень хотелось по чему-нибудь врезать, но не мог же он ударить миссис Келлехер. Джем выругался по-гэльски, и у женщины отвисла челюсть. Тем не менее, она отодвинула от уха телефонную трубку, и мальчик схватил ее.

— Здесь человек, который меня похитил, — как можно медленнее произнес он. — Пусть кто-нибудь сюда приедет! Прежде, чем... — Джема осенило. — Прежде чем он сделает больно моей младшей сестренке! Адрес: Гленеркерт-роуд, 669. Срочно выезжайте!

После этого он повесил трубку, пока сотрудница полиции не начала задавать вопросы.

У миссис Келлехер их было предостаточно, и, не желая показаться невежливым, Джем попросился в туалет. Он захлопнул дверь перед носом у женщины, а потом высунулся из окна второго этажа, выглядывая полицию.

Целую вечность, казалось, ничего не происходило. С волос и ресниц Джема уже начали стекать дождевые капли, но он боялся что-нибудь пропустить. Мальчик смахивал с глаз воду, когда неожиданно распахнулась дверь дома № 669, оттуда выбежал Роб Кэмерон, вскочил в машину и рванул с места так, что шины завизжали.

Джем чуть не вывалился из окна, но затем бросился к двери и вылетел из ванной, едва не сбив с ног хозяйку дома.

— Спасибо, миссис Келлехер! — крикнул он ей через плечо, помчался по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки, и выскочил в парадную дверь.

Из дома Бьюкенов доносились крики и плач, и у Джема так сдавило грудь, что перехватило дыхание.

— Мэнди!

Мальчик попытался позвать сестру, но сумел лишь прошептать ее имя. Входная дверь была распахнута. Девочки суетливо метались по комнате, однако Джем сразу же заметил в сумятице гостиной Мэнди и подбежал к ней. Малышка не плакала, но вцепилась в брата, словно пиявка, уткнувшись черной кудрявой головкой ему в живот.

— Всё в порядке, — с облегчением сказал Джем, крепко прижимая к себе сестру. — Всё хорошо, Мэн... Я с тобой. С тобой.

Сердце у него забилось чуть медленнее, и он увидел, что миссис Бьюкен сидит на диване, прижимая к лицу полотенце, полное кубиков льда. Часть льдинок выпала и лежала на коврике под ногами. Тиша и Шина, ухватившись за мать, плакали, а Джинджер одновременно пыталась и пригладить матери волосы, и успокоить сестер, но лицо у нее было мертвенно-бледным, и по нему тихо текли слезы.

— Миссис Бьюкен... с вами всё в порядке? — робко спросил Джем. У него возникло ужасное ощущение внизу живота. Почему-то мальчик был уверен, что виноват во всём он.

Миссис Бьюкен посмотрела на Джема. Одна сторона ее лица распухла, из-за отека наполовину закрылся глаз, но другой — горел огнем, и от этого парнишке стало немного легче.

— Да, Джем, всё хорошо, — подтвердила она. — Девочки, не беспокойтесь! Всё нормально. Это всего лишь фингал. Хватит скулить, ладно? Нельзя ли потише?

Женщина добродушно встряхнулась, чтобы высвободиться от цепляющихся за нее дочек, отталкивая и похлопывая их свободной рукой. Затем кто-то постучал по дверному косяку, и из прихожей донесся мужской голос.

— Это полиция! Есть кто-нибудь в доме?

Джем мог бы рассказать миссис Бьюкен, что происходит, когда вызываешь полицию. Вопросы, вопросы и снова вопросы. А если есть вещи, о которых нельзя рассказать полиции... По крайней мере, миссис Бьюкен не позволила полицейским отвезти себя или Джема в участок для дачи показаний, настаивая на том, что она не может оставить девочек одних. К тому времени, как полицейские уехали, Мэнди и Шина уже спали на диване, свернувшись калачиком, словно пара котят, а Джинджер и Тиша, заварив для всех чай, сидели, зевая, рядом в уголке и время от времени начинали моргать, чтобы не заснуть.

Через несколько минут после ухода полиции домой к ужину вернулся мистер Бьюкен, и пришлось объяснять всё заново. Рассказывать особо было нечего: миссис Бьюкен усадила мистера Кэмерона на кухне и сообщила ему кое-что о танцах. Это не являлось секретом: большинство людей, долгое время живших в Инвернессе, знали об обряде — но во время разговора она не выключила радио, и внезапно диктор, назвав имя «Роберт Кэмерон», объявил, что этот человек разыскивается для допроса в связи с похищением местного мальчика и...

— А потом этот мелкий ублюдок вскочил, и я тоже, и, должно быть, он подумал, что я собираюсь его остановить... Я была между ним и дверью, в общем... он врезал мне в глаз, оттолкнул к стене, и след его простыл!

Мистер Бьюкен иногда внимательно посматривал на Джема и, казалось, хотел приступить к расспросам. Но вместо этого он сказал, что все они поедут в город и поужинают рыбой с жареной картошкой, поскольку было очень поздно. И вмиг все почувствовали себя лучше. Однако Джем увидел, как Бьюкены обмениваются взглядами, и призадумался, не собирается ли мистер Бьюкен на обратном пути высадить его с Мэнди у полицейского участка. Или, может быть, просто оставить их где-нибудь на обочине.

### Глава 39. Призрак повешенного


Иллюстрация: МакРобертс Джейсон. «Розарий».

© перевод Коровина Юлия.

Небеса разверзлись, и к тому времени, когда Роджер добрался до коттеджа МакЛаренов, он до ниточки промок. Громко охая и ахая, миссис МакЛарен и ее старушка-мать поспешно его раздели и плотно обернули потрепанным одеялом. Он стоял и сох возле огня, где его присутствие сильно мешало приготовлению ужина. На кровати, свернувшись калачиком, спали двое самых младших МакЛаренов. Лежавший рядом с ними обложенный подушками Бак вопросительно приподнял бровь.

Роджер коротким жестом дал понять, что расскажет позже. Ему показалось, что Бак выглядит лучше: лицо порозовело, и сидел он прямо, а не обмякнув на постели. На секунду Роджер задумался, что произойдет, если он сам возложит руку на Бака. Засветится ли она синим?

От этой мысли по телу пробежала дрожь, и Элли, одна из дочерей МакЛарена, встревоженно пискнув, отдернула свисающий край его одеяла от огня.

— Будьте же осторожней, сэр!

— Да уж, внимательней, — поддакнула бабуля Уоллес, вынимая покрытую сажей и плюющуюся растопленным жиром чугунную сковородку на ножках. Стараясь держать ее подальше от босых ног Роджера, старушка махнула ему, чтобы он отошел. — Искра попадет, и вспыхнешь, что твой хворост.

Женщина была слепой на один глаз, но острый, будто иголка, взгляд второго пронзил Роджера насквозь.

— Да ты еще вон какой высокий, того и гляди стропила подожжешь, и куда нам всем тогда деваться, хотела бы я знать!

Все прыснули со смеху, но Роджеру показалось, что смеялись как-то напряженно; интересно, почему?

— Moran taing[151], — вежливо поблагодарил за предостережение Роджер и передвинулся на фут подальше от очага, встав напротив скамьи, на которой сидел мистер Ангус МакЛарен, чинивший черенок своей трубки. — Раз уж вы заговорили о стропилах... Там, прямо за холмом, маленькая ферма, сгоревшая дотла. Несчастный случай при готовке, да?

В комнате стало тихо, и, на миг замерев, все на него уставились.

— Судя по всему, нет, — Роджер виновато кашлянул. — Прошу прощения, что спрашиваю, значит, там кого-то убили?

Положив трубку на колено, мистер МакЛарен бросил на Роджера угрюмый взгляд, в котором и следа не осталось от прежнего добродушия.

— Смерь была не от огня, — сказал хозяин. — Что привело тебя туда, парень?

Роджер прямо встретил взгляд МакЛарена.

— Поиски сына, — просто ответил он. — Я не знал, где искать, и подумал, вдруг он сбежал и бродит тут совсем один? Так что я смотрел везде. Может, он где-то нашел укрытие...

Глубоко вздохнув и слегка кивая, МакЛарен расслабился.

— А-а, ну-у, лучше держись подальше от той фермы.

— В ней призраки, да? — спросил Бак, и все оглянулись на него, а затем снова повернули головы к мистеру МакЛарену, ожидая услышать, что тот скажет.

— Может быть, и так, — помолчав, неохотно ответил он.

— Дом проклят, — прошептала Элли Роджеру.

— Вы же не заходили внутрь, не так ли, сэр? — спросила миссис МакЛарен, и морщинка меж ее бровей стала еще глубже.

— О, нет, — заверил он. — А что там произошло?

МакЮэн ни секунды не колебался, заходить в тот дом или нет; неужели он не знал того, что так беспокоило МакЛаренов?

Тихонько хмыкнув и покачав головой, миссис МакЛарен одним махом перенесла котелок на подставку и принялась деревянной ложкой вынимать из него вареную репу. «Не мое дело рассказывать о таких вещах», — показывали ее чопорно поджатые губы.

Мистер МакЛарен промычал чуть громче, чем его жена, и, наклонившись вперед, тяжело поднялся на ноги.

— Знаешь, я как раз собирался проверить скотину перед ужином, — он многозначительно посмотрел на Роджера. — Может, пойдешь со мной и заодно уберешься с дороги девчонок и их готовки?

— Конечно.

Слегка поклонившись миссис МакЛарен, Роджер повыше подтянул одеяло на плечи и последовал за хозяином в хлев. Поймав взгляд Бака, он лишь пожал плечом.

Как правило, помещение для скотины отделялось от людского всего лишь каменной стеной с большим открытым пространством наверху, что позволяло очень теплому, благодаря нескольким крупным коровам, воздуху (вместе с летающими клочками соломы и сильным запахом мочи и навоза) проникать в жилую комнату за кухней. Хлев МакЛаренов был уютным и ухоженным, с аккуратно уложенной в одном углу чистой соломой, с тремя тучными рыжими мохнатыми коровами и приземистым черным быком, сердито фыркнувшим при виде Роджера. Ноздри животного казались красно-черными в тусклом свете, а медное кольцо в носу поблёскивало.

В коттедже МакЛаренов было совсем не холодно, ведь в очаге жарко горел торф, да и в жилой комнате набилось девять человек. Но в хлеву тепло словно окутывало, наполняя ощущением спокойствия, и, выдохнув, Роджер опустил плечи, только сейчас вдруг осознав, что держал их поднятыми, как ему показалось, несколько часов.

МакЛарен лишь бегло осмотрел своих животных, почесав быка между ушами и ласково похлопав одну из коров по боку. Затем он кивком пригласил Роджера в дальний конец хлева.

После разговора с Гектором МакЮэном Роджер все время испытывал неловкое чувство, вызванное тем, что, как ему казалось, он что-то услышал и не понял. Но как только МакЛарен повернулся, чтобы заговорить с ним, до Роджера вдруг дошло, чтό именно: Крейнсмуир.

— Ту ферму наверху построили двое чужеземцев, — начал МакЛарен. — Они возникли словно из ниоткуда: просто появились однажды и всё. Мужчина и женщина, но мы не знали, были ли они мужем и женой, или, может быть, отцом и дочерью, потому что он выглядел гораздо старше ее. Они сказали, что пришли с островов — и, я думаю, что, возможно, мужчина и вправду оттуда, но она говорила совсем не так, как островные жители, которых я встречал.

— Женщина была шотландкой?

МакЛарен удивился.

— Ага, была. Она знала гэльский. Я бы сказал, что она пришла откуда-то с северо-запада от Инвернесса — может, из Тёрсо... но все же... было что-то не совсем... правильное в ее речи.

Не совсем правильное. Словно кто-то, пришедший из другого места, притворялся.

— А как она выглядела? — хрипло спросил Роджер, и ему пришлось откашляться и повторить вопрос.

МакЛарен сжал губы, но не осуждающе: это больше походило на беззвучный оценивающий свист, который издают при виде чего-то примечательного.

— Красавица, — сказал он. — Очень красивая, правда. Высокая и прямая, но... э-э... в нужных местах совсем не прямая, если ты понимаешь, о чем я.

Немного смутившись, мужчина опустил голову, и Роджер понял, что, по всей вероятности, его нежелание говорить в присутствии женщин было связано не только со скандальным характером рассказываемой истории.

— Понимаю, — как и МакЛарен, Роджер тоже доверительно понизил голос. — Значит, они держались особняком? — ведь, если бы они общались с соседями, то вся округа быстро бы узнала, были они мужем и женой или нет.

МакЛарен нахмурился.

— Да, точно... Хотя он был довольно дружелюбным — я встречал его иногда на болотах, мы болтали, и, прощаясь, я всегда думал, какой он славный малый. И все же, приходя домой и рассказывая об этом Мэгги, я совсем не мог вспомнить, о чем именно он говорил.

МакЛарен сказал, что в какой-то момент поползли слухи, будто женщина была несколько странной: знахарка, но, если застать ее дома одну, то можно рассчитывать на нечто большее, чем просто травяной сбор...

Хлев ничем не освещался, кроме тусклого отсвета очага из жилой половины, однако Роджер увидел, что МакЛарен покраснел и смутился. Роджеру и самому стало как-то не по себе, но совсем по другой причине.

Крейнсмуир. Название было знакомо — он вспомнил его сразу, как только МакЮэн его упомянул. МакЛарен сказал, что целитель пришел из Дрейгхирнаха. Крейнсмуир находился в противоположной стороне — и на две мили дальше. Зачем МакЮэн отправился туда сегодня?

— Всякое про нее болтали. О таких женщинах всегда болтают, — МакЛарен прочистил горло. — Но она действительно хорошо лечила травами — и заклинаниями тоже. Или так говорили люди.

А потом, по словам МакЛарена, мужчина исчез. Никто не знал, куда: его просто больше нигде не видели. А женщина продолжала жить, как жила, вот только теперь большинство ее посетителей были мужчины. И женщины перестали водить туда своих детей, хотя сами иногда тайно ходили в тот дом.

Но за день до Самайна[152], когда солнце уже садилось и для вечера разжигались большие костры, одна женщина из местных поднялась к одинокому коттеджу и с воплями бегом вернулась вниз.

— Она нашла дверь коттеджа распахнутой настежь, знахарка и все ее вещи исчезли, а на стропилах висел мертвый мужчина с петлей на шее.

От потрясения горло Роджера тоже сжалось, он не мог говорить.

МакЛарен вздохнул и опустил голову. Подошедшая к нему сзади корова мягко ткнулась в него носом, и мужчина положил руку ей на спину, словно в поисках поддержки у животного, которое продолжало спокойно жевать свою жвачку.

— Священник сказал нам, что мы должны очистить это место огнем, потому что от него разит дьяволом. Повешенного никто не знал. И неизвестно, был ли это просто бедняга, покончивший с собой от отчаяния, или кто-то его убил.

— Я... понимаю, — Роджер буквально вытолкнул слова из горевшего горла, и МакЛарен резко взглянул на него.

Его челюсть отвисла, глаза выпучились, и Роджер понял, что в тепле позволил одеялу сползти с плеч. МакЛарен смотрел прямо на горло, где даже в сумрачном красноватом свете был, несомненно, отчетливо виден синеватый шрам от повешения.

МакЛарен попятился, — или попытался это сделать — но отступать было некуда. С низким булькающим звуком он прижался к мохнатому боку коровы, которой, судя по всему это очень не понравилось, и она жестко наступила копытом на ногу хозяина. По крайней мере, боль и ярость вывели МакЛарена из оторопелого состояния, и когда он с помощью ударов и проклятий выпростал ногу, то храбро повернулся к Роджеру, выпятив челюсть.

— Зачем ты пришел сюда, a taibhse?[153], — тихо спросил он, сжав кулаки. — Какой бы грех я ни совершил, тебе я ничего не сделал. Я непричастен к твоей смерти — и это я сказал, что нужно закопать твое тело под плитой очага, прежде чем сжигать тот дом. Священник бы не позволил тебе лежать на кладбище, так ведь? — добавил он, явно из страха, что призрак повешенного пришел жаловаться на погребение его бренных останков в неосвященной земле.

Роджер вздохнул и потер рукой лицо, шурша щетиной. Позади МакЛарена он видел несколько привлеченных его криками любопытных лиц, которые вглядывались в сумрачный хлев из комнаты.

— Есть ли у вас в доме четки с распятием, сэр? — спросил Роджер.

***

НОЧЬ БЫЛА ДЛИННОЙ и неспокойной. Бабуля Уоллес выхватила ребятишек из кровати Бака, словно боялась, что он слопает их, как только она отвернется, и положила спать с собой на выдвижной лежанке[154]. А старшие дети спали либо с родителями, либо завернувшись в одеяла возле очага. Роджер разделил кровать для прокаженных с Баком. Способность Роджера держать в руках четки и целовать распятие, когда он руководил всем семейством при чтении вслух молитвы Розария, с трудом убедила Ангуса МакЛарена не вышвырнуть его в ночь, помочившись затем на порог, чтобы Роджер не вернулся. Но отношения к нему это не изменило.

Роджер сомневался, что Бак спал лучше, поскольку, едва рассвело, его предок выбрался из кровати, заявив, что ему срочно нужно в уборную. Роджер столь же быстро подскочил и со словами «я помогу» натянул на себя все еще влажные рубашку и бриджи.

Он был рад увидеть, что на самом деле помощь Баку не потребовалась. Шел он напряженной походкой и прихрамывал, но плечи держал ровно, не задыхался и не синел.

— Если они считают тебя мстительным духом, то что, черт побери, они думают обо мне? — полюбопытствовал Бак, как только они вышли из коттеджа. — И уж конечно, ты мог просто один раз прочесть «Отче наш», а не заставлять всех произносить пять декад Розария[155], из-за чего пропал ужин!

— Ммфм.

Бак, разумеется, прав, но в тот момент Роджер был слишком расстроен, чтобы подумать об этом. Кроме того, ему хотелось дать людям время оправиться от шока.

— Ужин не пропал, — сердито возразил он. — Только репа чуть подгорела.

— Только и всего! — отозвался Бак. — В доме до сих пор воняет. А женщины тебя возненавидели и пересолят твою кашу, вот увидишь. Куда мы премся? Нам надо вон туда.

Он указал на дорожку слева, которая и вправду вела к стоявшей на открытом месте уборной.

Роджер раздраженно зарычал, но последовал за Баком. Сегодня утром он был рассеянным, выбитым из колеи. Хотя совершенно понятно, почему.

«Сказать сейчас?» — подумал он, глядя, как за Баком закрылась дверь уборной. Но хотя нужник был двухместным, Роджер не собирался обсуждать то, что должен был сказать, в настолько тесных условиях — независимо от того, насколько интимной являлась сама тема.

— Целитель, — сказал он в закрытую дверь, выбрав самый простой способ начать разговор. — МакЮэн. Он обещал прийти сегодня, чтобы тебя осмотреть.

— Меня не нужно осматривать, — огрызнулся Бак. — Я в порядке!

Роджер уже довольно хорошо знал этого человека, чтобы уловить скрывавшийся за бравадой страх, и ответил соответственно.

— Ага, точно. Что ты чувствовал? — полюбопытствовал он. — Когда целитель положил на тебя руку?

В ответ — тишина.

— Ты что-нибудь ощутил? — спросил Роджер после того, как молчание затянулось дольше, чем это необходимо для отправления физиологических потребностей.

— Может быть, — неохотно ответил Бак глухим голосом. — А может, и нет. Я уснул, пока он выстукивал по моей груди, что твой дятел, выискивающий в дереве личинок. А что?

— Ты понял, что он тебе сказал? Когда прикоснулся? — Бак был законником в своем времени и должен был изучать латынь.

— А ты?

Чуть скрипнула доска, зашуршала одежда.

— Я понял. И ответил ему то же самое, когда он уходил.

— А я спал, — упрямо повторил Бак.

Он явно не хотел говорить о целителе, но Роджер мрачно подумал, что, хочет Бак этого или нет, а ему придется.

— Давай, выходи оттуда, МакЛарены уже все стоят во дворе со скрещенными ногами.

Обернувшись, Роджер удивился, увидев, что МакЛарены действительно вышли во двор.

Правда, не все, а только Ангус и высокий мальчик — явно тоже МакЛарен, судя по фигуре. Он казался знакомым — был ли он в доме вчера вечером? Они наклонились друг к другу, взволнованно разговаривая, и парнищка указывал на дальнюю дорогу.

— Выходи, — резко и настойчиво повторил Роджер. — Кто-то едет. Я слышу лошадей.

Дверь уборной распахнулась, и, запихивая рубашку в штаны, Бак выскочил, словно чертик из табакерки. Его грязные волосы спутались, но взгляд был настороженным, и выглядел предок вполне здоровым, — что обнадеживало.

Лошади уже перевалили через вершину холма — их было шесть: четверо мохнатых шотландских горных пони, которых местные называли «гаррон», одна заурядная поджарая кобыла и поразительно красивый гнедой с черной гривой. Бак схватил Роджера за руку так, словно лошадь вцепилась зубами.

— A Dhia![156] — спросил Бак вполголоса. — Кто это?

### Глава 40. Нечаянные ангелы


Иллюстрация: Мухин Василий. «Ангелы».

© перевод Королькова Полина.

Роджер понятия не имел, кто этот высокий человек на отличной лошади, но судя по почтительному поведению МакЛаренов и по тому, как спутники всадника двигались естественным образом на шаг позади, становилось совершенно ясно, кто он такой. Главным был он.

«Может, это арендатор МакКензи?» — возник у него вопрос. Большинство мужчин были одеты в охотничьи тартаны с переплетением зеленого, коричневого и белого цветов, но Роджер еще не достаточно ознакомился с местными образцами, чтобы определить, пришли они откуда-то поблизости или нет.

Высокий мужчина оглянулся через плечо на поклон МакЛарена и с небрежным интересом посмотрел на Бака и Роджера. В его поведении не было ничего угрожающего, но Роджер осознал, что выпрямился во весь рост, и на мгновение пожалел, что он босиком и небрит, а расстегнутые внизу бриджи трепыхаются на коленях.

По крайней мере и у него был кто-то за спиной: Бак стоял на шаг позади. За неимением времени Роджер не удивился этому, пока не оказался в поле зрения незнакомца.

Мужчина был на дюйм или два ниже его и почти одного с ним возраста, смуглый, симпатичный, чем-то смутно знакомый...

— Доброе утро, сэр, — сказал смуглый человек, вежливо склонив голову. — Меня зовут Дугал МакКензи из замка Леох. А... кто вы такой?

«Господи Иисусе, кровавый ад!» — подумал Роджер. Потрясение прошило его насквозь, и, обмениваясь твердым рукопожатием, он надеялся, что замешательство не отразится на его лице.

— Я — Роджер Джеремайя МакКензи из Кайл-оф-Лохалша, — сказал он, стараясь произносить слова спокойно и, как он надеялся, уверенно, компенсируя свою потрепанную внешность. Сегодня утром горло его работало почти нормально: если Роджер не будет напрягаться, тогда, если повезет, голос не треснет и не забулькает.

— К вашим услугам, сэр, — сказал МакКензи с легким поклоном, удивив Роджера своими изысканными манерами.

Его глубоко посаженные карие глаза посмотрели на Роджера с искренним интересом, — и, казалось, оттенком легкого веселья — прежде чем переместиться на Бака.

— Мой родственник, — поспешно представил Роджер. — Уильям Ба... Уильям МакКензи.

«Когда? — подумал он взволнованно. — Бак уже родился? Узнает ли Дугал имя Уильям Баккли МакКензи? Но нет, он еще не мог родиться: невозможно существовать параллельно в одно и то же время, ведь так?»

Вопрос Дугала МакКензи, хоть и прервал этот поток замешательства в его голове, но Роджер пропустил его мимо ушей. Однако Бак ответил:

— Сына моего родственника похитили, — сказал он, оглядывая Дугала с той же — о Господи! — с той же беспечной уверенностью, что отражалась на лице другого МакКензи. — Около недели назад его похитил человек по имени Кэмерон. Роберт Кэмерон. Может быть, вы знаете такого человека?

Дугал, конечно, не знал, что неудивительно, ведь Кэмерон не существовал здесь еще неделю назад. Но он совещался со своими людьми, задавал толковые вопросы, выражал открытое сочувствие и беспокойство, которые одновременно и утешали Роджера, и заставляли чувствовать, что его вот-вот вырвет.

До этого момента Дугал МакКензи был всего лишь именем на странице истории, мимолетно, хотя и ярко, воссозданным отдельными воспоминаниями Клэр. Теперь же он надежно восседал рядом с Роджером под утренним солнцем на скамейке перед домом МакЛаренов, его шершавый плед попахивал мочой и вереском, а двухдневная щетина скрипела, когда он в раздумьях почесывал челюсть.

«Он мне нравится, да поможет мне Бог! И, спаси меня Господь, я знаю, что с ним случится...»

Роджер был не в силах отвести глаз, сосредоточенных на ключичной впадине под сильной загорелой шеей Дугала, обрамленной открытым воротом его помятой рубахи. Наконец, он переключился, взамен скользнув взглядом по рыжим волоскам на запястье Дугала, поймавшим солнечный свет, когда тот указывал на восток, рассказывая о своем брате, вожде клана МакКензи.

— Сам Колум не путешествует, но будет рад приветствовать вас обоих, если вы окажетесь рядом с Леохом во время своих поисков.

Он улыбнулся Роджеру, и тот ответил тем же, согретый этой улыбкой.

— Куда вы намерены двинуться сейчас?

Роджер глубоко вздохнул: «Действительно, куда?»

— Думаю, на юг. Уильям не нашел никаких следов Кэмерона в Инвернессе, поэтому я думаю, тот направляется в Эдинбург, чтобы сесть там на корабль.

Дугал, поджав губы, кивнул задумчиво.

— Ну, хорошо, тогда, — он повернулся к своим людям, которые сидели на камнях вдоль дороги, и позвал их. — Джорди, Томас — мы одолжим ваших лошадей этим людям, заберите свои сумки. У вас мало шансов догнать негодяя пешком, — сказал он, поворачиваясь к Роджеру. — Он, должно быть, верхом и двигается быстро, иначе бы вы обнаружили хоть какие-то его следы.

— Я... спасибо, — выдавил Роджер.

Его пробрал глубокий озноб, несмотря на то, что солнце светило ему в лицо.

— Вы должны... я хочу сказать... вы очень добры. Мы вернем их, как только сможем... Или отправим, если... если нас что-нибудь задержит.

— Moran taing[157], — пробормотал Бак, кивая Джорди и Томасу, которые кивнули в ответ, взглянув мрачно, но философски на перспективу вернуться пешком туда, откуда они пришли.

Откуда все они взялись? Очевидно, Ангус МакЛарен послал своего сына вчера вечером перед ужином, чтобы тот позвал Дугала взглянуть на его гостей, вызывающих опасение. Но тогда Дугал и его люди должны были находиться где-то поблизости...

Звяканье металла, с которым Джок бросил на землю рядом с Дугалом явно тяжелую сумку, дал ему ключ к разгадке. Квартальный день. Дугал собирал арендную плату для брата и, вероятно, теперь возвращался в Леох. Большая часть арендной платы обычно вносилась натурой — ветчина, куры, шерсть, соленая рыба — вероятно, отряд Дугала сопровождали одна или несколько повозок, которые мужчины оставили там, где провели прошлую ночь.

Ангус МакЛарен и его старший сын стояли чуть в стороне, с подозрением глядя на Роджера, словно тот мог расправить крылья и улететь. Дугал с улыбкой повернулся к Ангусу и сказал на гэльском:

— Не волнуйся, дружище, они не более призраки, чем мы с парнями.

— Не забывай ублажать странников, — произнес Бак на том же языке, — потому что некоторые таким образом нечаянно принимают ангелов[158].

Все удивленно уставились на него. Дугал рассмеялся, и люди поддержали его. Ангус лишь издал горлом учтивый звук и, переступив с ноги на ногу, заметно расслабился. Словно по сигналу — а, скорее всего, так и есть — дверь отворилась, и из нее вышли миссис МакЛарен и Элли со стопкой деревянных мисок и дымящимся горшком каши. Один из маленьких МакЛаренов шел следом, осторожно держа солонку обеими руками.

В общем гомоне раздачи и поедания каши — женщины пересолили его овсянку, хотя и не очень сильно — Роджер тихо спросил Дугала:

— Неужели МакЛарен послал за вами, чтобы вы взглянули, не привидение ли я?

Дугал удивился, но потом улыбнулся, приподняв уголок рта. Так улыбалась Брианна, если хотела проигнорировать шутку, которая не казалась ей смешной, или когда замечала что-то смешное, чем не собиралась делиться с компанией. От неожиданности узнавания Роджера пронзила жгучая боль, и ему пришлось на мгновение опустить глаза и прочистить горло, чтобы взять под контроль свой голос.

— Нет, дружище, — небрежно бросил Дугал и тоже опустил глаза, обтирая миску кусочком черствой лепешки, которую достал из седельной сумки. — Он подумал, что я смогу помочь вам в ваших поисках.

Он перевел взгляд прямо на шею Роджера и взметнул темную густую бровь:

— Хотя, присутствие полу-висельника у твоей двери вряд ли не вызывает вопросов, не так ли?

— По крайней мере, полу-висельник может ответить на эти вопросы, — вставил Бак. — Не то, что тот, с фермы наверху, так?

Это поразило Дугала: он положил ложку и вытаращился на Бака, который уставился на него в ответ, приподняв одну светлую бровь.

Святой Боже!.. Они вообще замечают это? Ну, хоть кто-то из них? Несмотря на светившее солнце, было не жарко, но Роджер чувствовал, как струйки пота побежали по позвоночнику. Дело даже, скорее, в позе и в выражении лиц, чем в их чертах, и все же оттенок сходства между этими двумя был ясен как... ну, как этот длинный прямой нос на обоих лицах.

Роджер мог видеть чувства, мелькающие на лице Дугала: удивление, любопытство, подозрение.

— И какое отношение вы имеете к тому, кто был наверху? — спросил он, слегка дернув подбородком в сторону сгоревшей фермы.

— Насколько я знаю, никакого, — ответил Бак, пожав плечами. — Я только имею в виду, что если вы хотите знать, что случилось с моим родственником, вы можете спросить у него. Нам нечего скрывать.

«Большущее спасибо», — подумал Роджер, искоса взглянув на своего предка, который ласково улыбнулся ему в ответ, и снова принялся осторожно поедать соленую овсянку. «Какого черта ты это сказал, можно узнать?»

— Меня повесили по ошибке вместо другого человека, — сказал он как можно небрежнее, но ощутил, как голос заскрежетал по сжавшемуся горлу, и ему пришлось остановиться, чтобы прочистить его. — Это случилось в Америке.

— В Америке, — повторил Дугал с нескрываемым изумлением.

Теперь все уставились на Роджера: и люди Дугала, и оба МакЛарена.

— Что сподвигло вас отправиться в Америку и, если на то пошло, что заставило вернуться тогда?

— У моей жены там родственники, — ответил Роджер, гадая, какого черта затеял Бак. — В Северной Каролине, на реке Кейп Фир.

Он едва не назвал Гектора и Джокасту Кэмерон, но во время вспомнил, что Джокаста была сестрою Дугала. Кроме того, именно Каллоден заставил Кэмеронов перебраться в Америку, а Каллодена еще не случилось.

«И он не доживет до этого часа», — подумал Роджер, изучая лицо Дугала, пока тот говорил, и чувствуя ошеломительный ужас. Дугал умрет за несколько часов до самой битвы, на чердаке Каллоден-Хауса близ Инвернесса, когда кинжал Джейми Фрейзера вонзится в эту впадинку под его горлом.

Роджер кратко рассказал историю своего повешения и спасения, опустив обстоятельства Войны Регуляторов и исключив роль Бака в своем повешении. Он чувствовал присутствие Бака рядом, и потому намеренно склонился вперед, чтобы не смотреть на него. Он не мог смотреть на него, не желая придушить его. Как бы там ни было, Роджеру все равно хотелось его задушить.

Он с трудом мог говорить, когда закончил, и сердце его колотилось в ушах от сдержанной ярости. Все смотрели на него с гаммой переживаний от благоговейного страха до сочувствия. Элли МакЛарен откровенно шмыгала носом, утираясь подолом своего передника, и даже ее мать выглядела так, словно слегка пожалела о соли. Ангус кашлянул и протянул Роджеру глиняную бутылку, в которой оказалось пиво, и очень приятное. Он пробормотал слова благодарности и отхлебнул, избегая смотреть в глаза окружающим.

Дугал кивнул рассудительно, затем повернулся к Ангусу.

— Расскажи мне о том человеке сверху, — попросил он. — Когда это случилось, и что ты об этом знаешь?

Лицо МакЛарена слегка утратило свою естественную яркость цвета, и он стал выглядеть так, будто захотел вернуть выпитое пиво.

— Шесть дней назад, a ghoistidh[159].

Он дал краткий и гораздо менее впечатляющий отчет, чем накануне вечером, но это была та же самая история.

Дугал с задумчивым видом тихонько постукивал пальцами по колену.

— Эта женщина, — проговорил он, — ты знаешь, куда она ушла?

— Я... э-э... слышал, что вроде бы она направилась в Крейнсмуир, сэр.

Цвет лица МакЛарена вернулся с лихвой, и он старательно избегал сурового взгляда своей жены.

— Крейнсмуир, — повторил Дугал. — Что ж, хорошо. Пожалуй, тогда я найду ее и просто поговорю. Как ее зовут?

— Избистер, — выпалил МакЛарен. — Гейлис Избистер.

Роджер не почувствовал на самом деле, как земля содрогнулась под его ногами, но был весьма удивлен, что этого не произошло.

— Избистер? — брови Дугала взлетели. — Она что, с северных островов?

МакЛарен пожал плечами, в старательной пантомиме неведения и безразличия. Но у него был такой вид, словно кто-то предпринял серьезную попытку вскипятить ему голову, и Роджер увидел, как Дугал снова скривил губы.

— Что ж, — сухо проговорил он. — Ну, тогда оркнейскую женщину, возможно, будет нетрудно отыскать в месте размером с Крейнсмуир[160].

Дугал приподнял подбородок в сторону своих людей, и все они поднялись как один, когда он встал. Роджер и Бак поднялись тоже.

— Удачи вам, джентльмены, — сказал Дугал, кланяясь. — Я распространю весть о вашем мальчике. Если я что-нибудь узнаю, куда мне сообщить?

Роджер в замешательстве переглянулся с Баком. Он не мог просить передать вести в Лаллиброх, поскольку был в курсе отношений между Брайаном Фрейзером и его зятьями.

— Вы знаете место под названием Шерифмуир? — спросил он, выбирая какое-нибудь другое место, которое, как он знал, существовало в настоящее время. — Там должен быть хороший постоялый двор — впрочем, на этом и все.

Дугал хоть и выглядел удивленным, но кивнул.

— Да, сэр. Я сражался при Шерифмуире с графом Марским, и мы ужинали там с ним однажды вечером, мой отец, брат и я. Хорошо, я отправлю туда весть, если таковая будет.

— Спасибо.

Слова прозвучали сдавленно, но достаточно ясно. Дугал сочувственно кивнул ему и отвернулся, чтобы попрощаться с МакЛаренами. Но, остановленный внезапной мыслью, он обернулся.

— Я не думаю, что вы действительно ангел, ведь так? — спросил он на полном серьезе.

— Так, — ответил Роджер и улыбнулся насколько это возможно, невзирая на холод в животе. «И ты не тот, кто разговаривает с призраком».

Он стоял рядом с Баком и смотрел, как МакКензи уходят, и Джорди с Томасом без особых усилий поспевают за ними, пока лошади медленно идут по крутой каменистой дороге.

В его голове пронеслась фраза: «Блаженны те, кто не видел, но уверовал»[161]. Но возможно, не вера есть благословение, а отсутствие возможности лицезреть. Очевидность иногда бывает чертовски ужасной.

***

РОДЖЕР ОТТЯГИВАЛ ИХ собственный отъезд, насколько позволяли приличия, в надежде на возвращение доктора МакЮэна, но когда солнце поднялось высоко, стало ясно: МакЛарены хотят, чтобы они ушли, и Бак хотел идти тоже.

— Я в порядке, — сказал он сердито и ударил себя кулаком в грудь. — Звучит, как барабан.

Роджер хмыкнул скептически и удивился. Боли не было. Он едва удержался, чтобы не схватиться рукой за горло: но не было нужды привлекать к себе внимание, даже если они и уходили сейчас.

— Что ж, хорошо.

Он повернулся к Ангусу МакЛарену и Стюарту, который услужливо наполнил фляжку Роджера в надежде поторопить их к отбытию и теперь стоял, держа ее, капающую, в руках.

— Благодарю вас за гостеприимство, сэр, и за доброту к моему родственнику.

— О, — сказал МакЛарен, и на его лице отразилось явное облегчение от того, что гость определенно попрощался. — Все в порядке. Не беспокойтесь.

— Если... если придет целитель, не поблагодарите ли его за нас? И скажите, что я постараюсь увидеться с ним на обратном пути.

— На обратном пути?.. — повторил МакЛарен с меньшим энтузиазмом.

— Да. Мы направимся в Лохабер, в земли Кэмеронов. Но если мы не найдем там следов моего сына, то, скорее всего, вернемся этой дорогой — возможно, заглянем в замок Леох, чтобы узнать новости.

От этих слов лицо МакЛарена прояснилось.

— О, да, — проговорил он сердечно. — Мысль хорошая. Удачи!

### Глава 41. В которой все сходятся в одном месте


Иллюстрация: Панни Оля. «А сейчас ты умрешь, амиго».

© перевод Коровина Юлия.

— Слушай, не то чтобы я не хочу помогать твоей маме, — в третий раз повторил мистер Бьюкен. — Но не могу же я допустить, чтобы преступники запросто ходили по моему дому и бесчинствовали, когда в нем мои девочки. Правда, ведь?

Джем согласно закивал, хотя мистер Бьюкен на него не смотрел: он вглядывался в зеркало заднего вида, то и дело оборачиваясь через плечо, словно думал, что кто-то их преследует. Из-за этого Джему тоже захотелось посмотреть назад, но он не мог увидеть, что там, не встав на коленки и не развернувшись, а на его коленях заснула Мэнди.

Было поздно, и Джем зевнул, даже не прикрывшись ладошкой. Он хотел извиниться, но решил, что мистер Бьюкен не заметил. Почувствовав, что поднимается отрыжка, он все-таки прикрыл рот, ощутив привкус уксуса от рыбы с жареной картошкой. Мистер Бьюкен купил рыбный ужин и для мамы: коричневый бумажный пакет стоял возле ног Джема на полу, чтобы не запачкать жиром сиденье.

— Ты знаешь, когда твой папа должен вернуться? — вдруг спросил мистер Бьюкен, опустив взгляд на Джема. Тот покачал головой, ощутив, как рыба с картошкой тошнотворным комком поднимаются к горлу.

Мистер Бьюкен поджал губы, будто хотел сказать что-то, чего, по его мнению, говорить не следует.

— Папочка... — пробормотала Мэнди. Засопев, она уткнулась головой Джему в ребра и снова уснула.

Джем чувствовал себя ужасно, ведь сестра даже не знала, где сейчас папа. Скорее всего, она думала, что тот просто отправился на заседание ложи или куда-нибудь еще.

Мама сказала, что папа вернется, как только поймет, что Джема нет в прошлом у дедушки. «Но как? — подумал он, и ему пришлось прикусить губу, чтобы не заплакать. — Как папа узнает?» Было темно, но приборная панель отбрасывала свет. Если он заплачет, мистер Бьюкен может это заметить.

В зеркале заднего вида вспыхнул свет фар, и Джем поднял глаза, украдкой вытерев рукавом нос. Он разглядел приближающийся сзади белый грузовой автофургон. Мистер Бьюкен пробормотал что-то вполголоса и вдавил педаль газа.

***

БРИАННА, КАК НАСТОЯЩИЙ охотник, приготовилась ждать, войдя в состояние физической расслабленности и мысленной отстраненности, когда ум и тело как будто сами по себе, но способны начать действовать совместно, как только появится мало-мальски достойная внимания добыча. Мыслями она вернулась в Ридж, заново проживая охоту на опоссума со своим кузеном Йеном. Терпкая липкость факелов из пучков смолистых веток и вызывающий слезы дым, проблеск светящихся глаз на дереве. И вдруг, будто ночной кошмар, ощетинившийся среди ветвей опоссум угрожающе разевает пасть с острыми как иглы зубами, шипит и рычит, словно тарахтящая моторная лодка...

А потом зазвонил телефон. И тотчас Бри уже стояла с ружьем в руке, всем существом пытаясь уловить происходящее в доме. Снова послышалось короткое «др-р-др-р», приглушенное расстоянием, но легко узнаваемое. Звонил телефон в кабинете Роджера, и как только Бри об этом подумала, она увидела вспышку света внутри: дверь кабинета открылась, и звонок резко оборвался.

Кожа на голове дернулась, и Бри на мгновение ощутила себя сородичем загнанного на дерево опоссума. Но опоссум не имел дробовика.

Первым побуждением было пойти и выбить из дома того, кто там находился, потребовав у него объяснений. Брианна бы поставила на то, что это Роб Кэмерон, и от желания вспугнуть его, словно куропатку, и вывести на улицу под дулом дробовика, ее рука в предвкушении крепче сжалась на этом самом дробовике. Джем теперь с ней, и Кэмерон знал бы, что живым он ей больше не нужен.

Но. Бри помедлила в дверях башни, глядя вниз.

Но, кто бы ни был в доме, он снял трубку. Будь я грабителем, я бы не стала отвечать на телефон в доме, который граблю. Разве что, решила бы, что звонок разбудит хозяев.

Тот, кто находился в доме, уже знал, что дом пуст.

«Quod erat demonstrandum»[162], — с мрачным удовлетворением произнес в голове Бри голос ее отца. Кто-то в доме ожидал звонка.

Брианна вышла наружу и полной грудью вдохнула свежий холодный аромат дрока, вытеснивший из легких затхлый мускус башни. Сердце бешено колотилось, а мозг работал еще быстрее. Кто мог звонить ему... им? Чтобы сообщить о чем?

Вероятно, кто-то следил перед этим и видел, как она ехала по лесной дороге. Возможно, они звонили, чтобы сказать Робу, что Бри снаружи, в башне. Нет, в этом нет смысла. Неизвестные уже находились в доме, когда она приехала. Если бы кто-то видел, как она идет, то позвонил бы в дом тогда.

— Ita sequitur... [163] — пробормотала она.

Отсюда следует: если звонили не из-за нее, это могло быть предупреждение, что кто-то — полиция, но почему? — приближается к Лаллиброху. Или известие о том, что какой-нибудь сообщник нашел детей.

Металл ружейного ствола скользил в ее потной ладони, и потребовалось заметное усилие, чтобы удержать дробовик. Но гораздо сложнее было не ринуться к дому.

Нужно набраться терпения и подождать. Если кто-то отыскал детей, она не сможет добраться до дома Бьюкенов вовремя, чтобы защитить их: ей придется надеяться на Фиону, Эрни и городскую полицию Инвернесса. Но если детей схватили, то наверняка человек, находившийся в доме, немедленно его покинет. «Если только этот ублюдок Роб не хочет задержаться в надежде застать меня врасплох и...» Несмотря на дробовик в руке, от этой мысли неприятно скрутило глубоко внутри — Брианна узнала призрачное прикосновение пениса Стивена Боннета.

— Я убила тебя, Стивен, — вполголоса проговорила она. — И я рада, что ты мертв. Очень скоро у тебя в аду может появиться компаньон. Проследи, чтобы для него разожгли огонь, ладно?

Слова вернули ей присутствие духа, и, присев на корточки, Брианна принялась спускаться гусиным шагом по склону холма сквозь дрок. Она двигалась не по тропе, которая просматривалась из дома, а наискосок — так, чтобы оказаться возле огорода. Даже в темноте она не хотела рисковать: на небе всходил полумесяц, хотя он лишь иногда проглядывал сквозь стремительно несущиеся облака.

Услышав шум приближающейся машины, Брианна подняла голову. Вглядываясь поверх кустов сухого ракитника, она сунула руку в карман, чтобы пересчитать россыпь патронов для дробовика. Четырнадцать. Должно хватить.

В голове мелькнуло замечание Фионы о баллистике, а также неясное напоминание о возможности сесть в тюрьму за массовое убийство. Бри рискнула бы ради удовольствия прикончить Роба Кэмерона, но ей пришла в голову неприятная мысль, что, хотя он больше не нужен ей, чтобы найти Джема, необходимо выяснить, что, черт возьми, происходит. И хотя полиция могла найти человека с плотины, однако, если в этом замешана какая-то банда, то, вероятно, только у Роба удастся выяснить, кто остальные и чего они хотят.

Свет фар, подпрыгнув на дороге, упал на двор, и Брианна резко поднялась. Загорелся прожектор с датчиком движения, осветив белый автофургон Эрни, который не спутаешь ни с каким другим из-за надписи на боку: «БЬЮКЕН ЭЛЕКТРИКА. ВСЕ ВИДЫ РАБОТ, ЗВОНИТЕ: 01463 775 4432», — с рисунком перебитого кабеля, плюющегося искрами.

— Чертов ад, — выругалась Брианна. — Чертов проклятый ад!

Дверь фургона открылась, и из нее выскочил Джем, потом он повернулся, чтобы помочь Мэнди, казавшейся всего лишь темным пятнышком внутри грузовика.

— ВЕРНИСЬ В ФУРГОН! — взревела Брианна и сиганула по склону вниз, оскальзываясь на перекатывающихся камешках и подворачивая лодыжки в упругих зарослях вереска. — ДЖЕММИ! В МАШИНУ!

Джем обернулся, его лицо выглядело белым в ярком свете прожектора. Но было слишком поздно: распахнулась парадная дверь, и на улицу выбежали две темные фигуры, ринувшись прямо к фургону.

Не тратя времени даром, Бри помчалась, что есть мочи. Дробовик был бесполезен на любом расстоянии... Или, может быть, нет. Брианна с размаху остановилась, вскинула ружье и выстрелила. Дробь разлетелась по зарослям дрока со звуком, похожим на свист крошечных стрел, но грохот выстрела остановил злоумышленников.

— НАЗАД В ФУРГОН! — крикнула Бри и выстрелила снова.

Бандиты поскакали к дому, а Джем, слава Богу, прыгнул в машину, будто вспугнутая лягушка, и захлопнул дверь. Эрни, который только что вышел, постоял немного, таращась на склон, но потом, поняв, что произошло, вдруг опомнился и тоже юркнул в свою дверь.

Брианна принялась перезаряжать при свете прожектора. Как долго он не погаснет, если никто не будет двигаться рядом? Она вставила новый патрон и побежала к фургону Эрни. Еще одни фары неожиданно привлекли ее внимание к дороге. Пресвятая Мария, Матерь Божья, а это еще кто? Пожалуйста, Господи, пусть это будет полиция...

Прожектор погас, а затем почти сразу же загорелся снова, когда во двор на полной скорости въехала вторая машина. Люди в доме, высовываясь из окна гостиной, что-то кричали в сторону нового фургона — да, это оказался еще один грузовик, очень похожий на машину Эрни, только на боку у него было написано: «ПОУЛТНИ, ПОСТАВЩИК ПРЕКРАСНОЙ ДИЧИ», — и изображен дикий кабан.

— Пресвятая Мария, Матерь Божья, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей...

Нужно добраться до грузовика Эрни раньше, чем... Слишком поздно. Фургон «Прекрасная дичь» взревел и врезался в бок грузовика Эрни, сдвинув его на несколько ярдов. Единственное, что слышала Брианна, это резкий, словно вонзившийся в ее сердце бур, крик Мэнди.

— Твою ж мать... Иисус твою Рузвельт Христос!

Времени на то, чтобы обогнуть двор, не было, и, пробежав прямо через него, Брианна, как следует прицелившись, в клочки разнесла зарядом дроби переднюю шину фургона «Прекрасная дичь».

— ОСТАВАЙТЕСЬ В ГРУЗОВИКЕ! — крикнула Брианна, заряжая второй патрон и одновременно направив ствол дробовика на лобовое стекло. Мелькнуло что-то белое, когда, по крайней мере, двое спрятались, пригнувшись под приборной панелью.

Мужчины в доме (да, оба оказались мужчинами) что-то орали друг другу, и людям в фургоне, и ей. В основном, тщетные увещевания и оскорбления, но один из них теперь указывал другим, что ее оружие — это дробовик, а потому опасно только с близкого расстояния, да и рассчитано всего на два выстрела.

— Всех нас не перестреляешь, цыпочка!

Это крикнул из грузовика «Поултни» Роб Кэмерон. Не потрудившись ответить, Брианна подбежала ближе к дому, и окно гостиной рассыпалось брызгами стекла.

Пот щекотно тек по ее бокам. Переломив ружье, она вставила на место новые патроны. Ей казалось, что она действует заторможено — но остальной мир двигался еще медленнее. Не ощущая, насколько быстро она перемещается, Брианна приблизилась к грузовику Эрни и прислонилась спиной к двери, за которой укрылись Джем и Мэнди. Стекло на несколько дюймов опустилось, и изнутри сильно пахнуло рыбой и солодовым уксусом[164].

— Мам...

— Мама! Мамочка!

— Черт возьми, Брианна! Что происходит?

— Кучка психов пытается убить меня и забрать моих детей, Эрни, — громко ответила Бри, стараясь перекричать плачущую Мэнди. — А на что это похоже? Может, заведешь машину, а?

Отсюда было трудно метко выстрелить по другому фургону, да и просматривался лишь один его бок. Брианна услышала, как с другой стороны машины открылась дверь, и увидела, как в разбитом окне дома что-то шевельнулось.

— Прямо сейчас будет в самый раз, Эрни.

Бри не забыла, что у одного из ублюдков ее винтовка. Оставалось только надеяться, что они не знают, как ею пользоваться.

Эрни лихорадочно поворачивал ключ и нажимал педаль газа. Было слышно, как он вполголоса молится, но двигатель захлебнулся, и стартер лишь бесполезно жужжал. Прикусив нижнюю губу, Бри широким шагом обошла грузовик спереди и увидела человека из фургона «Прекрасная дичь». К ее удивлению, это оказалась женщина — невысокая, коренастая фигура в балаклаве[165] и старой куртке от «Барбур». Брианна вскинула ружье к плечу, и женщина попыталась отбежать, но запнулась и упала на спину, громко охнув.

Захотелось рассмеяться, но потом Бри увидела, как из грузовика вылезает Кэмерон с ее винтовкой в руке, и желание веселиться испарилось.

— Брось ее сейчас же!

Прижав дробовик к плечу, Брианна направилась к Кэмерону. Тот не знал, как пользоваться оружием: дикими глазами он посмотрел сначала на нее, затем на винтовку, словно надеясь, что та прицелится сама. Потом передумал и отбросил оружие.

Входная дверь дома с треском распахнулась, и Бри услышала, как быстро приближаются бегущие шаги. Она круто развернулась и тоже побежала, едва успев достичь грузовика Эрни, чтобы не подпустить двух мужчин из дома. Один тут же начал пробираться бочком, явно намереваясь обогнуть второй фургон и присоединиться к своим сотоварищам-идиотам. А Роб Кэмерон медленно приближался к Брианне, подняв руки, чтобы показать свои добрые — ха! — намерения.

— Послушай, Брианна, мы не причиним тебе вреда, — сказал он.

В ответ на это Бри зарядила новый патрон, и Роб сделал шаг назад.

— Я серьезно, — нервно произнес он. — Мы хотим с тобой поговорить, только и всего.

— Ну, да, так я и поверила, — ответила Бри, — придумай что получше. Эрни?

— Мам...

— Не вздумай открывать дверь, пока я не скажу, Джемми!

— Мам!

— Ляг на пол, Джем, сейчас же! Вместе с Мэнди!

Брианна слышала, что один мужчина из дома и коренастая женщина снова зашевелились. А второй человек из дома исчез в темноте за пределами круга света.

— ЭРНИ!

— Но мама, кто-то едет!

Все на мгновение замерли, и в ночи отчетливо послышался шум движущегося по дороге к ферме автомобиля. Повернувшись, Бри схватилась за дверную ручку, рывком открыв кабину в тот самый миг, когда двигатель фургона Эрни наконец кашлянул, заурчал в полный голос и ожил. Она бросилась на сиденье, едва не задев ногами голову Джема, выглянувшего из углубления под бардачком. В тусклом свете глаза сына казались огромными.

— Поехали, Эрни, — очень спокойно, вопреки обстоятельствам, произнесла Бри. — Дети, оставайтесь внизу.

В окно рядом с головой Эрни ударил приклад винтовки, и стекло пошло трещинами, образовав звезду. Эрни вскрикнул, но, слава Богу, не заглушил двигатель снова. Еще удар, и стекло разлетелось каскадом сверкающих осколков. Брианна бросила дробовик и, рванувшись через Эрни, потянулась за винтовкой. Ей удалось ухватиться за оружие, но державший ружье мужчина его выдернул. Брианна разъяренно вцепилась в покрытую балаклавой голову и стащила шерстяной шлем, оставив шокированного человека стоять с открытым ртом.

Прожектор погас, погрузив двор во тьму, и перед глазами заплясали яркие пятна. Он снова включился, когда, ревя мотором и сигналя, во двор въехала новая машина. Брианна поднялась с коленей Эрни, пытаясь рассмотреть ее в лобовое стекло, а потом бросилась к другому окну фургона.

Это был обычный темно-синий фиат, который кружил по двору, похожий на игрушку, и гудел во всю мочь, будто свинья во время течки.

— Как думаешь, это друг? — настороженно, но не испуганно спросил Эрни. — Или враг?

— Друг, — выдохнув, ответила Брианна, когда фиат почти наехал на троих стоявших кучкой негодяев: мужчину без маски с винтовкой в руках, женщину в куртке от Барбур, и того парня, который был не Роб Кэмерон. Они бросились в траву, будто тараканы, и Эрни ликующе ударил кулаком по приборной панели.

— Будут знать, засранцы!

Бри с удовольствием бы осталась и досмотрела представление, но, где бы ни находился Кэмерон, он явно был слишком близко.

— Гони, Эрни!

Со страшным хрустом и металлическим скрежетом машина, сильно накренившись, тронулась. Наверное, поврежден задний мост. Брианна только надеялась, что колесо не оторвется.

Синий фиат сновал по двору; он посигналил и помигал фарами в сторону фургона Эрни, а водитель помахал из окна рукой. Брианна осторожно высунула голову и махнула в ответ, а затем, тяжело дыша, откинулась на спинку сиденья. Перед глазами плавали черные пятна, а мокрые от пота волосы прилипли к лицу.

Фургон, медленно тащился по дороге на первой передаче; судя по ужасному скрежету, заднее колесо просело под кузов.

— Мам, — Джем приподнял голову над сиденьем, словно луговая собачка[166]. — Теперь я могу подняться?

— Конечно.

Глубоко вздохнув, Брианна помогла Мэнди выбраться вслед за Джемом. Вздрагивая, малышка тут же прильнула к груди матери.

— Все хорошо, лапочка, — прошептала Брианна в волосы Мэнди, так же сильно прижимаясь к крепкому маленькому тельцу, как и Мэнди к ней. — Все будет хорошо.

Бри взглянула на Джема, который ехал между ней и Эрни. Сын сидел сгорбившись, и, несмотря на то, что в кабине было тепло, сильно дрожал в своей шерстяной клетчатой куртке. Протянув руку, Брианна ласково потрепала сына по затылку.

— Ты в порядке, заяц?

Джем кивнул, но ничего не сказал. Бри обхватила ладонью его маленький, лежавший на колене кулак и крепко сжала, — как для того, чтобы подбодрить сына, так и для того, чтобы ее собственная рука не дрожала.

Эрни прочистил горло.

— Прости, Брианна, — хрипло произнес он. — Я и не знал, что... В смысле, я думал, что будет правильно привезти ребятишек домой после того, как этот Кэмерон ворвался к нам в дом и ударил Фиону. Я...

За ухом Эрни блеснула струйка пота.

— Он что?!

После событий последнего часа личный сейсмограф Брианны зарегистрировал это сообщение всего лишь как импульс: затмевавшие его гораздо бóльшие ударные волны только сейчас начали стихать. Но она задавала вопросы, и Джем понемногу выходил из контуженного состояния, рассказывая о том, что он делал, и все больше возмущаясь миссис Келлехер и полицейским диспетчером. Бри ощутила дрожь в животе: нечто очень похожее на готовность рассмеяться.

— Забудь, Эрни.

Она отмахнулась от его очередных попыток извиниться. Голос у нее хрипел, и в горле саднило от крика.

— Я бы, наверное, сделала то же самое. И мы бы никогда не выбрались без тебя.

Они бы никогда здесь и не оказались, если бы не он, но Эрни и без нее понимал это, так что не было смысла тыкать его носом.

— Ну, ммфм.

Пару минут они ехали молча, затем Эрни, взглянув в зеркало заднего вида, заметил:

— Кстати, та синяя машинка едет за нами, — у него дернулся кадык, когда он сглотнул.

Брианна потерла рукой лицо, затем оглянулась. Так и есть, фиат тащился за ними на небольшом расстоянии.

Эрни кашлянул.

— Э-э... Куда тебя отвезти, Бри? Просто я не совсем уверен, что у нас получится доехать до города. Но по пути на главной трассе — автозаправка со станцией техобслуживания. Я бы туда заехал. У них есть телефон, и ты сможешь позвонить в полицию, пока я разбираюсь с фургоном.

— Не звони в полицию, мам, — сказал Джем, раздув от отвращения ноздри. — От них никакого проку.

— Ммфм, — уклончиво произнесла она и вопросительно взглянула на Эрни. Тот кивнул и сжал челюсти.

Бри и сама была против того, чтобы звонить в полицию — но из опасения, что, стараясь помочь, они будут слишком любопытны. Ей удалось отвлечь внимание следователей от щекотливого вопроса о том, где ее муж находился прошлой ночью, сказав им, что он уехал в Лондон, чтобы посетить читальный зал Британского музея, и что она позвонит ему, как только вернется домой. Если полиция узнает о перестрелке в коррале О-Кей, то обратит самое пристальное внимание на ее личную жизнь. И не потребовалось напрягать воображение, чтобы понять: полиция немедленно заподозрит ее в причастности к исчезновению Роджера, поскольку она не могла предъявить мужа или сказать им, где он. Возможно, никогда не сможет. Бри с трудом сглотнула.

Единственным выходом было бы заявить, что они поссорились, и Роджер ушел от нее — но в свете недавних событий это прозвучит довольно неубедительно. И она в любом случае не сказала бы ничего подобного при детях.

Так что, единственное, что в данный момент можно сделать — остановиться на заправке. Если синий фиат последует за ними, она, по крайней мере, обретет союзника. А если это полиция, инкогнито... Что ж, будем решать проблемы по мере их возникновения. Адреналин уже перестал кипеть в ее крови, Бри отошла от шока. Она чувствовала себя отрешенной, сонной и очень, очень усталой. Рука Джемми расслабилась в ее ладони, однако он все еще сжимал ее большой палец.

Закрыв глаза, Брианна откинулась на спинку сиденья и медленно провела свободной рукой по изгибу позвоночника Мэнди. Ее маленькая девочка уснула, уткнувшись в грудь матери, а сын прислонил голову к ее плечу, и ответственность за детей тяжелой ношей легла на сердце.

***

РЯДОМ С ЗАПРАВОЧНОЙ станцией находилось кафе «Маленький шеф-повар». Бри предоставила Эрни говорить с механиком, а сама вытаскивала из машины детей. Больше она не оглядывалась: синий фиат решил не прижиматься к ним, а отстал на почтительное расстояние, пока фургон, лязгая и скрипя полз по шоссе со скоростью двадцать миль в час[167]. Если бы водитель не хотел с ней разговаривать, он бы уехал и исчез. Может, ей удастся выпить чашку чая, прежде чем придется иметь с ним дело.

— Жду не дождусь, — пробормотала она. — Джем, открой дверь, ладно?

Мэнди на руках была неподвижной, словно мешок с цементом, но зашевелилась, почувствовав запах еды. Бри затошнило от вони старого масла для жарки, подгоревшей картошки фри и синтетического сиропа для блинчиков, но она заказала мороженое для Джема и Мэнди и чашку чая для себя. Уж чай-то — даже в таком заведении — испортить невозможно.

Чашка чуть теплой воды и пакетик чая «PG» убедили ее в обратном. Это не имело значения: Бри сомневалась, что сможет проглотить даже воду — настолько стиснуло горло.

Благословенное оцепенение от шока рассеивалось, — как бы ей ни хотелось, чтобы оно по-прежнему обволакивало ее, будто одеяло. Кафе с метрами и метрами белого линолеума, усеянного следами, казалось слишком ярким; Брианна чувствовала себя уязвимой, как жук на грязном кухонном полу. Ощущение опасности неприятно покалывало кожу на голове, и Бри не сводила глаз с двери, жалея, что не могла принести дробовик внутрь.

Она и не подозревала, что сидящий рядом с ней в кабинке Джем тоже наблюдал за дверью, как вдруг он, увидев-что-то, напрягся.

— Мам! Это мистер Мензис!

Пару секунд разум никак не реагировал ни на слова, ни на внешность человека, только что вошедшего в кафе. Брианна несколько раз моргнула, но мужчина никуда не исчез, а с озабоченным видом шагал к ним. Директор школы Джема.

— Миссис МакКензи, — обратился он к Бри и, потянувшись через стол, горячо пожал ей руку. — Слава Богу, вы в порядке.

— Э-э... Спасибо, — слабым голосом отозвалась Брианна. — Вы... Это были вы? В синем фиате?

Ощущение было такое, словно, собираясь противостоять Дарту Вейдеру[168], она лицом к лицу столкнулась с Микки Маусом.

Мензис даже покраснел за своими очками.

— Э-хм... Ну, да, я... Э-э... — поймав взгляд Джема, он неловко улыбнулся ему. — Значит, ты хорошо заботишься о своей маме, Джем?

— Да, сэр.

Джем явно был готов задать уйму вопросов. Бри взглядом запретила ему это делать и жестом предложила Лайонелю Мензису сесть. Тот сел и набрал воздуха, собираясь что-то сказать, но его прервала подошедшая официантка. Солидная женщина средних лет в толстых чулках и кардигане всем своим видом давала понять, что ей все равно, кто перед ней: космические пришельцы или тараканы, — при условии, что они не осложнят ей жизнь.

— Не заказывайте чай, — кивнула Бри на свою чашку.

— Да, спасибо. Принесите мне... бутерброд с беконом и Айрн-Брю?[169] — нерешительно попросил Мензис, взглянув на официантку. — С томатным соусом.

Женщина не сочла нужным ответить, а лишь захлопнула блокнот и удалилась.

— Итак, — мужчина расправил плечи, словно тот, кто вот-вот предстанет перед расстрельной командой. — Скажите мне одно, если можно. Это Роб Кэмерон был в вашем доме?

— Да, — кратко ответила Бри, с запозданием вспомнив, что Кэмерон — какой-то родственник Мензиса: кузен или вроде того... — А что?

Мензис расстроился. Он был совсем непримечательным мужчиной: очки на бледном лице, вьющиеся, слегка редеющие каштановые волосы. И все же, обычно он выглядел дружелюбным, проявлял присутствие духа и авторитетное спокойствие, что привлекало взгляд и заставляло чувствовать себя рядом с ним уверенно. Сегодня в нем этого заметно не доставало.

— Я боялся, что так и есть. Я слышал... в вечерних новостях, что Роба разыскивает полиция... — Мензис понизил голос, хотя рядом никого не было, — в связи с... ну, с... — он незаметно кивнул в сторону Джема, — с похищением вашего Джеремайи.

— Так и было! — Джем бросил ложку и выпрямился. — Он меня похитил, мистер Мензис! Он обещал, что мы отправимся с ночевкой к Бобби, но вместо этого привез меня к камням и...

— Джем, — тихо произнесла Брианна, но это был ее «Замолчи-Сейчас-Же»-голос, и Джем умолк.

Одарив мать сердитым взглядом, он громко фыркнул.

— Все так и было, — невозмутимо продолжила Бри. — Что вам об этом известно?

Мензис удивленно моргнул.

— Я... ну, ничего. Не могу представить, почему он...

Директор, кашлянув, замолчал и, сняв очки, вытащил из кармана носовой платок и протер их. К тому времени, когда он снова их надел, мужчина взял себя в руки.

— Наверное, вы помните, что Роб — мой кузен. И, конечно, мы вместе посещаем ложу. Да я чуть со стула не упал, когда услышал о нем такое, и решил, что съезжу в Лаллиброх, чтобы перекинуться парой слов с вами и вашим мужем.

Он поднял бровь, но Брианна не отреагировала на этот явный намек на Роджера, и Мензис продолжил.

— И убедиться, что с Джемом все нормально... Ты в порядке, Джем? — прервался он, чтобы очень серьезно обратиться к мальчику.

— О, да, отлично, — беззаботно ответил Джем, хотя выглядел напряженным. — Сэр, — запоздало добавил он и слизнул шоколадное мороженое с верхней губы.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Мензис Джему, и Брианна увидела, как во взгляде за очками появилось немного его обычной теплоты. Не утратив ее, но посерьезнев, директор школы обратился к Брианне. — Я хотел спросить, нет ли тут какой ошибки, но, полагаю, ошибки нет. В свете... всего, что произошло, — он кивнул головой в сторону Лаллиброха и сглотнул.

— Нет, ошибка была, — мрачно произнесла Брианна, пересадив Мэнди на другое колено, — и совершил ее Роб Кэмерон.

Поморщившись, Мензис сделал глубокий вздох, но кивнул.

— Я бы хотел помочь, — просто сказал он.

— Вы определенно уже помогли, — заверила его Брианна, задаваясь вопросом, что же с ним делать. — Ох! Мэнди, ты измазала мороженым все вокруг! Используй салфетку, ради Бога! — игнорируя капризное хныканье, Брианна резкими движениями вытерла лицо дочери.

Мог ли Мензис помочь? Ей так хотелось верить ему: Бри все еще внутренне дрожала и была готова ухватиться за любую предложенную помощь.

Но он — родственник Роба Кэмерона. И, возможно, приехал в Лаллиброх поговорить, а, может быть, — по какой-то другой причине. В конце концов, Мензис мог вмешаться просто для того, чтобы Бри не разорвала в кровавые клочья Роба, а не с целью спасти ее с детьми от него и его подручных в масках.

— Я говорил с Эрни Бьюкеном, — сказал Лайонел, кивнув на витринное стекло. — Он, э-э, похоже, он считает, что вы не захотите привлекать полицию?

— Нет.

Во рту у Брианны пересохло, она глотнула едва теплого чая, пытаясь соображать. Но с каждой минутой это становилось все труднее: мысли рассыпались, словно шарики ртути, разбежавшись в разных направлениях.

— Нет... не сейчас. Мы провели в полиции половину вчерашней ночи. И я просто не в состоянии выдержать новые расспросы.

Брианна глубоко вздохнула и посмотрела Мензису прямо в глаза.

— Я понятия не имею, что вообще происходит, — сказала она. — Я не знаю, зачем Робу Кэмерону понадобилось похищать Джемми...

— Нет, ты зн... — начал Джем, и со свирепым взглядом Бри резко повернулась к нему.

Джем сердито уставился на нее покрасневшими глазами и сжал кулаки. И с внезапной тревогой Брианна узнала готовый взорваться фрейзеровский нрав.

— Всё ты знаешь! — громко возразил Джем, и пара дальнобойщиков возле стойки повернулись к нему. — Я тебе рассказал! Он хотел, чтобы я...

Вздрогнув, Мэнди, которая уже начала клевать носом, проснулась и заревела.

— Хочу к па-а-а-апочке-е-е-е!

Совершенно пунцовый от ярости, Джем резко побледнел.

— Замолчи, замолчи, замолчи! — заорал он Мэнди, которая взвизгнула от ужаса и закричала еще громче, пытаясь вскарабкаться по телу Брианны.

— ПА-А-А-А-ПА-А-А-А-А!

— Джем! — вскочивший на ноги Лайонел Мензис протянул к мальчику руку, но Джем, уже полностью вышедший из себя, буквально прыгал в неистовстве. Все в ресторане глазели на них.

— ОТОЙДИ! — вопил Джем. — ЧЁРТ ПОБЕРИ, не трогай меня! И не трогай мою маму! — и в пылу эмоций он сильно пнул Мензиса по голени.

— Иисусе!

— Джем!

Бри, удерживая отбивающуюся и ревущую Мэнди, до Джема дотянуться не успела: он схватил свою креманку с мороженым, швырнул ее в стену, а затем выбежал из кафе, открыв дверь с таким грохотом, что собиравшимся войти мужчине и женщине пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы не упасть, когда он пролетел мимо.

Брианна внезапно села, оттого, что вся кровь отлила от головы. Пресвятая Мария, Матерь Божья, молись за нас...

В зале воцарилась тишина, если не считать всхлипываний Мэнди, хотя и они утихали по мере того, как ее паника проходила. Малышка зарылась в грудь Брианны, уткнувшись лицом в мягкую куртку.

— Тише, лапочка, — шептала Бри, наклонив голову так, что кудряшки Мэнди щекотали ей губы. — Тише, ну же, все хорошо. Все будет хорошо.

В ответ дочка что-то неразборчиво пробормотала, закончив фразу полным слез «...папочку?».

— Да, — решительно подтвердила Бри. — Мы скоро увидим папочку.

Лайонел Мензис прочистил горло. Он сидел, массируя голень, но потом перестал и махнул в сторону двери.

— Может, мне... сходить за Джемом?

— Нет. С ним все в порядке... В смысле... Он с Эрни — я его вижу.

Джем налетел на идущего к кафе Эрни и вцепился в него, будто морское блюдечко[170]. Они стояли на парковке, едва заметные в свете неоновой вывески. Брианна видела, как Эрни, опытный отец, опустился на колени и обнял Джема, похлопывая его по спине, поглаживая по волосам, и серьезно с ним заговорил.

— Ммфм, — это подошла официантка с бутербродом Эрни, ее непроницаемое лицо оттаяло от сочувствия. — Малышка ваша устала, это точно.

— Простите, — слабым голосом начала Бри, кивнув на разбитую креманку и пятно шоколадного мороженого на стене. — Я... заплачу за это.

— О, dinna fash[171], милочка, — ответила официантка, качая головой. — У меня у самой были маленькие дети. Я уж вижу, что тебе на сегодня достаточно проблем. Давай-ка я принесу тебе чашку хорошего чая.

Она удалилась. Не говоря ни слова, Лайонел Мензис открыл банку Айрн-Брю и подтолкнул к Бри. Она схватила ее и отхлебнула. Реклама намекала, что напиток сделан из ржавых железных балок, списанных с верфей Глазго. «Только в Шотландии это посчитали бы хорошим маркетинговым ходом», — подумала Бри. Но газировка почти наполовину состояла из сахара, и глюкоза проникла в кровь, подобно эликсиру жизни.

Мензис кивнул, увидев, как Брианна выпрямилась, словно вновь оживший увядший цветок.

— Где Роджер? — негромко спросил он.

— Я не знаю, — так же тихо ответила она: Мэнди, последний раз всхлипнув, крепко уснула, по-прежнему уткнувшись в куртку матери. Бри поправила стеганую ткань так, чтобы дочь не задохнулась. — И я не знаю, когда он вернется.

Лайонел поморщился, он выглядел расстроенным и странно смущенным; ему было трудно встречаться с ней глазами.

— Понимаю. Ммфм. Он уехал... в смысле, это не потому... что Роб... э-э... сделал с Джемом?

Его голос стал еще тише, и Бри моргнула. Повышение уровня сахара в крови помогло ей сосредоточиться: до нее вдруг дошло, что он имел в виду, и щеки у нее запылали.

Мензис решил, что Роб похитил Джемми, чтобы... а Джем сказал: «Ты знаешь, что он сделал...» — и она резко его оборвала... а потом заявила, что не желает привлекать полицию... О, Господи. Брианна глубоко вздохнула и потерла рукой лицо, задаваясь вопросом, лучше ли позволить ему думать, будто Роб приставал к Джемми (и теперь пытается убить ее, чтобы скрыть это) или сплести какую-нибудь полу-правдоподобную версию, сообщив хотя бы часть фактов.

— Вчера вечером Роб пришел в мой дом и пытался меня изнасиловать, — сказала она, наклоняясь над головкой Мэнди и стараясь говорить тихо, чтобы не услышали навострившие уши дальнобойщики у стойки, кидавшие на нее украдкой взгляды через плечо. — К этому времени он уже похитил Джема, и Роджер отправился на их поиски. Мы думали, что Роб увез Джема... на Оркни, — вроде бы достаточно далеко. — Я... оставила сообщения. Думаю, Роджер может вернуться в любое время — как только узнает, что Джем нашелся.

Брианна скрестила пальцы под столом.

Мензис выглядел сбитым с толку оттого, что все его предыдущие предположения противоречили новым.

— Он... он... Ох, — на мгновение Лайонел умолк, машинально отпил остывший чай Брианны и поморщился. — Хотите сказать, — осторожно начал он, — вы полагаете, что Роб нарочно похитил Джема, чтобы выманить вашего мужа из дома и тогда он... э-э... смог бы...

— Да, именно так, — с благодарностью ухватилась за эту версию Бри.

— Но... те, другие люди. Которые... — Лайонел провел рукой перед лицом, изображая маски. — Они-то какого черта?

— Понятия не имею, — твердо сказала Брианна.

Она не собиралась упоминать испанское золото до тех пор, пока — или если — не придется. Чем меньше людей о нем знают, тем лучше. А что касается остального...

Но слова о «тех, других людях» напомнили ей кое о чем, и Бри нащупала в своем вместительном кармане балаклаву, которую стащила с человека, разбившего окно винтовкой. В тот момент уже потухший прожектор снова ненадолго включился, и она успела мельком увидеть лицо мужчины, но времени подумать об этом тогда у нее не было. Однако теперь Бри все вспомнила, и новая тревога окатила ее волной.

— Вы знаете человека по имени Майкл Кэллэхэн? — спросила Брианна, пытаясь говорить спокойно.

Мензис взглянул на балаклаву, потом на Бри, его глаза округлились.

— Конечно, знаю. Он археолог, имеет какое-то отношение к ОрИЦ — в смысле, Оркнейскому Исследовательскому Центру... Оркни. Не хотите же вы сказать, что и Кэллэхэн был среди тех людей, которые...

— Абсолютно точно. Я видела его лицо ровно секунду, когда сорвала с него это. И... — Бри с отвращением скривилась, ухватив с изнанки маски клок рыжеватых волос, — судя по всему, я сорвала с него не только маску. Роб с ним знаком. Кэллэхэн приезжал к нам в Лаллиброх, чтобы высказать свое мнение о кое-каких развалинах позади дома и ужинал с нами.

— О, Господи, — пробормотал Мензис и почти отпрянул к спинке сиденья. Он снял очки и немного потер лоб. Все больше ощущая отстраненность, Бри наблюдала, как мужчина думает.

Переваливаясь с ноги на ногу, подошла официантка и поставила на стол чашку свежего горячего чая с молоком, уже подслащенного и перемешанного. Поблагодарив, Брианна потягивала напиток, глядя в ночное небо. Эрни увел Джема в сторону автосервиса, несомненно, чтобы проверить свой фургон.

— Я понимаю, почему вы не хотите проблем, — наконец осторожно заговорил Мензис. Он съел половину своего бутерброда, оставшаяся же часть лежала на тарелке, противно истекая кетчупом. — Но на самом деле, миссис... могу я называть вас Брианной?

— Бри, — ответила она, — Конечно.

— Бри, — кивнул Лайонел, и уголок его рта дрогнул.

— Да, я знаю, что это означает на шотландском, — сухо сказала Брианна, видя, как на лице Мензиса отразилась мелькнувшая мысль.

«Бри» — означало «шторм» или «великое беспокойство».

Лайонел слегка улыбнулся.

— Да. Ладно... Вот что я думаю, Бри. Мне не нравится сама мысль, но, что, если Роб как-то навредил Роджеру? Может, все-таки, стоит пережить несколько вопросов ради того, чтобы полиция занялась его поисками?

— Не навредил, — Бри чувствовала себя чудовищно усталой и единственное, чего хотела, это поехать домой. — Поверьте мне, не навредил. Роджер уехал со своим... своим кузеном Баком. И если бы Робу удалось причинить им какой-нибудь вред, он бы обязательно позлорадствовал, когда... ну...

Она сделала вдох, который проник до самых ее ноющих ног, и переместила вес, крепко прижимая к себе Мэнди.

— Лайонел. Вот что я скажу. Отвезите нас домой, ладно? Если вся та банда по-прежнему там, мы сразу же поедем в полицию. Если же нет — это может подождать до утра.

Предложение Мензису не понравилось, но он тоже изнемогал от последствий потрясения и усталости, и поспорив еще немного, в конце концов, сдался, отступив перед несокрушимым упрямством Брианны.

Мензис заверил Эрни, что отвезет Бри с детьми домой, и Эрни вызвал себе такси. На обратном пути в Лаллиброх Лайонел был напряжен и вцепился в руль так, что побелели костяшки. Но фары фиата осветили пустой двор: лишь выброшенная шина лежала на гравии, дырявая резина распласталась в стороны, будто крылья какого-то гигантского стервятника, сбитого в небе выстрелом.

Оба ребенка крепко спали; Лайонел занес Джема внутрь, а затем настоял на том, чтобы вместе с Бри обыскать дом, прибил деревянные планки на разбитое окно в гостиной, пока она, испытывая дежавю, осматривала комнаты — снова.

— Может, мне лучше остаться здесь на ночь? — спросил Лайонел, задержавшись у двери. — Я буду рад посидеть и посторожить, вы знаете.

Брианна улыбнулась, хотя для этого потребовалось немало усилий.

— Ваша жена и так уже вас потеряла. Нет, вы сделали для нас достаточно — более чем достаточно. Не волнуйтесь, я... утром приму меры. Я просто хочу, чтобы дети могли хорошо выспаться в своих кроватях.

Лайонел кивнул. Беспокойно поджав губы, он оглядел прихожую: блестящие ореховые панели безмятежно мерцали в электрическом свете, и даже сабельные удары англичан со временем стали какими-то домашними и мирными.

— Может быть, у вас есть родственники... друзья... в Америке? — спросил он вдруг. — Я имею в виду, вероятно, это неплохая идея — ненадолго уехать прямо сейчас, как считаете?

— Да, — ответила Бри. — Я и сама об этом подумала. Спасибо, Лайонел. Спокойной ночи.

### Глава 42. Со всей моей любовью


Иллюстрация: Калачанова Екатерина. Арт «Родословная».

© перевод Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

Брианну трясло. Дрожь била её с тех самых пор, как уехал Лайонел Мензис. Она вытянула руку с растопыренными пальцами и слегка отстранённо наблюдала, как та дрожит, подобно вилке камертона. Гневно сжав её в кулак, она изо всех сил хрястнула по другой ладони. Била снова и снова, в ярости стиснув зубы, пока не остановилась, задыхаясь. Ладонь горела.

— О’кей, — пробормотала Брианна сквозь стиснутые зубы. — О’кей.

Красный туман в голове рассеялся, словно облако, оставив взамен нагромождение безжалостных леденящих обрывков мыслей.

«Мы должны уехать».

«Куда?»

«И когда?»

И самая леденящая из всех: «А как же Роджер?»

Она сидела в кабинете, где деревянные панели мягко переливались в свете свечи. И лампа для чтения здесь была хороша, и светильник на потолке, но Бри зажгла вместо них большую свечу. Поздно ночью Роджер любил при её свете записывать песни и стихи, которые он запомнил, иногда — гусиным пером. По его словам, это помогало ему вспоминать слова, возвращая отзвуки того времени, когда он их выучил.

Запах горячего свечного воска вызвал в воображении Брианны облик мужа. Если она закроет глаза, то услышит, как он низким голосом напевает себе под нос во время работы, то и дело прерываясь, чтобы откашляться или прочистить повреждённое горло. Она ласково провела пальцами по деревянному столу, воскрешая в памяти то, как она касалась шрама от верёвки на его горле, проводила рукой по затылку Роджера, погружая пальцы в густое чёрное тепло его волос, а затем прятала лицо у него на груди...

Её затрясло снова, на этот раз от беззвучных рыданий. Бри снова сжала кулак, но теперь оказалось достаточно просто подышать, чтобы прийти в себя.

— Так не пойдёт, — вслух произнесла она, глубоко втянув носом воздух.

Брианна включила свет, погасив свечу, потом взяла лист бумаги и шариковую ручку.

***

СТИРАЯ С ЛИЦА слёзы тыльной стороной ладони, она бережно сложила письмо. Конверт? Нет. Если кто-нибудь его найдёт, конверт их не остановит. Она перевернула письмо и, шмыгая носом, подписала лучшим каллиграфическим почерком ученицы католической школы: «Роджер».

Она сунула руку в карман за салфеткой «Клинекс» и высморкалась, смутно чувствуя, что должна сделать с письмом что-то более... ритуальное?.. Но ничего не пришло ей в голову, кроме как положить письмо в камин и дотронуться до него горящей спичкой, чтобы северный ветер унёс пепел (так в детстве родители поступали с её письмами Санте).

В нынешнем настроении её утешало, что Санта всегда приходил через камин.

Брианна выдвинула большой ящик и стала нащупывать сзади защёлку, открывавшую секретный тайник, когда ещё кое-что пришло ей в голову. С грохотом задвинув большой ящик, она рывком открыла широкий и неглубокий ящичек в центре, где хранились ручки, скрепки, резинки — и губная помада, оставленная какой-то случайной гостьей в уборной на первом этаже.

Помада была розовой, — тёмно-розовой, — и совсем не подходила к её волосам, но это было неважно. Брианна на ощупь торопливо намазала губы и прижала их точно поверх слова «Роджер».

— Я люблю тебя, — прошептала она и, кончиком пальца коснувшись розового отпечатка губ, снова выдвинула большой ящик и нажала на место, открывающее тайник.

Это был не секретный ящик, а пустое пространство под столешницей. Скользящая панель позволяла проникнуть в неглубокое отверстие примерно шести дюймов на восемь.

Когда Роджер обнаружил его, там лежали три марки с изображением головы королевы Виктории (к сожалению, все три — заурядные знаки почтовой оплаты поздневикторианского периода, а не ценная «Чёрный Пенни»); перевязанный белой ниткой завиток тонких и светлых детских волос, выцветших от времени, и крошечная веточка вереска. Они оставили марки там же — кто знает, может быть, они вырастут в цене к тому времени, когда другие поколения унаследуют письменный стол, — но локон Бри положила между страницами своей Библии и каждый раз, как он ей попадался, произносила краткую молитву за ребёнка и его (или её?) родителей.

Письмо свободно поместилось в сердцевину древнего стола. Брианну охватила мимолётная паника: положить ли туда и локоны Джема и Мэнди? «Нет, — с яростью подумала она. — Не будь ненормальной. Сентиментальной — можешь. Ненормальной — нет».

— Господи, позволь нам всем снова быть вместе, — прошептала Брианна, подавляя страх, и, закрыв глаза, с лёгким щелчком задвинула панель.

Если бы она не открыла глаза, как только вытащила руку, то никогда бы не увидела его. Просто едва заметный край чего-то свешивающегося в задней части большого ящика. Бри протянула руку и в самой глубине обнаружила конверт, прикреплённый скотчем к нижней доске стола. Скотч со временем высох и, вероятно, частично отклеился, когда она захлопнула ящик.

Будто во сне, Брианна перевернула конверт и, словно во сне, не удивилась, увидев на пожелтевшей бумаге инициалы Б.Э.Р.

Очень медленно она развернула письмо.

«Дорогая Меткий Глаз», — прочитала Бри и почувствовала, как все крошечные волоски на её теле медленно поднимаются один за другим.


«Дорогая Меткий Глаз!

Ты только что ушла. Чудесный день провели мы с тобой, стреляя по тарелочкам, — у меня до сих пор в ушах звенит. Обучая тебя стрельбе, я разрываюсь между бесконечной гордостью за твои способности, завистью и страхом, что однажды эти навыки могут тебе пригодиться.

С каким странным чувством я это пишу! Уверен, ты в конечном счёте узнаешь, кто ты, — и, может быть, какова ты. Но я представления не имею, как это получится. Узнаешь ли ты тайну о себе от меня, обнаружив это письмо, или всё и так будет тебе давно уже известно? Если повезёт нам обоим, то я сам смогу рассказать тебе обо всём, когда ты станешь постарше. А если нам очень повезёт, то рассказ этот не будет иметь никаких последствий. Но я не могу рисковать твоей жизнью, уповая на подобное везение, а сама ты ещё не совсем взрослая, чтобы я мог всё тебе открыть.

Прости, милая, всё это ужасно мелодраматично. А последнее, чего я бы хотел, — это встревожить тебя. Я уверен в тебе на все сто процентов. Но я твой отец, и, значит, я, как и все родители, жертва страха, что с ребёнком может случиться что-то ужасное и неотвратимое, а ты будешь не в силах его защитить».

«Какого чёрта, папочка?» Бри растёрла онемевшую шею.

«Мужчины, пережившие войну, обычно обсуждают её только с другими солдатами. Мужчины из моей Конторы не разговаривают ни с кем, и не только из-за закона о государственной тайне. Но молчание разъедает душу. Я должен был с кем-то поделиться, и моим исповедником стал старый друг, Реджи Уэйкфилд.

(Это преподобный Реджинальд Уэйкфилд, священник Шотландской церкви, живущий в Инвернессе. Если ты читаешь это письмо, то, скорее всего, я умер. Если Реджи ещё жив, а ты выросла, навести его: я разрешил рассказать тебе всё, что ему известно.)»

«Выросла»? Брианна торопливо попыталась подсчитать, когда было написано письмо. «Стрельба по тарелочкам». «У Шермана» — на стрельбище, где папа учил её пользоваться дробовиком, подаренным на пятнадцатилетие. А отец умер вскоре после того, как ей исполнилось семнадцать.

«Моя Контора непосредственно с этим не связана — не копай в этом направлении. Я ссылаюсь на неё только потому, что именно по ней сужу, на что похожа секретная организация. На войне я познакомился с великим множеством людей. Многие занимали высокие посты, и многие отличались странностями. Когда в одном человеке встречается и то и другое сразу — это перебор.

Почему так трудно об этом говорить? Если я умер, твоя мать, возможно, уже рассказала тебе историю твоего рождения. Она пообещала, что не станет делать этого, пока я жив, и я уверен, что она держит слово. Но если я мёртв, она могла...

Прости меня, дорогая. Тяжело об этом говорить, потому что я люблю твою мать и люблю тебя. И ты навеки моя дочь, хотя и зачатая другим мужчиной.

Ну вот, дело сделано! Когда я вижу, как это написано чёрным по белому, я готов разорвать бумагу в клочья и сжечь их, но не стану. Ты должна знать.

Вскоре после окончания войны мы с твоей матерью поехали в Шотландию. Что-то вроде второго медового месяца. Однажды она отправилась собирать цветы — и не вернулась. Я разыскивал её — все разыскивали — в течение нескольких месяцев, но никаких следов не нашлось, и в конце концов полиция прекратила поиски. Ну, фактически они не перестали подозревать меня в её убийстве, чёрт бы их побрал, но преследовать меня им надоело. Я начал устраивать новую жизнь, думать, как жить дальше, может быть, покинуть Британию, — и тогда Клэр вернулась. Через три года после исчезновения она появилась в Хайленде, грязная, истощённая, оборванная и — беременная.

Беременная, как она сказала, от якобитского горца из 1743 года по имени Джеймс Фрейзер. Я не буду вдаваться во все подробности того, что мы друг другу наговорили. Это было давно и не имеет значения, — кроме факта, что ЕСЛИ твоя мать сказала правду и действительно путешествовала в прошлое, то такая же способность может быть и у тебя. Надеюсь, что у тебя её нет. Но если да... — Господи, я не могу поверить, что пишу это на полном серьёзе. Но я смотрю на тебя, дорогая, на солнце в твоих рыжих волосах, и вижу ЕГО. Я не могу отрицать этого.

Ладно. Прошло много времени. Очень много времени. Но твоя мать никогда не изменяла своего рассказа, и, хотя мы об этом с тех пор не говорили, стало ясно, что она не повредилась умом (что я, естественно, предполагал вначале). И я стал... искать его.

Теперь прости: я должен на секундочку отклониться от темы. Вряд ли ты слышала о провидце Брахане Сире. Он был (если существовал в действительности) очень колоритной фигурой, однако не особо известен за пределами кругов, питающих пристрастие к наиболее диковинным аспектам шотландской истории. Однако Реджи (человек неуёмной любознательности и широкой эрудиции) был очарован Провидцем. На самом деле того звали Кеннетом МакКензи, он жил в семнадцатом столетии (может быть) и сделал огромное число предсказаний о том о сём, иногда по велению графа Сифорта.

Естественно, среди пророчеств, приписываемых этому человеку, упоминаются только те, которые сбылись: он предсказал, например, что, когда через реку Несс будет сооружено пять мостов, весь мир падёт в хаос. В августе 1939 был открыт пятый мост над рекой Несс, и в сентябре Гитлер вторгся в Польшу. Хаоса хватило на всех.

Как это часто случается с пророками, он плохо кончил (запомни это, пожалуйста, дорогая, — хорошо?). По настоянию леди Сифорт его сожгли в горячей смоле, налитой в бочонок с длинными острыми шипами внутри: провидец неосторожно нагадал, что у лорда Сифорта во время пребывания в Париже были романы с различными дамами. (Хотя, по-моему, это похоже на правду.)

Среди его менее распространённых предсказаний, однако, было одно под названием «пророчество о Фрейзере». О нём не так много известно, а то, что известно, выглядит бессвязно и неопределённо, как обычно бывает с пророчествами, — что бы там ни говорили о Ветхом Завете. Единственное, что имеет значение, это слова: «Шотландией будет править последний потомок Ловата».

Остановись, пожалуйста, дорогая, и взгляни на документ, который я прилагаю к этому письму».


Перебирая листы, неуклюжая от шока, Брианна уронила все, и ей пришлось поднимать их с пола. Определить, какой документ отец имел в виду, было нетрудно — напечатанная на листе более тонкой бумаги фотокопия рукописной схемы, что-то вроде генеалогического древа, выполненного незнакомым почерком.

«Да. Хорошо. Эти вызывающие тревогу сведения попали в мои руки от Реджи, который получил их от жены одного парня по имени Стюарт Лахлан. Лахлан умер скоропостижно, а вдова, разбирая его письменный стол, нашла эту бумагу и решила передать Реджи, зная, что тот разделяет интерес Лахлана к истории и к семейству Ловатов, поскольку они оба были родом из Инвернесса. Клан правил в Бьюли. Конечно, Реджи узнал имена.

Ты, скорее всего, ничего не знаешь о шотландской аристократии, а я знаю Саймона Ловата. Это лорд Ловат, на войне он был коммандос, затем в спецназе. Мы не были закадычными друзьями, но хорошо знали друг друга, можно сказать, по работе».

— Чьей? — вслух спросила Брианна с подозрением. — Его или твоей?

Она даже представила папино лицо, с прячущейся в уголке рта улыбкой, которая, что-то скрывая, одновременно давала понять, что здесь что-то нечисто.

«Генеалогическая линия Фрейзеров из Ловата не вызывает особых затруднений, пока мы не доходим до Старого Саймона. Их всех звали Саймонами, но я о том, кого прозвали Старым Лисом. Его казнили за измену после якобитского восстания, «Восстания 45-го года», как они его называют. (О нём есть чуть-чуть в моей книге о якобитах; не знаю, прочтёшь ли ты её когда-нибудь, но, если вдруг полюбопытствуешь, там об этом написано.)»

— Если я вдруг полюбопытствую, — пробормотала Бри. — Ха.

В этом месте она почувствовала явный, хоть и безмолвный упрёк и поджала губы, досадуя и на себя за то, что не прочитала отцовские книги, и на него за то, что упомянул об этом.

«Саймон был одним из колоритнейших представителей Фрейзеров, во многих смыслах. У него было три жены, но верностью он не отличался. У него родилось несколько законных детей и Бог знает сколько незаконных (хотя двух незаконнорождённых сыновей он признал), но его наследником был молодой Саймон, известный как Молодой Лис. Молодой Саймон пережил Восстание, хотя за государственную измену был лишён гражданских прав и права собственности на имение. Позже он вернул через суды почти всё, но борьба заняла бóльшую часть его долгой жизни. Женился он в весьма преклонном возрасте и детей не имел. Его младший брат, Арчибальд, наследовал за ним, но умер также бездетным.

Таким образом, Арчибальд был «последним по линии Ловатов» — это прямая линия потомков между ним и Фрейзером из Ловата, который жил одновременно с провидцем Браханом Сиром, — но предсказанный шотландский правитель — явно не он.

Однако взгляни на схему. Тот, кто её начертил, перечислил двух незаконнорождённых сыновей, а также молодого Саймона и его брата. У Александра и Брайана матери разные. Александр принял постриг и стал настоятелем монастыря во Франции. О его детях ничего не известно. Но вот у Брайана...»

Брианна почувствовала вкус желчи и подумала, что её сейчас вырвет.

«Но вот у Брайана...»

Она машинально закрыла глаза, но это не помогло. Схема была словно выжжена на внутренней стороне её век.


Брианна встала, оттолкнув стул так, что он пронзительно скрипнул, и, пошатываясь, бросилась в коридор. Стук сердца гулко отдавался у неё в ушах. То и дело сглатывая слюну, Бри вышла в прихожую и за вешалкой для пальто взяла дробовик. С ним она почувствовала себя немного лучше.

— Неправильно.

Бри не поняла, что говорит вслух, — её голос испугал её.

— Неправильно, — повторила она низким, гневным голосом. — У них там пропущены имена. А как же тётя Дженни? У неё шестеро детей! Что насчёт них?

Брианна потопала по коридору с дробовиком в руке, размахивая стволом из стороны в сторону, будто ожидая, что Роб Кэмерон («Или кто-нибудь другой», — при этой мысли она содрогнулась.) выпрыгнет из гостиной или из кухни или скатится по перилам. Подумав об этом, Бри посмотрела на верх лестницы: когда, поправив детям одеяла, она спустилась, весь свет остался включённым. Но на площадке никого не было, и ничто не нарушало тишину.

Немного успокоившись, Брианна тщательно обследовала первый этаж, проверяя каждую дверь и окно. И убежище священника, насмешливо глазеющее на неё чёрной пустотой.

С Джемом и Мэнди было всё в порядке. Она это знала. Но всё же, мягко ступая, Брианна поднялась на верхний этаж и долго стояла около их кроваток, смотря на бледные отсветы ночника с рисунком Белоснежки на лицах детей.

Внизу в холле напольные часы пробили час: послышался один звонкий удар. Брианна глубоко вздохнула и пошла вниз дочитывать письмо отца.

«Современная линия Фрейзеров из Ловата происходит от боковой ветви. Предположительно, пророчество о Фрейзерах не относится ни к одному из многочисленных наследников по этой линии.

Кто рисовал эту схему, я не знаю, но собираюсь выяснить. Это письмо — на случай, если я не выясню. Мало ли что может случиться.

Может оказаться, что история твоей матери — правда. Я всё ещё с трудом в неё верю, просыпаясь утром подле неё и видя, что всё так ОБЫДЕННО. Но поздно ночью, наедине с документами... Ну, почему бы и не допустить этого? Я нашёл запись об их браке. «Джеймс Александр Малкольм Маккензи Фрейзер и Клэр Элизабет Бичем». Не знаю, благодарить её или оскорбиться, что она вышла замуж не под моей фамилией.

Прости меня: я несу бред. Сложно сдержать эмоции, но я постараюсь. Вот в чём вся суть: если ты действительно можешь уйти в прошлое (и, возможно, возвратиться), по разным причинам ты можешь вызвать интерес у большого числа людей. Если кто-нибудь в теневых правительственных сферах будет хотя бы наполовину уверен, что ты та, кем можешь быть, за тобой будут следить. Возможно, тебе сделают предложение. (В ранние века британское правительство заставляло мужчин служить. Они и сейчас так делают, хотя и не столь явно.)

Это весьма маловероятно, но всё же может случиться, и я должен упомянуть об этом.

По этой же причине тобой могут сильно заинтересоваться и частные лица. Очевидно, кто-то уже обнаружил тебя и наблюдает за тобой. Схема твоей генеалогической линии с датами однозначно указывает на это. Судя по ней, можно также предположить, что интерес этого человека или группы лиц может быть связан с пророчеством о Фрейзерах. Что может более заинтриговать подобные натуры, чем существование «последнего по линии Ловата», одновременно способного путешествовать во времени? Люди такого типа — я хорошо их знаю — неизменно верят в мистические силы любого рода, и ничто не может воздействовать на них мощнее, чем убеждение, что ты обладаешь такой силой.

Обычно они безвредны. Но они могут быть действительно очень опасны.

Если я найду того, кто нарисовал эту схему, то задам ему вопросы и сделаю всё возможное, чтобы полностью нейтрализовать потенциальный вред для тебя. Но я сказал, мне известно, как выглядит тайная организация. В обществе полно подобных психов, поэтому я мог и пропустить кого-нибудь».

— Нейтрализовать, — пробормотала Брианна, и холод с ладоней распространился на руки и грудь, кристаллизуясь вокруг её сердца.

Она нисколько не сомневалась, что имел в виду отец, несмотря на банальную прозаичность употреблённого слова. И он его... их нашёл?

«Ни за что — я повторяю: ни за что на свете! — не приближайся ни к Конторе, ни к тем, кто с ней связан. В лучшем случае они подумают, что ты душевнобольная. Но если ты действительно та, кем можешь быть, то последние люди, кому следует об этом знать, — это смешные ублюдки, как нас называли во время войны.

Если случится самое худшее, — и если у тебя есть эти способности, — то лучше всего тебе сбежать в прошлое. Я понятия не имею, как это работает. Твоя мать тоже. По крайней мере, она так говорит. Я надеюсь, что научил тебя кое-чему, что может тебе понадобиться.

И... Теперь о нём. Твоя мать говорила, что Фрейзер послал её назад ко мне, зная, что я смогу защитить её... и тебя. Она думала, что он умер вскоре после их расставания. Он не умер. Я искал его и нашёл. И, возможно, как и он, я посылаю тебя обратно, зная (как он знал обо мне), что он отдаст за тебя свою жизнь. Я буду любить тебя вечно, Брианна. И я знаю, чьё ты дитя на самом деле.

Со всей моей любовью,

Папа».

### Глава 43. Неожиданность


Иллюстрация: Доре Густав. «Шотландский пейзаж».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

По рассказам Брианны, в документах Северошотландского Гидроэлектрического Совета район Лохабер характеризовался как горный регион, подвергшийся воздействию ледников.

— Это значит, что подъёмы постоянно сменяются спусками, — сказал Роджер, обращаясь к Баку. Высматривая берег озера Лох-Лохи[173], они пробирались по местности, которая, как полагал Роджер, была частью леса Локиел.

— Да что ты говоришь! — Бак мрачно оглянулся на виднеющийся вдали гребень Бен-Невиса и перевёл взгляд на Роджера. — Я уже это заметил.

— Выше голову! Дорога пока что под гору. И мошкары нет, вся погибла от холода. Считай, что нам везёт.

Этим утром Роджер чувствовал необъяснимый прилив бодрости, возможно, потому, что шагали они вниз. Всю предшествующую неделю они усердно прочёсывали земли клана Кэмерон, представлявших собой запутанное хитросплетение из чашеобразных впадин, горных озёр, ледниковых морен — смеси из глыб, валунов и гравия, — и так называемых Манро[175] — обманчиво невысоких гор с покатыми верхушками, но с невообразимыми склонами. Слава Богу, на вершинах этих Манро никто не жил.

Сил придавало и то, что, хотя они пока и не нашли Джема — это был своего рода прогресс. Поначалу изрядно удивившись, Кэмероны, в целом, принимали их довольно гостеприимно. А ещё им посчастливилось встретить одного из арендаторов Локиела, вождя клана Кэмерон. Желая помочь, этот арендатор отправил человека в замок Тор. Спустя день, пришёл ответ: никто не встречал ни чужака, похожего по описанию на Роба Кэмерона (впрочем, под это описание подходила добрая половина людей, которую Роджер встретил за последние несколько дней), ни Джема, хотя он был куда более приметным.

Назад они шли, пробираясь вдоль побережья озера Лох-Аркайг — по самому короткому пути от Грейт Глен к океану. Никто и словом не обмолвился об украденной или арендованной лодке. И Роджер начал склоняться к мысли, что Кэмерон, всё-таки, не искал убежища или помощи в клане своих предков, — в общем, это было облегчением.

— Везёт, а? — Бак потёр лицо рукой. Они не брились уже целую неделю, и Роджер чувствовал, что выглядит не лучше, чем Бак — потрёпанно, с воспалившимися глазами. Он задумчиво поскрёб подбородок. — Ну, да. Лиса погадила рядом со мной прошлой ночью, а утром я в это дерьмо не вступил. Полагаю, для начала и это неплохо.

Сутки спустя оптимизм Роджера несколько поугас: дождь лил, не переставая. Ночевали они на берегу тёмного горного озерца под ворохом отсыревшего папоротника-орляка, к утру превратившегося в холодную кучу с затхлым запахом. Продрогшие, они выползли из-под неё на рассвете, под пронзительное верещание ржанок и крикливых зуйков.

Когда они проезжали мимо того места, где можно было свернуть на Крейнсмуир, Роджер на мгновение заколебался: ему отчаянно захотелось поговорить с доктором МакЮэном. Рукой он коснулся шеи, нащупывая шрам большим пальцем. «Возможно, — сказал лекарь. — Вполне возможно». Но МакЮэн не может помочь им в поисках Джема, так что визит к нему придётся отложить на потом.

Сердце забилось учащённо, когда они миновали перевал и внизу показался Лаллиброх. Роджер ощутил сладостную горечь возвращения в дом, который теперь не принадлежал ему, и может, никогда больше не станет родным кровом. Но сейчас, пусть и на короткое время, он сулил убежище и поддержку. А ещё — надежду, по крайней мере, в эти несколько минут, пока они не ступили на порог.

— А, это вы! — сказала Дженни Фрейзер, открыв дверь, и её настороженность тотчас сменилась благожелательным радушием.

Роджер слышал, как, завидев девушку, стоящий позади него Бак негромко одобрительно хмыкнул. Да и сам он, несмотря на решимость не тешить себя надеждами, почувствовал, что его настроение заметно улучшается.

— А, это и есть ваш родственник? — спросила Дженни и, присев в поклоне, поприветствовала Бака. — Добро пожаловать, сэр. Проходите в дом. Я позову Тагги, он займётся лошадьми.

Кивком приглашая их следовать за собой, она стремительно развернулась, взмахнув белым передником и нижними юбками.

— Папа у себя в говорильной комнате, — направляясь на кухню и на ходу поворачиваясь к ним, громко объявила она. — У него для вас кое-что есть.

— Мистер МакКензи и... вы ведь тоже мистер МакКензи? — улыбаясь, Брайан Фрейзер вышел из кабинета и протянул руку Баку.

Роджер заметил, что Брайан пристально всматривается в его родича: в неглубокой морщинке между тёмных бровей не было недовольства, скорее, замешательство, как будто он встречал Бака прежде, но никак не мог припомнить, где.

Роджер знал точно, где; странная дрожь охватила его, как и при встрече с Дугалом МакКензи. Внешнее сходство между отцом и сыном никоим образом не бросалось в глаза — они разнились цветом волос, и Роджер полагал, что по большей части черты лица Бак унаследовал от матери. Тем не менее, было нечто неуловимое, выдававшее их сродство: манера держаться; оба они осознавали свою мужскую привлекательность, хотя от этого их обаяние не становилось меньше.

Бак улыбался, проявляя подходящую случаю учтивость, нахваливал и дом, и усадьбу. Замешательство в глазах Брайана постепенно исчезло, и он предложил им сесть, потом, выглянув в коридор, отдал распоряжение на кухню принести им что-нибудь перекусить и выпить.

— Что ж, — сказал Брайан, вытаскивая стул из-за стола, и садясь рядом с ними. — Поскольку мальца с вами нет, я так понимаю, его пока не нашли. Ну, хоть что-то слышали о нём? — отведя взгляд от Бака, он с надеждой и тревогой посмотрел на Роджера.

— Нет, — ответил Роджер и прочистил горло. — Ни единого слова. Но... ваша дочь сказала, что... вы кое-что узнали?

Фрейзер сразу просветлел лицом.

— Ну, не сказать, чтобы так уж много, но...

Он поднялся и, не прерывая разговор, принялся рыться в столе.

— Капитан из гарнизона с небольшим отрядом солдат заглянул к нам два или три дня тому назад. Его только недавно назначили... Дженни, ты помнишь, как его зовут? — Дженни как раз занесла поднос с чайником, чашками, маленькой бутылкой виски и пирогом на тарелке. От его аромата в желудке Роджера заурчало.

— Кого? А, нового капитана красномундирников? Он представился как Рэндалл. Джонатан Рэндалл, — румянец тронул ее лицо, и отец, заметив это, улыбнулся. Роджер почувствовал, как улыбка на его лице внезапно застыла.

— Похоже, ты ему приглянулась. Не удивлюсь, если на днях он ещё раз заявится сюда.

— Да пусть хоть сто раз приезжает, мне-то что, — огрызнулась Дженни. — Ты потерял ту штуку, athair?[176]

— Нет-нет. Я точно помню, что положил... — Брайан умолк, перебирая содержимое стола. — О, э-э-э, да.

Он кашлянул, не вытаскивая руки из ящика. Несмотря на состояние ступора, Роджер догадался, в чём проблема. В столе имелось потайное отделение. Вероятно, ту «штуку», чем бы она ни была, Брайан припрятал в тайнике, а теперь задавался вопросом, как извлечь её и не рассекретить этот тайник перед своими гостями.

Роджер поднялся на ноги.

— Прошу меня простить, мистрисс, — с полупоклоном обратился он к Дженни. — Я кое-что забыл в седельной сумке. Пойдёшь со мной, ладно? — добавил он, обращаясь к Баку. — Это может быть в твоих вещах.

Дженни посмотрела в недоумении, но кивнула в ответ. Роджер поплёлся к выходу, Бак, сопя от досады, двинулся следом за ним.

— Да что с тобой такое, чёрт побери? — спросил Бак, как только они оказались за дверью. — Ты побелел как простыня, да и сейчас выглядишь, точно рыба, сдохшая неделю назад.

— И чувствую себя так же, — скупо ответил Роджер. — Я знаю капитана Рэндалла — или, точнее выражаясь, наслышан о нём. Именно поэтому, больше всего мне бы хотелось, чтобы Рэндалл вообще не знал о существовании Джема.

— О как! — лицо Бака утратило всякое выражение, но тут же исполнилось решимостью. — Ладно, давай посмотрим, что этот Рендалл привёз, а потом пойдём и разберёмся с ним, если окажется, что это он забрал парнишку.

«Что этот Рендалл привёз...» Фраза вызвала самые ужасные образы: ухо или палец Джема, прядь его волос. Но Роджер сопротивлялся им, ведь, конечно, Фрейзер не был бы так спокоен, получи он нечто подобное. А что, если отвратительное доказательство упрятано в коробку?

— Всё-таки, с чего бы? — пытаясь найти ответ, Бак хмуро всматривался в Роджера. Судя по выражению лица самого Бака, выглядел Роджер жутко. — Почему этот человек хочет навредить тебе и мальчишке? Вы ведь никогда не встречались, так?

— Это, — сказал Роджер, беря себя в руки, — вопрос в самую точку. Этот человек... Ты знаешь, кто такой садист?

— Нет, но наверняка кто-то такой, кого бы ты бы предпочёл видеть подальше от своего сына. Эй, мистер! Мы возьмём это в дом, премного вам благодарны.

Они как раз повернули за угол дома, и увидели МакТаггарта, наёмного работника, спускавшегося по тропинке от конюшни с их седельными сумками в руках.

МакТаггарт удивился, но охотно передал им тяжёлые сумки и вернулся к своей работе.

— Я так понимаю, ты просто хотел, чтобы мы вышли и дали возможность твоему родичу добраться до секретного ящичка, — заметил Бак. — И он прекрасно это понял. Так что, надо ли нам заносить что-то в дом?

— Откуда ты знаешь о... — Бак ухмыльнулся в ответ, и Роджер, раздражённо махнув рукой, прервал на полуслове свой вопрос. — Надо. Дадим мисс Фрейзер сыр, что я купил вчера.

— О, мистрисс Дженни, — Бак снова одобрительно хмыкнул. — Я понимаю капитана Рэндалла. Такая кожа! И, коль уж на то пошло, такие сиськи...

— Заткнись сию же минуту!

Бак умолк, всё его веселье как ветром сдуло.

— Ты чего? — произнёс он совершенно другим тоном. — Что такое?

Роджер с видимым усилием разжал кулак.

— Это, чертовски длинная история, сейчас недосуг её рассказывать. Но... кое-что я знаю с противоположного конца другой стороны. Из моего времени. Через год или около того Рэндалл вернётся сюда. И совершит нечто чудовищное. И, Боже правый, я не думаю, что могу помешать этому.

— Нечто чудовищное, — медленно повторил Бак. Тёмными, как змеевик, глазами он впился в глаза Роджера. — С этой хорошенькой девушкой? И ты считаешь, что не можешь помешать этому? Почему, приятель, да как ты смеешь...

— Просто заткнись, — упрямо повторил Роджер. — Поговорим об этом потом, ладно?

Продолжая пялиться на Роджера, Бак раздул в негодовании щёки, затем выпустил воздух с явно неодобрительным звуком и тряхнул головой. Он подхватил седельную сумку, и больше не препираясь, последовал за ним.

Обёрнутый увядшими листьями кусок сыра размером с пятерню Роджера был принят с благодарностью и унесён на кухню. Роджер и Бак опять остались наедине с Брайаном Фрейзером, восстановившим своё спокойствие. Он взял со стола обмотанный холстиной небольшой свёрток и осторожно вложил его в руку Роджера.

Слишком лёгкий, чтобы это могло оказаться пальцем...

— Капитан Рэндалл сказал, что капитан Банкомб оповестил все патрули, один из них нашёл эту вещицу и отослал её в Форт Уильям. Никто из них прежде не встречал такой штуковины, но на ней есть имя, вот они и предположили, что это может иметь отношение к вашему сыну.

— Имя? — Роджер развязал шнурок и ткань, распахнувшись, упала. Какое-то время он смотрел не понимая, что за чертовщина у него перед глазами. Он подхватил лёгкую как пёрышко вещицу, которая повисла у него на пальцах.

Два диска, сделанные из чего-то наподобие прессованного картона, скреплённые воедино тонким плетёным шнуром. Один круглый, красного цвета. Другой — зелёный восьмиугольник.

— О, Господи, — сказал Роджер. — Господи Иисусе.

Имя Дж. У. МакКензи было отпечатано на обоих дисках, и ещё число и две буквы. Дрожащими пальцами, Роджер осторожно повернул красный кругляшок. Он уже знал, что там написано.

Королевские ВВС.

Он держал в руках армейские жетоны пилота военно-воздушных сил Великобритании.

### Глава 44. Амфисбена[177]


Иллюстрация: @shugmonkey@mastodon. Арт «Башня.

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

— Ты не можешь знать наверняка, что на этих штуках имя твоего отца, — Бак кивнул на армейские жетоны: скрепляющий их шнур по-прежнему болтался на запястье Роджера, а тонкие диски были крепко зажаты в его кулаке. — Да ради всего святого, знаешь, сколько здесь МакКензи?

— Много.

Роджер присел на поросший лишайником валун. Они расположились на вершине холма, возвышающегося позади Лаллиброха; сама башня стояла перед ними чуть ниже по склону, её конусообразная крыша, покрытая кровельным сланцем, выглядела как размашистый чернильно-чёрный завиток.

— Но, чёрт побери, не так много из них служили пилотами в военно-воздушных силах Британии во время Второй мировой войны. И ещё меньше из них пропали без вести. А если учесть способность перемещаться во времени...

Роджер не помнил, что он сказал, увидев армейские жетоны, или что говорил ему Брайан Фрейзер. Очнувшись, он обнаружил, что сидит в кресле Брайана, — большом, удобном, с полукруглой спинкой, — а в руках сжимает керамическую кружку с горячим чаем, и все домочадцы толпятся в дверном проёме, глядя на него: кто с сочувствием, кто с любопытством. Бак присел перед ним на корточки, сдвинув брови то ли в недоумении, то ли в тревоге.

— Прошу прощения, — откашлявшись, сказал Роджер и поставил на стол нетронутый чай. Жар от кружки пульсацией отдавался в ладонях. — Как обухом по голове... Я... спасибо вам.

— Значит, это как-то связано с вашим сыном? — ярко-синие глаза Дженни Фрейзер потемнели от беспокойства.

— Полагаю, да, — Роджер почти пришёл в себя; он неуклюже поднялся и слегка поклонился Брайану. — Спасибо, сэр. Не знаю, как и благодарить вас за всё, что вы сделали для меня - для нас. Я... должен подумать, что делать дальше. Вы позволите, мистрисс Фрейзер?

Не отводя взгляд от его лица, Дженни кивнула головой в знак согласия, движением руки прогоняя служанок и кухарку от двери, чтобы Роджер смог пройти. Бак последовал за ним, бормоча сгрудившимся людям что-то успокаивающе-извинительное. Пока взбирались на скалистый холм, ни один из них не произнёс ни слова. И только здесь, на безлюдной вершине, Роджер рассказал, что такое армейские жетоны и кому они принадлежали.

— Почему их два? — спросил Бак, осторожно прикасаясь к жетонам пальцем. — И почему они разного цвета?

— Их два на случай, если один будет уничтожен тем же, что прикончит тебя, — ответил Роджер, сделав глубокий вдох. — А что касается цвета — они сделаны из прессованного волокна и обработаны разными химическими реагентами — то есть, веществами. Один устойчив к воде, другой не воспламеняется, но я не могу сказать, какой из них какой.

Объяснение технических деталей давало возможность не молчать. Бак с непривычной для него деликатностью ждал, когда Роджер объяснит, что же вызвало у него такой ужас.

Как здесь оказались жетоны? Когда и при каких обстоятельствах их лишился Дж(еремайя) У(олтер) МакКензи, католик, личный номер 448397651, ВВС?

— Клэр, мать моей жены, — я ведь рассказывал тебе о ней?

— Да, припоминаю. Она провидица, так ведь?

Роджер хохотнул.

— Да, такая же, как я. И как ты. Легко быть провидцем, если знаешь всё, что уже произошло.

То, что уже произошло...

— О, Господи, — громко простонал он и согнулся, крепко прижимая ко лбу кулак с жетонами.

— Эй, ты как? — немного погодя спросил Бак.

Роджер глубоко вдохнул и выпрямился.

— Знаешь поговорку: «Сделаешь — проклянут, а не сделаешь — будешь проклят»?

— Нет, и не подумал бы, что услышу подобное из уст пастора, — рот Бака дёрнулся в едва заметной ухмылке. — Разве ты не убеждённый сторонник идеи, что есть только один верный способ избежать проклятия и вечных мук?[178]

— Пастор. Ага.

Роджер опять с усилием втянул в себя воздух. Казалось, что вот прямо сейчас ему недостаёт кислорода, чтобы дышать, хотя здесь, на вершине холма, его было хоть отбавляй.

— Не думаю, что религию создавали с оглядкой на путешественников во времени.

Брови Бака взлетели.

— Создавали? — удивлённо повторил он. — Кто может сотворить Бога?

Как ни странно, эти слова вызвали у Роджера смех; и он, хоть и ненадолго, почувствовал облегчение.

— Все и каждый, — иронично сказал он. — Если Господь творит человека по своему образу и подобию, то и мы делаем то же самое.

— Мфмм, — Бак обдумал услышанное и медленно кивнул. — Не буду утверждать, что ты ошибаешься. Но независимо от того, понимаем мы или нет, кем Он является, Бог существует. Согласен?

— Да, — на холодном ветру из носа потекло, и Роджер утёрся костяшками пальцев. — Слышал когда-нибудь о святой Терезе Авильской?

— Нет, — посмотрел на него Бак. — Также, как никогда не слышал и о протестантском пасторе, почитающем святых.

— Я черпаю знания изо всех источников. Но Святая Тереза как-то сказала Господу: «Судя по тому, как ты обращаешься со своими друзьями, не удивительно, что у тебя их так мало». Неисповедимы пути Господни.

Бак улыбнулся (он редко улыбался так, — искренне, отбросив настороженность), и это ободрило Роджера в достаточной мере для того, чтобы попытаться прояснить ситуацию.

— Так вот. Моя тёща Клэр немало рассказала нам с Брианной о том, что произошло, когда она прошла через камни в 1743-м, и том, что было до этого. А также о капитане Рэндалле.

Лишённым эмоций тоном он коротко поведал всю историю: о том, как во время отсутствия Брайана Фрейзера Рэнндалл вторгся в Лаллиброх, пытался обесчестить Дженни Фрейзер; и о том, как Джейми Фрейзер (только что вернувшийся из Парижа и ещё не решивший, как обустроить дальнейшую жизнь), бросился защищать свой дом и честь сестры; и как потом был арестован и доставлен в Форт Уильям, где его выпороли кнутом до полусмерти.

— Дважды, — Роджер умолк, пытаясь отдышаться. Затем сглотнул. — Во второй раз... Брайан был там. Он подумал, что Джейми засекли насмерть. И у Брайана случился инсульт — апоплексический удар — там же, на месте. И он... умер, — Роджер снова сглотнул. — То есть, умрёт.

— Господи Иисусе и Пресвятая Дева, — Бак перекрестился. Лицо его побледнело. — Твой родственник? Он умрёт через год или два?

— Да, — Роджер перевёл взгляд на белеющий внизу Лаллиброх, такой же тихий и безмятежный, как и овечки, щиплющие травку на его пастбищах. — И... кое-что похуже. То, что случится позже, как раз накануне Восстания.

Бак поднял руку.

— Как по мне, так и этого с лихвой. Считаю, нам нужно идти в Форт Уильям и разобраться с этим злобным ублюдком. Так сказать, превентивные меры. Это юридический термин, — пояснил он с видом любезной снисходительности.

— Заманчивая идея, — сухо отозвался Роджер. — Допустим, мы сделаем это... что тогда произойдёт спустя четыре года?

Бак непонимающе сдвинул брови.

— Когда Клэр прошла через камни в 1743-м, она встретила — встретит — пробирающегося из Франции домой Джейми Фрейзера, преступника, объявленного вне закона, за голову которого назначена награда. И если эта история с капитаном Рэндаллом не произойдет, то и Джейми там не окажется. И тогда...

— А-а, — морщина между бровями Бака пролегла глубже: до него стало доходить. — Да, понятно. Нет Джейми, нет и Брианны...

— И Джем, и Мэнди не появятся на свет, — подытожил Роджер. — Именно так.

— О, Господи, — Бак опустил голову и двумя пальцами стал потирать переносицу. — Сделаешь — проклянут, а не сделаешь — будешь проклят, так ты сказал? Куда ни кинь, везде клин.

— Да, так и есть. Тем не менее, мне всё равно нужно кое-что сделать, — большим пальцем Роджер бережно провёл по поверхности жетонов. — Я поеду в Форт Уильям и поговорю с капитаном Рэндаллом. Надо выяснить, откуда они появились.

***

СЖАВ ГУБЫ В полоску и прищурив глаза, Бак посмотрел сначала на жетоны, потом на Роджера.

— Думаешь, мальчик сейчас с твоим отцом?

— Нет.

Эта мысль даже не приходила Роджеру в голову и на какой-то момент ошеломила, но он отбросил её.

— Нет, — повторил он более твёрдо. — Я начинаю думать, что, возможно... возможно, Джема здесь и вовсе нет, — это утверждение повисло в воздухе, медленно вращаясь в пространстве.

Роджер взглянул на Бака, который, казалось, с негодованием воспринял эти слова.

— Почему нет? — грубовато спросил предок.

— Ну, во-первых, мы не нашли даже малейшего намёка на его присутствие. А во-вторых, потому что у нас есть вот это, — он поднял жетоны, и лёгкие диски качнулись на ветру.

— Ты говоришь, как твоя жена, — в голосе Бака звучало лёгкое веселье. — Это в её стиле, да? Всё раскладывает по полочкам: во-первых, во-вторых, в-третьих и так далее.

— Так устроен её мозг, — пояснил Роджер, почувствовав всплеск нежности к Брианне. — У неё логический склад ума.

Слово «логический» будто запустило череду самых ужасающих вариантов, которые пронеслись в его сознании: «А если я прав, и Джема здесь нет, то где же он? В другом времени? А может и вовсе не было перемещения через камни?»

— Я вот о чём думаю: во время перехода мы оба концентрировались на имени «Джеремайя», так ведь?

— Ну, да.

— Так вот... — Роджер покрутил шнурок между пальцами, заставляя диски медленно вращаться. — А что, если мы попали не к тому Джеремайе? Это ведь имя и моего отца. И что, если Роб Кэмерон не проходил с Джемом через камни...

— Почему ты так думаешь? — не дал договорить ему Бак, хмуро уставившись на Роджера. — Его машина стояла возле Крейг-на-Дуна. А его самого там не было.

— Очевидно, он хотел убедить нас, что прошёл. А что касается вопроса, почему...

У Роджера даже дыхание перехватило при этой мысли. Пока он прочищал горло, Бак договорил за него.

— Чтобы убрать нас с дороги и заполучить твою миссус, — лицо его потемнело от ярости. В какой-то мере эта злость предназначалась и самому Роджеру. — Я же говорил ей, что мерзавец положил на неё глаз.

— Может, оно и так, — коротко ответил Роджер. — Но пошевели мозгами, а? Какими бы ни были его намерения по отношению к Брианне...

Слова эти вызвали в воображении картины, от которых кровь ударила в голову.

— Какими бы ни были его намерения... — повторил Роджер, изо всех сил сохраняя самообладание, — скорее всего, он ещё хотел убедиться, что это не выдумка. Насчёт камней. То есть, может ли кто-то, — мы, например, — на самом деле переместиться. В конце концов, пока не увидишь своими глазами, не поверишь.

Обдумывая сказанное Роджером, Бак протяжно выдохнул, раздувая щёки.

— Думаешь, он был там? И наблюдал, за тем, как мы исчезаем из виду?

Роджер пожал плечами; мысли роились в голове, но он был не в состоянии облечь их в слова.

Сжатыми в кулаки руками Бак упирался в колени. Он посмотрел на дом, затем оглянулся на возвышающиеся позади него горы. Роджер отлично понимал, о чём тот думает. Он прочистил горло отрывистым сухим рыком.

— Мы ушли две недели назад, — произнёс Роджер. — Если Роб замышлял недоброе в отношении Брианны... он уже попытался.

О, Господи. А если... Нет.

— Она не даст в обиду ни детей, ни себя, — продолжил Роджер, стараясь звучать уверенно. — А если Робрискнул навредить, то он уже или в тюрьме, или зарыт под башней.

Роджер повёл подбородком в сторону башни, и Бак нехотя ухмыльнулся.

— И потом. Конечно, я тоже хочу рвануть к Крейг-на-Дун. Но поразмысли, приятель. Мы знаем, что Кэмерон пришёл к камням после того, как похитил моего сына. Разве он не заставил бы Джема прикоснуться к ним, чтобы посмотреть? А в таком случае... что, если Кэмерон оказался не из тех, кто может перемещаться, а Джем дерзнул, — чтобы сбежать от этого кретина?

— Хм, — Бак обдумал слова и неохотно кивнул. — Значит, ты полагаешь, если парнишка, испугавшись Кэмерона, ненароком проскочил сквозь камни, то не попробовал бы сразу же вернуться назад?

— Возможно, он и не сумел.

У Роджера пересохло во рту; вызывая слюноотделение, он сделал глотательное движение, и с трудом продолжил.

— У него не было драгоценного камня. А если бы и был... — он качнулся в сторону Бака. — Помнишь, что случилось с тобой? А ведь мы взяли бриллианты... И с каждым переходом становится хуже. Джем мог испугаться так, что побоялся даже пробовать. — А если допустить, что он осмелился, но у него не получилось... и теперь он потерян навсегда... НЕТ!

Бак кивнул и с откровенным сомнением в голосе спросил:

— Так всё-таки ты думаешь, что, возможно, он теперь с твоим отцом?

Роджер не мог больше усидеть на месте. Сунув жетоны в нагрудный карман куртки, он рывком поднялся на ноги.

— Я не знаю. Но это единственная зацепка, которая у нас есть. Я должен пойти и проверить.

### Глава 45. Врачевание душ


Иллюстрация: @Girlfrog. «Блэк Джек».

© перевод Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

— У тебя что, совсем крыша поехала?

Роджер изумлённо посмотрел на Бака.

— Где, к дьяволу, ты подцепил это выражение?

— У твоей жены, — ответил Бак. — Красивая женщина, и язык подвешен что надо. И если ты хочешь когда-нибудь вернуться к ней в постель, то лучше хорошенько подумай о том, что собираешься делать.

— Я подумал, — отрезал Роджер. — И делаю то, что задумал.

Ворота Форт-Уильяма выглядели почти так же, как около двух недель назад, когда Роджер приезжал сюда с Брайаном Фрейзером, но в этот раз лишь несколько человек спешило пройти внутрь, укрывшись от дождя под шалями или шляпами. А сам форт казался зловещим: серые камни потемнели и покрылись тёмными дорожками воды.

Остановив лошадь, Бак поморщился, когда та помотала головой и окатила его брызгами с намокшей гривы.

— Ну что ж, прекрасно. Внутрь я не пойду. Если нам придётся его убить, то лучше ему меня не знать, чтобы я мог к нему подобраться. Буду ждать тебя вон в той таверне.

Кивком он указал на заведение под названием «Грушевое дерево», стоявшее в нескольких сотнях футов по дороге от форта, и ударом ноги тронул лошадь. Проехав футов десять, он обернулся и крикнул:

— Даю тебе час! Если ты не вернёшься, я иду за тобой!

Несмотря на опасения, Роджер улыбнулся. Он коротко махнул Баку и спешился.

«Благослови меня, Господи! — попросил он. — Помоги мне сделать так, как будет правильно для всех. И для Бака. И для него».

По правде говоря, он не прекращал молиться с тех пор, как исчез Джем, хотя в основном — просто в исступлении повторял машинально: «Господи, пусть у всех, кто столкнулся с большими проблемами, всё будет хорошо». Со временем либо все разрешится, либо молящийся устанет, а молитва закончится, либо... тот, кто молится, начнёт слушать.

Он знал это. И слушал. Но всё равно полученный отклик застал его врасплох.

Роджер был довольно искушён в молитвах, чтобы понять, когда появлялся ответ, хотя и нежелательный. И случайная мысль, появившаяся во время поездки среди дорожной грязи и дождя, о том, что душа Джека Рэндалла находится в столь же большой опасности, как и жизнь Брайана Фрейзера, была чертовски некстати.

— Ну, что ж, — улыбнулся Бак из-под намокших полей шляпы, когда Роджер поделился своей тревожной догадкой. — Ещё одна причина убить его сейчас. Спасём тех Фрейзеров и убережём злобного маленького содомита от ада, если он не совершил уже что-нибудь, чтобы туда отправиться, — добавил он, словно это ему только что пришло в голову. — Убьём двух зайцев одним выстрелом?

Роджер несколько секунд почавкал грязью под ногами, прежде чем ответить.

— Спрошу из чистого любопытства: ты солиситором был или барристером?[179]

— Солиситором. А что?

— Неудивительно, что ты разорился. Все твои таланты лежат в другой области. Ты можешь разговаривать, не споря?

— С тобой — нет, — язвительно ответил Бак, тронув лошадь, и та перешла на рысь. Комья грязи тяжело шлёпались позади.

Роджер назвался и спросил писаря, нельзя ли переговорить с капитаном Рэндаллом. А потом, дожидаясь возвращения солдата, который должен был проводить его в кабинет капитана, стоял у камина с пылающим торфом, пытаясь стряхнуть с себя как можно больше воды.

К его удивлению, кабинет был тот же самый, в котором они с Брайаном Фрейзером почти две недели назад получили аудиенцию у капитана Банкомба. Рэндалл сидел за письменным столом с пером в руке, но, подняв глаза на входящего Роджера, с учтивым видом приподнялся и кивнул.

— К вашим услугам, сэр. Мистер МакКензи, правильно? Как я понял, вы приехали из Лаллиброха.

— Ваш покорный слуга, сэр, — ответил Роджер, стараясь говорить на своём обычном университетском английском с лёгким шотландским акцентом. — Мистер Брайан Фрейзер был так добр, что передал мне вашу находку. Я хотел бы поблагодарить вас за любезную помощь, а также осведомиться, не знаете ли вы, где этот предмет нашли.

Роджер знал, что у зла нет особых примет: монстры в человечьем обличье выглядят как обычные люди. Но всё равно удивился: Рэндалл был красивым мужчиной, довольно элегантно одетым, с живым, заинтересованным выражением лица, ироническим изгибом рта и дружелюбным взглядом тёмных глаз.

Ну что ж, он человек. И, может быть, пока ещё не стал чудовищем.

— Его принёс один из моих посыльных, — ответил Рэндалл, вытирая перо и бросая его в глиняную банку, полную таких же перьев. — Мой предшественник, капитан Банкомб, отправил в Форт-Джордж и Форт-Огастес депеши по поводу вашего сына... Очень сожалею о случившемся, — весьма официально добавил он. — Эту вещицу принёс патруль из Рутвенских казарм. Я боюсь, не скажу, где они её подобрали, но, возможно, посыльный, который её принёс из Рутвена, знает. Я пошлю за ним.

Рэндалл подошёл к двери и поговорил с часовым, стоявшим снаружи. Вернувшись, он открыл шкафчик, в котором оказались подставка для парика, приспособление для присыпки его пудрой, пара щёток для волос, подзорная труба и небольшой поднос со стеклянными гранёными графином и стаканами.

— Позвольте предложить вам освежиться, сэр.

Рэндалл налил по дюйму виски в каждый стакан и протянул один из них Роджеру. Другой он поднял и слегка раздул ноздри, вдыхая запах.

— Местный нектар, как мне уже дали понять, — насмешливо улыбаясь, заметил капитан. — Мне посоветовали привыкать к его вкусу.

Он сделал осторожный глоток, будто ожидая неминуемой смерти.

— Если позволите... В виски обычно добавляют немного воды, — произнёс Роджер, предусмотрительно стараясь, чтобы в его тоне не слышалась насмешка. — Говорят, что это раскрывает его аромат, делая более мягким.

— Правда? — Рэндалл с облегчением поставил стакан. — Звучит разумно. На вкус — будто огонь. Сандерс! — крикнул он в сторону двери. — Принеси воды.

Возникла небольшая пауза: ни один из мужчин не знал, что бы ещё сказать.

— Хм, эта вещица, — сказал Рэндалл. — Можно ещё раз взглянуть на неё? Она очень необычна. Это какое-то ювелирное изделие? Украшение?

— Нет. Это... своего рода оберег, — ответил Роджер, выуживая жетоны из кармана.

У него заболело сердце при мысли о маленьких личных ритуалах, совершаемых лётчиками. Камень в кармане на удачу, особый шарф, имя женщины, написанное на носу самолёта. Обереги. Крупицы магии, дарящей надежду, защита против огромного неба, полного огня и смерти.

— Чтобы сохранить их души.

Хотя бы в памяти.

Рэндалл слегка нахмурился, переводя взгляд с жетонов на лицо Роджера и обратно. Он явно подумал то же, что и Роджер: «А что если тот, кого оберег должен был защищать, лишился его?» Но капитан промолчал — только осторожно коснулся зелёного жетона.

— «Дж. У.» Вашего сына зовут Джеремайя, как я понял?

— Да. Джеремайя — старинное семейное имя. Так звали моего отца. Я...

Его речь прервало появление рядового МакДональда, совсем юного солдата. С него капало, он посинел от холода. Рядовой бойко отдал честь капитану Рэндаллу и зашелся в приступе хриплого кашля, сотрясшего всё его худющее тело.

Как только МакДональд немного отдышался, он выполнил приказ Рэндалла и рассказал Роджеру всё, что знал о жетонах. Но знал он немного. Один из солдат, стоящих в Рутвенских казармах, выиграл их в кости в местном пабе. Он припомнил название паба — «Жирная тетёрка»: он там тоже пил. А ещё парень вспомнил слова солдата о том, что тот выиграл их за полпенса у фермера, вернувшегося с рынка в Перте.

— А вы помните фамилию солдата, который их выиграл? — спросил Роджер.

— О, да, сэр. Сержант МакЛхуз. И теперь, я думаю... — Ему что-то пришло в голову, он широко ухмыльнулся, показав кривые зубы. — Я помню, как звали и фермера! Мистер Энтони Камберпэтч. — Фамилия показалась сержанту забавной. — Такая чуднáя фамилия, похоже на «огуречную полянку»[180].

Парень хихикнул, и Роджер тоже улыбнулся. Капитан Рэндалл кашлянул, смех резко оборвался, а рядовой МакДональд вытянулся по стойке «смирно».

— Благодарю вас, мистер МакДональд, — сухо произнёс Рэндалл. — Можете быть свободны.

Рядовой МакДональд смущённо отдал честь и вышел. На минуту воцарилась тишина, и Роджер заметил, что дождь разошёлся, барабаня дробью по створкам большого окна, — оттуда потянуло холодом, и сквозняк коснулся его лица. Взглянув в окно, Роджер увидел внизу плац и позорный столб, мрачное распятие — застывшее и одинокое, почерневшее от дождя. О, Боже.

Он снова аккуратно сложил жетоны и убрал их в карман. И прямо взглянул в тёмные глаза капитана Рэндалла.

— Говорил ли вам капитан Банкомб, что я проповедник?

Рэндалл удивлённо приподнял брови.

— Нет.

Капитан явно не понял, почему Роджер упомянул об этом, но оставался учтивым.

— Мой младший брат — священник. Э-э... Англиканской церкви, естественно.

В ответ на безмолвный вопрос Роджер с улыбкой ответил:

— Сам я проповедник шотландской церкви, сэр. Но если можно... Позвольте мне благословить вас? Ради нашего с родственником успеха — и в благодарность за вашу любезную помощь.

— Я... — Рэндалл моргнул, явно чувствуя себя неловко. — Думаю... можно. Хм... хорошо.

Глядя настороженно и положив руки на регистрационный журнал, он чуть подался назад. А когда Роджер наклонился и крепко схватил обе его ладони, Рэндалл совсем растерялся.Он вздрогнул, но Роджер, не отпуская, смотрел капитану прямо в глаза.

— О, Господи, — произнёс он. — Благослови труды наши. Направь меня и моего родственника в наших поисках. Наставь этого человека в его новой службе. Да пребудет свет Твой и присутствие Твоё с нами и с ним, да будут с нами кара Твоя и сострадание Твоё. Вручаю его заботе Твоей. Аминь.

На последнем слове его голос сорвался, Роджер выпустил руки Рэндалла и закашлялся. Он отвернулся, пока прочищал горло. В смущении Рэндалл тоже кашлянул, но самообладание сохранял.

— Благодарю вас за ваши... хм... добрые пожелания, мистер МакКензи. И желаю вам удачи! Всего хорошего.

— И вам того же, капитан, — ответил Роджер, поднимаясь. — Да пребудет с вами Бог!

### Глава 46. Младенец Иисус, скажи мне...[181]


Иллюстрация: @Disney. «Добро пожаловать в Диснейленд».

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

Бостон,

5 ноября, 1980 г.


Доктор Джозеф Абернати подъехал к своему дому, предвкушая горячий ужин с холодным пивом. Почтовый ящик был полон. Мужчина вытащил небольшую пачку рекламных листовок и конвертов и вошел в дом, аккуратно сортируя их на ходу.

— Счет, счет, арендатор, в мусор, в мусор, тоже в мусор, просьба о благотворительной помощи, счет, вот идиот, счет, приглашение... Привет, милая... — прервавшись на благоуханный поцелуй с женой, он вдохнул аромат ее волос. — О, Боже, у нас на ужин жареные колбаски с тушеной кислой капустой?

— Угадал, — ответила она, ловко снимая свою куртку с вешалки одной рукой и стискивая его ягодицу другой. — Я собираюсь встретиться с Мэрилин. Вернусь к девяти, если из-за дождя не появятся пробки. Есть что-нибудь интересное в почте?

— Не-а. Повеселитесь там!

Жена закатила глаза и ушла, прежде чем Абернати успел спросить, купила ли она пиво «Бад». Бросив наполовину разобранную почту на кухонный стол, Джозеф открыл холодильник, чтобы проверить. Блестящая красно-белая упаковка из шести банок задорно поманила его, а теплый воздух настолько пропитался запахами жареных колбасок и уксуса, что казалось, можно было попробовать его на вкус, даже не снимая крышку со стоящей на плите сковороды.

— Хорошая жена дороже золота, — с блаженством вдохнув, произнес он и вытянул банку из пластмассового кольца.

Джозеф опустошил полтарелки и выпил две трети второй банки пива, когда, отложив спортивную колонку в «Глоуб»[182], он увидел конверт наверху рассыпавшейся стопки корреспонденции. Абернати сразу узнал почерк Бри: крупный и округлый, с сильным наклоном вправо — но с письмом было что-то не так.

Слегка нахмурясь, Джо взял его, размышляя, почему оно кажется странным... а затем понял, что дело в почтовой марке. Брианна писала по крайней мере раз в месяц, присылая фотографии детей, рассказывая о своей работе, ферме — и на всех конвертах были британские марки: с фиолетовыми и синими головами королевы Елизаветы. На этом же — марка была американской.

Доктор положил письмо на стол медленно, будто оно могло взорваться, и одним глотком допил остаток пива. Морально подготовившись, он стиснул зубы и взял послание.

— Скажи, что вы с Роджем отвезли детей в Диснейленд, Бри, — пробормотал Джозеф, слизывая горчицу с ножа, прежде чем вскрыть им конверт. Брианна говорила, что съездит с ними туда когда-нибудь. — Младенец Иисус, скажи мне, что здесь только фотография Джема, который жмет руку Микки Маусу.

К большому облегчению Джозефа, там оказалась фотография обоих детей в Диснейленде, лучезарно улыбающихся на камеру из объятий Микки Мауса, и доктор громко рассмеялся. Затем он увидел крошечный ключ, выпавший из конверта, — ключик от банковской ячейки. Положив снимок, мужчина пошел за еще одной банкой пива. Взяв ее, он не спеша сел, чтобы прочитать короткую записку, приложенную к фото.

«Дорогой дядя Джо!

Я отвезу детей к бабушке и дедушке. Не знаю, когда мы вернемся. Не могли бы вы присмотреть кое за чем, пока нас нет? (Инструкции в ячейке.)

Я буду всегда вам за всё благодарна. Буду по вам скучать. Люблю вас.

Бри»

Джозеф долго сидел над тарелкой с застывшим холодным жиром, глядя на яркое, счастливое фото.

— Иисусе, девочка, — тихо прошептал он. — Что случилось? И что ты имеешь в виду, написав, что отвезешь детей? Где, черт возьми, Роджер?

## ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Клинок, выкованный кузнечной золе

### Глава 47. Что-нибудь подходящее для войны


Иллюстрация: @Diane Riddell. «Джейми и Клэр».

© перевод Коровина Юлия.

19 июня 1778

Филадельфия


Проснулась я совершенно дезориентированная под звук воды, капающей в деревянное ведро, и резкие запахи древесной массы и типографской краски. А еще ощущался более легкий мускус тела Джейми и пахло жаренным беконом, бренчали оловянные тарелки и громко ревел мул. Последний звук тут же вернул мне память, и я села, прижав простыню к груди.

Я была голой и находилась на чердаке типографии. Вчера, когда дождь ненадолго прекратился, мы вышли из Кингсессинга, возле ворот которого нас терпеливо поджидал Фергюс, укрывшийся в сарайчике для инструментов, а под свесом крыши стояли привязанные мул Кларенс и две лошади.

— Ты же не сидел тут все это время! — брякнула я, увидев Фергюса.

— Это заняло так долго? — поинтересовался тот у Джейми, изогнув темную бровь и бросив понимающий взгляд, с которым французы, похоже, рождаются.

— Ммфм, — неопределенно ответил Джейми и взял меня за руку. — Я прибыл сюда на Кларенсе, Сассенах, но попросил Фергюса приехать попозже и привести лошадь для тебя. Мул не увезет нас двоих, а моя спина не выдержит такой долгой ходьбы.

— Да что с твоей спиной? — встревоженно спросила я.

— Ничего такого, что не вылечил бы ночной сон в хорошей постели, — ответил Джейми, приседая и подставляя мне руки, чтобы подсадить в седло.

До типографии мы добрались уже затемно. Я тут же послала Джермейна в дом №17, чтобы оповестить Дженни, где я, но отправилась спать вместе с Джейми до того, как парнишка вернулся. На секунду я задумалась, а кто еще сейчас находится в доме на Честнат-стрит и чем они занимаются? Герцог по-прежнему остается пленником или Йен Младший его освободил? И если нет, убил ли Хэл Дэнни Хантера или его пристрелила миссис Фиг?

Джейми сказал, что оставил Йена ответственным за ситуацию — точнее, за ситуации: судя по всему, вчера там много чего происходило. Всё случившееся казалось мне нереальным и похожим на сон, — как те события, в которых я участвовала, так и те, о которых Джейми поведал на обратном пути. Единственным отчетливым воспоминанием был наш разговор в саду — и то, что за ним последовало в сарае для саженцев. Моя плоть все еще ощущала отголоски.

Внизу явно готовили завтрак: помимо аппетитного аромата бекона, доносились запахи поджаренного дрожжевого хлеба и свежего меда. Мой желудок сразу громко заурчал, и тут же, будто в ответ на этот звук, задрожала ведущая на чердак приставная лестница. Кто-то медленно взбирался по ней, и на случай, если это вдруг будет не Джейми, я схватила сорочку и спешно натянула ее через голову.

Как оказалось, не зря. Сначала появился оловянный поднос, на котором стояли тарелка со всякой снедью, миска каши и керамическая кружка. От нее поднимался пар, но кофе не пахло, и это не мог быть чай. Под висящим в воздухе подносом показалось улыбающееся лицо Анри-Кристиана, потому что предмет балансировал у него на голове.

Затаив дыхание, я подождала, пока малыш сошел с лестницы на пол, а потом, когда он снял поднос с головы и с церемонным поклоном подал его мне, зааплодировала.

— Merveilleux![183], — сказала я, и мальчишка расплылся в улыбке от уха до уха.

— Фелисите хотела попробовать, — с гордостью сообщил Анри-Кристиан, — но она пока не может ходить с полным подносом. Проливает.

— Ну, этого мы допустить не можем. Спасибо, солнышко.

Я наклонилась, чтобы его поцеловать (от темных волнистых волос пахло дымом и чернилами), и взяла кружку.

— Что это?

Анри-Кристиан с сомнением поглядел и пожал плечами.

— Оно горячее.

— Так и есть, — я обхватила кружку руками.

Прошлым вечером на чердаке было тепло, потому что здесь скопился дневной жар, но бóльшую часть ночи шел дождь, и через дырки в крыше проникла холодная сырость — четыре или пять емкостей, помещенных под протечки, производили симфонию капели.

— А где Grand-père?[184]

Анри-Кристиан мгновенно стал пунцовым и, крепко сжав губы, энергично закачал головой.

— Что? — удивилась я. — Это секрет?

— Не говори ей! — донесся снизу пронзительный голос Джоанни. — Grand-père сказал не говорить!

— О, это сюрприз, да? — улыбнувшись, спросила я. — Что ж, тогда, наверное, лучше тебе пойти вниз и помочь маме, чтобы нечаянно не проболтаться.

Прижав ладошки к губам, Анри-Кристиан хихикнул, потом наклонился назад, резко подпрыгнул и, перевернувшись через голову, ловко приземлился на руки. Широко расставив короткие крепкие ноги, чтобы сохранить равновесие, он подошел на руках к лестнице. Когда малыш достиг края, мое сердце на миг замерло: я подумала, что он может попытаться спуститься по лестнице вниз головой. Однако мальчишка снова перевернулся, прыгнув точно на верхнюю ступеньку, и, будто белка, стремглав поскакал вниз, не переставая смеяться.

Улыбаясь, я примостила поднос на бочонок с чернильным порошком и, взбив нашу куцую постель, села, прислонившись спиной к стене. Спали мы на примятом тюфяке, набитом прошлогодней соломой из конюшни, от которой сильно пахло Кларенсом. Поверх мы положили свои непросохшие плащи и запасную простыню, а накрывались рваным одеялом. Джоанни и Фелисите одолжили нам одну из своих пуховых подушек, а сами вдвоем разделили вторую. Меня окружали защищенные промасленной тканью от протечек стопки бумаги: пачки чистых, готовых для печати листов соседствовали с брошюрами, рекламными проспектами, плакатами или напечатанными, но пока непереплетенными книгами, ожидающими доставки клиентам или переплетчику.

Внизу, в жилой части позади магазина, Марсали что-то строго велела детям. А мужских голосов (кроме Анри-Кристиана) слышно не было. Наверное, Фергюс взяв Джермейна и Кларенса, отправился делать утреннюю доставку «L’Oignon» — сатирической газеты, основанной им и Марсали еще в Северной Каролине.

Обычно «L’Oignon» выходила раз в неделю, но на моем подносе лежал сегодняшний специальный выпуск с большой карикатурой на первой странице, изображающей британскую армию в виде орды тараканов, бегущей из Филадельфии, волоча за собой рваные флаги. Над насекомыми развевались нарисованные ленточки с написанными внутри пустяковыми угрозами, а большой башмак с пряжкой, на котором красовалась надпись «генерал Вашингтон», давил несколько замешкавшихся таракашек.

В каше медленно таял большой шарик матового желтовато-белого меда; я размешала его, добавила сливок и устроилась завтракать в постели, читая о скором прибытии в Филадельфию Бенедикта Арнольда, назначенного на пост военного губернатора города. Приветствуя его, статья восхваляла боевые заслуги и доблестные подвиги генерала в Саратоге.

«Сколько еще? — прочитав, подумала я и с легкой дрожью отложила газету. — Когда?» Мне казалось, что обстоятельства превратили — превратят — Бенедикта Арнольда из патриота в предателя на более позднем этапе войны. Но точно я не знала.

«Какая разница, — решительно сказала я сама себе. — Ты ничего не изменишь. И задолго до того, как это случится, мы уже благополучно вернемся в Ридж. Заново построим дом и нашу жизнь. Джейми жив. Теперь все будет хорошо».

Внизу, в магазине, звякнул дверной колокольчик, и выбежавшие из кухни дети возбужденно загомонили. Мягкий рокот голоса Джейми возвышался над неразберихой шумных приветствий, среди которых я услышала ошеломленный возглас Марсали:

— Пап! Что ты наделал?

Встревоженная, я выбралась из своего гнездышка и на четвереньках подобралась к люку чердака, чтобы посмотреть вниз. Посреди магазина, окруженный восхищенными детьми, с плащом на руке и с распущенными волосами, на которых сверкали капли дождя, стоял Джейми. Одетый в синюю с коричневым форму офицера Континентальной армии.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — воскликнула я.

Джейми поднял голову, глядя на меня, словно провинившийся щенок.

— Прости, Сассенах, — виновато сказал он. — Я должен был.

***

ПОДНЯВШИСЬ НА ЧЕРДАК, Джейми втянул за собой лестницу, чтобы дети не увязались за ним наверх. Я быстро одевалась, — или пыталась одеваться — пока он рассказывал мне о Дэне Моргане, Вашингтоне и других генералах-континенталах. И о предстоящей битве.

— Сассенах, я должен был, — тихо повторил он. — Прости меня.

— Я знаю, — сказала я. — Знаю, что тебе пришлось, — мои губы онемели. — Я... ты... И ты меня прости.

Я пыталась застегнуть дюжину крошечных пуговиц на лифе, но мои руки дрожали так сильно, что я не могла даже ухватиться за них. Прекратив попытки, я откопала расческу в сумке, которую из дома на Честнат-стрит принес Джейми.

Он негромко зарычал и, забрав расческу, бросил её на наше импровизированное ложе, затем обнял меня, крепко прижав к груди лицом. Ощущая жесткую, колючую ткань его новой формы, от которой пахло свежим индиго, ореховой скорлупой и валяльной глиной, я не могла унять дрожь.

— Поговори со мной, a nighean, — прошептал Джейми в мои спутанные волосы. — Мне страшно, и я не хочу сейчас чувствовать себя таким одиноким. Поговори со мной.

— Почему это всегда должен быть ты? — возмутилась я ему в грудь.

Джейми рассмеялся; голос его слегка дрожал, и я вдруг поняла, что трясет не только меня.

— Я не один такой, — сказал Джейми и пригладил мои волосы. — Сегодня тысячи мужчин готовятся к этому — и еще больше тех, кто против.

— Я знаю, — повторила я, понемногу успокаиваясь. — Знаю.

Повернув лицо, чтобы вдохнуть, я внезапно безо всякого предупреждения заплакала.

— Прости, — всхлипывала я. — Я не то чтобы... Я не х-хочу, чтобы т-тебе было еще т-тяжелее. Я... Я... О, Джейми, когда я узнала, что ты жив... мне так захотелось домой. Чтобы мы с тобой поехали домой.

Джейми сжал меня покрепче, но ничего не ответил. И я знала: это от того, что он просто не может говорить.

— И я хочу, — наконец прошептал он. — И мы поедем, a nighean, я тебе обещаю.

Снизу до нас долетали звуки: топот детей, носившихся туда-сюда между кухней и мастерской, гэльская песня Марсали, готовившей свежую краску для пресса из нагара и сажи. Открылась дверь, и вместе с холодным дождливым воздухом вошли Фергюс с Джермейном, добавив свои голоса в веселый балаган.

Обнявшись, мы с Джейми стояли, черпая утешение в нашей семье, что была внизу, и тоскуя о другой, которую, скорее всего, больше никогда не увидим. Чувствуя себя одновременно дома и бездомными, мы балансировали на лезвии ножа между опасностью и неопределенностью. Но вместе.

— Ты не пойдешь на войну без меня, — решительно сказала я, выпрямляясь и шмыгая носом. — И думать не смей.

— Даже и не мечтал, — серьезно заверил меня Джейми, собираясь вытереть нос рукавом мундира, но, передумав, остановился, беспомощно глядя на меня. Я засмеялась, хотя мой голос дрожал, и протянула ему носовой платок, который машинально сунула за пазуху, когда зашнуровывала корсет. Как и у Дженни, у меня всегда имелся хотя бы один платочек.

— Садись-ка, — сказала я, сглотнув и беря расческу. — Я заплету тебе волосы.

Джейми вымыл их сегодня утром: чистые и влажные мягкие рыжие пряди в моих руках были прохладными и почему-то пахли французским бергамотовым мылом. А я уже почти скучала по запахам пота и капусты, которые окружали меня всю ночь.

— Где ты вымылся? — полюбопытствовала я.

— В доме на Честнат-стрит, — кратко ответил Джейми. — Сестра меня заставила, сказав, что я не могу облачиться в генерала, пока пахну, будто прокисший обед. К тому же там была ванна и горячая вода.

— Вот как? — пробормотала я. — Хм... Кстати о Честнат-стрит... Как там его светлость герцог Пардлоу?

— Дженни сказала, что он ушел перед рассветом.

Джейми наклонил голову, чтобы удобней было заплетать, и мои пальцы касались его такой теплой шеи.

— По словам Йена, Дэнни Хантер посчитал его вполне здоровым, чтобы уйти, если только его светлость возьмет с собой фляжку твоего волшебного снадобья. Так что, миссис Фиг отдала ему его бриджи — с некоторой неохотой, как я понял, — и он ушел.

— Куда? — спросила я.

В волосах Джейми появилось больше седины, но меня расстраивало не это — я сокрушалась, что меня не было рядом, чтобы наблюдать эти медленные изменения день за днем.

— Йен его не спросил, но сказал, что миссис Фиг назвала Пардлоу имена некоторых друзей лорда Джона — тех лоялистов, которые все еще могли находиться в городе. И сын герцога снимает квартиру где-то тут, так? Не переживай за него, Сассенах, — Джейми повернул голову и криво улыбнулся, — его светлость очень непросто убить.

— Полагаю, вы с ним из одного теста сделаны, — съязвила я.

Я не стала спрашивать, зачем Джейми заходил на Честнат-стрит: помимо переживаний за Хэла, Дженни и всех остальных, он хотел знать, вернулся ли Джон. Судя по всему, нет, и внутри у меня похолодело.

Я нащупывала в кармане ленту, чтобы перевязать косичку, когда по чердаку пронесся новый порыв ветра, приподнявший промасленную ткань и взметнувший бумаги под ней. Обернувшись посмотреть, откуда сквозняк, я увидела Джермейна, свисавшего на веревке с ролика подъемного механизма и влетающего внутрь сквозь дверцы-жалюзи, через которые обычно с чердака на повозки спускали тюки и бочонки.

— Bonjour, Grand-père[185], — приземлившись и вытирая с лица паутину, сказал он и весьма артистично поклонился Джейми. Затем повернулся ко мне и тоже поклонился. — Comment ça va, Grand-mère?[186]

— Прек... — машинально начала я, но Джейми меня перебил.

— Нет, — отрезал он. — Ты не пойдешь.

— Пожалуйста, дедуля! — вся торжественность Джермейна слетела в один миг, уступив место мольбе. — Я тебе пригожусь!

— Знаю, — съехидничал Джейми. — А твои родители никогда мне не простят, если пригодишься. Я даже предположить боюсь, что ты имеешь в виду под «пригожусь», но...

— Я могу доставлять сообщения! Я умею ездить верхом, ты же знаешь, ты сам меня учил! И мне почти двенадцать!

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? Если британский стрелок не выбьет тебя прямо из седла, то кто-нибудь из ополченцев ударит по башке дубинкой, чтобы украсть твою лошадь. И да будет тебе известно, я умею считать. Тебе еще и одиннадцати нет, так что, даже не пытайся меня надуть.

Джермейн раздраженно пожал плечами: очевидно, опасности его совершенно не пугали.

— Ну, тогда я могу быть денщиком. Я где угодно сумею найти еду, — хитро добавил он.

Джермейн и в самом деле был самым настоящим пройдохой, и я внимательно на него посмотрела. Джейми перехватил мой взгляд и сердито уставился на меня.

— Даже и думать забудь, Сассенах. Его поймают на краже и повесят или выпорют до полусмерти, и я ничего не смогу сделать, чтобы это остановить.

— Меня еще ни разу не поймали! — воскликнул Джермейн, до глубины души оскорбленный за свой профессионализм. — Ни разу!

— Вот мы и не дадим им повода, — заверил его дед, пригвоздив стальным взором. — Когда тебе стукнет шестнадцать, тогда, может быть...

— О, да? Бабушка Дженнет сказала, что тебе было восемь, когда ты впервые отправился в набег со своим отцом!

— Угонять скот — это совсем не то же самое, что война, и меня даже близко не подпускали к дракам и стрельбе, — возразил Джейми. — А твоей бабушке Дженни лучше поменьше болтать.

— Ага, я скажу ей, что ты так о ней говорил, — сердито парировал Джермейн. — Она рассказывала, что тебя шандарахнули мечом по голове.

— Так и было. И если тебе повезет, ты доживешь до старости с неповрежденными мозгами — в отличие от твоего деда. Оставь нас, парень, бабушке нужно надеть чулки.

Встав и взяв лестницу, Джейми спустил ее с чердака и решительно подтолкнул к ней внука.

А потом стоял, сурово глядя вниз, пока Джермейн не спустился и, перепрыгнув через последние ступеньки, с грохотом приземлился, выражая тем самым свою досаду.

Вздохнув, Джейми выпрямился и осторожно потянулся, слегка постанывая.

— Бог знает, где мы будем сегодня ночевать, Сассенах, — заметил он, взглянув на наше примитивное ложе, когда садился, чтобы я закончила подвязывать его косичку. — Ради моей спины надеюсь, там будет чуть мягче, чем здесь, — Джейми вдруг улыбнулся мне. — Ты хорошо спала?

— Лучше не бывает, — заверила я его, расправляя ленту.

На самом деле у меня болело почти всё, кроме, пожалуй, макушки. Если уж на то пошло, я почти не спала, и Джейми тоже, поскольку ночные часы мы провели медленно и безмолвно исследуя и заново узнавая тела друг друга... и ближе к рассвету наши души снова соединились. Я нежно коснулась его шеи, и рука Джейми поднялась к моей. Ощущая себя одновременно и счастливой, и несчастной, я не знала, какое чувство преобладало в каждый следующий миг.

— Когда мы уезжаем?

— Как только ты наденешь чулки, Сассенах. И причешешься. И застегнешь пуговицы, — добавил он, поворачиваясь и видя мое распахнутое декольте. — Давай-ка, я это сделаю.

— Мне понадобится мой медицинский сундучок, — проговорила я, косясь на его проворные пальцы, скользящие по моей груди.

— Я его принес, — заверил меня он, слегка нахмурившись, но не отводя взгляда от неподатливой пуговицы. — Красивая вещь. Полагаю, это милорд тебе купил?

— Да.

Я слегка поёжилась, жалея, что Джейми сказал «милорд», а не назвал Джона по имени. Хотела бы я знать, где он и все ли с ним в порядке. Но сейчас, казалось, было не время говорить об этом.

Наклонившись, Джейми поцеловал меня в грудь, обдав теплым дыханием кожу.

— Не знаю, удастся ли нам вообще найти сегодня кровать, — сказал он, выпрямляясь. — Но, будь это перина или солома, пообещай, что ты их со мной разделишь?

— Всегда, — ответила я и, взяв плащ, встряхнула его и накинула на плечи, а потом храбро улыбнулась Джейми. — Ну, что, пошли?

***

ДЖЕННИ ПРИСЛАЛА с Честнат-стрит мой медицинский сундучок и большой сверток с травами из Кингсессинга, доставленный накануне вечером. С предусмотрительностью шотландской домохозяйки она добавила фунт овсянки, кулечек соли, завернутый кусок бекона и четыре яблока. А еще шесть новых носовых платков и рулон чистой ткани с краткой запиской:

«Дорогая сестра Клэр,

Похоже, у тебя нет ничего подходящего, в чем можно отправиться на войну. Предлагаю тебе на время одолжить у Марсали ее типографский фартук, а еще посылаю две своих фланелевых юбки и самые простые из вещей, которые миссис Фиг смогла найти в твоем гардеробе.

Береги моего брата и скажи ему, что его чулки нужно штопать, потому что он и не заметит, пока не сносит их до дыр и не натрет на пятке мозоли.

Твоя золовка,

Дженнет Мюррей».

— А как так получилось, что у тебя есть в чем отправиться на войну? — спросила я, оглядывая Джейми в его индиго-синем великолепии.

Форма была полностью укомплектованной — от мундира с эполетами и знаками отличия бригадного генерала до жилета цвета буйволовой кожи и кремовых шелковых чулок. Высокий и статный, с аккуратно уложенными рыжими волосами, перехваченными черной лентой, Джейми, несомненно, притягивал взгляд.

Наклонив свой длинный нос и поджав подбородок, Джейми осмотрел себя.

— Ну, нижняя рубашка и исподнее у меня имелись: я их привез из Шотландии. А вчера, вернувшись в Филадельфию, чтобы найти тебя, я первым делом забежал к Дженни и, рассказав ей о генерале Вашингтоне, попросил позаботится об этом. Так что, она, сняв с меня мерки, разыскала портных, отца и сына, которые шьют мундиры, и заставила их работать всю ночь, чтобы сшить мундир и жилет... Вот бедняги, — добавил он, осторожно вытаскивая торчащую из манжеты нитку. — А почему тебе идти не в чем, Сассенах? Неужели милорд счел неприличным, что ты лечишь людей, и заставил сжечь рабочую одежду?

Джейми говорил этаким шутливым тоном, который предполагал полнейшее простодушие с его стороны, однако ехидство проступало совершенно отчетливо. «Я не говорю, что не буду беситься из-за этого после». Я многозначительно посмотрела сначала на медицинский сундучок, который подарил мне Джон, потом, слегка прищурившись, снова на Джейми.

— Нет, — максимально небрежно произнесла я. — Я пролила на одежду купорос, когда делала... готовила эфир.

От воспоминания мои руки слегка задрожали, и мне пришлось поставить чашку крапивного чая, который я пила.

— Иисусе, Сассенах, — проговорил Джейми вполголоса, поскольку возле его ног на коленках сидели Джоанни и Фелисите, которые, споря друг с дружкой, старательно натирали медные пряжки на его ботинках. Поверх их голов он в ужасе посмотрел прямо мне в глаза. — Скажи, что ты не занималась этим пьяная.

Я сделала глубокий вдох, одновременно заново переживая тот момент и пытаясь не вспоминать, как стояла в душном полутемном сарае за домом. Круглое стекло выскальзывает из моих потных рук... выплескивается жидкость, — она едва не коснулась моего лица — плывет тошнотворный запах, и как по волшебству расползаются дымящиеся дыры, которые эфир прожег в плотном парусиновом фартуке и юбке под ним. В то время мне было все равно, жива я или мертва, пока не оказалось, что в следующую пару секунд я действительно могу умереть. Мне стала понятна разница: я не передумала кончать жизнь самоубийством, однако потрясение от происшествия заставило тщательней выбирать способ. Одно дело — перерезать себе вены, и совсем другое — умереть в медленной обезображивающей агонии.

— Нет, пьяной я не была, — сказала я и, взяв кружку, заставила себя сделать глоток. — Я... день был жаркий. Руки вспотели, и колба выскользнула.

Джейми на мгновение закрыл глаза, слишком ясно представляя себе эту картину, затем, потянувшись над гладкой темной головкой Фелисите, обхватил рукой мою щеку.

— Не делай этого больше, ладно? — тихо попросил он. — Не надо больше его готовить.

Честно говоря, при мысли о том, чтобы снова готовить эфир, мои ладони вспотели. Химически это было несложно, но ужасно рискованно. Одно неверное движение, слишком много купороса, температура на пару градусов выше, чем нужно... Насколько вещество взрывоопасно, Джейми знал не хуже меня. В его глазах вспыхнуло пламя, вокруг нас вырос Большой Дом. Я сглотнула.

— Я и не хочу, — искренне сказала я. — Но... без него, Джейми, я не смогу делать то, что получится с ним. Если бы у меня его не было, Эйдан бы умер — как и племянник Джона Генри.

Джейми поджал губы, словно передумал говорить о том, что Генри Греем можно было бы и пожертвовать. Но он любил Эйдана МакКаллума Хиггинса, чей аппендикс я удалила в Ридже с помощью первой партии сделанного мной эфира.

— Бабушка должна помогать людям выздоравливать, Grand-père, — укоризненно произнесла Джоанни, поднимаясь с пола и хмурясь на Джейми. — Мама говорит, что это ее призвание и она просто не может иначе.

— Мне прекрасно это известно, — заверил ее Джейми. — Но при этом нет необходимости с помощью взрыва отправляться в Царствие Небесное. В конце концов, кто будет присматривать за больными, если твою бабулю разорвет на кусочки?

Фелисите и Джоанни расхохотались, представив себе это. Мне же картинка показалась менее забавной, но я больше ничего не сказала до тех пор, пока девочки не собрали свои тряпицы и уксус и не понесли на кухню. Мы находились в спальной части квартиры позади магазина, где собирали свои вещи перед отъездом, и на миг оказались одни.

— Ты сказал, что тебе страшно, — тихо произнесла я, не сводя глаз с бобин грубых ниток и мотков вышивального шелка, которые вместе с несколькими иглами укладывала в деревянный ящичек. — Но это не мешает тебе делать то, что ты считаешь своим долгом, не так ли? Я боюсь за тебя — однако это, конечно, тебя тоже не остановит.

Я старалась не выдать своей горечи, но сегодня утром Джейми был столь же чувствителен к интонации, как и я.

Он помолчал, разглядывая свои блестящие пряжки, потом поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Думаешь, раз ты сказала мне, что мятежники победят, я волен уйти?

— Я... нет.

С легким щелчком я задвинула крышку ящика, не глядя на нее, поскольку не могла отвести взгляда от Джейми. Его лицо выглядело спокойным, но глаза, не отрываясь, смотрели прямо в мои.

— Я понимаю, что ты должен. И знаю, что это часть тебя. Ты не можешь быть в стороне и оставаться самим собой. Примерно об этом я и говорила, когда...

Джейми шагнул ко мне и схватил за запястье, перебивая.

— И кто же я такой, по твоему мнению, Сассенах?

— Чертов мужчина, вот ты кто! — я вырвала руку и отвернулась, но Джейми взял меня за плечо и повернул к себе лицом.

— Да, я человек крови[187].

Слабый отблеск раскаяния коснулся его губ, но голубые глаза оставались спокойными.

— Ты думаешь, что примирилась с тем, кто я такой... но, уверен, ты не знаешь, что это значит. Быть тем, кто я есть, не означает только, что я пролью свою собственную кровь, если необходимо. Это значит, что ради своего дела я должен принести в жертву других людей — не только тех, кого убиваю как врагов, но и тех, кого считаю друзьями... или родными.

Он убрал руку, и его напряженные плечи расслабились. Повернувшись к двери, Джейми сказал:

— Приходи, когда будешь готова, Сассенах.

***

МГНОВЕНИЕ Я СТОЯЛА и моргала, затем, оставив свою недособранную сумку, побежала за ним.

— Джейми!

Он стоял в мастерской с Анри-Кристианом на руках, прощаясь с девочками и Марсали. Джейрмейна нигде не было видно: без сомнения, он где-то дулся. Джейми удивленно поднял на меня глаза и улыбнулся.

— Я не собирался уезжать без тебя, Сассенах. И не хотел торопить. Ты...

— Знаю. Просто... Я должна сказать тебе кое-что.

Все детские головки, будто у птенцов в гнезде, повернулись ко мне, мягкие розовые ротики раскрылись от любопытства. Мне пришло в голову, что лучше было бы подождать, пока мы не отправимся в путь, но я подумала, что должна сказать об этом сейчас — не только для того, чтобы унять тревогу Джейми, но и для того, чтобы показать, что всё понимаю.

— Это о Уильяме, — выпалила я, и на миг на лицо Джейми набежала тень — будто зеркальце затуманилось. Да, я все правильно поняла.

— Иди-ка ко мне, a bhalaich[188], — сказала Марсали, забирая Анри-Кристиана у Джейми и ставя его на пол. — У-ух! Да ты тяжелее меня, мой мужичок! Пойдемте, девочки, дедушка пока еще не уезжает. Помогите мне вынести бабулины вещи.

Ребятишки послушно засеменили за ней, с разочарованным любопытством оглядываясь на нас. Дети ненавидят секреты, если только не сами их хранят. Я посмотрела им вслед, затем повернулась к Джейми.

— Я не была уверена, известно ли им о Уильяме. Наверное, Марсали и Фергюс знают, раз...

— Раз Дженни им сказала. Да, они знают, — Джейми на миг смиренно поднял глаза к небу, затем сосредоточил взгляд на мне. — Что такое, Сассенах?

— Уильям не может воевать, — начала я, отпустив задержанное дыхание. — И не имеет значения, что собирается предпринять английская армия. В Саратоге Уильям был освобожден под честное слово. Он конвенционер. Ты знаешь о Конвенционной армии?[189]

— Знаю, — Джейми взял мою ладонь и сжал ее. — Ты хочешь сказать, что ему не позволено брать в руки оружие, если только его не обменяют, — а его не обменяли, так?

— Именно. Никого обменять невозможно, пока король и Конгресс не придут к какому-нибудь соглашению по этому вопросу.

Лицо Джейми тут же облегченно расслабилось, и мне тоже стало легче, когда я это увидела.

— Джон несколько месяцев пытался его обменять, но нет никаких способов это сделать, — свободной рукой я отмахнулась от Конгресса и короля и улыбнулась Джейми. — Тебе не придется встретить его на поле боя.

— Taing do Dhia[190], — сказал он, на мгновение закрыв глаза. — Я все время думал, — то есть, когда меня не разъедало из-за тебя, Сассенах, — добавил он, открывая глаза и глядя на меня сверху вниз, — что третий раз — это знак. И роковой знак, это точно.

— Третий раз? — спросила я. — Что ты... Ты не отпустишь мои пальцы? Они онемели.

— Ой, — произнес Джейми и, нежно поцеловав их, отпустил. — Да, прости, Сассенах. Я имел в виду... Я стрелял в парня дважды, и каждый раз пуля пролетала в дюйме от него. Если это случится снова — а ты не можешь угадать в битве, да и случайности тоже бывают. Ночью мне снился сон и... А, ерунда, — Джейми отмахнулся от сновидений и повернулся, чтобы уйти, но, взяв его за руку, я остановила его. Я знала эти сны и слышала, как он стонал прошлой ночью, борясь с ними.

— Каллоден? — тихо спросила я. — Он снова вернулся?

Я надеялась, что это был Каллоден, а не Вентворт. Джейми просыпался от снов о Вентворте застывшим, весь в поту и не позволял до себя дотрагиваться. Вчера ночью он не пробуждался, но дергался и стонал, пока я не обняла его, и он затих, дрожа во сне, изо всех сил уткнувшись головой мне в грудь.

Джейми чуть пожал плечами и коснулся моего лица.

— Он всегда во мне, Сассенах, — так же тихо проговорил он. — И никогда не исчезнет. Но рядом с тобой мне спится легче.

### Глава 48. Потехи ради


Иллюстрация: Простоев Александр. «Колодец».

© перевод Коровина Юлия.

Это было совершенно обычное здание из красного кирпича. Скромное: ни фронтонов, ни резных каменных перемычек над окнами, — но солидное. Йен опасливо посмотрел на него. Дом Ежегодного Собрания Филадельфии — самого влиятельного собрания Общества Друзей Америки. Да, весьма внушительно.

— Интересно, можно это сравнить с Ватиканом? — спросил он Рейчел. — Или, скорее, дворцом архиепископа?

Рейчел фыркнула.

— Неужели для тебя это выглядит как дворец?

Говорила она ровным голосом, но Йен видел быстро пульсирующую жилку в мягком местечке прямо у нее под ухом.

— Это выглядит как банк, — ответил Йен, и Рейчел рассмеялась, но быстро осеклась, оглянувшись через плечо, словно боялась, что кто-нибудь выйдет и отругает ее за это.

— Что там делают? — поинтересовался Йен. — Это огромный молитвенный дом?

— Да, — ответила Рейчел. — Но, как ты понимаешь, там занимаются и насущными делами. Ежегодное Собрание разбирает вопросы... думаю, ты определил бы их как принципиальные. Мы именуем это «Верой и Практикой»: так называются книги, которые время от времени переписываются, чтобы отразить текущую точку зрения собрания. И еще там происходит «поверка души».

Рейчел вдруг улыбнулась, и сердце Йена забилось чаще.

— Думаю, ты бы узнал поверку — она очень похожа на то, как ты описывал испытание совести перед исповедью[191].

— А, понятно, — согласился Йен, но решил не развивать тему, поскольку не был на исповеди несколько лет и не чувствовал сильных угрызений совести, чтобы переживать по этому поводу. — А «Вера и Практика» — это там говорится, что вы не должны вступать в Континентальную армию, даже если не берёте в руки оружие?

Йен тут же пожалел, что спросил об этом: вопрос погасил свет в глазах любимой, но лишь на мгновение. Рейчел втянула носом воздух и посмотрела на Йена.

— Нет, это, скорее, мнение — официальное мнение. Друзья обговаривают каждый возможный аспект обсуждения, прежде чем высказывают заключение, — будь оно положительное или отрицательное.

Йен уловил легчайшее колебание перед словом «отрицательное» и, протянув руку к чуть съехавшей набок соломенной шляпке Рейчел, вытащил булавку, осторожно поправил головной убор и вставил булавку обратно.

— А если ответом будет «нет» и мы не найдем Собрания, которое примет нас, что будем делать, милая?

Губы ее сжались, но Рейчел посмотрела ему прямо в глаза.

— Не Собрание сочетает браком квакеров. И не священник или проповедник. Квакеры берут друг друга в супруги. И мы поженимся, — она сглотнула, — как-нибудь.

Поднимавшиеся все утро в душе маленькие пузырьки предчувствия чего-то дурного начали лопаться, и Йен прикрыл рот рукой, чтобы подавить отрыжку. От волнения у него крутило кишки, и он не смог позавтракать. Из вежливости Йен чуть отвернулся и увидел, как из-за дальнего угла вышли две фигуры.

— О! А вот и твой братец, и для квакера он выглядит преотлично.

Дэнзелл был одет в форму континентального солдата и казался смущенным, словно охотничья собака с бантом на шее. Однако Йен подавил веселье, и когда его будущий шурин остановился перед ними, лишь кивнул. А вот невеста Дэнни не выказала подобной щепетильности.

— Ну разве он не прекрасен? — с гордостью воскликнула Дотти, отступая на шаг, чтобы полюбоваться.

Дэнзелл кашлянул и поправил очки на носу. Он был подтянутым мужчиной, не слишком высоким, но широким в плечах и с сильными руками. Йен подумал, что в мундире Дэнзелл и вправду выглядит прекрасно, и сказал об этом.

— Я постараюсь, чтобы моя внешность не раздула мое тщеславие, — сухо ответил Дэнзелл. — Разве ты не должен тоже быть в форме, Йен?

Улыбаясь, тот покачал головой.

— Нет, Дэнни. Мне не нужно одеваться как солдат, — но я отличный разведчик.

Взгляд Дэнзелла задержался на его лице, обводя двойную линию татуированных точек, пересекавших обе скулы.

— Полагаю, так и есть, — напряженные плечи Дэнни немного расслабились. — Разведчикам же не обязательно убивать врагов, так ведь?

— Нет, у нас есть выбор, — серьезно заверил его Йен. — Мы можем их убить, если захотим, — но просто потехи ради, понимаешь? А это не считается.

Дэнзелл, моргая, на пару секунд замер, но Рейчел и Дотти расхохотались, и он тоже неохотно улыбнулся.

— Ты опоздал, Дэнни, — сказала Рейчел, когда городские часы пробили десять. — У Генри какие-то осложнения?

Дэнзелл и Дотти ходили попрощаться с братом Доротеи Генри, все еще выздоравливающим после операции, которую провели Дэнни и Клэр.

— Можно сказать и так, — ответила Дотти, — но не из-за физического состояния.

Довольное выражение исчезло с ее лица, хотя в глазах по-прежнему сверкали искорки.

— Он влюблен в Мерси Вудкок.

— В хозяйку квартиры? Но ведь любовь обычно не смертельна, а? — спросил Йен, подняв бровь.

— Нет, если только тебя зовут не Монтекки или Капулетти, — ответил Дэнни. — Проблема в том, что, хотя Мерси тоже любит Генри, ее муж может быть еще жив.

— И пока она не удостоверится в его смерти... — добавила Дотти, пожимая худеньким плечиком.

— Или в том, что он жив, — многозначительно посмотрел на нее Дэнни. — Все возможно.

— В данном случае — нет, — категорически ответила Дотти. — Тетушка... то есть, друг... Клэр оказывала помощь мужчине по имени Уолтер Вудкок, которого сильно ранили при Тикондероге, и она сказала, что в тот момент он был почти при смерти и его взяли в п-плен.

Она запнулась на последнем слове, и Йен вдруг вспомнил, что ее старший брат Бенджамин — тоже военнопленный.

Увидев, как по лицу Дотти пробежала тень, Дэнзелл мягко взял ее за руку.

— Оба твоих брата справятся с испытаниями, выпавшими на их долю, — и его взгляд за очками потеплел. — Как и мы, Доротея. Мужчины иногда умирают — и идут на корм червям. Но не из-за любви.

— Хмф, — произнесла Дотти, но ее губы тронула дрожащая улыбка. — Ладно, ступай. Столько еще всего нужно сделать, прежде чем мы уедем.

К удивлению Йена, Дэнзелл кивнул, вынул из-за пазухи сложенную пачку бумаг и, повернувшись, поднялся по ступенькам к двери молитвенного дома.

Йен полагал, что это место было всего лишь удобным местом для встречи (он должен догнать дядю и тетушку Клэр по дороге к переправе Кориэлла, но задержался, чтобы помочь Дэнни, Дотти и Рейчел загрузить фургон медикаментами), но, судя по всему, у Дэнни имелись дела с Ежегодным Собранием Филадельфии.

Искал ли он совета, как жениться, оставаясь квакером, даже если пренебрег... (как бы вы это назвали, эдиктом? — нет, Рейчел сказала, что это мнение, но «весомое» мнение) — представлением квакеров относительно поддержки восстания?

— Дэнни представил свое свидетельство — изложил свои взгляды, — объяснила Дотти, заметив недоумение на лице Йена. — Он все записал. Почему он считает правильным делать то, что он делает. Он передаст бумаги секретарю Ежегодного Собрания и попросит, чтобы его мнение рассмотрели и обсудили.

— Думаешь, они станут?

— О, да, — ответила Рейчел. — Они могут с ним не согласиться, но им не удастся его заткнуть. И удачи им, если они попытаются, — добавила она вполголоса.

Рейчел вытащила из-за пазухи носовой платок, очень белый на фоне мягкой загорелой кожи, и промокнула капельки пота на висках.

Йен внезапно жутко затосковал по ней и невольно взглянул на башню с часами. Скоро придется отправляться в путь, а он надеялся, что удастся провести драгоценный час наедине с Рейчел.

Доротея не сводила глаз с двери, через которую вошел Дэнни.

— Он такой красивый, — проговорила она тихо, будто самой себе, потом смущенно взглянула на Рейчел. — Дэнни чувствовал себя скверно из-за того, что пришел к Генри в форме, — сказала Дотти извиняющимся тоном. — Но времени было так мало...

— Твой брат расстроился? — сочувственно спросила Рейчел.

Дотти нахмурилась.

— Ну, ему это не понравилось, — честно призналась она. — Но ведь Генри уже знал, что мы мятежники, — выражение ее лица немного смягчилось. — И он мой брат. Он не отречется от меня.

Йену стало интересно, можно ли сказать то же самое относительно ее отца, но не стал спрашивать. Дотти герцога не упомянула. На самом деле семейные заботы Дотти его не слишком волновали: мысли были заняты предстоящей битвой и всем, что нужно было сделать прямо сейчас. Йен поймал взгляд Рейчел и улыбнулся, и она улыбнулась в ответ — все беспокойство исчезло с ее лица, когда их взгляды встретились.

Конечно, у него были свои заботы, печали и тревоги. Но, словно сокровище в глубине души, Йен ощущал любовь Рейчел и весомость ее слов, которые сверкали, будто золотая монета на дне темного колодца. «Мы поженимся».

### Глава 49. Принцип неопределенности[8]


Иллюстрация: Эшер Мариуц. «Рисующие руки».

© перевод Королькова Полина.

Как по пути из Филадельфии объяснил мне Джейми, проблема заключалась не в том, чтобы обнаружить англичан, но, для достижения хоть какой-нибудь пользы, нужно постараться настигнуть их с достаточным количеством людей и боевой техники.

— Они покинули Филадельфию с несколькими сотнями фургонов и очень большим количеством лоялистов, которые не захотели оставаться в городе, опасаясь за свою жизнь. Клинтон не может защищать их и сражаться одновременно. Он должен двигаться со скоростью, на которую только способен, — а это означает, что он будет выбирать самую прямую дорогу.

— Полагаю, он не в состоянии быстро бежать по пересеченной местности, — согласилась я. — А вы — в смысле, генерал Вашингтон — имеете представление, насколько велики его силы?

Джейми приподнял плечо и отмахнулся шляпой от большого слепня.

— Может быть, десять тысяч человек. А может, и больше. Фергюс и Джермейн следили за солдатами, собиравшимися выступать, но ты ведь знаешь, как трудно судить о количестве, когда люди сползаются из разных проулков и прочих подобных мест.

— М-м-м. А... хм-м... у нас сколько человек?

Это произнесенное «нас» вызвало у меня странное ощущение, скрутившее низ живота — нечто среднее между шевельнувшимся предчувствием и возбуждением, удивительно похожим на сексуальное.

Не то чтобы я никогда раньше не испытывала этой странной эйфории войны, но это было так давно, что я успела позабыть.

— Меньше, чем англичан, — сухо констатировал Джейми. — Но мы не узнаем точное количество, пока не соберется ополчение, — и будем молиться, что, когда это случится, не окажется уже слишком поздно.

Джейми взглянул на меня, и я заметила: он раздумывает, стоит ли говорить что-то еще. Но он ничего не сказал, только слегка пожал плечами и, поудобней устроившись в седле, снова надел шляпу.

— Что? — спросила я, наклонив голову так, чтобы видеть его из-под широких полей моей собственной соломенной шляпы. — Ты хотел меня о чем-то спросить.

— Мпфмм. Ну, да... хотел, но потом понял, что если бы ты что-то знала о том... что произойдет в ближайшие дни, ты наверняка бы мне сказала.

— Конечно.

На самом деле я не представляла, стóит ли мне сожалеть о своем неведении. Если оглянуться назад, на те случаи, когда я полагала, что осведомлена о будущем, — я не знала его достаточно. Почему-то вдруг вспомнился Фрэнк... и Блэк Джек Рэндалл, и руки так сильно вцепились в поводья, что кобыла моя вздернула голову и взволнованно фыркнула.

Джейми тоже оглянулся встревоженно, но я махнула рукой и, склонившись вперед, с извинением похлопала лошадь по шее.

— Слепень, — пояснила я.

Мое сердце ощутимо колотилось в планку корсета, и, чтобы успокоить его, я несколько раз глубоко вздохнула. Мне не хотелось посвящать в это Джейми, но внезапная мысль не покидала меня.

Мне всегда казалось, что я знаю: Джек Рэндалл — пятикратный прадед Фрэнка. Его имя действительно было там, на генеалогическом древе, которое Фрэнк показывал мне много раз. И, бесспорно, он являлся предком Фрэнка — на бумаге. Однако на самом деле родословная Фрэнка начиналась от младшего брата Джека, который умер, не успев жениться на своей беременной возлюбленной. Джек взял в жены Мэри Хокинс по просьбе брата и таким образом дал ее ребенку свое имя и законность рождения.

«Столько вопиющих подробностей не отразилось на этих приличных генеалогических картах», — подумала я. Брианна была дочерью Фрэнка, на бумаге — и по любви. Но длинный, острый, словно лезвие ножа, нос и пламенеющие волосы мужчины возле меня демонстрировали, чья кровь на самом деле бежала по ее венам.

Я предполагала, что обладаю знанием, и вследствие этого ошибочного предположения помешала Джейми убить Джека Рэндалла в Париже, страшась, что Фрэнк может никогда не родиться. «А что если бы он все-таки убил Рэндалла тогда?» — задалась я вопросом, искоса поглядывая на Джейми. Погрузившись в свои мысли, он сидел в седле — прямой, высокий, излучающий предвкушение. Утренние опасения, охватившие нас обоих, исчезли.

Могло произойти все, что угодно, но кое-чего могло и не случиться. Рэндалл не надругался бы над Фергюсом, Джейми не стал бы драться с ним на дуэли в Булонском лесу... и, возможно, я не потеряла бы нашего первого ребенка, нашу дочь Фейт. Хотя, скорее всего, выкидыш случился бы все равно: обычно он имеет под собой физиологические причины, а не эмоциональные, что бы там ни расписывалось в любовных романах. Но память о потере навсегда была связана с той дуэлью в Булонском лесу.

Решительно отодвинув воспоминания в сторону, я переключила свое внимание с почти позабытого прошлого на полнейшую загадку предстоящего будущего. Но как раз перед тем, как видения угасли, я уловила отголосок мимолетной мысли.

Как там ребенок? Ребенок, рожденный Мэри Хокинс от Александра Рэндалла — настоящего предка Фрэнка. Парень, по всей видимости, должен быть жив. Прямо сейчас, в этот самый момент.

Волнение, испытанное мною ранее, вернулось, в этот раз побежав от копчика вверх по позвоночнику. Дэнис. Имя всплыло, написанное каллиграфическими буквами на пергаменте генеалогической карты, призванное зафиксировать сам факт рождения, скрывая при этом практически все остальное.

Я знала, что его зовут Дэнис — и, насколько мне было известно, он был четырехкратным прадедом Фрэнка. И это все, что я знала, — и, вероятно, все, что я когда-либо узнаю. И, горячо на это надеясь, я молча пожелала Дэнису Рэндаллу всяческих благ и переключилась на другие мысли.

### Глава 50. Добрый пастырь[192]


Иллюстрация: Фреска из катакомб Присциллы. «Добрый пастырь».

© перевод Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

Двенадцать. Треклятых. миль! Вещевой обоз простирался в обоих направлениях, насколько хватало глаз. В поднятом облаке пыли почти совсем исчезли мулы, с трудом преодолевающие поворот дороги в полумиле отсюда. Люди, устало бредущие по обе стороны от повозок, покрылись мелкой коричневой пылью. Хотя Уильям старался держаться как можно дальше от тихоходной процессии, запорошило и его.

Была середина жаркого дня, а в путь они пустились ещё до рассвета.

Уильям остановился выбить из мундира дорожную пыль и глотнуть из фляжки воды с привкусом олова. Сотни беженцев, тысячи сопровождающих армию гражданских, все со своими тюками, котомками и ручными тележками; попадавшиеся то там, то здесь навьюченные лошади и мулы, которым как-то удалось избежать алчных армейских ремонтёров[193], — всё растянулось на двенадцать миль между двумя основными армейскими группировками. Эта огромная беспорядочная масса напомнила Уильяму библейское нашествие саранчи. Кажется, из Книги Исхода? В точности он припомнить не мог, но сравнение казалось уместным.

Некоторые то и дело оглядывались. Уильям размышлял: боятся преследования или вспоминают, что оставили позади? Сам город давно скрылся из виду.

«Что ж, если и есть опасность превратиться в соляной столб, то скорее из-за пота, чем от тоски», — в сотый раз утираясь рукавом, решил Уильям. Ему не терпелось отряхнуть с сапог пыль Филадельфии и никогда не вспоминать об этом городе.

Если бы не мысли об Арабелле-Джейн, скорей всего, он уже выкинул бы его из головы. Ему очень хотелось забыть обо всём, что произошло за последние несколько дней. Уильям дёрнул поводья и направил лошадь обратно к плетущейся толпе.

Всё могло быть и хуже. Чуть не получилось гораздо хуже. Его вполне могли бы отослать обратно в Англию или отправить дальше на север, в Массачусетс, к другим конвенционерам. Слава Богу, что папà («То есть лорд Джон», — твёрдо поправил он себя.) заставил его выучить немецкий, так же как французский, итальянский, латынь и греческий. Помимо дивизий, которыми командовали сэр Генри и лорд Корнуоллис, армия включала в себя огромное число наёмных солдат под командованием фон Книпхаузена — почти все они были из княжества Гессен-Кассель. На их диалекте Уильям мог изъясняться свободно.

В результате многочисленных уговоров он, наконец, оказался в числе дюжины адъютантов Клинтона. Постоянно разъезжая вдоль тяжело движущейся колонны, они занимались утомительной рутиной: собирали доклады, доставляли депеши и разрешали — по мере их появления — маломальские проблемы, которые возникали в пути чуть ли не ежечасно. Уильям постоянно держал в уме, где находились хирурги и санитары, в ужасе ожидая необходимости присутствовать при родах какой-нибудь женщины, сопровождающей армию: беременных на сносях в колонне насчитывалось не менее полусотни.

Возможно, именно соседство с этими женщинами, располневшими и бледными, вздутые животы которых уравновешивали их тяжёлый заплечный груз, заставило его задуматься о...

Наверняка шлюхи знали, как избежать беременности. Он не припоминал, чтобы Арабелла-Джейн делала что-нибудь этакое... Но он бы и не заметил — настолько был пьян.

Каждый раз, дотронувшись до того места на груди, где должен быть горжет, Уильям вспоминал о ней. На возможные расспросы он бы ответил, что надел горжет вместе с мундиром и не заметил, куда тот делся. Но, судя по тому, сколько раз он уже вспомнил Арабеллу-Джейн, у него, несомненно, была привычка постоянно теребить его в руках.

Потеря горжета стоила ему неприятного пятиминутного разбора его характера, гигиены, привычки одеваться и личных недостатков от шеф-адъютанта Клинтона, капитана Дункана Драммонда, и десяти шиллингов штрафа за то, что одет не по форме. Но Джейн он в этом не винил.

Уильям поймал себя на том, что постоянно ищет капитана Харкнесса. Он не мог сказать, упоминался ли при их встрече полк, в котором служит капитан, но драгунских рот в армии было не так уж много. Сейчас он ехал против хода колонны, совершая ежедневный обход, на Вестготе — большом гнедом выносливом мерине. Коню не нравился медленный темп: он всё время гарцевал под всадником, стремясь сорваться в галоп, но Уильям сдерживал его на ровной рыси, кивая каждой роте, мимо которой проезжал, высматривая капралов и сержантов, чтобы понять, не испытывают ли они каких-нибудь трудностей и не нужна ли им какая-либо помощь.

— Вода скоро будет! — крикнул он особенно павшей духом группе беженцев-лоялистов, которые остановились на обочине дороги, чтобы отдохнуть в скудной тени, отбрасываемой молодыми дубками и ручной тележкой, где с трудом умещались их пожитки.

При этом заверении дамы кинули из-под чепцов взгляды, полные надежды, а джентльмен поднялся на ноги и призывно помахал Уильяму.

Тот осадил коня и узнал мистера Эндикотта, преуспевающего филадельфийского торговца, и его семью. Уильям бывал на ужинах в их доме и танцевал на нескольких вечеринках с двумя старшими дочерьми Эндикотта.

— К вашим услугам, сэр, — сказал молодой человек, с поклоном сняв шляпу, и по очереди кивнул дамам. — И к вашим, миссис Эндикотт, мисс Эндикотт, мисс Салли... и ваш самый покорный слуга, мисс Пегги!

Девятилетняя мисс Пегги Эндикотт порозовела, как молодая клубничка, оттого что её поприветствовали лично, а старшие сёстры обменялись выразительными взглядами у нее над головой.

— Правда ли, лорд Элсмир, — спросил мистер Эндикотт, — что мятежники нас почти догнали? — Огромным платком из красной фланели он вытирал своё круглое вспотевшее лицо. — А то... хм... дамы несколько обеспокоены тем, что будет дальше.

— Дамам не о чем беспокоиться, — заверил его Уильям. — Вы же знаете: вас защищает армия Его Величества.

— Ну, конечно, мы знаем, — довольно раздражённо ответил мистер Эндикотт. — По крайней мере, надеемся на это. Уверяю вас: иначе бы нас здесь не было. Но есть ли у вас сведения о местонахождении Вашингтона, хотел бы я знать?

Вестгот переступил с ноги на ногу и слегка загарцевал, готовый отправиться далее, но Уильям натянул повод, с упрёком поцокав языком.

— Конечно же есть, сэр, — почтительно ответил он. — Прошлой ночью из лагеря бунтовщиков к нам перебежало несколько дезертиров. Они сообщили, что Вашингтон собирает войска. Несомненно, в надежде догнать нас. Но у него не более двух тысяч солдат да несколько рот захудалых ополченцев.

И если мистера Эндикотта эти слова несколько успокоили, то его дочерей и их мать — нет. Миссис Эндикотт потянула своего мужа за рукав и что-то ему зашептала. Он покраснел ещё сильнее.

— Я сказал: я разберусь с этим, мадам! — огрызнулся он.

Из-за жары мужчина снял парик и от солнца повязал голову шёлковым носовым платком в крапинку. Его седые волосы были коротко острижены, и их кончики торчали из-под края платка, словно усики злобных насекомых.

Миссис Эндикотт плотно сжала губы, но отступила назад, коротко кивнув. Однако мисс Пегги, ободрённая вниманием капитана Элсмира, бросилась вперёд и схватилась за стремя. Вестгот, краем глаза увидев взметнувшуюся ткань где-то сбоку от себя, испугался и резко шарахнулся. Пегги взвизгнула, отпрянула и улетела прочь. Все дамы семейства Эндикотт завизжали, но Уильям не мог ничего с этим поделать; натянув повод, он крепко держал его, пока Гот лягался и вертелся. Потом мало-помалу конь успокоился, всхрапывая и дёргая удила. Уильям слышал грубые насмешки проходящей мимо него пехоты, когда колонне пришлось его обходить.

— С мисс Пегги всё в порядке? — спросил Уильям, тяжело дыша, когда ему удалось в конце концов отвести лошадь к обочине.

Мисс Энн Эндикотт поджидала его у края дороги. Остальные члены её семейства удалились, и он услышал громкие завывания, раздавшиеся позади ручной тележки.

— Да, если не считать того, что папа её отшлёпал за то, что чуть не убилась, — ответила мисс Эндикотт.

Кажется, ей было смешно. Она подошла чуть ближе, не сводя опасливого взгляда с Гота, но конь достаточно успокоился: вытянув шею, он пытался захватить побольше травы.

— Мне жаль, что я стал причиной её неприятностей, — вежливо сказал Уильям и опустил руку в карман, но достал оттуда только скомканный платок и случайно завалявшийся шестипенсовик.

Улыбаясь, он протянул его Энн.

— Пожалуйста, передайте это ей вместе с моими извинениями.

— С ней всё будет хорошо, — ответила Энн, но монетку взяла.

Оглянувшись через плечо, девушка подошла ещё ближе и, понизив голос, торопливо произнесла:

— Мне... неловко просить вас, лорд Элсмир... Но, видите ли, у тележки сломалось колесо. Отец починить его не может. Ему не хотелось бы бросать наши вещи, а мама напугана, что люди Вашингтона нас догонят и захватят.

Её тёмные глаза, — прекраснейшие, блестящие тёмные глаза, — напряжённо вглядывались в него.

— Не могли бы вы помочь? Пожалуйста... Именно об этом хотела попросить вас моя сестрёнка.

— Что стряслось?.. Не беда! Дайте-ка я сам погляжу.

Ничего страшного, если Гот несколько минут подождёт. Уильям спрыгнул с коня и, привязав его к одному из дубков, пошёл за мисс Эндикотт к тележке.

На неё был навален тот же бессистемный набор вещей, что два дня назад он видел в доках: из кучи одежды и постельного белья торчали высокие часы; неказистый глиняный ночной горшок был набит платками, чулками, и, кажется, туда же засунули шкатулку с драгоценностями миссис Эндикотт. Однако при виде этого удивительного беспорядка Уильям почувствовал острую боль. Обломки настоящего дома, где он бывал в гостях... Хлам и сокровища людей, которых он знал... и которые ему нравились. Перед тем как украдкой поцеловаться с Энн Эндикотт в полумраке передней в доме её отца, он слышал, как эти самые часы, с резным верхом, ударили полночь. В глубине сознания словно прозвучали их сочные удары: «Бум, бум».

— Куда вы направляетесь? — негромко спросил Уильям, положив ладонь на руку мисс Эндикотт.

Она обернулась к нему, покрасневшая и измученная. Её тёмные волосы выбились из-под чепца, но она по-прежнему была полна достоинства.

— Не знаю, — так же тихо ответила Энн. — Моя тётя Платт живёт в деревеньке под Нью-Йорком, но я не знаю, сможем ли мы добраться в такую даль, раз мы... — Она кивнула на громоздкую тележку, окружённую мешками и наполовину размотавшимися узлами. — Может быть, мы найдём безопасное место поближе и подождём там, пока отец... всё не устроит.

Энн вдруг крепко сжала губы, и Уильям понял, что только ценой больших усилий ей удаётся сохранять присутствие духа. А глаза её сияют так ярко — от сдерживаемых слёз. Он нежно поцеловал ей руку.

— Я помогу, — сказал Уильям.

Легче сказать, чем сделать. Хотя ось тележки была цела, одно колесо, налетев на твёрдый камень, не просто соскочило, но и потеряло плоскую железную шину, опоясывавшую обод, который, будучи плохо склеенным, развалился. Части колеса были разложены на траве, и на отдельно лежавшую ступицу уселась, лениво помахивая крыльями, пёстрая оранжево-чёрная бабочка.

Опасения миссис Эндикотт отнюдь не были беспричинными. Как и тревога мистера Эндикотта, которую тот тщетно пытался скрыть под раздражительностью. Если они застрянут здесь слишком надолго и отстанут... Даже если сами регулярные войска Вашингтона двигались слишком быстро, чтобы успевать грабить, то по следам армии — любой армии — всегда идут мародёры...

Осмотр занял приличное время, которое позволило мистеру Эндикотту, всё ещё красному, но немного успокоившемуся, покинуть место семейного скандала. Вслед за ним шла Пегги, такая же раскрасневшаяся и понурая. Уильям кивнул торговцу и жестом предложил обсудить поломку подальше от женских ушей.

— Вы вооружены, сэр? — тихо спросил Уильям.

Эндикотт заметно побледнел, и его кадык дёрнулся над серым от грязи шейным платком.

— У меня есть охотничье ружьё, принадлежавшее моему отцу, — едва слышно произнёс он. — Я... из него... не стрелял двадцать лет.

«Боже!» — ужаснулся Уильям.

Сам он без оружия чувствовал себя беззащитным и неуверенным. Эндикотту было по меньшей мере лет пятьдесят. И как он в одиночку собирается защищать четырёх женщин?

— Я найду вам подмогу, сэр, — твёрдо сказал Уильям.

Мистер Эндикотт глубоко вздохнул. Очень глубоко. Уильям подумал, что Эндикотт разрыдается, если заговорит. Тогда он сам не спеша повернулся к женщинам и сказал, подходя:

— Где-то в колонне должен быть бондарь или каретник. А вот и водовоз едет! — протянул он руку Пегги. — Пойдёмте со мной, мисс Маргарет, догоним его? Я уверен: ради красивого личика он остановится.

Она не улыбнулась, но, всхлипнув, вытерла нос рукавом, поднялась и взяла Уильяма за руку. Женщины семейства Эндикотт были весьма храбрыми.

Скучающий мул медленно тянул вдоль колонны тележку с несколькими бочками воды, а когда возницу окликали, он останавливался. Уильям решительно шагнул в самую гущу толпы. К вящему удовольствию девочки, он взял Пегги на руки и заставил водовоза повернуть к Эндикоттам. Потом, помахав дамам на прощанье, он опять сел на лошадь и поехал вдоль дороги в поисках бондаря.

Вместе с армией передвигалось столько же ремесленников, сколько в нескольких деревнях, и всех их называли «вспомогательными службами»: бондари, плотники, повара, кузнецы, ветеринары, каретники, погонщики, возницы, денщики. Не говоря уже об огромной толпе прачек и швей, следовавших за лагерем. Найти бондаря или каретника и убедить их помочь Эндикоттам в беде не заняло бы много времени. Уильям взглянул на солнце: около трёх.

Армия продвигалась быстро, но это не значило, что у этого движения была хоть сколько-нибудь существенная скорость. Клинтон отдал приказ находиться на марше два дополнительных часа в день — лишнее напряжение при усиливающейся жаре. Ещё два часа пройдёт, пока они разобьют лагерь. Если повезёт, тележку Эндикоттам починят, и завтра они продолжат свой путь.

Топот копыт и улюлюканье пехоты привлекли внимание Уильяма. Его сердце забилось чаще, и он оглянулся. Драгуны с развевающимися плюмажами. Он осадил коня, направив Гота прямо к ним, и, переводя взгляд с одного лица на другое, последовал вдоль их двойной колонны. Некоторые уставились на него, а офицер сердито махнул ему, но Уильям проигнорировал. Где-то глубоко в подсознании тоненький голосок спросил, что он будет делать, найдя среди них Харкнесса, но Уильям оставил без ответа и его.

Уильям проехал до конца роты, развернулся и проскакал с другой стороны колонны, поглядывая через плечо на вереницу недоумевающих лиц, уставившихся на него: кому-то стало неловко, а кому-то весело. «Нет... нет... нет... может быть?» Уильям задумался, узнает ли он того человека? Он ведь тогда был сильно пьян. А ещё он подумал, что Харкнесс наверняка узнает его...

Сейчас все таращились на него, но никто не выказывал ни тревоги, ни ярости. Полковник, возглавляющий роту, приостановился и окликнул его.

— Эй, Элсмир! Что-то потерял?

Прищурившись против солнца, Уильям узнал оживлённое лицо Бана Тарлетона, раскрасневшегося и ухмыляющегося из-под эффектного шлема с плюмажем. Тарлетон приглашающе дёрнул подбородком, и, повернув лошадь, Уильям пристроился рядом с ним.

— Не то чтобы потерял, — ответил он. — Просто ищу драгуна, с которым встречался в Филадельфии. По имени Харкнесс. Знаешь его?

Бан состроил рожу.

— Да. Он в Двадцать шестом. Похотливый ублюдок — всегда ищет бабу.

— А ты нет?

Бан не был близким другом, но пару раз в Лондоне они вместе участвовали в попойках. Сильно Тарлетон не напивался, но ему и не требовалось. Он принадлежал к тем, кто всегда кажется навеселе.

Тарлетон рассмеялся. Покрасневшее от жары лицо и красные губы делали его похожим на девушку.

— Да. Но Харкнесс ничем другим, кроме женщин, не интересуется. Я слышал, что в борделе он развлекается сразу с тремя.

На минуту Уильям призадумался.

— Ну, я могу представить, что делать с двумя... а третья-то зачем?

Бан, который был старше Уильяма года на четыре, смерил его жалостливым взглядом, предназначенным для девственников и закоренелых холостяков, и откинулся, захохотав, когда Уильям стукнул его по руке.

— Ладно, — сказал Уильям. — Оставим это. Мне нужен каретник или бондарь. Есть где-нибудь поблизости?

Тарлетон поправил шлем и покачал головой.

— Нет, но в такой толпе один-два обязательно найдутся. — Он небрежно махнул в сторону обоза багажных повозок. — Ты нынче в каком полку?

Он хмуро посмотрел на Уильяма. Казалось, Тарлетон сообразил, что с внешним видом Элсмира что-то не так.

— Где твоя шпага? А горжет?

Уильям, скрипя зубами, — а они и вправду заскрипели, потому что в воздухе было чересчур много пыли, — в двух словах обрисовал Тарлетону своё положение. Он не упомянул, где или при каких обстоятельствах потерял горжет. На прощанье быстро отдав полковнику честь, он развернул коня и опять поехал вдоль колонны. Уильям дышал так тяжело, будто пробежал Лондонский мост от начала до конца [194], и электрические импульсы, спускавшиеся по его рукам и ногам, потряхивали основание позвоночника.

От разговора с Тарлетоном в душе вновь разгорелась злость, и от невозможности исправить чёртову ситуацию он начал фантазировать, что сделал бы с Харкнессом, доведись ему повстречать Двадцать шестой полк лёгких драгун. Уильям машинально коснулся груди, и неожиданный приступ ярости мгновенно сменился столь же внезапным порывом вожделения, так что у молодого человека тут же закружилась голова.

Затем Уильям вспомнил свою первоначальную задачу, и в лицо ему бросилась горячая кровь. Он поехал медленнее, приводя мысли в порядок. Харкнесс может подождать — Эндикотты ждать не могут.

Мысль об этой семье причинила ему боль. И не только от стыда, что он позволил себе отвлечься от их неприятностей. Но, вспомнив сейчас о них, Уильям понял, что, пока был с ними, занимаясь их проблемами, он забылся. Забыл о свинцовой тяжести, лежавшей у него на сердце. Забыл, кем он на самом деле является.

Как бы поступила Энн Эндикотт, если бы узнала? А её родители? Даже... ну, нет. Уильям улыбнулся, несмотря на тревогу. Вряд ли Пегги Эндикотт имела бы что-нибудь против, если бы он сообщил ей, что он карманник или людоед, не говоря уж о...

Хотя все остальные его знакомые... Эндикотты были только одной из семей лоялистов, которые приглашали его к себе в дом, но он не попрощался должным образом ни с кем из оставшихся в Филадельфии — настолько стыдно ему было, зная правду, встречаться с ними.

Уильям оглянулся. Эндикоттов было еле видно: сидя на траве семейным кружком, они что-то ели. При виде их дружеского общения он почувствовал резкий укол. Он никогда не станет частью приличной семьи, никогда не сможет жениться на женщине даже столь скромного происхождения, как Энн Эндикотт.

Её отец может быть совершенно разорён, может потерять состояние и дело, семья может обнищать, — но они останутся теми, кем были, стойкими в своём мужестве и гордыми своим именем. А он — нет. Его имя ему не принадлежало.

Что ж... Он мог бы жениться, неохотно признался себе Уильям, осторожно пробираясь сквозь группу сопровождающих армию людей. Но только на той, которой не нужно от него ничего, кроме титула и денег. Однако жениться, исходя из этих обстоятельств, зная, что твоя жена тебя презирает... И знать, что ты передашь позорную кровь своим сыновьям...

Поток этих мрачных мыслей был внезапно прерван появлением небольшой группы ремесленников, плетущихся за большой повозкой, на которой, без сомнения, лежали их инструменты.

Уильям налетел на них, словно волк на стадо испуганных овец, и безжалостно увёл прекрасного жирного каретника, которого угрозами и подкупом убедил взгромоздиться позади него на лошадь и повёз свою добычу назад, к Эндикоттам.

В умиротворённом их благодарностью настроении Уильям снова повернул на север, к командующему армией, лагерю и ужину. Поглощённый мыслями о жареном цыплёнке с подливкой (он питался со штабом Клинтона, а там кормили очень хорошо), Уильям не сразу заметил, что с ним поравнялся другой всадник, приноравливаясь к шагу его лошади.

— И о чём же вы так глубоко задумались? — произнёс приятный, смутно знакомый голос, и, обернувшись, он понял, что видит улыбающееся лицо Дэниса Рэндалла-Айзекса.

***

УИЛЬЯМ РАЗГЛЯДЫВАЛ РЭНДАЛЛА-АЙЗЕКСА, чувствуя одновременно и досаду, и любопытство. Как бы там ни было, полтора года назад тот бросил Уильяма в Квебеке и исчез, оставив коротать зиму в снежном плену с монахинями и путешественниками. Пережитое помогло Уильяму усовершенствовать свой французский и охотничьи навыки, но не обуздало гнев.

— Капитан Рэндалл-Айзекс, — довольно холодно ответил он вместо приветствия.

Капитан, ничуть не обескураженный тоном, лучезарно ему улыбнулся.

— О, сейчас просто Рэндалл, — возразил он. — Вы же знаете, такова фамилия моего отца. Вторая часть была данью уважения отчиму, но, поскольку теперь старик нас покинул...

Рэндалл приподнял плечо, оставляя Уильяму додумать очевидное заключение, что еврейская фамилия не может пойти на пользу амбициозному офицеру.

— Какой сюрприз — встретить вас здесь! — дружелюбно продолжил Рэндалл, как будто они виделись в прошлом месяце на балу. — Вы же были с Бергойном при Саратоге, не так ли?

Уильям крепко стиснул поводья, но потом терпеливо пояснил своё особое положение. Вероятно, уже в двадцатый раз.

Рэндалл кивнул с уважением.

— Уж точно лучше, чем косить траву в Массачусетсе, — заметил он, бросив взгляд на марширующие колонны, мимо которых они проезжали. — Не думали о возвращении назад, в Англию?

— Нет, — ответил Уильям, отчего-то испугавшись. — Зачем? С одной стороны, вряд ли мне позволяют это условия договора. С другой — а зачем?

«А и правда, зачем?» — подумал он, почувствовав новый укол боли. Он даже не пытался думать о том, что ожидало его в Англии, Хилуотере, Элсмире. Да в самом Лондоне, если уж на то пошло... О, Боже...

— Правда, зачем? — переспросил Рэндалл, невольно повторяя его мысли.

Мужчина, казалось, размышлял.

— Что ж... Здесь ведь немного возможностей отличиться, да?

Он мельком взглянул на ремень Уильяма, теперь лишённый оружия, и снова отвёл глаза, как будто увидел что-то неприличное. Да так оно и было на самом деле.

— И что бы я там делал, по-вашему? — с трудом сдерживаясь, задал Уильям вопрос.

— Ну, вы же граф, — заметил Рэндалл.

Уильям почувствовал, как краска залила шею, однако промолчал.

— У вас есть место в Палате Лордов. Почему бы не использовать его? Займитесь политикой. Сомневаюсь, что в условиях вашего освобождения это как-то оговорено. И пока вы не собираетесь вернуться в армию, не думаю, что путешествие само по себе будет проблемой.

— Никогда не думал об этом, — ответил Уильям, стараясь быть вежливым.

Самое последнее, о чем он мог думать, — так о том, чтобы заняться политикой. Если не считать политикой притворство.

Не переставая улыбаться, Рэндалл любезно покачал головой. Он выглядел почти так же, каким Уильям видел его в последний раз: тёмные волосы без пудры связаны сзади; скорее привлекателен, чем красив; грациозен, но не худ, изящен в движениях; лицо сохраняло выражение благожелательного добродушия. Он остался почти таким же, — а вот Уильям изменился. Теперь он стал на два года старше, гораздо опытнее и был удивлён и слегка удовлетворён открытием: Рэндалл просчитывает ходы, словно играет с ним в безик[195]. Ну, или пытается.

— Мне кажется, есть и другие возможности, — сказал Уильям, объезжая огромную лужу грязной мочи, скопившейся в углублении дороги.

Лошадь Рэндалла остановилась, чтобы добавить в неё. Рэндалл сидел спокойно, насколько было возможно в подобной ситуации, но не пытался говорить громче, чтобы заглушить шум. Он выбрался из грязи и нагнал Уильяма, прежде чем продолжить разговор.

— Возможности?

Интерес Рэндалла казался искренним, а может, и был таковым. Уильям удивился: «С чего бы?»

— Чем вы намерены заняться?

— Вы ведь помните капитана Ричардсона?

Вопрос бы задан мимоходом, но Уильям внимательно следил за лицом Рэндалла. При этом имени тот не выказал особенных чувств, всего лишь приподняв тёмную бровь.

— Конечно, — так же небрежно, как и Уильям, подтвердил Рэндалл. — А вы недавно встречались с ним?

— Да, пару дней назад.

К Уильяму вернулось самообладание, и он с интересом ждал, что Рэндалл скажет на это.

Капитан вовсе не выглядел обескураженно, но приятное выражение на его лице явно сменилось каким-то другим. Уильям отчётливо видел, как тот раздумывает, спросить ли Элсмира напрямик, чего хотел Ричардсон, или сменить тактику. И то, что Уильям так всё понял, привело его в восторг.

— Лорд Джон служит у сэра Генри? — спросил Рэндалл.

Вопрос был настолько нелогичен, что Уильям моргнул, но причин не отвечать не было.

— Нет. С чего бы?

Бровь вновь изогнулась.

— А вы не знали? Полк герцога Пардлоу в Нью-Йорке.

— В самом деле? — Уильям был страшно изумлён этим известием, но поспешил взять себя в руки. — Откуда вы знаете?

Рэндалл махнул безупречно ухоженной рукой, как будто ответ не имел отношения к делу. Возможно, так оно и было.

— Сегодня утром Пардлоу покинул Филадельфию с сэром Генри, — объяснил он. — Поскольку герцог снова призвал лорда Джона на службу, я и подумал...

— Он... что?!

При этом восклицании конь Уильяма дёрнул головой и фыркнул, Уильям похлопал его по мощной шее, воспользовавшись этим, чтобы на секунду спрятать лицо. Отец здесь?

— Вчера я заезжал в дом милорда в Филадельфии, — объяснял Рэндалл. — И очень странная шотландка (полагаю, домоправительница лорда) сообщила мне, что уже несколько дней его нет дома. Но если вы с ним не виделись...

Рэндалл поднял голову, глядя перед собой. Выше деревьев поднимался дым: костры для приготовления пищи и чтобы согреть воду для мытья, сигнальные огни — они отмечали растущий лагерь, их горечь приятно щекотала ноздри. В животе Уильяма заурчало.

— Ать-два! По двое, быстро, марш! — раздался позади них рёв сержанта, и они посторонились, пропуская сдвоенную колонну, которая не нуждалась в понукании: пехотинцам не терпелось получить обед и снять оружие на ночь.

Уильям воспользовался паузой для краткого раздумья: следует ли пригласить Рэндалла на ужин, чтобы попробовать разговорить его? Или как можно быстрее убраться подальше от этого человека под предлогом, что ему нужно дождаться сэра Генри? Но что если прямо сейчас лорд Джон в самом деле с сэром Генри? И чёртов дядюшка Хэл — в нынешнем положении Уильяму только его и не хватало!

Рэндалл явно использовал паузу также для того, чтобы подумать, и пришёл к своему собственному решению. Он подъехал вплотную к Уильяму, и, быстро оглянувшись и удостоверившись, что рядом никого нет, склонился поближе и тихо произнёс:

— Я говорю как ваш друг, Элсмир: хотя, допускаю, у вас нет причин доверять мне, но, надеюсь, вы выслушаете меня. Во имя всего святого, не соглашайтесь ни на какие предложения Ричардсона. И не ходите, и не ездите с ним никуда, ни при каких обстоятельствах. Если можете — даже не разговаривайте с ним.

И с этими словами он натянул поводья, внезапно пришпорил лошадь и галопом ускакал по дороге, направляясь прочь от лагеря.

### Глава 51. Попрошайка


Иллюстрация: Рокуэлл Норман. «Том Сойер».

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

Всё бы ничего, если бы у Грея не раскалывалась голова. Боль в боку ослабла и стала терпимой: Джон подозревал, что в ребре трещина, но проблем не возникнет, пока ему не придется бегать. А вот глаз...

Травмированный глаз упорно отказывался двигаться, вместо этого он дергался в глазнице, наталкиваясь на какую-то удерживающую его преграду (круговую мышцу? Кажется, так ее называл доктор Хантер?), когда пытался со своим собратом сфокусировать взгляд. Это само по себе было болезненно и выматывало, а к тому же вызывало двоение в глазах и мучительные головные боли. Часто во время привала Джон понимал, что не может есть, и хотел только одного — улечься в темноте, ожидая, когда утихнет пульсирующая боль.

К тому времени, как они остановились разбить лагерь вечером второго дня похода, Грей едва видел здоровым глазом, а желудок сводило от тошноты.

— Вот, — он сунул горячую кукурузную лепешку одному из своих спутников, портному из Морристауна по фамилии Филлипсон. — Возьми. Я просто не могу, не сейчас...

Не в силах говорить, Грей крепко прижал основание ладони к закрытому глазу. За веком вспыхнул фейерверк из желто-зеленых крутящихся кругов и ослепительных огней, но давление на миг ослабило боль.

— Оставь на потом, Берт, — посоветовал Филлипсон, засовывая лепешку в заплечный мешок Грея.

Наклонившись ближе, мужчина всмотрелся в лицо Джона в свете костра.

— Тебе нужна повязка на глаз, — заявил он. — По крайней мере, тогда ты не будешь его тереть, а то он уже красный, как чулок у шлюхи. Постой-ка.

С этими словами Филлипсон снял свою потрепанную фетровую шляпу и, вытащив из-за пазухи маленькие ножницы, вырезал из ее полей аккуратный кругляшок, немного натер его по краю еловой смолой для липкости, а затем осторожно закрепил над поврежденным глазом запятнанным носовым платком, пожертвованным одним из ополченцев. Все остальные столпились вокруг, наблюдая за перевязкой и искренне выражая обеспокоенность, предлагая еду и питье, а также рассуждая, в какой роте можно найти хирурга, который пустил бы Джону кровь, и тому подобное. Ослабевший от боли и сильной усталости Грей почувствовал, что может прослезиться.

Ему удалось поблагодарить всех за участие, но наконец они оставили его в покое, и, отхлебнув большой глоток какого-то неопознанного, но крепкого спиртного из фляжки Джейкобса, Джон сел на землю, закрыл здоровый глаз и, прислонившись головой к бревну, стал ждать, когда пульсация в висках уменьшится.

Несмотря на телесное недомогание, он ощущал душевный комфорт. Мужчины рядом не были солдатами, и, Бог свидетель, армией их тоже не назовешь, но всех их объединяла общая цель, они заботились друг о друге, и именно это Грей знал и любил.

— ...и предстаем мы с нуждами и страстями нашими пред тобой, о великий Господь, и просим твоего благословения деяний наших...

Преподобный Вудсворт проводил краткое богослужение. Он делал это каждый вечер. Все желающие могли к нему присоединиться, а те, кто не хотел, тихо беседовали или что-то чинили, или вырезали ножом.

Грей понятия не имел, где они находятся, знал только, что где-то к северо-востоку от Филадельфии. Время от времени им встречались верховые курьеры, и путаные обрывки новостей и домыслов распространялись по отряду, словно блохи. Джон понял, что британская армия направляется на север, — очевидно, в Нью-Йорк — и что Вашингтон покинул со своими войсками Вэлли Фордж и собирается атаковать Клинтона где-то в пути, но никто не знал, где именно. Войска должны были собраться в месте под названием Кориэллс Ферри[196], и тогда им, возможно, скажут, куда они отправятся.

Джон не стал впустую тратить силы на размышления о своем собственном положении. В темноте он мог достаточно легко сбежать, но в этом не было никакого смысла. Блуждая по сельской местности среди сближающихся отрядов ополченцев и регулярных войск, Грей рисковал гораздо больше, нежели оставаясь в роте Вудсворта: если Джон вновь попадет в руки полковника Смита, тот, вероятно, незамедлительно его повесит.

Опасность может возрасти, когда они соединятся с войсками Вашингтона, но огромные армии никак не могли по-настоящему укрыться друг от друга и даже не пытались остаться незамеченными. Если Вашингтон окажется где-нибудь рядом с Клинтоном, то Грею легко удастся дезертировать — если это вообще можно считать дезертирством — и пересечь позиции, чтобы добраться до британцев, рискуя лишь быть застреленным чересчур рьяным часовым, прежде чем он сможет сдаться и назваться.

Слушая молитву мистера Вудсворта и ощущая, как растет сонливость и отступает боль, Джон подумал о благодарности. Ну, да, было еще несколько вещей в его списке, за которые он мог бы вознести хвалу Небесам.

Уильям по-прежнему был связан обязательством не участвовать в военных действиях. Джейми Фрейзера освободили от службы в Континентальной армии, чтобы он сопроводил тело бригадного генерала Фрейзера в Шотландию. Хотя Джейми вернулся, он больше не являлся действующим офицером: его также не будет в этом бою. Генри, племянник Джона, выздоравливал, но еще ни в коей мере не был готов сражаться. Похоже, в предстоящей битве — если таковая произойдет — не осталось никого, о ком Грею стоило бы волноваться. Впрочем, если подумать... Его рука нащупала пустой карман бриджей. Хэл. Где, черт возьми, Хэл?

Грей вздохнул, но затем расслабился, вдыхая запахи древесного дыма, сосновой хвои и жареной кукурузы. Где бы ни находился Хэл, он в безопасности. Брат Джона мог позаботиться о себе сам.

Когда молитвы закончились, один из спутников Грея начал петь. Джон знал эту песню, но слова там были совсем другими. В версии, которую он услышал от армейского хирурга, сражавшегося бок о бок с колониалами во время франко-индейской войны[197], звучало:

Эфраим продал корову,
Чтоб патент себе купить,
И отправился в Канаду
Славы воинской добыть.
Но оттуда наш герой
Драпанул скорей домой.
От французов он удрал,
Чтобы индеец его не сожрал.

Доктор Шакберг был невысокого мнения о колониалах, равно как и автор более поздней версии, которую обычно распевали в походе. Джон услышал ее в Филадельфии и мурлыкал себе под нос.

Янки Дудль приехал в город,
Чтоб обзавестись ружьем.
Мы его с Джоном Хэнкоком[198]
В перья с дегтем окунем.

Его нынешние спутники исполняли — с удовольствием — самый последний вариант:

Янки Дудль к нам верхом
Приезжал на пони.
Шляпу круглую с пером
Звал он макарони[199].

Джон зевал, гадая, знает ли кто-нибудь из них, что слово «dudel» означает на немецком «простофиля». Он сомневался, что в Морристауне, штат Нью-Джерси, когда-либо видели макарони[200] — молодых щеголей в розовых париках с дюжиной мушек на лице.

Когда головная боль утихла, Джон начал осознавать простое удовольствие от возможности прилечь. Башмаки с самодельными шнурками были ему не по размеру, и он стер пятки до крови, к тому же пришлось постоянно поджимать пальцы, чтобы чертова обувь не свалилась с ног, и от этого появились стреляющие боли в голенях. Грей осторожно вытянул ноги, почти наслаждаясь болезненными ощущениями в мышцах, что казалось блаженством по сравнению с ходьбой.

От перечисления маленьких радостей Джона отвлек тихий звук над ухом: кто-то сглотнул набежавшую от голода слюну, а затем юный голосок негромко произнес:

— Мистер... если вы не собираетесь есть эту лепешку...

— Что? О... да. Конечно.

Грей с трудом сел, осторожно зажимая ладонью больной глаз, повернул голову и увидел рядом с собой на бревне мальчика лет одиннадцати-двенадцати. Сунув руку в мешок, Джон стал рыться в поисках еды, и тут парнишка ахнул. Подняв взгляд, Грей обнаружил, что сидит лицом к лицу с внуком Клэр. В колеблющемся свете костра белокурые взлохмаченные волосы мальчика нимбом сияли вокруг его головы, и было заметно, как он перепугался.

— Тсс! — шепнул Грей и так внезапно схватил ребенка за колено, что тот слегка вскрикнул.

— Ты чего? Что у тебя там, Берт? Вора поймал? — отвлекшись от бесцельной игры в бабки, Эйб Шеффстол оглянулся через плечо, близоруко всматриваясь в паренька

«Христос, как же его зовут? Его отец француз: значит, Клод? Анри? Нет, это имя младшего, карлика...»

— Tais-toi![201]— тихо сказал Джон мальчику и повернулся к своим спутникам. — Нет-нет, это сын соседа из Филадельфии... э-э... Бобби. Бобби Хиггинс, — добавил он, хватаясь за первое пришедшее в голову имя, и спросил, надеясь, что парнишка такой же сообразительный, как и его бабушка: — Каким ветром тебя сюда занесло, сынок?

— Я ищу дедушку, — тут же ответил мальчуган, но его глаза настороженно забегали по лицам окружавших их людей.

Теперь, когда пение замерло, все взгляды были обращены на него.

— Мама послала меня к нему с кое-какой одеждой и едой, но злодеи стянули меня в лесу с мула и... и з-забрали всё, — голос мальчика дрожал весьма правдоподобно, и Грей заметил, что на его грязных щеках и впрямь видны следы слез.

Окружающие беспокойно загудели и немедленно принялись доставать из мешков и карманов черствый хлеб, яблоки, вяленое мясо и грязные носовые платки.

— Как зовут твоего дедушку, сынок? — поинтересовался Джо Бакман. — В какой он роте?

Паренек смутился и быстро взглянул на Грея, который ответил за него.

— Джеймс Фрейзер, — подбадривая, кивнул Джон, от чего голову у него пронзила острая боль. — Он, наверняка, в одной из пенсильванских рот, да, Бобби?

— Да, сэр, — мальчик вытер предложенным платком нос и с благодарностью принял яблоко. — Мерс... — он прервался на полуслове, ловко притворившись, что закашлялся, и исправился: — Большое спасибо, сэр. И вам, сэр.

Парнишка вернул платок и жадно набросился на еду, ограничиваясь кивками и покачиванием головы в ответ на вопросы. Судя по невнятному бормотанию, мальчуган забыл номер роты своего деда.

— Ничего, парень, — успокоил его преподобный Вудсворт. — Все войска собираются в одном месте. Ты обязательно найдешь там своего дедушку. Не отстанешь от нас в походе? Будешь поспевать?

— О, да, сэр, — Джермейн (вот как его зовут! Джермейн!) быстро кивнул. — Я дойду.

— Я позабочусь о нем, — поспешно заверил Грей, и, похоже, это решило дело.

Джон едва дождался, пока все забыли о мальчике и начали готовиться ко сну. Затем, несмотря на бунтующие мышцы, Грей поднялся и, приглушенно охнув от боли при движении, кивнул Джермейну, чтобы тот шел за ним.

— Ладно, — тихо сказал Джон, как только они оказались за пределами слышимости. — Какого черта ты тут делаешь? И где твой долбаный дед?

— Я его искал, — ответил Джермейн, расстегивая бриджи, чтобы помочиться. — Он уехал в... — паренек замолчал, явно не зная, в каких отношениях его дедушка с Греем на данный момент. — Прошу прощения, милорд, но я не знаю, следует ли мне вам об этом говорить или нет. Я имею в виду... — мальчик казался всего лишь силуэтом на фоне более черного подлеска, но даже в очертаниях его фигуры отчетливо угадывалась настороженность. — Comment se fait-il que vous soyez ici?[202]

— Как я здесь очутился, — еле слышно повторил Грей. — Действительно, сomment?[203] Это неважно. Давай-ка я скажу тебе, куда мы идем? Полагаю, мы направляемся в место под названием Кориэллс Ферри, чтобы соединиться с войсками генерала Вашингтона. Это тебе о чем-то говорит?

Судя по всему, говорило: худенькие плечи Джермейна расслабились, и послышался тихий шум струи, бьющей в землю. Джон присоединился к нему, и, закончив, они пошли назад к полыхавшему костру.

Не выходя из-под покрова леса, Грей сжал плечо Джермейна. Мальчик замер.

— Attendez, monsieur[204], — негромко произнес Джон. — Если в ополчении узнают, кто я такой, меня повесят. Сразу же. С этого момента моя жизнь в твоих руках. Comprenez-vous?[205]

На один мучительный миг повисло молчание.

— Вы шпион, милорд? — не оборачиваясь, тихо спросил Джермейн.

Грей помедлил, прежде чем ответить, колеблясь между желанием пойти на уловку и честностью. Едва ли он мог забыть всё, что видел и слышал, и когда вернется в расположение своих войск, долг заставит его передать имеющуюся информацию.

— Поневоле, — всё так же тихо уточнил Джон.

С заходом солнца поднялся прохладный ветерок, и вокруг них зашелестел лес.

— Bien[206], — наконец отозвался Джермейн. — И спасибо вам за еду.

Потом он повернулся, и Грей увидел отблеск костра на вопросительно поднятой светлой брови:

— Итак, я Бобби Хиггинс. А вы тогда кто?

— Берт Армстронг, — коротко ответил Грей. — Зови меня Берт.

Затем он направился к костру и укутанным в одеяла свернувшимся фигурам спящих. Из-за шороха деревьев и храпа своих спутников Джон не мог утверждать этого наверняка, но ему показалось, что маленький шельмец смеется.

### Глава 52. Морфийные сны


Иллюстрация: Грунин Максим. «Вечернее солнце».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

Этой ночью нам довелось спать в общей комнате таверны в Лэнгхорне. Люди распластались на столах и лавках, скрючились под столами и как попало разлеглись на соломенных тюфяках, свёрнутых плащах, седельных сумках, стараясь при этом держаться подальше от очага. Огонь был притушен, но от него всё равно исходил ощутимый жар, и в комнате витали едкие запахи горящего дерева и разгорячённых тел. Навскидку я бы могла сказать, что температура воздуха была не ниже девяносто пяти градусов по Фаренгейту[207], и спящие на виду друг у друга люди выставляли напоказ обнажённую плоть: в зловещем отблеске тлеющих угольков тускло светились ноги, плечи и торсы.

Из всей одежды на Джейми были только бриджи да рубашка: пока мы не достигли расположения армии, его аккуратно свёрнутый новый мундир и ослепительные рейтузы хранились в дорожном бауле, ожидая своего часа. Так что раздеться ему было проще простого: расстегнуть штаны и стащить с себя чулки. Мне же пришлось гораздо сложнее: я целый день обливалась потом, путешествуя в корсете с кожаными завязками, которые затянулись в неподатливый узел, и все мои попытки его развязать не увенчались успехом.

— Ты не собираешься спать, Сассенах?

Джейми почти улёгся, расстелив наши плащи в укромном уголке за барной стойкой.

— Я уже ноготь сломала, пытаясь развязать эту проклятую шнуровку, но зубами, чёрт возьми, мне до нее не дотянуться!

Я чуть не сорвалась в слёзы от бессильной ярости. Меня качало от усталости, но я не могла лечь спать во влажном, прилипшем к телу корсете.

Джейми поманил меня, протянув руку из темноты.

— Иди ко мне, Сассенах, — прошептал он, — Я всё сделаю.

Какое же это удовольствие — просто лечь после двенадцати часов, проведённых в седле; я почти отказалась от мысли снять корсет, оставив всё как есть, но Джейми решительно настроился довести дело до конца. Для удобства он подсунул руку мне под спину и, опустив голову, зарылся носом в шнуровку.

— Dinna fash[208], — глухо пробормотал он прямо в ложбинку на животе. — Зубами или кинжалом, но я справлюсь с этим.

Оценивая вероятные перспективы, я сдавленно захихикала, и Джейми посмотрел на меня, вопросительно мыча.

— Не могу выбрать, что лучше: спать в корсете или быть нечаянно выпотрошенной, — прошептала я, обхватывая ладонями его голову. Тёплые, мягкие волосы на затылке были влажными на ощупь.

— Уж не настолько я плохо целюсь, — прервал он на минуту свои труды. — Я рискую лишь ненароком пронзить твоё сердце.

Однако Джейми удалось достичь цели и без оружия: осторожно ослабив узел зубами, он развязал его пальцами, и как морскую ракушку распахнул тяжёлое, плотно простёганное полотно, обнажая белизну моей сорочки. Я вздохнула, будто благодарный моллюск, раскрывающийся на приливе, и с усилием отлепила ткань от тела, на котором остались рубцы от впившегося в плоть корсета. Джейми отодвинул в сторону снятый лиф, но подниматься не спешил: всё так же уткнувшись мне в грудь лицом, руками принялся осторожно растирать мои бока.

От его прикосновений я снова вздохнула. Привычные движения, по которым я так отчаянно тосковала последние четыре месяца и уже не надеялась ощутить их вновь.

— Как же ты исхудала, Сассенах, — прошептал Джейми. — Кожа да кости. Завтра я раздобуду тебе еды.

За последние дни на меня столько всего навалилось, что я совсем забывала поесть, а сейчас настолько устала, что не ощущала голода, но пробормотала что-то в знак согласия и, легонько поглаживая по волосам, очертила изгибы его черепа.

— Я люблю тебя, a nighean, — с тихой нежностью произнёс он, и его тёплое дыхание коснулось моей кожи.

— И я люблю тебя, — так же нежно откликнулась я, вытягивая ленту из его волос и пальцами расплетая косичку. Потом прижала к себе его голову - не из желания соблазнить: меня захлестнула острая потребность удержать его рядом, уберечь.

Джейми поцеловал мою грудь и, повернув голову, устроился во впадинке моего плеча. Глубоко вздохнул раз, другой и сразу же уснул; расслабленная тяжесть его тела на мне — одновременно и доверие, и готовность защитить.

— Я люблю тебя, — прошелестела я почти беззвучно, крепко обнимая его. — Господи Боже, как же я люблю тебя.

***

НЕ ЗНАЮ, ЧТО послужило причиной: непомерная усталость или смрад алкогольных паров и немытых тел, но во сне мне привиделся госпиталь.

Держа в руке маленькую бутылочку с порошком морфия, я шла по узкому коридору в мужском отделении, где проходила сестринскую практику. Тусклые серые стены и такой же мрачный воздух. В самом конце коридора находилась кювета со спиртом, где хранили шприцы.

Осторожно, боясь уронить, я вытащила один шприц, холодный и скользкий. И всё-таки уронила его. Он выпал из моей руки и разбился вдребезги, стеклянные осколки полетели во все стороны, вонзаясь мне в ноги.

Но переживать по этому поводу некогда: я должна вернуться, чтобы сделать укол морфия, — доведённые до отчаяния мужчины звали меня. Каким-то образом эти голоса перенесли меня в операционную палатку во Франции: люди стонали, вскрикивали и обречённо рыдали, а мои трясущиеся от нетерпения пальцы наощупь двигались в холодной стальной кювете между стеклянными шприцами, которые гремели, будто кости.

Я достала ещё один, стискивая его так сильно, что он треснул у меня в руке, и кровь полилась по запястью, но я не чувствовала боли. Другой... я должна взять другой шприц, ведь этим людям невыносимо больно, а я могу унять эту боль, если только...

Каким-то образом мне удалось взять чистый шприц, я сняла крышку с маленькой бутылочки с морфием, но рука моя дрожала, и гранулы рассыпались, словно соль. Сестра Амос придёт в ярость. Нужны были хирургические щипцы, пинцет: я не могла собрать крохотные крупинки пальцами и в панике стряхнула несколько кристаллов в шприц - целый гран, а не четверть грана, как требовалось. Но я должна идти к раненым, должна облегчить их страдания.

Затем я бежала по бесконечному серому коридору назад, в сторону криков, и осколки стекла вперемешку с каплями алой крови на полу переливались яркими бликами, будто крылья стрекозы. Рука моя онемела, и последний шприц выпал из моих пальцев, прежде чем я добежала до двери.

Я проснулась как от толчка, сердце моё едва не остановилось. Судорожно втягивая в себя дым, пивной перегар и зловоние потных тел, я никак не могла понять, где нахожусь.

— Иисусе, Сассенах, что с тобой? — вырванный из сна, Джейми перекатился на локоть и навис надо мной. Я вернулась в настоящее так же внезапно, как и проснулась. Моя левая рука одеревенела от самого плеча, по щекам текли слёзы: я чувствовала холодок на коже.

— Просто... дурной сон.

Мне было неловко признаться в этом, как будто только Джейми один имел право страдать от ночных кошмаров.

Облегчённо вздохнув, он опустился рядом, одной рукой привлекая меня к себе. Провёл большим пальцем по моему лицу и, заметив, что оно мокро от слёз, как ни в чём не бывало промокнул его своей рубашкой.

— Уже лучше? — прошептал он, и я кивнула, благодарная за то, что не нужно ничего говорить. — Вот и хорошо.

Джейми убрал волосы с моего лица и стал ласково поглаживать по спине, его движения становились всё медленнее, и вскоре он заснул.

Стояла глубокая ночь, комната была погружена в крепкий сон. Казалось, всё дышит в унисон: храп, сопение, хрипы постепенно сливались в единую волну, и эта волна то поднималась, то опускалась, неизбежно возвращая меня в царство Морфея.

Только покалывание, возвращавшее чувствительность онемевшей руке, мешало мне уснуть, да и то недолго.

Перед глазами по-прежнему стояли кровь и осколки стекла, а сквозь храп я слышала треск бьющегося хрусталя и видела кровавые отпечатки на стене дома №17.

Под моим ухом неторопливо и ровно билось сердце Джейми.

— Господи, — взмолилась я, — Что бы ни случилось, дай ему возможность поговорить с Уильямом.

### Глава 53. Захваченный врасплох


Иллюстрация: Кочергин Николай. «Молодильные яблоки».

© перевод Фадеева Елена.

Уильям повел своего коня вниз между камнями к ровному месту, где они оба могли утолить жажду. Дело уже шло к вечеру, и после целого дня, проведенного в разъездах вдоль колонны под палящим солнцем, Уильям чувствовал себя иссушенным, словно кусок прошлогодней вяленой оленины.

Его теперешнего коня породы коб звали Мадрас, он был коренастый, с широкой грудью и спокойным, флегматичным нравом. Конь целеустремлённо вступил в ручей, так что вода доставала ему до запястий, и с блаженным фырканьем уткнулся носом в воду, подергивая шкурой, чтобы избавиться от тучи мух, которые мгновенно появлялись из ниоткуда всякий раз, стоило только остановиться.

Уильям и сам отмахнулся от парочки насекомых и снял мундир, чтобы хоть на мгновение перестать страдать от жары. Его тоже подмывало войти в воду — по шею, если ручей достаточно глубок, — а впрочем... м-да... Он осторожно оглянулся через плечо, но его не было видно, хотя он и слышал вдалеке шум обоза на дороге. Почему бы и не окунуться? Хотя бы на мгновение. Депеша, которую он нес, не была срочной; Уильям видел, как ее писали, и в ней излагалось лишь приглашение генералу фон Книпхаузену присоединиться к генералу Клинтону за ужином в трактире, который славился хорошей свининой. Все обливались потом, так что влажная одежда его не выдаст.

Вилли поспешно сбросил башмаки, рубашку, чулки, бриджи, нижнее белье и обнаженным вошел в бурлящую воду, которая едва доходила ему до пояса, но была освежающей и прохладной. Он прикрыл глаза, почувствовав блаженное облегчение, и резко открыл их через полсекунды.

— Уильям!

Мадрас с удивленным фырканьем вскинул голову, осыпав Уильяма брызгами, но тот едва обратил на это внимание, увидев на противоположном берегу двух девушек.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Уильям попытался незаметно присесть чуть ниже в воде. Хотя неясный голос где-то там в подсознании удивлялся: и чего он беспокоится, ведь Арабелла-Джейн уже видела все, что у него есть.

— А это кто? — спросил он, кивнув подбородком в сторону другой девушки. Обе раскраснелись, как летние розы, но Уильям надеялся, что это было только следствием жары.

— Это моя сестра Фрэнсис, — сказала Джейн.

С элегантностью матроны из Филадельфии она указала на младшую девушку.

— Поклонись милорду, Фанни.

Фанни, прелестная девушка с темными кудрями, выглядывающими из-под чепца, (сколько ей лет — одиннадцать, двенадцать?) присела в милом реверансе, расправив нижние юбки из сине-красного ситца, и скромно опустила длинные ресницы, обрамляющие большие и мягкие, как у олененка, глаза.

— Ваш покорный слуга, мадемуазель, — сказал Уильям, кланяясь со всей возможной грацией, что, вероятно (судя по выражению лиц девушек), было ошибкой.

Фанни зажала рот ладошкой и еще сильней покраснела от усилия не рассмеяться.

— Я счастлив познакомиться с вашей сестрой, — холодно сказал он Джейн. — Но, боюсь, вы застали меня врасплох, мадам.

— Да уж, нам подфартило, — согласилась Джейн. — Я не представляла, как мы найдем тебя в этом муравейнике. Мы ехали в обозном фургоне, когда увидели, как ты пронесся мимо так, словно за тобой гнался сам дьявол. Я подумала, что мы вряд ли тебя когда-нибудь догоним. Но мы рискнули и... вуаля! Как известно, Fortuna favet audax[209].

Джейн даже не старалась притвориться, что не подтрунивает над ним!

Уильям пытался найти какой-нибудь колкий ответ на греческом, но единственное, что пришло ему в голову, было унизительное эхо из прошлого: то, что сказал отец, когда Вилли случайно упал в уборную: «Что нового в подземном мире, Персефона?»

— Отвернитесь, — коротко бросил он. — Я выхожу.

Девчонки даже и не подумали. Скрипя зубами, Уильям повернулся к ним спиной и неторопливо взобрался на берег, чувствуя, как взгляд четырех заинтересованных глаз сосредоточился на его мокром заде. Уильям схватил свою рубашку и с трудом влез в нее, чувствуя, что даже такое прикрытие позволит ему вести разговор с бόльшим достоинством. Или, может быть, он вообще просто засунет бриджи и сапоги под мышку и уйдет без дальнейших разговоров.

Все еще продираясь сквозь складки рубашки, Уильям услышал бурные всплески, которые заставили его обернуться. Он вынырнул из горловины как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мадрас выпрыгивает из ручья на той стороне, где стояли девушки, а его губы уже тянутся к яблоку, которое Джейн протягивала ему.

— Вернитесь сюда, сэр! — крикнул Уильям.

Но у девушек были еще яблоки, и конь не обращал на хозяина никакого внимания и не возражал, когда Арабелла-Джейн взяла поводья и небрежно обвила их вокруг ствола молодой ивы.

— Я заметила, что ты не спросил, как мы тут оказались, — сказала она. — Несомненно, неожиданность лишила тебя твоих обычно изысканных манер.

Девушка улыбнулась ему, и у нее появились ямочки на щеках, но Уильям строго посмотрел на нее.

— Я спросил, — возразил он. — Я отчетливо помню, как спросил: «Какого. Черта. Ты. Здесь. Делаешь».

— О, и правда, ты спросил, — согласилась она, не краснея. — Ну, если не вдаваться в подробности, вернулся капитан Харкнесс.

— О, — произнес Вилли немного другим тоном. — Понятно. Значит, вы, э-э, сбежали?

Фрэнсис кивнула с серьёзным видом. Уильям откашлялся.

— Почему? Капитан Харкнесс наверняка находится вместе с армией. Почему из всех мест вы выбрали именно это, а не остались в безопасности в Филадельфии?

— Нет, он не с армией, — ответила Джейн. — Дела задержали его в Филадельфии. И мы убежали. — Кроме того, — небрежно добавила она, — тысячи женщин передвигаются вместе с армией. Он никогда не найдет нас, даже если будет искать — да и с какой стати ему искать?

Это было разумно. Однако... Уильям знал, на что похожа жизнь армейской шлюхи. У него также возникло сильное подозрение, что девушки сбежали и из борделя, нарушив контракт, ведь очень немногие могли скопить достаточную сумму, чтобы откупиться, а они обе были слишком молоды, чтобы заработать много денег. Отказаться от относительного комфорта, чистых кроватей и регулярного питания в Филадельфии, чтобы ублажать немытых, потных солдат среди грязи и мух. Солдат, которые платили тумаками так же часто, как и монетами... И все же Уильям был вынужден признать, что его никогда не трахал в задницу какой-нибудь мерзавец вроде Харкнесса, и поэтому он не мог сравнивать.

— Полагаю, вам нужны деньги, чтобы исчезнуть? — сказал он с ноткой раздражения в голосе.

— Возможно, — ответила Джейн.

Сунув руку в карман, она вытащила что-то блестящее.

— В основном я хотела вернуть тебе это.

Его горжет! Уильям невольно сделал шаг по направлению к девушке, хлюпая ногами по грязи.

— Я... благодарю тебя, — вдруг сказал он.

Вилли чувствовал его отсутствие каждый раз, когда одевался, но еще тяжелее было ощущать взгляды товарищей-офицеров на пустое место — туда, где должен находиться горжет.

Он был вынужден (не вдаваясь в детали) объяснить полковнику Десплейнсу, что произошло, сказав, что его ограбили в публичном доме. Десплейнс устроил ему нагоняй, но потом неохотно разрешил появляться без горжета, пока он не сможет получить другой в Нью-Йорке.

— Чего я... то есть, мы... на самом деле хотим, так это твоей защиты, — сказала Джейн, изо всех сил стараясь выглядеть обворожительно серьезной, и это у нее чертовски хорошо получалось.

— Что?

— Не думаю, что мне будет трудно заработать на жизнь в армии, — откровенно призналась она, — но не такой жизни я хочу для моей дорогой сестрички.

— Э-э... нет. Думаю, нет, — осторожно ответил Уильям.

«Что еще у тебя на уме? Стать горничной у леди?» — хотел саркастически предложить он, но в свете возвращения горжета воздержался.

— Я еще не решила окончательно, — сказала Джейн, пристально глядя на рябь воды там, где ручей бежал по камням. — Но если бы ты помог нам благополучно добраться до Нью-Йорка... и, может быть, нашел бы там место для нас...

Уильям провел рукой по лицу, вытирая вновь выступивший пот.

— Ты хочешь не слишком-то много, да? — сказал он.

С одной стороны, если он не даст ей заверений в своей помощи, с нее станется бросить горжет в воду в приступе гнева. А с другой стороны... Фрэнсис была прелестным ребенком, нежным и бледным, как утренний цветок. А с третьей стороны, у него больше не было времени на споры.

— Садитесь на коня и перебирайтесь сюда, — резко приказал Уильям. — Я найду вам место в другом обозе. Сейчас мне надо доставить депешу фон Книпхаузену, но сегодня вечером я встречусь с вами в лагере генерала Клинтона. Нет, не сегодня, я вернусь только завтра...

Уильям на мгновение замешкался, не зная, какое место указать Джейн, где та могла его найти: он же не мог допустить, чтобы две юные шлюхи спрашивали о нем в штабе генерала Клинтона?

— Завтра на закате приходите к палатке хирургов. Я что-нибудь придумаю.

### Глава 54. В которой я встречаю репу


Иллюстрация: Пикетт Джозеф. «Кориэлс Ферри в 1776 году».

© перевод Коровина Юлия.

На следующий день мы встретили на дороге курьера, отправленного командованием Вашингтона с сообщением к Джейми. И пока я втихаря посещала ближайшие кусты, муж, прислонившись к дереву, прочитал записку.

— Что он пишет? — спросила я, выходя и поправляя одежду.

Я все еще находилась под сильным впечатлением от того, что ему довелось говорить с Джорджем Вашингтоном, и тот факт, что Джейми хмурился над письмом, предположительно написанным будущим отцом-основателем страны...

— Пару-тройку вещей, — пожимая плечом, ответил он, и, сложив послание, запихнул его в карман. — Единственная важная новость в том, что моя бригада находится под командованием Чарльза Ли.

— Ты знаешь Чарльза Ли?

Я вставила ногу в стремя и взгромоздилась в седло.

— Слышал о нем.

Судя по морщинке между бровями, то, что Джейми слышал, видимо, было весьма сомнительным. Я вопросительно подняла свои брови, и, взглянув на меня, он улыбнулся.

— В общем, я познакомился с ним, когда впервые встретился с генералом Вашингтоном. И с тех пор постарался разузнать о нем побольше.

— О, значит, он тебе не понравился, — сделала я вывод, и Джейми фыркнул.

— Нет, — ответил он, понукая лошадь идти. — Чарльз Ли крикливый и невоспитанный неряха. Это я легко смог увидеть и сам. Но потом мне рассказали, что он еще и по-черному завидует, и даже не пытается это скрывать.

— Завидует? Кому?

Я надеялась, что не Джейми.

— Вашингтону, — как само собой разумеющееся сообщил Джейми, удивив мня. — Ли считает, что именно он должен командовать Континентальной армией, а вторую скрипку играть ему не нравится.

— Вот как?

Я никогда не слышала о генерале Чарльзе Ли, — что казалось странным, если он был настолько влиятельной фигурой, чтобы всерьез надеяться занять такой пост.

— Тебе известно, почему он так думает?

— Да. Он считает себя намного более компетентным в военных делах, чем Вашингтон. И, вероятно, так оно и есть, ведь Ли некоторое время служил в британской армии и выиграл несколько успешных кампаний. И все же... — Джейми пожал плечом, на мгновение отмахиваясь от генерала. — Я бы не согласился участвовать во всем этом, если бы меня пригласил именно Ли.

— Я думала, что ты в принципе не хотел этого делать.

— Ммфм, — Джейми на миг задумался. — Это правда, я не хотел этого делать — да и сейчас желания нет, — он виновато на меня посмотрел. — И я действительно против того, чтобы ты была здесь.

— Я собираюсь быть там, где ты, всю оставшуюся жизнь, — твердо сказала я, — будь то неделя или следующие сорок лет.

— Дольше, — улыбнулся Джейми.

Какое-то время мы ехали молча, остро ощущая присутствие друг друга, — как было все время с того самого разговора в садах Кингсессинга.

«Я буду любить тебя всегда. И даже если ты переспишь со всей английской армией, это не будет иметь значения. Хотя, нет, будет, но не помешает мне любить тебя».

«Я ложился с тобой в постель, по меньшей мере, тысячу раз, Сассенах. Ты думаешь, я не замечал этого?»

«Такой, как ты, больше нет».

Я не забыла ни одного сказанного слова, — и Джейми тоже, хотя никто из нас больше не заговаривал об этом. Мы не ходили вокруг да около на цыпочках, но нащупывали путь... искали способ вернуться друг в друга, — как мы делали это уже дважды. Один раз — в Эдинбурге, когда я возвратилась, чтобы найти его; и в самом начале, когда, соединенные обстоятельствами, мы оказались женатыми по принуждению. И только позже — по собственному выбору.

— Кем бы ты хотел быть? — спросила я вдруг. — В смысле, если бы не родился лэрдом Лаллиброха.

— Я им и не родился. Ты имеешь в виду, если бы не умер мой старший брат, — ответил Джейми с легкой тенью сожаления на лице, которая тут же исчезла.

Он все еще оплакивал мальчика, умершего в одиннадцать лет. И младшему брату пришлось подхватить бремя лидерства и бороться, чтобы дорасти до звания лэрда, — но он привык к этой ноше очень давно.

— Наверное, — сказала я. — Но что, если бы ты родился где-то еще. Может, в другой семье?

— Что ж, тогда я не был бы тем, кто я есть, так ведь? — рассудительно ответил Джейми и улыбнулся. — Я могу время от времени придираться к тому, что Господь призывает меня делать, Сассенах, но я не возражаю против того, каким Он меня создал.

Я посмотрела на результат Божьего труда: сильное, статное тело, умелые руки, лицо, в котором отражалось все, чем Джейми являлся, — и возражений у меня тоже не возникло.

— Кроме того, — продолжил он, задумчиво склонив голову набок, — сложись всё иначе, у меня бы не было тебя, правда? И Брианны бы не было, и ее детей.

«Сложись все иначе...» Я не стала спрашивать, считал ли он, что прожитая им жизнь стόила того.

Наклонившись, Джейми коснулся моей щеки.

— Это того стόило, Сассенах, — сказал он. — Для меня.

Я прочистила горло.

— И для меня тоже.

***

ЙЕН И РОЛЛО ДОГНАЛИ нас в нескольких милях от Кориэллс Ферри. Уже стемнело, но на фоне неба виднелось слабое зарево от лагеря, и мы осторожно пробирались туда. Примерно каждые четверть мили нас останавливали неожиданно выскакивавшие из темноты часовые с мушкетами наготове.

— Друг или враг? — театрально вопросил шестой из них, оглядывая нас в тусклом свете высоко поднятого фонаря.

— Генерал Фрейзер и его леди, — ответил Джейми, прикрывая глаза рукой и свирепо глядя вниз на часового. — Достаточно дружественно?

Я спрятала улыбку в шали: Джейми отказался останавливаться по пути, чтобы искать еду, а я не дала ему слопать сырой бекон, — неважно, насколько хорошо он прокопченный. Тех четырех яблок, что Дженни положила нам с собой, хватило ненадолго, а со вчерашнего вечера мы ничего не ели, и Джейми умирал с голоду. Пустой желудок обычно будил спавшего внутри демона, и в данный момент тот явно проснулся.

— Э-э... да, сэр. Генерал. Я всего лишь...

Луч фонаря переместился и остановился на Ролло, осветив его морду и превратив глаза в жуткую зеленую вспышку. Часовой сдавленно вскрикнул, и со своей лошади к нему наклонился Йен, чье лицо (с могавскими татуировками во всей красе) вдруг появилось на свету.

— Не обращайте на нас внимания, — искренне сказал Йен часовому. — Мы тоже дружелюбны.

***

К МОЕМУ УДИВЛЕНИЮ возле переправы действительно оказалось довольно большое поселение с несколькими гостиницами и крепкими домами, примостившимися на берегу реки Делавэр.

— Наверное, именно из-за этого Вашингтон и выбрал это место в качестве пункта встречи? — спросила я Джейми. — В смысле, оно отлично подходит для сбора войск, и есть, где прокормиться.

— Да, точно, — рассеянно ответил тот, поскольку, чуть приподнявшись в стременах, осматривал окрестности.

Во всех домах светились окна, но огромный американский флаг с кругом из звезд хлопал на ветру над самой большой гостиницей. Значит, штаб Вашингтона там.

Моей главной заботой было успеть накормить Джейми до того, как он встретится с Ли, если вышеупомянутый генерал действительно настолько вспыльчив и высокомерен, как о нем говорят. Я не знала, что такого в рыжих волосах, но многолетний опыт общения с Джейми, Брианной и Джемом научил меня, что, если большинство людей становятся раздражительными, когда голодны, то рыжеволосый человек с пустым желудком — это ходячая бомба замедленного действия.

Я отправила Йена и Ролло вместе с Джейми, чтобы те, отыскав квартирмейстера, узнали, где мы можем разместиться, и разгрузили мула. Сама же пошла на ближайший запах еды.

В окопанных полевых кухнях костры уже давно притушили, но я побывала во многих армейских лагерях и знала, как там все устроено: всю ночь на маленьком огне будут кипеть котелки с тушеным мясом и овсянкой на утро — тем более, что армия преследовала генерала Клинтона. Неужели я общалась с ним всего несколько дней назад?..

Я была настолько сконцентрирована на поиске, что не заметила человека, вышедшего из полутьмы, и почти налетела на него. Он схватил меня за руки, и мы неловко крутанулись, пока не обрели равновесие.

— Pardon, madame![210] Боюсь, я наступил вам на ногу, — довольно расстроенно произнес юный французский голос, и я взглянула прямо в весьма озабоченное лицо очень молодого человека. Он был в бриджах и без мундира, но я видела, что рукава его рубашки украшены широкими кружевными манжетами. Значит, офицер, несмотря на молодость.

— Что ж, да, наступили, — мягко произнесла я, — но не переживайте, вы ничего мне не сломали.

— Je suis tellement désolé, je suis un navet![211], — воскликнул юноша, стукнув себя по лбу.

Парика на нем не было, и я заметила, что, несмотря на возраст, волосы его сильно поредели, а те, что остались, — рыжие и торчат дыбом (возможно, из-за привычки запускать в них пятерней, — что молодой человек в данный момент и делал).

— Глупости, — произнесла я по-французски. — Никакая вы не репа.

— О, да, — перешел он на английский, очаровательно мне улыбнувшись. — Как-то раз я наступил на ногу королеве Франции. Sa Majesté[212] были куда менее любезны, — добавил юноша с сожалением. — Она обозвала меня репой. И все же, если бы этого не случилось (как вы понимаете, я был вынужден покинуть двор), возможно, я никогда не приехал бы в Америку. Так что, в целом, мы не можем сетовать на мою неуклюжесть, n’est-ce pas?[213]

Молодой человек выглядел слишком жизнерадостным, и от него пахло вином, хотя ничего необычного в этом не было. Однако, принимая во внимание его исключительно французскую внешность, очевидное богатство и нежный возраст, я начала думать, что...

— Имею ли я честь обращаться к... э-э... — черт возьми, как его на самом деле зовут? Учитывая, что он и вправду тот, о ком...

— Pardon, madame! — воскликнул молодой человек и, схватив мою руку, низко склонился и поцеловал ее. — Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотьё, маркиз де Лафайет, a votre service![214]

Из этого потока галльских слогов мне удалось выхватить «Лафайет», и я почувствовала странный легкий толчок восторга, который случался всякий раз, когда я встречала кого-то, о ком знала из истории. Хотя холодный здравый реализм говорил мне, что эти люди обычно оказывались не намного примечательнее тех, кто был достаточно осторожен или удачлив, чтобы не украсить страницы летописей своей кровью и потрохами.

Взяв себя в руки, я сообщила, что являюсь мадам генерал Фрейзер и что мой муж придет засвидетельствовать свое почтение сразу же, как только я найду ему ужин.

— Но вы должны отужинать со мной, мадам! — воскликнул Лафайет и, поскольку он все еще держал мою руку, то, уютно прижав ее локтем к себе, сопроводил меня к большому зданию, по виду похожему на гостиницу.

Это действительно оказалась гостиница, но ее реквизировали повстанческие силы, и теперь в ней находилась штаб-квартира генерала Вашингтона, о чем свидетельствовало развевающееся над гостиницей знамя. Маркиз провел меня внутрь, и, пройдя через пивную, мы вошли в большую заднюю комнату, где за столом сидели несколько офицеров, возглавляемых крупным мужчиной. Выглядел он не совсем так, как на долларовой банкноте, однако достаточно похоже.

— Mon Général![215] — поклонился маркиз Вашингтону и указал на меня. — Имею честь представить вам мадам генерал Фрейзер — воплощение грации и любезности!

Мужчины за столом — на самом деле их было всего шесть — все как один поднялись, со скрипом отодвигая деревянные скамьи, и в ответ поклонились мне, бормоча: «к вашим услугам» и «ваш покорный слуга, мадам». Вашингтон во главе стола тоже встал («О, Господи, он почти такой же высокий, как и Джейми», — подумала я.) и весьма изысканно поклонился, прижав руку к груди.

— Ваше присутствие для меня честь, миссис Фрейзер, — произнес он мягким говорком вирджинца. — Смею ли я надеяться, что ваш супруг сопровождает вас?

На мгновение у меня возник безумный порыв ответить: «Нет, он отправил меня воевать вместо себя», — но я сдержалась.

— Да, — удалось ответить мне. — Он... э-э...

Я беспомощно махнула на дверь, где как никогда кстати появился сам Джейми, стряхивающий сосновые иголки с рукава и говорящий что-то стоявшему позади Младшему Йену.

— Вот ты где! — увидев меня, воскликнул Джейми. — Мне сказали, что ты куда-то ушла с незнакомым французом. Что... — он резко замолчал, внезапно осознав, что я в компании не только незнакомого француза.

Все за столом рухнули хохотать, а улыбающийся Лафайет бросился к Джейми и схватил его за руку.

— Mon frère d’armes![216] — он щелкнул каблуками, — без сомнения, по привычке, — и поклонился. — Я должен извиниться за то, что украл вашу милую жену, сэр. Прошу, позвольте мне компенсировать это, пригласив вас отужинать с нами!

С Энтони Уэйном я уже встречалась в Тикондероге и была рада видеть его снова. Я также с радостью поприветствовала Дэна Моргана, который сердечно расцеловал меня в обе щеки. И должна признать, что испытала некоторый трепет, когда Джордж Вашингтон приложился губами к моей руке, хотя и ощутила неприятный запах у него изо рта, сопровождавший печально известные проблемы с зубами. Я задумалась, как бы мне воспользоваться случаем, чтобы осмотреть его зубы, но тут же отказалась от подобных мыслей, поскольку прибыла процессия слуг с подносами жареной рыбы, запеченной курицы, бисквитов на простокваше с медом и удивительным набором острых сыров, которые, как сам маркиз мне сообщил, были привезены им из Франции.

— Попробуйте вот этот, — уговаривал он меня, отрезая кусочек чрезвычайно ароматного крошащегося рокфора с зелеными прожилками.

Натаниэль Грин, сидевший по другую сторону от маркиза, незаметно зажал нос и улыбнулся мне. Я улыбнулась в ответ, — но на самом деле мне нравился острый сыр.

И не только мне. Ролло, который, естественно, вошел вместе с Младшим Йеном и сидел позади него по другую сторону стола, поднял голову и просунул длинную волосатую морду между Йеном и генералом Ли, с интересом принюхиваясь к сыру.

— Святый Боже!

Очевидно, до этого Ли не замечал собаку и отпрянул в сторону, почти упав на колени Джейми. Это действие отвлекло Ролло, который повернулся к генералу, очень внимательно к нему принюхиваясь.

По вполне понятным причинам. Чарльз Ли был высоким худым мужчиной с длинным тонким носом и самыми отвратительными привычками в еде, которые я только видела с тех пор, как Джемми научился самостоятельно есть ложкой. Генерал не только разговаривал, пока ел, и жевал с открытым ртом, но и активно махал руками, держа в них еду, в результате чего передняя часть его мундира была испачкана яйцом, супом, желе и еще какими-то продуктами.

Несмотря на это, он был забавным, остроумным человеком, и остальные, казалось, относились к нему с неизменным почтением. И мне стало интересно, почему: в отличие от других джентльменов, сидевших за столом, Чарльз Ли так никогда и не достиг известности видного революционера. Он же обращался к ним с некоторым... что ж, определенно, не с презрением, — но, может быть, со снисхождением?

Общалась я в основном с маркизом, который, стараясь быть со мной любезным, рассказывал, как сильно скучает по своей жене («Господи, да сколько ему лет? — удивилась я. — На вид не больше двадцати, — а может, и двадцати нет».): именно ей мы должны быть благодарны за сыр. Нет-нет, жена не сама его сделала, а прислала из их поместья в Шаваньяке, которым управляла в его отсутствие. Но время от времени я мельком видела Джейми. Он принимал участие в разговоре, однако взгляд его скользил по людям за столом: он прикидывал и оценивал. И чаще всего глаза его останавливались на сидевшем рядом с ним генерале Ли.

Конечно, Джейми хорошо знал Уэйна и Моргана и то, что я смогла рассказать ему о Вашингтоне и Лафайете. Боже, я лишь надеялась, что то, что, как мне казалось, я знала о них, было хоть наполовину правдой. Однако, если это не так, мы скоро это выясним.

Принесли портвейн — очевидно, сегодня угощал маркиз: у меня было стойкое ощущение, что высшее командование Континентальной армии не всегда так хорошо питается. За ужином мужчины в основном избегали разговоров о предстоящей битве, но я чувствовала, что эта тема нависает, словно надвигающаяся гроза: вспышки молний возбуждающе пронизывали черные облака с яркими ободками. Я начала поправлять юбки, всем своим видом давая понять, что собираюсь уходить, и сидящий напротив меня и рядом с Ли Джейми заметил это и улыбнулся.

Ли тоже заметил (он рассеянно смотрел на мое декольте) и прервал анекдот, который рассказывал Йену, сидевшему по другую сторону от него.

— Я так рад познакомиться с вами, мэ-эм, — сердечно произнес он. — Ваш муж оказал нам огромную услугу, позволив разделить удовольствие от вашей компании. Я...

Начав что-то откусывать, Ли резко умолк на полуслове, уставившись на Ролло, который незаметно подошел ближе и теперь стоял не более чем в паре футов от генерала. Учитывая размеры Ролло и то, что скамья, на которой сидел Ли, была низкой, они практически глядели друг другу глаза в глаза.

— Почему этот пес так на меня смотрит? — спросил Ли, повернувшись к Йену с гневным взглядом.

— Полагаю, он надеется, что вы еще что-нибудь оброните, — ответил Йен, безмятежно жуя.

— Будь я вами, сэр. — вежливо вставил Джейми, — я бы срочно что-нибудь обронил.

***

ЙЕН, РОЛЛО И Я попрощались с генералами и в сопровождении ординарца с фонарем вышли в темноту, чтобы найти свои постели. По всему берегу горели яркие костры, и на многих лодках на реке Делавэр светились фонари или факелы, отражавшиеся в воде, словно стайки мерцающих рыб.

— Ты знаешь что-нибудь о человеке, который сидел за столом рядом с тобой? — спросила я у Йена на своем неловком гэльском.

Йен расхохотался, — они с Джейми всегда смеялись, когда я говорила на гэльском, — но поднял плечо в отрицательном жесте.

— Нет, но я выясню, — ответил Йен. — Он англичанин — это я тебе точно могу сказать.

Он использовал слово «сассенах», отчего я испытала легкий шок. Уже очень давно я не слышала, как шотландцы используют это слово в том значении, которое оно имеет.

— Да, англичанин. Думаешь, это важно?

Формально все они оставались англичанами (ну, за исключением Лафайета, фон Штойбена, Костюшко и тому подобных исключений), но большинство континентальных офицеров родились и прожили жизнь в Америке. Генерал Ли — нет. Йен совсем по-шотландски иронично усмехнулся, давая понять, что, да, важно.

— Но я слышала, что его, как и тебя, приняли в племя каньен`кехака, — возразила я.

Йен помолчал, потом, взяв меня за руку, наклонился к уху.

— Тетушка, — тихо произнес он, — думаешь, я когда-нибудь переставал быть шотландцем?

### Глава 55. Весталки


Иллюстрация: Скарф Джерард Энтони. «Анимация к фильму PInk Floyd Стена».

© перевод Коровина Юлия.

Нас с Джейми расквартировали у Ченовитов — приятной, хотя и по понятным причинам несколько настороженной семьи, чей дом стоял в конце единственной дороги, проходившей через Кориэллс Ферри. Одетая в халат миссис Ченовит радушно встретила меня и, держа подсвечник со свечой, провела в маленькую спальню в задней части дома. В комнате виднелись следы поспешного переселения нескольких младших Ченовитов, которые, судя по нестройному сопящему хору, теперь спали с родителями.

Единственная кровать была довольно большой, хотя ноги Джейми все равно будут торчать из нее на добрых шесть дюймов. Имелись умывальник и кувшин с чистой водой. Я осторожно взяла его и отпила, поскольку в горле у меня пересохло от слишком большого количества французского вина. Поставив кувшин на место, я села на кровать, чувствуя себя довольно странно.

Возможно, дело было в вине, а может быть, в том, что в маленькой — примерно десять на восемь футов — комнате отсутствовали окна, а миссис Ченовит предусмотрительно закрыла за собой дверь. Воздух не двигался, и пламя свечи горело высоко и ровно — такое чистое на фоне кирпичной стены. Наверное, именно свеча напомнила о дяде Лэме и о том дне, когда он показал мне голубую халцедоновую статуэтку из храма Весты и поведал о девах-весталках.

— Если девственница нарушит свои обеты, — со значением подвигал он бровями вверх-вниз, — ее выпорют, а затем заживо замуруют в маленькой подземной гробнице со столом и стулом, снабдив водой и единственной свечой. И там она умрет, когда закончится воздух.

Мне тогда было лет десять. С каким-то нездоровым удовольствием я это обдумала, а потом полюбопытствовала: как весталка может нарушить свои обеты? И, поскольку дядя Лэм был не из тех, кто уклоняется от фактов, встречающихся на его или на моем пути, то именно так я и узнала о том, что раньше называлось «правдой жизни»[217]. И хотя дядя Лэм уверял меня, что культ Весты давно прекратил свое существование, я в тот момент решила не быть девственницей — на всякий случай. В целом, решение хорошее, однако интимные отношения с мужчинами и вправду имеют самые любопытные побочные эффекты.

Йен принес мои седельные сумки, которые бросил в углу комнаты, а потом отправился с Ролло на поиски собственного места для ночлега. Я встала и нащупала в поклаже зубную щетку и зубной порошок, хотя чистить зубы, возможно, накануне битвы казалось чем-то совершенно абсурдным: почти как переставлять шезлонги на палубе «Титаника»... Хотя, я надеялась, что это не так.

Я знала, что Вашингтон и маркиз переживут все, что ни случится, и поймала себя на мысли о том, как странно теперь думать о них, как о людях, а не просто именах. Большие поры на носу Джорджа Вашингтона, когда он склонился над моей рукой, и старые темные оспинки на щеках; запах крахмала и пота, вина и пудры для парика (потому что, несмотря на жару, он носил парик), сладковато-противный душок от гниющих зубов... Вспомнив, я взяла зубную щетку и энергично принялась за дело. А еще от него пахло кровью. Интересно, почему? Может, десны кровоточат?

Я выбралась из платья, жакета и корсета и немного постояла, встряхивая сорочкой, в надежде впустить под нее немного воздуха. Никакого эффекта это не дало — только огонь замерцал, поэтому я задула свечку и легла.

Уснуть я не рассчитывала. С тех пор, как мы покинули Филадельфию, адреналин пульсировал во мне, будто ток в неисправной цепи; однако теперь он стабилизировался до размеренного жужжания в крови. Разговор за ужином касался вполне общих тем, но атмосфера была наэлектризованной ожиданием. Очевидно, как только мы с Йеном ушли и тарелки убрали... Никогда я еще так близко не подбиралась к военному совету, и во мне еще всё покалывало и дрожало от впечатлений.

Конечно, во мне — как и среди мужчин — вибрировало и беспокойство. Но, если направить тревогу в подходящее русло, она может трансформироваться в весьма эффективные действия. Именно этим сейчас и занимались Вашингтон и его генералы, разрабатывая планы, распределяя войска, разрабатывая стратегии... Хотелось бы мне находиться среди них. Это было бы намного легче, чем лежать в кромешной тьме, глядя в унылую бесконечность... Мерзкий способ умереть, кстати.

Я села, хватая ртом воздух, и поспешила к двери. За ней — ни звука и ни крупинки света. Шаря рукой по полу, я отыскала свои ботинки и лежащий лужицей плащ. Накинув его на плечи, я выскользнула из спальни и, молча пройдя через полутемный дом мимо тлеющего очага, вышла на улицу.

Дверь не была заперта на засов, а лишь на щеколду: возможно, мистер Ченовит еще не вернулся и должен скоро прийти. Я подумала, что существует некоторая опасность того, что дом запрут и я не смогу зайти обратно, но в данный момент ночевать посреди военного лагеря в одной сорочке казалось предпочтительнее, чем спать — или, вернее, не спать — в гробнице. Кроме того, я была уверена, что один из младших Ченовитов совсем недавно напрудил в постель.

Пока я шла по дороге от дома, никто не обращал на меня внимания. Пивнушки и таверны с дежурными блюдами были битком набиты, и посетители то и дело вываливались из них наружу. Солдаты-континенталы в синих с коричневым мундирах расхаживали с важным видом: на зависть, — как они надеялись, — ополченцам. Женщин тоже хватало, и далеко не все из них были шлюхами. Но самое главное — воздух.

Дневная жара почти спала, и, хотя воздух ни в коем случае нельзя было назвать прохладным, не было и душно. Сбежав из гробницы, я наслаждалась ощущением свободы и тем, что меня никто не замечал, потому что, несмотря на мой рост, в темноте я не слишком отличалась от других ополченцев, одетая в плащ и с заплетенными в косу для сна волосами: никто не взглянул на меня дважды.

Улица и лагерь за ней были наэлектризованы. Такое знакомое, это чувство вызвало у меня странное ощущение дезориентации, потому что я знавала его в различных формах почти на всех полях сражений, где служила, — от Франции в 1944 году до Престонпанса и Саратоги. Но оно возникало не всегда: зачастую ожидание неминуемого нагнетало ужас — или того хуже. Я вспомнила ночь перед Каллоденом и почувствовала, как волна холода окатила меня с такой силой, что я пошатнулась и чуть не вписалась в стену здания.

— Друг Клэр? — произнес удивленный голос.

— Дэнзелл?

Почти ослепленная факелами, которые проносили мимо, я моргнула, увидев появившуюся передо мной фигуру.

— Что ты здесь делаешь? — встревожился Дэнни. — Что-то случилось? Что-то с Джейми?

— Что ж, можно сказать, что с Джейми, — ответила я, беря себя в руки. — Но ничего страшного: я просто вышла чуточку подышать. А ты что здесь делаешь?

— Несу кувшин пива.

Дэнни решительно взял меня за руку и поволок по улице.

— Пойдем со мной. Ты не должна быть на улице, полной солдат. Те, что еще не пьяны, в ближайшее время напьются.

Я не протестовала. Так хорошо было ощущать его руку, ставшую опорой против странных течений ночи, которые, казалось, невольно уносили меня в прошлое. И в будущее. И снова обратно. Без всякого предупреждения.

— А где Рейчел и Дотти? — спросила я, когда в конце улицы мы повернули направо и начали протискиваться мимо рядов палаток и костров.

— Рейчел ушла с Йеном — я не спрашивал, куда. Дотти в нашей медицинской палатке, справляется с острым приступом несварения.

— Ох, бедняжка. Что же она такое съела?

Дэнни тихо засмеялся.

— Несварение не у нее, а у женщины по имени Пибоди, пришедшей с жалобой на острые боли. Доротея пообещала, что даст больной какое-нибудь лекарство, если я пойду и принесу немного пива, поскольку рискованно для девушки ходить в пивнушку одной.

Мне показалось, что я уловила в его голосе нотку упрека, но в ответ лишь неопределенно хмыкнула, и Дэнзелл больше не заговаривал о моих прогулках по улицам полураздетой. Может, потому, что не заметил, что я дезабилье, пока мы не вошли в большую медицинскую палатку Хантеров и я не сняла плащ.

Дэнни бросил на меня короткий шокированный взгляд, кашлянул и, взяв холщовый фартук, ухитрился вручить его, не глядя прямо на меня. Дотти, которая массировала широкую спину очень крупной женщины, сидевшей перед ней на табурете, улыбнулась мне поверх ее головы.

— Как вы, тетушка? Тревожитесь?

— Очень, — честно ответила я, надевая фартук. — Это миссис Пибоди?

— Да, — Дотти плечом подавила зевок. — Несварение, похоже, проходит. Я дала ей настойки от колик и мяту, — добавила она, повернувшись к Дэнни. — Но женщина жаловалась и на боли в спине.

— Хм-м.

Подойдя, я присела на корточки перед женщиной, которая, казалось, дремала, а потом я уловила ее дыхание, в котором ощущался, как минимум, сорокаградусный алкоголь. Я положила руку ей на живот, чтобы найти источник болей, но тут она глухо закашлялась, поперхнувшись... И поскольку я слишком часто слышала такое и раньше, то успела как раз вовремя отпрянуть.

— Спасибо за фартук, Дэнни, — тихо сказала я, стряхивая некоторые из самых больших пятен грязи и рвоты, которые меня забрызгали. — Полагаю, родовый стул[218] ты с собой не привез?

— Родовый стул? На схватку? — слабо спросил Дэнни, и глаза его слегка выпучились за стеклами очков, когда он посмотрел на женщину, которая тяжело раскачивалась взад и вперед, будто большущий колокол, решающий, зазвонить ему или нет.

— Очень похоже как раз на схватку, — сказала я, оглядываясь вокруг, — если она и вправду рожает. Можешь найти одеяло, Дотти? Думаю, нам придется уложить ее на землю: кушетка под ней сломается.

Мы втроем с трудом уложили миссис Пибоди (которая, как только мы дотронулись до нее, очень кстати потеряла сознание) на одеяло, расстеленное на земле под фонарем. Почти сразу же взметнулась стая мотыльков, привлеченных как светом, так и витавшими в воздухе резкими запахами.

Миссис Пибоди впала не только в бессознательное состояние, но, судя по всему, и в алкогольную кому. После некоторого обсуждения мы повернули ее на бок, — на случай, если ее снова вырвет, — и в этом положении ее тяжелый живот выделился на фоне остального ее тучного тела и, похожий на мешок, лежал на земле перед женщиной. Она напоминала королеву каких-то общественных насекомых, готовую разродиться тысячами потомков. Однако я не стала об этом говорить, поскольку Дотти все еще была бледной.

Дэнзелл уже оправился от шока и, держа руку на запястье миссис Пибоди, следил за ее пульсом.

— Удивительно сильный, — сказал он наконец, отпуская руку, и посмотрел на меня. — Ты и вправду считаешь, что пришло ее время?

— Очень надеюсь, что нет, — ответила я, глядя вниз. — Но трудно сказать без... э-э... более тщательного обследования.

Я глубоко вздохнула, пытаясь наступить на горло своим самым щедрым инстинктам.

— Ты хочешь, чтобы я... э-э...

— Я пойду и принесу чистой воды, — сказал Дэнни, срываясь с места и хватая ведро.

Поскольку Дотти была помолвлена с Дэнзеллом, я воздержалась от того, чтобы назвать его трусом в ее присутствии, и просто сухо отмахнулась. Миссис Пибоди вызывала у меня беспокойство по нескольким причинам. Я понятия не имела, начались ли у нее роды, и если начались, то как на них отразится ее коматозное состояние. Уровень алкоголя в ее крови уже определенно повлиял на ребенка: сможет ли пьяный новорожденный дышать? Его не вырвет, потому что в желудке пусто, но малыш может опорожнить кишечник в утробе и всосать содержимое в дыхательные пути. Это было бы чрезвычайно опасно даже в современной больнице с полным штатом акушерского персонала: большинство детей в подобной ситуации умирали от удушья, повреждения легких или инфекции.

Однако мне было очень стыдно признаться себе, что больше всего я боялась, как бы во время родов не случилось чего-нибудь такого, что заставило бы меня надолго задержаться с матерью и (или) с ребенком. Из-за клятвы врача — и того, что я считала своим долгом, — я не могла бросить пациента, остро нуждающегося во мне.

Но я не оставлю Джейми. Было совершенно ясно, что скоро предстоит битва. И он не отправится туда без меня.

Какой-то звук вывел меня из гипотетической моральной дилеммы. Дотти начала распаковывать вещи и, уронив ампутационную пилу, наклонилась, чтобы поднять ее. Она пробормотала что-то по-немецки (мне показалось, какое-то ругательство: Джон всегда ругался по-немецки; возможно, это была семейная привычка).

Мысль о Джоне добавила еще один слой вины к моим сложным чувствам, однако логическая часть сознания решительно отвергла его как незаслуженный. Тем не менее, беспокойство за Джона не могло так быстро схлынуть, хотя я сделала все возможное, чтобы забыть о нем на время.

— Тебе не нужно дежурить со мной, Дотти, — сказала я. — Я могу позаботиться обо всем. Как бы то ни было, прямо сейчас ничего не произойдет; я могу подготовить хирургические наборы.

— Нет, все в порядке, — ответила она, а затем непроизвольно зевнула, разинув рот так широко, что вздрогнула и запоздало зажала его рукой. — О, Господи! Прошу прощения, миссис Фрейзер.

Это заставило меня улыбнуться: у Доротеи были элегантные манеры Джона. Возможно, Хэл тоже ими обладал, когда им не овладевала откровенная ублюдочность.

— На самом деле, — Дотти пронзила меня взглядом, — я рада возможности поговорить с вами наедине.

— О? — отозвалась я, присев на корточки, чтобы положить руку на живот миссис Пибоди.

Я не чувствовала никакого движения ребенка, но дети, как правило, замирают, когда приближаются роды. Я могла бы воспользоваться стетоскопом, чтобы услышать сердцебиение плода, но инструмент находился где-то в ящиках или сумках, которые Йен вместе с ординарцем куда-то унесли. Кроме того, что бы я ни услышала, это никак не повлияет на наши действия прямо сейчас.

— Да.

Дотти уселась на упаковочный ящик, словно на трон. Как и у всех Греев, с которыми я встречалась, у нее была великолепная осанка.

— Я хочу знать, как правильно исполнить половой контакт.

— О? Эм-м...

Дотти опустила взгляд на миссис Пибоди.

— И существует ли способ предотвратить... э-э...

— Беременность. Ну, конечно.

Я прочистила горло. В принципе, наверное, вид миссис Пибоди любую юную девушку напрочь лишит желания беременеть, — если не вообще заниматься сексом. Но Доротея Грей явно была женщиной из брони и стали.

— Вы не подумайте, тетушка, — искренне продолжила она. — Или лучше говорить «друг Клэр»? Я хочу детей — ужасно хочу. Но если существует хоть какой-то шанс не рожать на поле боя или, скажем, на плывущем корабле...

Я ухватилась за последнее — отчасти для того, чтобы дать себе время сформулировать что-нибудь внятное в качестве совета. Мне казалось, что в какой-то момент, скорее, не имевшая матери Рейчел захочет поговорить о таких вещах, однако...

— На корабле? Значит, ты планируешь вернуться домой, в Англию?

Дотти поморщилась так, что передо мной живо предстал ее отец, и я чуть не рассмеялась, но, к счастью, сдержалась.

— Не знаю. Конечно, мне очень хочется увидеть маму и Адама... и моих... Ну, на самом деле, вряд ли я снова увижу своих друзей, — она отмахнулась от этой темы. — Хотя в светском обществе есть и квакеры, но они все очень богатые, а мы такими не будем.

Дотти прикусила губу, но, скорее, размышляя, чем досадуя.

— Если мне удастся придумать, как Дэнни сможет жениться на мне здесь, чтобы мы уже прибыли в Англию мужем и женой, то будет несложно найти лондонское собрание, которое нас примет. В то время как здесь... — она махнула рукой в сторону шумного лагеря вокруг нас. — Участие в войне всегда будет стоять у него на пути, понимаете?

— Даже после того, как война закончится?

Доротея одарила меня снисходительным взглядом, слишком взрослым для ее лица.

— Папà говорит, должно смениться три поколения, чтобы следы войны исчезли. И, судя по тому, что я видела, квакеры имеют столь же долгую память.

— В чем-то твой отец может быть прав.

Миссис Пибоди влажно захрапела, но никаких схваток я не почувствовала и, проведя рукой по своим волосам, поудобнее прислонилась спиной к одному из ящиков, стоявших у стены.

— Хорошо. Возможно... для начала немного элементарной анатомии?

Я действительно понятия не имела, как много — если вообще что-то — молодой барышне благородного происхождения рассказали (или она могла узнать другими способами), так что начала с женской репродуктивной анатомии, а именно, с матки (Дотти, конечно, знала, что это такое), и шаг за шагом мы проследовали наружу.

— Вы хотите сказать, что у него есть название? — воскликнула Дотти, очарованная, когда я добралась до клитора. — Знаете, я всегда думала об этом, просто, как... о «той штучке».

Тон ее голоса совершенно ясно давал понять, что мне не нужно объяснять, за что «эта штучка» отвечает, и я рассмеялась.

— Насколько мне известно, это единственное анатомическое образование человеческого тела, которое, по-видимому, не имеет никакой иной функции, кроме удовольствия владелицы.

— Но мужчины... разве они...

— Ну, да, они тоже, — сказала я. — И свои штуки они тоже находят весьма способными доставлять удовольствие. Но пенис также чрезвычайно функционален. Ты, э-э... знаешь, как он... действует? В смысле полового контакта?

— Дэнзелл не позволяет мне прикасаться к его обнаженному члену, и я жажду рассмотреть его, сколько захочу, а не просто мельком, когда он, ну, вы понимаете, — глаза девушки сверкнули. — Но я знаю, каково это чувствовать его через бриджи. Я была поражена, когда в первый раз он затвердел под моей рукой! Как это получается?

Уже понимая, к чему все идет, я как можно проще объяснила концепцию гидростатического давления и, откашлявшись, встала на колени.

— Мне нужно осмотреть миссис Пибоди на наличие признаков родов. И хотя мы должны уважать ее личное пространство — насколько это возможно при таких условиях, — Дотти громко фыркнула, — поскольку ты мне помогаешь, нет причин, почему бы тебе не понаблюдать за тем, что я делаю, а попутно я объясню, как все... происходит.

Доротея заинтересованно хмыкнула, когда я осторожно приоткрыла нижнюю часть тела миссис Пибоди, густо заросшую, но все же весьма и весьма женственную.

— Когда шейка матки — это ворота из влагалища в матку, — когда она начинает открываться, чтобы ребенок мог выйти, часто выделяется немного крови и слизи, но это совершенно безвредно. Однако я пока не вижу ничего такого.

Это меня приободрило.

— О, — едва слышно произнесла Дотти, но с любопытством склонилась над моим плечом, когда я осторожно вложила внутрь свою только что вымытую руку. — О, — Дотти озарило: — Так вот куда оно ведет!

— Ну, да, так и есть.

Я попыталась не рассмеяться, но у меня не получилось.

— Думаю, Дэнзелл рассказал бы тебе. Ты его не спрашивала?

— Нет.

Немного откинувшись на пятки, Доротея по-прежнему не спускала глаз, наблюдая за тем, как я, положив руку на живот миссис Пибоди, нащупала шейку матки. Смягченная, но все еще твердая. Я снова начала дышать.

— Нет? — переспросила я, слушая одним ухом.

— Нет, — Дотти выпрямилась. — Я не хотела показаться невежественной. Дэнни такой... в смысле, он образованный. Разумеется, я умею читать и писать, но только письма. Меня учили музыке, но какой в этом прок? Конечно, я суечусь рядом с ним и чем могу помогаю, и он всегда так хорошо все объясняет... но... Ну, я все время представляю себе, как в нашу брачную ночь Дэнни излагает мне все это точно так же, как показывает способ высосать сопли из носа ребенка с помощью трубки или как держать края раны вместе, чтобы он мог ее зашить. И... — Доротея изящно сморщила носик (гримаса, которая, должно быть, досталась ей в наследство от матери). — И я решила, что этому не бывать.

— Весьма... эм... похвально.

Вытащив руку, я вытерла ее, накрыла миссис Пибоди одеялом и снова проверила ее пульс: медленный, но сильный, словно литавры. Должно быть, у этой женщины сердце быка.

— Как... э-э... Как ты хочешь, чтобы это было? Имея в виду, — поспешила я добавить, — что все может происходить по-разному. — Мне пришла в голову еще одна мысль: — А Дэнзелл когда-нибудь... Хотя, вряд ли ты знаешь.

Задумавшись, Дотти сморщила свой нежно-белый лоб.

— Не знаю. Мне и в голову не приходило спросить его об этом. Я просто предположила... Ну, у меня есть братья. Мне известно, что у них имеется опыт, потому что они говорят об этом со своими друзьями — о шлюхах, в смысле. Наверное, я считала, что все мужчины... Но, если подумать, возможно, Дэнни не пошел бы к проститутке. Полагаете, он мог бы?

Дотти слегка нахмурилась, но, похоже, эта мысль ее не расстроила. Разумеется, в кругу Греев, скорее всего, было принято считать, что для всех мужчин или, по крайней мере, военных, это вполне естественно.

Очень ярко вспомнив собственную брачную ночь — и то, как я остолбенела, узнав, что мой жених девственник, — я немного помедлила.

— Возможно, и нет. Однако, будучи врачом, Дэнни должен знать основу механики. Но дело не только в ней.

Глаза Доротеи заблестели, и она наклонилась вперед, уперев руки в колени.

— Расскажите мне.

***

— ДОВОЛЬНО ПОХОЖА НА яичный белок, смешанный с каплей-другой цибетина[219]. Теоретически, она полезна для кожи, хотя, если честно... — говорила я, когда снаружи послышались голоса.

Вернулись Рейчел и Йен, веселые и раскрасневшиеся, — совсем как молодые люди, которые последние пару часов занимались тем, чему я учила Дотти. Последняя искоса взглянула на Рейчел, потом — очень быстро — на бриджи Йена, и чуть явственней покраснела.

Рейчел ничего не заметила: ее внимание сразу же сосредоточилось на миссис Пибоди. Что ж, все таращились только на миссис Пибоди, поскольку смотреть на что-то другое было просто невозможно. Рейчел нахмурилась, глядя на лежащую на земле женщину, а затем обратилась ко мне:

— Где Дэнзелл?

— Отличный вопрос. Четверть часа назад он ушел искать воду. Но если хочешь пить, есть пиво, — я кивнула на забытый кувшин.

Йен налил Рейчел кружку, подождал, пока она выпьет, потом снова наполнил ее для себя, по-прежнему не сводя глаз с миссис Пибоди, которая издавала самые разнообразные звуки, хотя все еще была без сознания.

— А дядя Джейми знает, где ты, тетушка? — спросил Йен. — Он как раз сейчас тебя ищет и сказал, что отправил тебя спокойно спать, но ты сбежала. Снова, — добавил он, широко ухмыльнувшись.

— О, — отозвалась я, — значит, на сегодня он закончил с генералами?

— Да, он пошел было познакомиться с некоторыми из капитанов ополчения под его началом, но большинство к тому времени уже спали, поэтому он отправился к Ченовитам, чтобы присоединиться к тебе. Миссис Ченовит была слегка ошарашена, обнаружив, что ты исчезла, — добавил Йен деликатно.

— Я просто вышла подышать свежим воздухом, — начала оправдываться я. — А потом...

Я указала на лежащую на полу пациентку, которая теперь ритмично храпела. Цвет ее лица улучшился, и это ободряло.

— Э-э... Как думаешь, Джейми разозлился?

Йен и Рейчел рассмеялись.

— Нет, тетушка, — ответил Йен. — Но он смертельно устал и жутко хочет тебя.

— Это он попросил тебя так сказать?

— Не прямо такими словами, — вставила Рейчел, — но смысл был ясен.

Она повернулась к Йену и быстро сжала его руку.

— Не мог бы ты пойти и найти Дэнни, Йен? — попросила Рейчел, выгнув бровь и снова обратилась ко мне. — Клэр не может оставить эту женщину одну, так ведь?

— Пока нет, — ответила я. — Кажется, женщина прямо сейчас рожать не будет, — я скрестила пальцы, чтобы исключить такую возможность, — но ее нельзя оставлять одну в таком состоянии.

— Да, конечно.

Йен вдруг широко зевнул, но, встряхнувшись, взбодрился.

— Если я встречу дядю Джейми, то скажу ему, где ты, тетушка.

Он ушел, а Рейчел налила еще пива в кружку, которую предложила мне. Пиво было не просто комнатной температуры, а очень теплое, но освежающе терпкое и крепкое. На самом деле я не думала, что устала, но пиво удивительно оживило меня.

Проверив пульс и дыхание миссис Пибоди, Дотти осторожно положила руку на вздувшуюся выпуклость живота беременной.

— Ты уже присутствовала при родах, сестрица? — спросила Дотти у Рейчел, стараясь использовать простую речь квакеров.

— Несколько раз, — ответила Рейчел, присаживаясь на корточки рядом с миссис Пибоди. — Хотя этот случай выглядит несколько иначе. У нее какая-то травма?.. Ох! — ей в нос ударила вонь перегара, и, кашлянув, Рейчел попятилась. — Понимаю.

Миссис Пибоди громко застонала, и мы напряглись, а я на всякий случай вытерла руки о фартук. Однако женщина снова расслабилась, и после нескольких минут сосредоточенного молчания, когда мы ждали, застонет ли миссис Пибоди снова, Дотти глубоко вздохнула.

— Миссис... то есть, друг Клэр как раз рассказывала мне очень интересные вещи. О том... э-э... чего ожидать в первую брачную ночь.

Рейчел подняла заинтересованный взгляд.

— Я и сама была бы рада любому подобному наставлению. Я знаю, как участники... эм... себя ведут, потому что довольно часто видела, как все происходит, но...

— Видела?! — Дотти вытаращила на нее глаза, и Рейчел рассмеялась.

— Видела. Но Йен уверяет меня, что обладает бόльшим мастерством, чем обычный бык или козел, а мои наблюдения, боюсь, ограничены миром животных, — между ее бровями пролегла небольшая морщинка. — Женщина, которая заботилась обо мне после смерти родителей... весьма добросовестно осведомила меня о женских обязанностях, однако ее наставления в основном сводились к следующему: «раздвинь ноги, девочка, стисни зубы и позволь ему».

Я села на ящик и, подавляя стон, потянулась, чтобы расслабить спину. Одному Богу известно, сколько времени потребуется Йену, чтобы найти Джейми среди кишащих орд. И я очень надеялась, что Дэнни никто не стукнул по голове или его не растоптал мул.

— Налей мне еще пива, ладно? И себе тоже налейте. Подозреваю, это нам понадобится.

— ...и если в какой-то момент он скажет: «О, Боже, о, Боже», — консультировала я, — обратите внимание на то, что в тот момент делали, чтобы вы могли повторить это в следующий раз.

Рейчел рассмеялась, а Дотти слегка нахмурилась, чуть сведя глаза к переносице.

— Неужели вы... неужели ты думаешь, что Дэнни стал бы произносить имя Господа всуе, даже в таких обстоятельствах?

— Я слышала, как он делал это и по меньшему поводу, — заверила ее Рейчел, подавляя отрыжку тыльной стороной ладони. — Понимаешь, в твоем присутствии он старается быть идеальным, потому что боится, что ты передумаешь.

— Правда? — Дотти выглядела удивленной, но довольной. — О. Я не передумаю, ты же знаешь. Должна ли я ему об этом сказать?

— Нет, до тех пор, пока он не произнесет: «О, Боже, о, Боже», — захихикала Рейчел.

— Я бы не переживала, — посоветовала я. — Если мужчина в такой ситуации говорит «о, Боже», он почти всегда произносит это как молитву.

Светлые брови Дотти сошлись к переносице.

— Молитву отчаяния? Или благодарности?

— Что ж... Решать тебе, — сказала я, подавляя отрыжку.

Приближающиеся снаружи мужские голоса заставили нас смущенно взглянуть на пустой кувшин из-под пива и выпрямиться, поправляя слегка растрепанные волосы. Но ни один из вошедших джентльменов не был в настроении забросать нас камнями.

Йен нашел и Дэнзелла, и Джейми, и где-то по дороге они обзавелись маленьким, толстым спутником в треуголке и с заплетенными в короткую косичку волосами. Все они раскраснелись и, хотя явно не шатались, но вокруг них витал отчетливый флёр перебродившего ячменя.

— Вот ты где, Сассенах!

Увидев меня, Джейми просиял еще больше, и я ощутила прилив радости.

— Ты уже... Кто это?

Он шел ко мне с протянутой рукой, но внезапно остановился при виде миссис Пибоди, которая лежала с широко раскрытым ртом, раскинув руки.

— Это та самая леди, о которой я тебе говорил, дядя Джейми.

Йен тоже не шатался, но его явно покачивало, и он ухватился за шест палатки, чтобы не упасть.

— Та, которая... э-э... — свободной рукой он указал на джентльмена в треуголке. — Она его жена.

— Да? А, да, понимаю.

Джейми опасливо приблизился к лежащей миссис Пибоди.

— Она ведь не умерла?

— Нет, — ответила я. — Думаю, я бы заметила.

Возможно, Джейми и был немного пьян, но все же уловил слабое сомнение в моем «думаю» и, осторожно опустившись на колени, поднес руку к открытому рту женщины.

— Нет, всего лишь пьяна, — обрадовался он. — Не помочь ли вам отнести ее домой, мистер Пибоди?

— Лучше одолжите ему тачку, — шепнула Дотти Рейчел, стоявшей рядом со мной, но, к счастью, никто этого не услышал.

— Это было бы любезно с вашей стороны, сэр.

Удивительно, но мистер Пибоди оказался единственным трезвым из всей компании. Он опустился на колени и нежно убрал влажные волосы со лба жены.

— Лулу? Проснись, дорогая. Нам пора уходить.

Как ни странно, но миссис Пибоди открыла глаза и, несколько раз моргнув в замешательстве, уставилась на мужа.

— Вот ты где, Саймон! — сказала она и, восторженно улыбаясь, тут же снова крепко заснула.

Медленно поднявшись, Джейми потянулся, и я услышала, как хрустнули косточки его позвоночника. Йен прав: по-прежнему румяный и улыбающийся, Джейми был смертельно уставшим. Я видела глубокие морщины измождения на его лице и ввалившиеся щеки.

Йен тоже их видел.

— Тетушка Клэр нуждается в отдыхе, дядя, — сказал он, сжимая плечо Джейми и многозначительно глядя на меня. — Для нее это была долгая ночь. Отведи ее домой, ладно? Мы с Дэнни поможем мистеру Пибоди.

Джейми бросил на племянника резкий взгляд, затем перевел его на меня, но я тут же очень кстати зевнула (и стараться не пришлось), да так широко, что у меня хрустнула челюсть, и, бросив последний быстрый взгляд на миссис Пибоди, чтобы убедиться, что та не умирает и не рожает, я взяла Джейми за руку и решительно вывела наружу, коротко помахав всем на прощание.

Выйдя на улицу, мы оба глубоко вдохнули свежего воздуха, одновременно блаженно выдохнули и рассмеялись.

— Это была довольно долгая ночь, правда? — я прижалась лбом к груди Джейми и обняла его, медленно потирая его позвонки под мундиром. — Чем все закончилось?

Джейми снова вздохнул и поцеловал меня в макушку.

— Я командую десятью ротами смешанного ополчения из Пенсильвании и Нью-Джерси. Под началом маркиза тысяча человек, — включая моих, — и он отвечает за план пойти и укусить британскую армию за задницу.

— Звучит весело.

В лагере заметно стихло, но густая атмосфера все еще вибрировала беспокойством спящих или бодрствующих людей. Мне показалось, что, несмотря на очевидную усталость, по телу Джейми пробегает та же самая дрожь предвкушения.

— Тогда тебе нужно поспать.

Он крепче обнял меня, а свободной рукой медленно провел по моей спине. Одолженный Дэнни фартук я оставила в палатке, а плащ перекинула через руку: тонкий муслин моей сорочки с таким же успехом мог и отсутствовать.

— О, Боже, — сказал Джейми, и его большая теплая рука с внезапной настойчивостью обхватила мою ягодицу. — Ты нужна мне, Сассенах. Ты мне очень нужна.

Спереди сорочка была такой же тонкой, как и сзади: сквозь нее я чувствовала пуговицы жилета — и еще кое-что. Джейми действительно очень хотел меня.

— Ты не против заняться этим в пахнущем мочой склепе? — спросила я, думая о задней спальне Ченовитов.

— Я брал тебя и в худших местах, Сассенах.

Прежде чем я успела попросить его назвать три таких, полог палатки распахнулся, извергнув небольшую процессию, состоявшую из Дэнзелла, Дотти, Рейчел и Йена. Каждый из них держал за один угол парусиновое полотнище, на котором лежало выдающееся тело миссис Пибоди. Ее муж шел впереди с высоко поднятым фонарем.

Мы стояли в тени, и они прошли мимо, не заметив нас: девушки хихикали, когда случайно спотыкались, молодые люди кряхтели от натуги, а мистер Пибоди подбадривал всех, пока они с трудом пробирались сквозь темноту, по-видимому, направляясь к обиталищу Пибоди.

Палатка стояла перед нами, темная и маняще пустая.

— Ага?

— О, да.

Наши носильщики унесли фонарь, а заходящая луна виднелась над горизонтом едва заметным осколком, и, когда мы вошли внутрь, палатка была наполнена мягкой пыльной чернотой, которая поднималась вокруг нас благоуханным алкогольным облаком (со слабым оттенком рвоты).

Однако я точно помнила, где стоят вещи, и нам удалось сдвинуть вместе четыре упаковочных ящика. Я расстелила на них свой плащ, Джейми снял мундир и жилет, и в отдающей пивом темноте мы улеглись рядышком на шаткое ложе.

— Как думаешь, сколько у нас времени? — спросила я, расстегивая его бриджи. Плоть Джейми была теплой и твердой под моей рукой, а кожа мягкой, как атласный шелк.

— Достаточно, — ответил Джейми и провел большим пальцем по моему соску — медленно, несмотря на свое очевидное нетерпение. — Не торопись, Сассенах. Никто не знает, когда у нас снова появится шанс.

Мы томительно целовались, ощущая во рту вкус рокфора и портвейна. А еще чувствовалась вибрация лагеря: она пронизывала нас обоих, словно натянутая скрипичная струна.

— Не думаю, что у меня есть время заставить тебя кричать, Сассенах, — прошептал Джейми мне на ухо. — Но, может, у меня получится заставить тебя стонать?

— Что ж, возможно. До рассвета еще далеко, не так ли?

То ли из-за пива и предбрачных уроков, то ли из-за позднего часа и соблазнительной секретности (или это просто сам Джейми и наша сильнейшая потребность отгородиться от мира и знать только друг друга), но времени ему хватило — и с лихвой.

— О, Боже, — выдохнул он наконец и медленно опустился на меня: его сердце тяжело билось о мои ребра. — О... Боже.

Я почувствовала, как в руках, в костях и груди колотится пульс, но не смогла выдавить из себя ничего более красноречивого, чем слабое «О-о-о». Однако через некоторое время я пришла в себя и погладила Джейми по волосам.

— Скоро мы вернемся домой, — прошептала я ему. — И у нас будет все время мира.

В ответ Джейми лишь негромко утвердительно промычал, и мы еще немного полежали, не желая разъединяться и одеваться, хотя упаковочные ящики были жесткими, а вероятность обнаружения возрастала с каждой минутой.

Наконец Джейми пошевелился, но не встал.

— О, Боже, — сказал он тихо и совсем другим тоном. — Триста человек, — и крепче прижал меня к себе.

### Глава 56. Грязный папист


Иллюстрация: Кабаллос Сара Джинн. «Конь».

© перевод Фадеева Елена.

Солнце еще не встало над горизонтом, а среди лошадей уже было полно конюхов, фуражиров, погонщиков и кузнецов, суетившихся каждый по своим делам в неуместно мягком розовом свете, наполненном звуком сотен пар непрерывно чавкающих челюстей. Уильям поднял копыто гнедого мерина и протянул руку за крючком для копыт, который его новый маленький конюх нервно прижимал к груди.

— Давай, иди сюда, Зеб, — сказал он уговаривающим тоном. — Я покажу тебе, как это делается, тут ничего сложного.

— Да, сэр.

Зебеди Джефферс придвинулся на дюйм ближе, переводя взгляд с копыта на громоздящуюся над ним массу лошади. Джефферс не любил лошадей. Особенно ему не нравился Вестгот. Уильям подумал: даже к лучшему, что Зеб не знает, что из себя представляет Вестгот.

— Хорошо. Видишь это?

Он постучал крючком по копыту там, где выглядывал край небольшого камушка, который ночью застрял под изгибом железной подковы.

— Он совсем маленький, но будет ощущаться так же, как камешек в твоем ботинке, и конь охромеет, если мы не позаботимся о нем. Гляди, застрял не глубоко; хочешь сам попробовать?

— Нет, сэр, — честно ответил Зеб.

Зебеди был родом из Мэриленда и знал толк в устрицах, лодках и рыбе. Но не в лошадях.

— Он не причинит тебе вреда, — с ноткой нетерпения произнес Уильям.

Ему предстоит скакать туда и обратно вдоль колонн по дюжине раз на день, доставляя депеши и забирая донесения; обе лошади должны быть наготове, а его конюх Коленсо Барагванат слег с лихорадкой, и у Вилли не было времени найти другого слугу.

— Нет, причинит. Сэр, — добавил Зеб, подумав. — Видите? — он вытянул тощую руку, демонстрируя то, что, несомненно, было гноящимся следом укуса.

Уильям подавил желание спросить мальчишку, какого черта тот делал с конем. Вестгот в общем-то не был вспыльчив, но он мог быть раздражительным, а нервная суетливость Зеба кого угодно могла вывести из себя, не говоря уже об усталой и голодной лошади.

— Хорошо, — сказал Уильям со вздохом и одним резким рывком высвободил камень. — Так лучше, правда? — спросил он коня, проведя рукой по ноге и похлопав Гота по боку.

Порывшись в кармане, он вытащил пучок вялой морковки, купленной накануне вечером у фермерши, которая шла через лагерь с корзинами продуктов на коромысле, перекинутом через ее широкие плечи.

— Ну вот. Угости его этим, подружись с ним, — предложил Уильям, протягивая Зебу морковку. — Держи ее на ладони.

Но прежде чем мальчишка успел протянуть это подобие оливковой ветви, лошадь нагнулась и выхватила морковку у него из рук, громко хрустнув крупными желтыми зубами. Мальчик вскрикнул, сделал несколько шагов назад и, налетев на ведро, упал через него прямо задом на чайник.

Разрываясь между досадой и неуместным желанием рассмеяться, Уильям подавил и то, и другое и пошел вытаскивать своего конюха из кучи навоза.

— Тогда вот что, — сказал он, решительно отряхивая мальчика, — проследи, чтобы все мои пожитки погрузили в обоз, проверь, не нужно ли чего Коленсо, и убедись, что у меня будет еда сегодня вечером. Я попрошу одного из конюхов Сазерленда присмотреть за лошадьми.

Зеб с облегчением вздохнул.

— Благодарю вас, сэр!

— И сходи к одному из хирургов, чтобы тебе обработали руку! — громко велел Уильям ему вслед, перекрикивая нарастающий рев и ржание.

Плечи мальчишки поднялись почти до ушей, и он пошел быстрее, делая вид, что не услышал.

Уильям оседлал Гота сам — он всегда так делал, не доверяя никому проверять подпругу, от которой могла зависеть его жизнь, а затем, оставив его с другим конем, Мадрасом, отправился на поиски конюха лорда Сазерленда. Несмотря на суматоху, он без труда нашел лошадей Сазерленда: у того их было десять, все первоклассные создания примерно шестнадцати ладоней в высоту[220], и по меньшей мере дюжина конюхов, чтобы ухаживать за ними. Уильям как раз заканчивал переговоры с одним из них, когда заметил в толпе знакомое лицо.

— Черт, — пробормотал он себе под нос, но капитан Ричардсон заметил его и, добродушно улыбаясь, направился навстречу.

— Капитан лорд Элсмир. Ваш покорный слуга, сэр.

— А я ваш, сэр, — сказал Уильям как можно любезнее.

«Что еще нужно этому негодяю?» — недоумевал он. Не то чтобы Ричардсон был негодяем, или не обязательно негодяем, несмотря на предупреждение Рэндалла. В конце концов, негодяем мог быть и сам Рэндалл. Но Уильям действительно затаил обиду на Ричардсона, как из-за матушки Клэр, так и из-за себя лично. От мысли о матушке Клэр неожиданно защемило сердце. Но ведь она ни в чем не виновата, так что Вилли выбросил все из головы.

— Я удивлен видеть вас здесь, милорд, — сказал Ричардсон, оглядывая бурлящий лагерь. Солнце уже взошло, и золотые полосы освещали пыльный туман, поднимавшийся от грубой шерсти мулов. — Вы же конвенционер, не так ли?

— Да, — холодно ответил Уильям. Ричардсон безусловно знал, что это так. Уильям чувствовал себя обязанным защищаться, хотя и не знал от чего. — Мне нельзя сражаться, — он слегка развел руками. — Как видите, у меня нет оружия.

Он вежливыми жестами показал, что ему срочно нужно быть в другом месте, но Ричардсон продолжал стоять, улыбаясь, и лицо его было столь непримечательным, что его родная мать, вероятно, не смогла бы выделить сына из толпы, разве что по большой коричневой родинке на подбородке сбоку.

— Ах, ну, конечно, — Ричардсон подошел поближе и понизил голос: — В таком случае... Не можете ли вы...

— Нет, — решительно ответил Уильям. — Я один из адъютантов генерала Клинтона и не могу оставить свой пост. Извините, сэр, меня ждут.

Он повернулся на каблуках и, чувствуя, как колотится сердце, пошел прочь, запоздало сообразив, что оставил коня. Ричардсон все еще стоял в отдалении среди лошадей, разговаривая с конюхом, который собирал коновязь, вынимая колышки и наматывая веревку на плечо. Масса лошадей и мулов быстро таяла, но рядом с Вестготом оставалось еще достаточно животных, чтобы Уильям мог пригнуться и притвориться, что возится с седельными сумками, наклонив голову, чтобы спрятать лицо, пока Ричардсон не уйдет.

Беседа воскресила в его памяти нервирующий образ бывшей мачехи, какой он запомнил ее в последний раз: растрепанную, полураздетую, но лучащуюся счастьем — такой он никогда ее не видел. Уильям больше не считал ее своей мачехой, но она ему нравилась. С запозданием ему пришло в голову, что Клэр, теперь уже Фрейзер, по-прежнему была его мачехой — со стороны другого отца...

— Черт побери!

Уильям стиснул зубы, роясь в седельной сумке в поисках фляги. Теперь, когда этот шотландский мерзавец восстал из своей водяной могилы, повергая всех и вся в смятение... Почему он не мог утонуть и никогда не возвращаться?

Никогда не возвращаться.

«Ты грязный папист, и твое имя, данное при крещении — Джеймс». Уильям замер, как от выстрела в спину. Черт побери, он это помнил. Конюшни в Хилуотере, теплый запах лошадей и лошадиного корма, покалывание соломы, проникающей сквозь чулки. Холодный каменный пол. Он плакал... Почему? Все, что он помнил — это огромная волна отчаяния и полной беспомощности. Конец света. Мак уезжает.

Вилли сделал глубокий медленный вздох и сжал губы. Мак. Это слово не воскресило в памяти лицо: он не мог вспомнить, как выглядел Мак. Он был большим, вот и все. Больше дедушки или любого из лакеев или других конюхов. Безопасность. Ощущение постоянного счастья, похожее на мягкое изношенное одеяло.

— Черт, — прошептал Уильям, закрывая глаза. Неужели это счастье тоже было ложью?

Он был слишком мал, чтобы понимать разницу между уважением конюха к маленькому хозяину и настоящей добротой. Но...

— Ты грязный папист, — прошептал Вилли, и у него перехватило дыхание от чего-то похожего на рыдание. — И твое имя, данное при крещении — Джеймс.

«Это было единственное имя, которое я был вправе тебе дать».

Уильям осознал, что костяшки его пальцев прижаты к груди, к горжету, но не в горжете он искал утешение. А в маленьких выпуклостях простых деревянных четок, которые носил на шее годами спрятанными под рубашкой, где никто не мог их увидеть. Четки, которые дал ему Мак... вместе со своим именем.

С внезапностью, которая потрясла его самого, Уильям почувствовал, как глаза его наполнились слезами. Ты уехал. Ты покинул меня!

— Черт! — выругался он и с такой силой ударил кулаком по седельной сумке, что лошадь фыркнула и шарахнулась, и стрела раскаленной добела боли пронзила его руку, заставив забыть обо всем.

### Глава 57. Не нужно нежностей в особенную ночь[221]


Иллюстрация: Ходжес Дезире. «Связанные».

© перевод Коровина Юлия.

Йен проснулся прямо перед рассветом и обнаружил дядю, сидящего рядом на корточках.

— Пойду познакомлюсь за завтраком с капитанами моих рот, — сказал Джейми без предисловий. — Тебе нужно явиться к полковнику Уилбуру, ты зачислен к нему разведчиком. И позаботься о лошадях, Йен, ладно? Мне понадобится запасной конь, приученный к седлу и стрельбе, — и тебе тоже.

Бросив кошелек на грудь Йена, он улыбнулся и исчез в утреннем тумане.

Йен медленно вылез из-под одеяла и потянулся. Он выбрал место для ночлега на небольшом возвышении у реки подальше от главного лагеря, но решил не задумываться о том, как дядя Джейми нашел его, и не тратить время, восхищаясь способностью того быстро восстанавливать силы.

Йен, не торопясь, собрался: тщательно оделся и, размышляя о том, что предстоит сделать, нашел немного еды. Ночью ему приснился сон, все еще не отпускавший его, хотя подробности позабылись. Он был в густом лесу, и кто-то еще находился рядом, прячась среди листвы. Йен не знал, кто это, и даже сомневался, видел ли он кого-нибудь, но между лопатками осталось смутное ощущение опасности. Во сне кричал ворон (и это, несомненно, какое-то предупреждение), однако он пролетел мимо и оказался вовсе не вороном, а какой-то белой птицей, коснувшейся в полете крылом его щеки. Йен все еще чувствовал прикосновение ее перьев.

Белые животные приносили вести. Так считали и могавки, и горцы Хайленда.

Он был и индейцем, и горцем, так что не мог сбрасывать сны со счетов. Иногда смысл сна всплывал на поверхность сознания, словно поднимающийся затонувший лист. Надеясь, что сон вернется и объяснит себя сам, Йен перестал о нем думать и занялся делами: сходил к полковнику Уилбуру, нашел и, сторговавшись, купил двух приличных лошадей, достаточно больших, чтобы выдержать в бою крупного человека... Но белая птица весь день оставалась рядом, парила над правым плечом, время от времени заметная краешком глаза.

***

БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ, покончив с делами, он вернулся в главный лагерь и во дворе «Гуся и Винограда» увидел Рейчел с несколькими другими женщинами в очереди к колодцу. Возле ее ног стояли два ведра.

— Давай я принесу воды из реки, — предложил Йен.

Рейчел раскраснелась от дневного зноя, но выглядела прекрасно; плавные изгибы мускулов на ее обнаженных загорелых руках были такими изящными и нежными, что от взгляда на них потеплело на сердце.

— Благодарю тебя, Йен, но нет, — она улыбнулась и, протянув руку, поправила одно из двух орлиных перьев, которые он воткнул в волосы. — Твоя тетя говорит, что люди в лодках выбрасывают мусор прямо в реку и туда же мочится половина армии, — и так и есть. Мне придется пройти милю вверх по течению, чтобы найти чистое место, откуда можно черпать воду. Ты уже приступил к обязанностям, да?

Рейчел интересовалась искренне, но без тревоги или неодобрения, и Йен это оценил.

— Я никого не убью, если только не буду вынужден, Рейчел, — тихо произнес он и коснулся ее щеки. — Я разведчик, и мне не обязательно это делать.

— Но всякое случается, — сказала Рейчел и отвернулась, чтобы он не заметил внезапной тени в ее глазах. — Я понимаю.

С неожиданным всплеском раздражения Йену захотелось спросить ее: что лучше — убить или быть убитым ради помилования его души? Но он подавил этот порыв, — а вместе с ним и гнев. Рейчел любила его, в этом он не сомневался. Возможно, справедливо задать такой вопрос квакеру, но не своей невесте.

Рейчел не сводила искреннего и вдумчивого взгляда с его лица, и Йен почувствовал, что слегка покраснел, думая о том, много ли мыслей она могла прочесть.

— Ты идешь по жизни своей собственной тропой, Йен, — сказала она, — и мне не пройти твой путь. Я могу лишь шагать рядом с тобой. И я это сделаю.

Женщина, стоявшая в очереди позади них, глубоко и удовлетворенно вздохнула.

— Это очень мило и правильно сказано, дорогая, — одобрительно обратилась она к Рейчел и, переведя взгляд на Йена, скептически оглядела того с головы до ног.

Он был одет в леггины из оленьей кожи, набедренную повязку и ситцевую рубашку, и, если не считать перьев в волосах и татуировок, выглядел не слишком диковинно.

— Возможно, ты ее не заслуживаешь, — продолжила женщина, с сомнением качая головой. — Но будь хорошим мальчиком и постарайся.

***

ЙЕН ОТНЕС ДЛЯ Рейчел воду, пробираясь через лагерь к тому месту, где Дэнзелл организовал свою медицинскую практику. Палатка все еще стояла, но к ней был придвинут фургон с нарисованными на заднем борту щеглами. Дотти забралась внутрь, а Дэнни передавал ей свертки и ящики.

Встав на цыпочки, Рейчел поцеловала Йена в щеку и исчезла в палатке, чтобы помочь собрать вещи.

— Ты присоединишься к нам позже, Йен? — Дэнни оторвал взгляд от мешка, который завязывал.

— Где угодно, a bhràthair[222], — улыбнувшись, ответил Йен. — А куда ты направляешься?

— О. Никуда.

Дэнни снял очки и рассеянно протер их краем рубашки.

— Сегодня еще не воскресенье, но, вероятно, потом будет сражение; так что перед ужином мы решили устроить собрание и будем рады, если ты сочтешь правильным посидеть с нами. Но если нет...

— Да, я приду, — быстро ответил Йен. — Конечно. А... куда? — он неопределенно махнул рукой, указывая на царивший в лагере полуупорядоченный хаос.

Из Нью-Джерси и Пенсильвании все еще прибывали новые роты ополченцев, чтобы присоединиться к Континентальной армии. И хотя были назначены офицеры, принимающие их и помогающие им найти и организовать место для стоянок, ответственных на всех попросту не хватало. Люди разбивали лагерь везде, где можно было найти открытое пространство, и повсюду сновали туда-сюда в поисках воды и пищи, спорили и ругались. А звуки лопат, копавших землю, и бормотание проклятий поблизости указывали на создание еще одного набора санитарных канав. Постоянная небольшая процессия тех, которым уже было невтерпеж, посещала ближайшую рощицу в надежде найти укромное место. Йен сделал мысленную пометку быть настороже, если пойдет в ту сторону.

— Ты же не собираешься собрать всех здесь?

Люди весь день приходили и уходили, нуждаясь во внимании доктора, и вряд ли остановятся только потому, что проводится собрание.

— Друг Джейми пообещал предоставить нам пристанище, — заверил его Дэнни. — Мы пойдем, как только... Кто там у тебя, Доротея?

Дотти укладывала медикаменты, но остановилась, чтобы поговорить с маленькой девочкой, которая, забравшись на сиденье фургона, опустилась на колени и что-то серьезно говорила ей.

— Женщина рожает, Дэнни, — отозвалась Доротея. — Через три костра от нас!

— Прямо сейчас?

Дэнни тут же принялся развязывать мешок, который только что завязал.

— Дитя говорит, что да.

Дотти выпрямилась и убрала растрепавшиеся светлые волосы под чепец.

— У ее матери это четвертый ребенок, и с первыми тремя проблем не было, но в данных условиях...

Она протиснулась мимо поклажи к опущенному заднему борту, и Йен помог ей спрыгнуть вниз.

— На самом деле она хотела миссис Фрейзер, — вполголоса обратилась Дотти к Дэнни. — Но согласна и на тебя, — у нее появились ямочки на щеках. — Ты польщен?

— Вижу, моя репутация распространяется, как помада по шелковой подушке, — спокойно ответил он. — И то, что ты используешь простую речь, меня воспламеняет. Тебе лучше пойти со мной. Присмотришь за фургоном, Йен?

Они вдвоем ушли, пробираясь через лабиринт повозок, лошадей и беспризорных свиней: какой-то предприимчивый фермер пригнал в лагерь дюжину тощих животных, надеясь продать их квартирмейстеру, однако те испугались, когда поблизости случайно пальнул мушкет, и разбежались в толпу, вызвав полнейший хаос. Ролло сбил одну свинью с ног и сломал ей шею; Йен обескровил и выпотрошил тушу, после чего (скормив сердце и легкие псу) спрятал ее под повозкой Дэнзелла. Если вдруг объявится расстроенный свинопас, Йен заплатит ему за животное, однако он глаз не спустит с туши (Йен бросил быстрый взгляд под борт фургона, но покрытый брезентом бугорок все еще лежал на месте).

Ролло пошевелился и издал странный, похожий на скулеж звук, который тут же привлек внимание Йена к собаке.

— Как ты, a choin[223]? — спросил он.

Ролло тут же лизнул ему руку и добродушно подышал, высунув язык, но Йен соскользнул с дышла фургона и встал на колени в листве, на всякий случай ощупывая большое мохнатое тело. Тетушка Клэр называла это «пальпацией» — слово, которое всегда заставляло Йена улыбаться.

В плечевой мышце, чуть повыше передней лапы, куда прошлой осенью собаку подстрелили, Йен нащупал небольшое утолщение, — но оно уже там было. И местечко на спине в нескольких дюймах от хвоста зверя, которое, когда на него давили, заставляло пса расставлять лапы и стонать. Может, Ролло перенапрягся, пытаясь справиться со свиньей?

— Ты уже не так молод, как раньше, правда, a choin? — спросил Йен, почесывая поседевшую челюсть Ролло.

— Это можно сказать о нас обо всех, a mac mo pheathar[224], — произнес дядя Джейми, выходя из сумрака и садясь на пень, который Дотти использовала, чтобы взобраться в фургон.

Он был при полном параде, и было видно, что ему жарко. Йен протянул фляжку, и Джейми с благодарным кивком взял ее, вытирая рукавом лицо.

— Да, послезавтра, — ответил он на вопросительный взгляд Йена. — На рассвете, если не раньше. Малыш Жильбер получил в распоряжение тысячу человек и разрешение напасть на арьергард англичан.

— Ты... в смысле, мы, — поправился Йен, — с ним?

Джейми кивнул и с жадностью выпил. Йену показалось, что дядя немного напряжен, но, в конце концов, он ведь командует тремя сотнями человек, и если все они пойдут с Лафайетом...

— Думаю, они отправляют меня с ним в надежде, что моя старческая мудрость уравновесит юношеский энтузиазм сеньора де Лафайета, — сказал Джейми, со вздохом опуская флягу. — И это, возможно, лучше, чем оставаться здесь с Ли, — он поморщился. — Кипящая Вода[225] считает ниже своего достоинства вести в бой всего-то тысячу человек и отказался их возглавить.

Йен усмехнулся, оценив юмор и проницательность дяди. Это будет весело — потыкать британцев в задницу, и при мысли о том, чтобы нанести боевую раскраску, его охватил трепет предвкушения.

— Куда ушел Дэнзелл? — спросил Джейми, взглянув на фургон.

— Принимает роды где-то там, — ответил Йен, указывая подбородком в том направлении, куда ушли Дэнни и Дотти. — Он говорит, что ты сегодня привечаешь собрание квакеров.

Джейми приподнял густую бровь, на которой блестели капельки пота.

— Ну, сам я не собирался присоединяться к ним, однако сказал, что они без проблем могут воспользоваться моей палаткой. А что, ты тоже туда пойдешь?

— Наверное, да, — ответил Йен. — В конце концов, меня пригласили.

— Серьезно? — заинтересовался Джейми. — Полагаешь, они решили тебя обратить?

— Вряд ли квакеры действуют так, — с некоторым сожалением произнес Йен. — И удачи им, если попробуют. Полагаю, сила молитвы должна иметь свои пределы.

Дядя Джейми весело хмыкнул, но покачал головой.

— Никогда так не думай, парень, — посоветовал он. — Если крошка Рейчел поставит перед собой такую цель, она перекует твой меч в лемех раньше, чем ты успеешь один раз произнести «на дворе трава, на траве дрова». Ладно, дважды, — добавил он. — Или, может быть, трижды.

Йен несогласно фыркнул.

— Ну да, если я попытаюсь быть квакером, кто защитит их всех? Я имею в виду Рейчел, ее брата и Дотти. Ты ведь знаешь это, не так ли? Что они могут быть такими только потому, что мы с тобой те, кто мы есть?

Поджав губы, Джейми слегка откинулся назад и чуть криво улыбнулся.

— Мне прекрасно это известно. И Дэнзеллу Хантеру тоже: именно поэтому он здесь, хотя это стоило ему дома и исключения из собрания. Но имей в виду, они стóят того, чтобы их защищать, — в смысле, помимо того, что ты влюблен в Рейчел.

— Ммфм.

Йен был не в настроении философствовать и сомневался, что дядя тоже этого хочет. Наступил тот долгий светлый час перед наступлением темноты, когда лесные существа замедляют свой бег и переводят дыхание, успокаиваясь на ночь. Хорошее время для охоты, потому что деревья замирают первыми, и ты видишь животных, все еще двигающихся среди них.

Дядя Джейми это тоже знал. Расслабленный, он сидел, не шевелясь, — двигались лишь глаза. Увидев, как его взгляд метнулся вверх, Йен тоже повернул голову. И действительно, в десяти футах от него на стволе платана сидела белка. Он бы ее не заметил, если бы не последний взмах хвоста, когда та застыла на месте. Поглядев друг на друга, они с Джейми оба улыбнулись и некоторое время сидели молча, прислушиваясь к шуму лагеря, который тоже начинал затихать.

Дэнзелл и Дотти не вернулись: возможно, роды оказались более сложными, чем Дэнни предполагал. А Рейчел скоро отправится в палатку Джейми на собрание.

Йен задумался об этом. Собрание необходимо, чтобы наставить тебя, а потом одобрить и засвидетельствовать твой брак. Может, Дэнни решил организовать новое собрание квакеров, в котором он мог бы жениться на Дотти, а Рейчел выйти замуж за Йена?

Джейми вздохнул и пошевелился, готовясь встать.

— Э-э... Дядя, — позвал Йен таким небрежным тоном, что тот немедленно уставился на него.

— Что? — настороженно спросил Джейми. — Ты же не заделал своей девушке ребенка, а?

— Нет, — обиженно ответил Йен, недоумевая, откуда дядя узнал, что он думает о Рейчел. — И с чего такие мысли, старый ты злобный приставала?

— Потому что я достаточно хорошо знаю, что значит это твое «Э-э... Дядя», — ехидно пояснил Джейми. — Это означает, что ты вляпался в какую-то историю с девицей и хочешь получить совет. И я не могу представить, что тебя могло смутить в отношении малышки Рейчел, поскольку более прямолинейной девушки я никогда не встречал, — если не считать твоей тетушки Клэр, в смысле, — добавил он с легкой усмешкой.

— Ммфм, — произнес Йен, не слишком довольный аккуратностью замечания дяди, но вынужденный признать его правоту. — Ну ладно. Это всего лишь...

Несмотря на абсолютную благонамеренность — даже невинность — вопроса, который пришел ему в голову, он почувствовал, как лицо его вспыхнуло.

Джейми изогнул брови.

— Ну, если хочешь знать... я никогда не спал с девственницей.

Когда Йен выпалил это, то немного расслабился, хотя брови дяди почти взлетели к линии роста волос.

— И да, я уверен, что Рейчел девственница, — добавил Йен, защищаясь.

— И я в этом не сомневаюсь, — заверил его дядя. — Большинство мужчин не сочли бы это проблемой.

Йен выразительно на него посмотрел.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я хочу, чтобы ей понравилось.

— Оч-чень похвально. А что, раньше женщины жаловались?

— У тебя редкостное настроение, дядя, — холодно заметил Йен. — Ты прекрасно знаешь, о чем я.

— Да, ты имеешь в виду, что если платишь женщине за то, чтобы она переспала с тобой, то вряд ли услышишь что-то нелестное о твоих способностях. — Джейми слегка отодвинулся, глядя на племянника. — Ты рассказал Рейчел о совей привычке якшаться со шлюхами?

Йен почувствовал, как кровь прилила к ушам, и, прежде чем ответить, ему пришлось сделать несколько размеренных вдохов.

— Я все ей рассказал, — процедил он сквозь зубы. — И я бы не назвал это привычкой.

Йен мудро не стал добавлять, что так поступают все мужчины, потому что прекрасно знал, какой ответ на это получит.

К счастью, Джейми как будто на время обуздал свою шутливость и обдумывал вопрос.

— Твоя могавская жена, — начал он деликатно, — она... э-э...

— Нет, — ответил Йен. — Индейцы смотрят на постель несколько иначе, — и, решив воспользоваться возможностью хоть немного отыграться, добавил: — Не помнишь ли тот наш визит в племя чероки, когда их вождь Снежная Птица прислал пару девиц, чтобы согреть твою постель?

Джейми одарил племянника укоризненным взглядом, от которого тот расхохотался.

— Скажи мне, Йен, — спросил дядя, помолчав, — ты разговаривал бы об этом со своим отцом?

— Боже, нет.

— Я польщен, — сухо отозвался Джейми.

— Ну, понимаешь... — машинально начал Йен и поймал себя на том, что с трудом подбирает слова. — Это... Я имею в виду... не то чтобы я не хотел говорить с папой о таких вещах, но если бы он мне что-нибудь рассказал... это имело бы отношение к нему и маме, так ведь? А я не мог... Просто не мог, и всё.

— Ммфм.

Йен, прищурившись, посмотрел на дядю.

— Ты же не собираешься сказать мне, что моя мать...

— Являющаяся моей сестрой, ага? Нет, ничего подобного я тебе не скажу. Я тебя понимаю. Я просто думаю...

Дядя замолчал, и Йен пристально посмотрел на него. Свет угасал, но его было еще достаточно. Джейми пожал плечами.

— Что ж, ладно. Просто... твоя тетушка Клэр была вдовой, когда я женился на ней, так?

— Да. И что?

— Так вот, это я был девственником в нашу первую брачную ночь.

Йену казалось, что он не шевелился, но Ролло вскинул голову и удивленно посмотрел на него. Йен прочистил горло.

— О. Правда?

— Да, — дядя скривился, как лимон. — И перед этим мой дядя Дугал и его люди тоже надавали мне кучу самых разнообразных советов.

Дугал МакКензи умер еще до рождения Йена, но он много слышал об этом человеке — хорошего и плохого. Его губы дрогнули.

— Не хочешь ли передать какой-нибудь из них мне?

— Боже, нет. — Джейми встал и стряхнул кусочки коры с фалд мундира. — Полагаю, ты уже знаешь, что должен быть нежным, да?

— Да, я думал об этом, — заверил его Йен. — Больше ничего?

— Ну, в общем.... — Джейми постоял неподвижно, размышляя. — Единственной полезной вещью было то, что моя жена сказала мне ночью: «Не спеши и уделяй внимание». Думаю, ты не ошибешься, если этим воспользуешься. — Он поправил мундир на плечах. — Oidhche mhath[226], Йен. Увидимся на рассвете, если не раньше.

— Oidhche mhath, дядя Джейми.

Когда Джейми достиг края поляны, Йен окликнул его.

— Дядя Джейми!

Тот оглянулся через плечо.

— Да?

— И она была нежна с тобой?

— Боже, нет, — сказал Джейми и широко улыбнулся.

### Глава 58. Наука разбивать лагерь


Иллюстрация: Шмукаль Ян. «На закате».

© перевод Ромодина Наталья, Пискарева Екатерина.

Солнце уже садилось, когда Уильям добрался до лагеря Клинтона, и спустилось ещё ниже, когда он передал Гота конюхам Сазерленда. Зеба нигде не было видно. Возможно, он где-то с Коленсо.

Уильям доставил капитану фон Мюнхаузену сумку с депешами, зашёл к ротному писарю и нашёл палатку, которую делил с двумя другими молодыми капитанами из 27 пехотного полка. Рэндольф Мёрблинг читал у палатки при последних лучах солнца, но не наблюдалось никаких признаков Томаса Эванса или Коленсо Барагваната. Ни Зебеди Джефферса. Ни вещей Уильяма.

Он коротко вздохнул, а потом встряхнулся, как собака, вышедшая из воды. Уильям так устал злиться, что ему уже всё осточертело. Он передёрнул плечами, одолжил у Мёрблинга полотенце, умылся и пошёл искать, чем бы перекусить.

Уильям решил ни о чём не думать, пока не поест, и вполне преуспел в этом, заполнив часть пустоты жареным цыплёнком, хлебом, сыром и пивом. Хотя, как только он закончил ужин, его приятную расслабленность после еды прервал неожиданно яркий образ. Хорошенькое раскрасневшееся личико с настороженными глазами. Они были одного цвета с сидром, который он пил.

Джейн. Чёрт возьми! Занятый то одним, то другим, Уильям совершенно забыл о проститутке и её сестре. Он велел им прийти к медицинской палатке на закате. Ну, солнце пока что не село. Он было поднялся и пошёл, но тут у него возникла ещё одна мысль, и, вернувшись, он на всякий случай выпросил у повара пару караваев хлеба и сыр.

Разбивка военного лагеря по всем правилам составляла целую науку. Дренаж, санитарные канавы, размещение порохового склада, чтобы во время дождя его не подтопило. Когда-то Уильям это вкратце изучал. Скорее всего, ему самому никогда не придётся заниматься разбивкой лагеря, но представление о том, что где расположено, помогало сориентироваться на местности. И в лагере госпиталь обычно находится на противоположной стороне от штаба, поблизости от воды, но на возвышенности, если таковая имеется.

Здесь возвышенность была, и Уильям без труда нашёл большую зелёную палатку. Он мог бы её найти и с закрытыми глазами. Врачей всегда окружало характерное для их профессии зловоние: запах засохшей крови, тяжёлый резкий смрад болезни и смерти ощущался на сотни ярдов. После сражений воняло хуже — гораздо хуже, — но болезни и несчастные случаи существовали всегда. И даже в мирные дни вонь не прекращалась, усугубляясь сейчас удушливой жарой, накрывшей лагерь, словно влажное одеяло.

Вокруг палатки толпились, ожидая очереди, мужчины и немало женщин. Уильям быстро окинул их взглядом, но Джейн среди них не было. При мысли о том, что он может её увидеть, сердце забилось чаще, и ни с того ни с сего он расстроился. «И чего я волнуюсь!» — утешил он себя. Джейн с сестрой были бы для него не чем иным, как помехой. Наверное, они устали его ждать и...

— Вы сильно опоздали, милорд, — укоризненно произнёс кто-то поблизости, и Уильям, резко развернувшись, увидел, что Джейн смотрит на него как человек, которому и хотелось бы взглянуть свысока, да, к сожалению, рост не даёт.

Он обнаружил, что глядит на девушку с глупой улыбкой.

— Я сказал: на закате, — негромко ответил Уильям, указывая на запад, где сквозь деревья ещё просвечивала тонкая ослепительная полоска. — Солнце пока что не зашло, верно?

— Здесь солнце садится чертовски медленно. — Она обратила своё недовольство на упомянутое светило. — В городе оно заходит гораздо быстрее.

Прежде чем он смог оспорить это нелепое утверждение, Джейн, нахмурившись, снова посмотрела на него.

— Почему на тебе нет горжета? — настойчиво поинтересовалась она, упершись руками в бока. — Я сильно рисковала, чтобы вернуть его тебе!

— Я чрезвычайно благодарен вам, мэм. — Уильям изо всех сил старался оставаться серьёзным. — Я подумал, что, появись я внезапно посреди лагеря с горжетом, это вызвало бы расспросы. А мне казалось, что вы с сестрой хотели бы избежать... утомительных объяснений.

Слегка развеселившись, Джейн фыркнула.

— Какой заботливый! Но о слугах ты не так заботишься, правда?

— Ты о чём?

— Пошли.

Джейн взяла его под руку и, прежде чем Уильям успел что-нибудь возразить, потащила к лесу и привела к шалашику в подлеске, сооружённому, похоже, из пустого армейского тюфяка и двух нижних юбок. Она предложила Уильяму нагнуться, и он обнаружил, что внутри сидит её сестра, Фанни, — рядом с тюфяком, набитым свежей травой, на котором скорчились растерянные Коленсо и Зеб. При виде Уильяма они сжались ещё сильнее.

— Какого дьявола вы здесь делаете? — строго спросил он. — И где мои вещи, Зеб?

— Вон там, сэр, — дрожащим голосом ответил Зеб, большим пальцем показывая на заросли позади шалаша. — Понимаете, вашей палатки я не нашёл, а бросать их не хотелось.

— Но я же тебе сказал... А с тобой-то что, Барагванат? Всё ещё болеешь? — поинтересовался Уильям, вдруг опускаясь на колени и просовывая голову в шалаш.

Коленсо выглядел неважно: бледный, как скисшее молоко, он свернулся калачиком, явно страдая от боли.

— О, ничего, сэр, — ответил юноша, с трудом сглатывая. — Наверное... съел... что-нибудь.

— Ты у врача был?

Коленсо съёжился, уткнувшись лицом в мешок. Зеб осторожно попятился, очевидно размышляя, как бы ловчее улизнуть.

Уильям схватил его за руку. Маленький конюх вскрикнул, и Уильям его немедленно отпустил.

— Что с тобой? Врач не осматривал твою руку?

— Они боятся врачей, — коротко пояснила Джейн.

Уильям выпрямился во весь рост и уставился на неё сверху вниз.

— О? А кто это им посоветовал остерегаться врачей? А ещё позвольте спросить, как они оказались на вашем попечении?

Джейн плотно сжала губы и невольно поглядела в шалаш. Фанни смотрела оттуда наивными глазами, казавшимися в сумерках огромными. Она сглотнула и покровительственно положила руку на плечо Коленсо. Джейн глубоко вздохнула и вновь взяла Уильяма за руку.

— Пойдём.

Она отвела его недалеко: так, чтобы шалашик было видно, но их — не слышно.

— Мы с Фанни ждали тебя, когда появились эти два мальчика. Тот, что побольше... Как, ты сказал, его зовут?

— Коленсо Барагванат. Он корнуэлец, — коротко добавил Уильям, заметив её усмешку.

— Вот как! Надеюсь, это не передаётся. Ладно. Ему было так плохо, что он едва мог стоять и, жутко стеная, рухнул на землю недалеко от нас. Тот, что поменьше, — да, спасибо, я знаю, что его зовут Зебеди, — стоял рядом, чуть не плача от растерянности. Моя сестра — крайне отзывчивое создание, — продолжила Джейн, словно извиняясь. — Она кинулась на помощь, а я — следом.

Джейн пожала плечами.

— Мы отвели Коленсо подальше в лес, чтобы вовремя снять с него штаны, и я дала ему попить.

Джейн дотронулась до небольшой деревянной фляжки, висевшей на плече, и Уильяму стало интересно, где она её раздобыла. Вчера, когда он встретил девушек у ручья, этой фляжки у неё не было.

— Я вам весьма обязан, мэм, — официальным тоном произнёс Уильям. — Теперь... Кстати, объясните, почему вы не отвели парней к врачам?

Кажется, впервые самообладание готово было ей изменить. Джейн слегка отвернулась от Уильяма, и он заметил, как в прощальных лучах солнца гладкие волосы у неё на макушке слегка отливают знакомым каштановым блеском. Эта картина вдруг воскресила яркие воспоминания об их первой встрече и о чувстве стыда и возбуждении, которые он тогда испытывал. Особенно о возбуждении.

— Отвечайте!

Вышло грубее, чем ему хотелось, и, поражённая его тоном, Джейн, прищурившись, обернулась.

— На земле возле врачебной палатки валялся палец, — сорвалась она. — Из-за этого моя сестра испугалась, а её страх передался мальчикам.

Глядя на Джейн, Уильям потёр костяшками переносицу.

— Палец...

Сам он уже видел груды ампутированных конечностей рядом с медицинскими палатками в Саратоге, но, кроме желания быстро помолиться в благодарность за то, что ни одна из них не принадлежала ему, не испытывал никаких особенных чувств.

— Чей палец?

— Я откуда знаю? Мне было не до того. Я была занята тем, чтобы твой денщик не обделался, и выяснять было некогда.

— А, ну да. Спасибо, — холодно поблагодарил он.

Снова поглядев в сторону шалаша, Уильям с удивлением заметил, что оттуда появилась Фанни и теперь она нерешительно топталась неподалёку от сестры. Её хорошенькое личико выглядело настороженно. «Неужели я такой страшный?» — удивился он и, на всякий случай немного расслабившись, улыбнулся девочке. Выражение лица Фанни не изменилось: она продолжала смотреть на него с подозрением.

Уильям кашлянул и, сняв с плеча мешок, протянул его Джейн.

— Вы, должно быть, не ужинали. А ребята, — ну, хотя бы Зеб, — что-нибудь ели?

Джейн кивнула и схватила мешок с таким проворством, что стало ясно: девушки не ели уже давно.

— Зеб сказал, что поел с остальными конюхами.

— Тогда ладно. Я его отведу к врачам, чтобы они осмотрели руку, и, может быть, достану лекарство для Коленсо, пока вы с сестрой подкрепитесь. А затем, сударыня, мы обсудим ваше положение.

Несколько мгновений Уильям физически остро ощущал рядом её присутствие, но при его последних словах она посмотрела на него широко раскрытыми глазами («Сидр, — мелькнула у него неясная мысль, — или шерри?») и переместилась так плавно, что он не уловил её движения. Но вдруг Джейн очутилась так близко, что можно было к ней прикоснуться. Молодой человек почувствовал аромат её волос и, казалось, тепло кожи сквозь ткань одежды. Джейн живо схватила Уильяма за руку и медленно провела по его ладони большим пальцем. Ладонь закололо, а волоски на руке приподнялись.

— Уверена, мы можем прийти к разумному компромиссу, милорд, — очень серьёзно сказала она и отпустила его.

Точно строптивого жеребёнка, Уильям оттащил Зеба во врачебную палатку и стоял рядом, слушая вполуха, пока молодой веснушчатый хирург-шотландец очищал рану паренька от грязи. От Арабеллы-Джейн не пахло проституткой, как в борделе, но Боже, какой же приятный был у неё сейчас аромат!

— Нужно прижечь рану, сэр, — послышался голос молодого врача. — Это предотвратит образование абсцесса, согласны?

— Нет!

Зеб вырвался от доктора и бросился к выходу, натыкаясь на людей. Какая-то женщина с криком отлетела в сторону. Оторванный от своих беспорядочных мыслей, Уильям машинально бросился за слугой и сбил его с ног.

— Давай, Зеб.

Он поставил слугу на ноги и решительно подтолкнул к доктору МакВеснушки.

— Не так уж будет и больно. Секунда-другая — и все кончится.

Зеб явно сомневался в этом. Уильям безапелляционно усадил его на табурет и закатал свой правый рукав.

— Смотри, — показал он юноше длинный, похожий на комету шрам на своём предплечье. — Вот что бывает, когда у тебя случается абсцесс.

Впечатлённые, Зеб и доктор внимательно разглядывали рубец. Уильям объяснил, что был ранен щепкой, отлетевшей от дерева при ударе молнии.

— Три дня я блуждал в лихорадке по болоту Грейт Дисмал Свамп, — рассказывал он. — Несколько... индейцев нашли меня и доставили к доктору. Я чуть не умер, и... — Уильям нахмурился и бросил на Зеба пронизывающий взгляд. — Доктор уже собирался отрезать мне руку, как гнойник лопнул. И он его прижёг. А тебе может так не повезти, а?

По-прежнему расстроенный, Зеб с неохотой согласился. Пока нагревалось железо, Уильям держал юношу за плечи и говорил разные ободряющие слова. Но у него самого так частило сердце, будто это ему сейчас должны были прижечь рану.

Индейцы. Особенно один из них. Уильяму казалось, что его гнев иссяк, но, чёрт возьми, он снова вспыхнул ярким пламенем, словно тлеющие угли помешали кочергой.

Треклятый грёбаный Йен Мюррей. Проклятый шотландец и отчасти могавк. Его долбаный сволочной двоюродный братец. Это ещё больше осложняло всю ситуацию.

И тогда там жила Рейчел... Мюррей отвёз его к доктору Хантеру и Рейчел. Уильям глубоко прерывисто вздохнул, вспоминая её поношенное платье цвета индиго, висевшее на деревянном колышке в доме Хантеров. Скомкав ткань в кулаке и прижав её к лицу, он вдыхал тогда её запах, будто ему не хватало воздуха.

Именно там Мюррей и познакомился с Рейчел. А теперь она обручилась с этим...

— Ой, — дёрнулся Зеб, и Уильям с запозданием понял, что вонзил пальцы в плечо юноши, точно так же, как...

Словно ощущая железную хватку Джеймса Фрейзера и мучительную боль, от которой онемела рука от плеча до кончиков пальцев, он отдёрнул руку, будто Зеб был горячей картошкой.

— Прости. — Уильям попытался скрыть свою ярость, и от этого голос слегка задрожал. — Извини, Зеб.

Врач уже приготовил раскалённое железо. Уильям как можно осторожнее взял Зеба за руку и крепко держал её, пока процедура не закончилась. Точно так же держала его Рейчел.

Он был прав: всё произошло быстро. Доктор прижал раскалённое железо к ране и медленно сосчитал до пяти, прежде чем отнять. Зеб одеревенел, как палаточный шест, и набрал в лёгкие столько воздуха, что хватило бы и троим, но не закричал.

— Готово! — улыбнулся доктор Зебу, убирая железку. — Сейчас я смажу ожог прованским маслом и перевяжу. Молодцом держался, парень!

В глазах Зеба стояли слёзы, но он не заплакал. Глубоко вздохнув, юноша вытер лицо тыльной стороной ладони и поднял глаза на Уильяма.

— Молодчина, Зеб, — похвалил Уильям, легонько пожав его плечо.

В ответ тому удалось изобразить слабую улыбку.

К тому моменту, как они вернулись к девушкам и Коленсо, Уильям опять ухитрился подавить свою ярость. Неужели ему никогда не удастся избавиться от этого чувства? «Никогда, пока сам не решишь, как быть со всем этим», — угрюмо подумал он. Но прямо сейчас ничего невозможно было сделать, так что он согнал все искры в голове в плотный красный шар и закатил его в самый дальний угол сознания.

— Вот. Пусть Фанни даст лекарство. Он ей доверяет.

Джейн взяла склянку с лекарством, изготовленным для пациента доктором МакВеснушки, и передала сестре. Фанни тут же присела рядом с Коленсо, который изо всех сил притворялся спящим, и, что-то нашёптывая, начала гладить его по голове.

Уильям кивнул и, дав знак Джейн следовать за ним, отошёл от палатки, чтобы их не было слышно. К его вящему изумлению, примерный план действий у него имелся. Оказывается, пока часть его мозга была занята одним, оставшаяся анализировала проблему и делала выводы.

— Вот что я предлагаю, — без предисловий начал он. — Я позабочусь, чтобы вы с сестрой, как следующие вместе с армией гражданские лица, получали обычный армейский паёк, а также обеспечу вам на время путешествия личную защиту. По прибытии в Нью Йорк вы получите от меня пять фунтов и я вас оставлю. Взамен...

Джейн не то чтобы улыбнулась, но на щеке у неё появилась ямочка.

— Взамен, — повторил он твёрже, — ты присмотришь за денщиком и конюхом, будешь их лечить так, чтобы я был уверен, что о них хорошо заботятся. Также ты поработаешь у меня прачкой.

— Прачкой?

Ямочка внезапно исчезла, сменившись выражением неподдельного удивления.

— Прачкой, — упрямо повторил Уильям.

Он знал, КАКОГО предложения она от него ждала, и сам удивился, что не предложил ей этого, но так уж вышло. Он не мог ей этого предложить потому, что воспоминания о Рейчел и Энн Эндикотт были очень свежи в его памяти. А ещё потому, что глубокая, душащая ярость вскипала в нём при мысли, что он не достоин никакой иной женщины, кроме шлюхи.

— Но я не умею стирать бельё!

— А что в этом сложного? — как можно терпеливее поинтересовался Уильям. — Ты стираешь мои вещи. Только не крахмаль кальсоны. Вот и всё, да?

— Но... но... — Она выглядела ошеломлённой. — Нужен... котёл! Рогуля или лопатка... чем перемешивать... Мыло! У меня вообще нет мыла!

— О! — Это не приходило ему в голову. — Ну что ж...

Он порылся в кармане, обнаружил, что там ничего нет, пошарил в другом, где нашлись гинея, двухпенсовик и флорин[227]. Уильям протянул Джейн гинею.

— Купи всё, что нужно.

Джейн бесстрастно смотрела на золотой у себя на ладони. Потом открыла и закрыла рот.

— В чём дело? — нетерпеливо спросил Уильям.

Вместо Джейн ему ответил тихий голос сзади:

— Фефта не внает как.

— Что ты сказала?

Обернувшись, он увидел, что Фанни смотрит на него из-под чепца. Закат окрашивал её нежные щёчки красным.

Мягкие губы Фанни плотно сомкнулись, а щёки ещё больше порозовели, но она упрямо повторила:

— Фефта... не внает... как.

Джейн быстро подошла к Фанни, обняла её за плечи и посмотрела на Уильяма.

— Моя сестра шепелявит, — пояснила она, чтобы предупредить его замечание. — Поэтому-то она и боится врачей. Она думает: они отрежут ей язык, если услышат, как она говорит.

Уильям глубоко и медленно вздохнул.

— Понятно. А что она мне сказала? «Сестра не знает, как»? Я так полагаю, она имеет в виду тебя? Чего это, Боже ты мой, ты не знаешь?

— Гейги, — прошептала Фанни, уставившись на этот раз в землю.

— Ге... Деньги? — Он внимательно посмотрел на Джейн. — Ты не знаешь, как...

— У меня никогда не было денег! — выпалила она, бросив гинею к его ногам. — Я знаю, как называются монеты, но я не знаю, что можно купить на них, кроме... кроме... того, что продаётся в борделе! Трахнуть меня стоит шесть шиллингов, понятно?! В рот возьму — за три. А в задницу — за фунт. Но если кто-нибудь даст мне три шиллинга, то я не знаю, хватит ли их на каравай хлеба или на лошадь! Я никогда ничего не покупала!

— Ты... ты хочешь сказать...

Услышанное настолько потрясло Уильяма, что он не мог связать двух слов.

— Но у вас жалование. Ты говорила...

— Я с десяти лет была шлюхой в борделе! — Джейн сжала кулаки, так что побелели костяшки. — Я сроду не видела своего жалования! Миссис Эббот тратила его, как она говорила, мне... нам... на еду и одежду. Я никогда не держала в руках ни пенни, не говоря уж о возможности их потратить! А теперь ты суёшь мне... это. — Она наступила на гинею, вдавливая монету в землю. — И приказываешь купить котёл?! Где? Как? У кого?!

Голос у неё дрожал, а лицо покраснело гораздо сильнее, чем могло быть от заходящего солнца. Джейн была вне себя от ярости, но её душили слёзы. Уильяму хотелось обнять и успокоить девушку, но он побоялся, что так может и без пальца остаться.

— Сколько Фанни лет? — вместо этого спросил он.

Джейн, часто и тяжело дыша, резко подняла голову.

— Фанни? — непонимающе переспросила она.

— Мне од-дин-натать, — прозвучал позади него голос Фанни. — Афтафь её в покое!

Уильям обернулся и увидел, что девочка смотрит на него, крепко сжимая в руке палку. Возможно, он и рассмеялся бы, если бы не выражение её лица... и не мысль, пришедшая ему в голову. Он отступил на шаг, чтобы видеть обеих девушек одновременно. Как железо и магнит, они сразу же подошли и прижались друг к другу. Обе смотрели на него недоверчиво.

— Сколько стоит её девственность? — без обиняков спросил он у Джейн, кивнув на Фанни.

— Дефять фунтф, — машинально ответила Фанни, а Джейн одновременно крикнула:

— Она не продаётся! Ни тебе, ни какому другому подонку!

Она яростно притиснула Фанни к себе, не позволяя ему приблизиться к девочке.

— Я не хочу её, — сквозь зубы произнёс он. — Боже ты мой, я не развратничаю с детьми!

Джейн по-прежнему смотрела сурово и не отпустила сестру.

— А тогда зачем спрашиваешь?

— Проверить свои предположения относительно того, почему вы здесь оказались.

Джейн фыркнула.

— Ну и почему?

— Вы сбежали. Очевидно потому, что твоя сестра достигла возраста, когда...

Он приподнял бровь, кивком указав на Фанни.

Джейн сжала губы, но слабо, нехотя, кивнула ему в ответ.

— Капитан Харкнесс? — спросил Уильям.

Он сказал наобум, но попал в точку. Харкнесс был недоволен, что жертва ускользнула, и, не имея возможности добраться до Уильяма, очевидно, решил отомстить ему иначе.

Всё вокруг купалось в золоте и лаванде, но Уильям увидел, как лицо Джейн побледнело. Тем не менее, он почувствовал между ног напряжение.

Если он найдёт Харкнесса... Уильям решил отправиться на поиски завтра. По словам Джейн, капитан может быть в Филадельфии. А может, и нет. Это будет отличный выход для его ярости.

— Ну ладно, — постарался он сказать как ни в чём не бывало.

Уильям нагнулся и выковырял из мягкой земли монетку, только сейчас осознав, что было глупо предлагать девушке целую гинею. Не из-за того, что рассказала Джейн, а потому, что такой суммы ни у кого, вроде неё или Коленсо, никогда не могло быть. Их заподозрили бы в воровстве. И, скорее всего, монету отобрал бы у них первый встречный.

— Тогда просто присмотрите за ребятами. Хорошо? — обратился он к Джейн. — И держитесь подальше от солдат, пока я не найду для вас одежды попроще. Если вы будете одеты как сейчас, — показал он на их заляпанные грязью, пропитанные потом шикарные платья, — вас примут за проституток, а солдаты отказов не принимают.

— Я и есть шлюха, — произнесла Джейн чужим, сухим голосом.

— Нет, — возразил Уильям, и ему почудилось, будто он странным образом слышит свой уверенный голос со стороны. — Ты не шлюха. Ты путешествуешь под моей защитой. Я не сутенёр, — значит, ты не проститутка. Пока мы не доберёмся до Нью-Йорка.

### Глава 59. Неожиданное звание


Иллюстрация: Пикетт Джозеф. «Долина Манчестер».

© перевод Селина Юлия.

16-я рота ополчения штата Пенсильвания во главе с его преподобием капитаном Пелегом Вудсвортом вошла в лагерь в полном порядке, заранее остановившись, чтобы почистить одежду и оружие и умыться. Лорд Джон понимал, что этого никто не заметит, но с одобрением отнесся к такой подготовке, свидетельствующей о высокой дисциплине в войсках ополчения, и поделился своими соображениями с Джермейном.

— Неопрятные солдаты — плохие бойцы, — сказал он, критически разглядывая большую прореху на рукаве своего грязного черного плаща. — Кроме того, они должны привыкнуть повиноваться приказам — независимо от того, что требуется сделать.

Джермейн кивнул.

— Моя мама говорит то же самое. Неважно, видишь ли ты смысл или нет, делай как тебе велят, а не то будет плохо.

— Из твоей матери получился бы превосходный сержант, — заверил его Грей. Один или два раза он встречался с Марсали Фрейзер в типографии. — Она прекрасно понимает суть командования. Кстати, по поводу «а не то будет плохо»: что тебе грозит, когда ты вернешься домой?

Очевидно, что Джермейн как-то не задумывался о будущем, но через мгновение лоб у него разгладился.

— Скорее всего, это зависит от того, сколько я отсутствовал, — пожал он плечами. — Если я вернусь завтра, мне надерут уши, — да и жопу тоже. Но мне кажется, если меня не будет больше недели, мама обрадуется, что я не умер.

— Ах, вот как! Ты, случайно, не слышал историю о блудном сыне?

— Нет, ло... Берт, — Джермейн кашлянул. — О чем она?

— Она... — начал было лорд Джон, и тут же замер как вкопанный, — будто в грудь ему вогнали кол.

Люди из отряда уже разбрелись кто куда и начали шумно с кем-то ссориться; несколько человек просто обошли его и двинулись дальше. Джермейн обернулся, чтобы узнать, куда смотрит лорд Джон.

— Это тот человек, который притворяется французом. Моему отцу он не нравится.

Грей во все глаза глядел на одетого по последней моде (в голубой в серую полоску шелковый костюм) джентльмена, который так же уставился на Грея, приоткрыв рот и не обращая внимания на сопровождавших его нескольких офицеров Континентальной армии.

— Я знаю много французов, — произнес Грей, переводя дыхание. — Но ты прав, это не француз.

Он повернулся спиной к тому человеку, хотя мысли его были в смятении, и схватил Джермейна за плечо.

— Твой дед должен быть где-то здесь, в этом бедламе, — сказал лорд Джон, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Видишь то сооружение с флагом?

Он кивнул в сторону поникшего, но хорошо заметного флага на дальней стороне широко раскинувшегося лагеря.

— Иди туда. Там находится штаб-квартира главнокомандующего. Скажи кому-нибудь из офицеров, кто тебе нужен, и они отыщут твоего деда среди ополченцев.

— О, им не придется искать, — заверил его Джермейн. — Grand-père[228]будет там.

— Где?

— С генералом Вашингтоном, — ответил Джермейн с преувеличенным терпением человека, вынужденного часто иметь дело с болванами. — Он тоже генерал, вы не знали?

Прежде чем Грей сумел ответить что-то на эту шокирующую новость, Джермейн уже стремглав понесся в сторону видневшегося вдалеке флага.

Грей рискнул еще раз обернуться, но Персеверанс Уэйнрайт исчез вместе с офицерами Континентальной армии; на том месте, где они стояли, теперь беседовали два лейтенанта.

Несколько раз подряд он обругал про себя Джейми Фрейзера и Перси Уэйнрайта, делая объектом своей отборной и яростной брани то одного, то другого. Какого дьявола каждый из них тут делал? У Грея подергивались пальцы от желания придушить кого-нибудь, но он подавил в себе этот бесполезный импульс, чтобы обдумать, что, черт возьми, делать дальше.

Грей быстро пошел вперед, не задаваясь вопросом, куда идет. Перси его видел, это точно. Джейми еще нет, но встреча может произойти в любой момент. Генерал? Какого... Хотя сейчас нет времени думать об этом. Что предпримут эти двое относительно него?

Он не видел Перси — бывшего любовника, бывшего брата, французского шпиона и абсолютнейшего дерьма — со времени их последнего разговора в Филадельфии несколько месяцев назад. В первый раз, когда Перси снова появился в жизни Грея, он попытался соблазнить его, — скорее, в политическом смысле, чем в физическом, но Джону казалось, что против физического тот бы тоже не возражал... Предложение британскому правительству заключалось в следующем: ценная северо-западная территория будет возвращена Франции в обмен на то, что знакомые Перси заинтересованный лица отговорят французское правительство от заключения союза с американскими колониями.

Из чувства долга Грей рассказал лорду Норту об этом предложении и выбросил его, — как и Перси, — из головы. Он понятия не имел, распорядился ли первый министр этими сведениями или нет.

«В любом случае, уже поздно», — думал он. В апреле Франция подписала договор с восставшими колониями. Однако, еще нужно посмотреть, принесет ли это соглашение какую-то ощутимую поддержку. Французы печально известны своей ненадежностью.

И что теперь? Инстинкт самосохранения призывал его тихо и незаметно выбраться из лагеря и исчезнуть как можно скорее. Джермейн не скажет Джейми о том, что Грей здесь: они договорились об этом заранее. Но две мысли не давали Джону уйти: первая, и не слишком значимая — он до сих пор не выяснил, где и как далеко находилась британская армия. А вторая... ему любопытно было разузнать о Перси, хотя он понимал, насколько эта мысль опасна и безрассудна.

Джон продолжал идти, потому что если бы остановился, то его бы сбили с ног и растоптали. Внезапно Грей понял, что рядом с ним шагает преподобный Вудсворт. Лицо высокого проповедника светилось возбуждением, прорывавшимся сквозь обычное выражение спокойного достоинства, и Грей не смог сдержать улыбку.

— Слава Богу, мы добрались, Берт, — сказал Вудсворт, глаза его сияли. — И, я знаю, Господь дарует нам победу!

— О! — только и смог произнести Грей в ответ и, поняв, что, к своему удивлению, не может согласиться с этим утверждением, произнес лишь: — Думаю, мы не можем предполагать намерения Всемогущего, но я верю, что милостью своей Он спасет нас.

— Очень хорошо сказано, Берт, очень хорошо сказано, — и Вудсворт звонко хлопнул Грея по спине.

### Глава 60. Квакеры и квартирмейстеры


Иллюстрация: @AmiCat. «Большой серый волк».

© перевод Селина Юлия.

Джейми нашел Натаниеля Грина в его палатке. Тот все еще был в одной рубашке и, нахмурившись, читал письмо, а перед ним стояли остатки завтрака. Увидев Джейми, генерал сразу же отложил бумагу и поднялся на ноги.

— Пожалуйста, входите, сэр! Вы что-нибудь ели сегодня? У меня найдется лишнее яйцо.

Грин улыбнулся, но улыбка быстро исчезла с его лица: нахмуренный лоб давал понять, что содержание письма продолжало тревожить его. Джейми искоса взглянул на послание: судя по кляксам и рваным краям, было похоже, что это, скорее, семейная, нежели служебная переписка.

— Да, ел, благодарю вас, сэр, — ответил Джейми, слегка кивнув в сторону яйца, одиноко лежавшего в небольшой деревянной чашке с нарисованным на ней сердечком, окруженным цветами. — Я лишь хотел спросить, можно ли составить вам компанию, если вы планируете сегодня выехать на рекогносцировку?

— Конечно! — Грин удивился, но выглядел довольным. — Мне не помешает ваш совет, генерал.

— Возможно, тогда мы сможем помочь друг другу, — предложил Джейми. — Ваш совет тоже пришелся бы кстати, но немного по другому вопросу.

Грин остановился, не закончив надевать мундир.

— Вот как? И по какому же вопросу?

— О свадьбе.

На лице Грина одна эмоция сменяла другую: изумление, вежливая попытка преодолеть это изумление и еще что-то. Он бросил взгляд на письмо, лежащее на столе, и натянул мундир на плечи.

— Мне и самому разумный совет по этому поводу не помешал бы, генерал Фрейзер, — произнес он, скривив рот. — Тогда поехали.

Из лагеря они направились на северо-запад. У Грина был с собой видавший виды компас, и Джейми на секунду пожалел о своей позолоченной астролябии, которую Уильям прислал из Лондона по просьбе лорда Джона. Она погибла при пожаре Большого Дома, хотя чувство печали, нахлынувшее в эту минуту, скорее относилось к Джону Грею, чем к пожару и его последствиям.

Сначала разговор шел о насущных вопросах: расположении складов снабжения вдоль вероятного направления движения войск вперед или, если потребуется, отступления, — хотя никто не говорил вслух об этой возможности. Не было больших сомнений в том, куда двигалась британская армия: такие крупные силы и их огромные обозы, а также множество людей, сопровождающих воинские подразделения, имели ограниченный выбор дорог.

— Да, эта подойдет, — сказал Джейми, согласно кивая в ответ на предложенную Грином заброшенную ферму. — Как думаете, вода в колодце еще хорошая?

— Я намерен это выяснить, — произнес Грин, поворачивая лошадь в сторону фермы. — Жарко, как в пекле. Полагаю, к полудню у нас совсем сгорят уши.

Стояла жара. Они сняли шейные платки и жилеты и ехали в одних рубашках, положив мундиры на луку седла. Тем не менее, Джейми чувствовал, как рубаха прилипает к спине и пот струится по ребрам и лицу. К счастью, колодец оказался полным: вода во мраке поблескивала, а камень, брошенный вниз, издал громкий плеск.

— Признаюсь, я удивлен тем, что вам нужен совет по поводу женитьбы, генерал, — произнес Грин, сначала вдоволь напившись, а после с наслаждением вылив ведро воды себе на голову. Он поморгал, смахивая воду с ресниц, отряхнулся, как собака, и протянул ведро Джейми, который кивнул в знак благодарности. — Я считал ваш союз самым прочным.

— Собственно, речь не о моей свадьбе, — сказал Джейми, с кряхтеньем поднимая ведро свежей воды и перехватывая веревку руками: ворот колодца прогнил, и пришлось принести веревку из седельной сумки. — Вы знаете молодого разведчика по имени Йен Мюррей? Он мой племянник.

— Мюррей. Мюррей... — сначала у Грина был озадаченный вид, а затем до него дошло. — А, этот! Тьфу ты, пропасть! Думал, что он индеец. Проспорил целую гинею из-за его народности. Моя жена этому не обрадуется. Хотя и сейчас она не слишком счастлива, — добавил он со вздохом.

Очевидно, письмо все же было из дома.

— Ну, я мог бы убедить его вернуть вам деньги, — заметил Джейми, сдерживая улыбку, — если вы сможете помочь ему жениться.

Он поднял ведро и опрокинул его на голову, отдавшись восторгу охлаждающего потока воды. Глубоко и благодарно вдохнув прохладу, отдававшую мокрыми камнями на дне колодца, Джейми затем так же отряхнулся.

— Йен собирается жениться на девушке-квакерше, — продолжил он, открывая глаза. — Я знаю, что вы тоже из Друзей, поскольку слышал, как вы говорили с миссис Хардмен, когда мы познакомились. Поэтому я решил, что вы сможете подсказать, что требуется для такой свадьбы.

Если Грин и удивился, узнав, что Йен был племянником Джейми, то эта новость полностью лишила его дара речи. Некоторое время он стоял, втягивая и вытягивая губы, будто мог вобрать в себя слово, которое потом скажет, и наконец нашел его.

— Что ж, — произнес Грин и замолчал, а Джейми терпеливо ждал.

Грин был человеком довольно твердых убеждений, но никогда не высказывал их поспешно. Джейми недоумевал, что же такого было в его вопросе: может, у квакеров существовали еще более странные традиции, чем он себе представлял?

— Что ж, — повторил Грин и выдохнул, опустив плечи. — Должен сказать вам, генерал, что я больше не считаю себя квакером, хотя вырос среди членов этой секты. — Он бросил быстрый взгляд на Джейми. — Также мне следует сказать вам, что причиной моего ухода было неприятие характерных для квакеров ограниченности и суеверности. Если ваш племянник собирается стать квакером, сэр, я бы посоветовал вам приложить все силы и разубедить его.

— О! Полагаю, именно в этом и состоит проблема, — спокойно ответил Джейми. — Он не собирается сам становиться квакером. И мне кажется, это мудрое решение: он совсем другой по натуре.

При этих словах Грин немного расслабился и даже усмехнулся, хотя и криво.

— Рад это слышать. Но он не будет возражать, если его жена останется Другом?

— Думаю, у него хватает здравого смысла, чтобы не требовать этого.

Грин рассмеялся:

— Тогда, возможно, его брак будет удачным.

— О, я не сомневаюсь, что он станет прекрасным мужем для этой девушки. Трудность состоит именно в том, чтобы поженить их.

— А! Верно! — Грин окинул взглядом двор и постройки фермы, вытирая влажное лицо скомканным платком. — На самом деле, это может быть очень непросто, если девушка... Ну ладно. Дайте мне подумать. А пока... Колодец хорош, но мы не можем хранить здесь порох: крыши почти не осталось, а мне сказали, что такая погода часто предвещает грозы.

— Возможно, позади есть погреб для хранения овощей, — предположил Джейми.

Так и оказалось. Дверь отсутствовала, и только клубок хилых бледных стеблей картофеля пробился сквозь забытый в углу полусгнивший мешок: побеги медленно и отчаянно тянулись к свету.

— Подойдет, — решил Грин и написал что-то карандашом в небольшой записной книжке, которую везде с собой носил. — Поехали дальше.

Мужчины напоили лошадей, еще раз окатили себя водой и двинулись дальше; от них поднимался легкий пар. Грин не был болтуном, и милю-другую они ехали молча, но наконец он что-то надумал.

— Самое главное, что стоит иметь в виду насчет Друзей, — сказал он без всяких предисловий, — это их зависимость от компании и мнения друг друга: зачастую они отказываются замечать, что, помимо их собраний, вокруг есть другой мир.

Грин бросил взгляд на Джейми.

— Эта девушка... Ваш племянник знаком членам ее собрания?

— Ммфм, — фыркнул Джейми. — Насколько я понял из слов ее брата, их исключили из собрания в их маленьком поселке в Вирджинии, когда он решил стать врачом Континентальной армии. Или, возможно, исключили его, а она просто уехала с ним. Не знаю, есть ли разница.

— Понятно, — Грин отлепил от тела влажную рубашку, надеясь, что воздух немного охладит кожу, но тщетно. Неподвижный, он будто шерстяным одеялом окутывал изнывающие от жары окрестности. — «Воюющий квакер» — так это называется?

— Нет, он не собирался брать в руки оружие, — заверил Грина Джейми, — Вероятно, сам факт его связи с армией оскорбил собрание.

Грин фыркнул так, будто воспринял это как нечто личное, и Джейми откашлялся:

— На самом деле, Дэнзелл Хантер — доктор Хантер — тоже собирается жениться. Но ему в некотором роде проще, потому что его невеста сама стала Другом.

— Она принадлежит к какому-то собранию? — резко спросил Грин.

Джейми покачал головой.

— Нет, похоже, что это было... частное событие. Я имею в виду, ее обращение. Говорят, что у квакеров нет священников и ритуалов?..

Он тактично не стал продолжать, а Грин снова фыркнул.

— Это так. Но уверяю вас, генерал, что в жизни квакеров нет ничего по-настоящему личного, — особенно в духовных делах. Мой отец был против чтения, поскольку считал это занятие отдаляющим человека от Бога. И когда я в детстве не только читал, но и начал собирать книги по стратегии ведения боевых действий, которой заинтересовался, мне пришлось предстать перед специальной комиссией, состоявшей из членов нашего собрания, и отвечать на кучу таких вопросов о моих интересах, что... В общем, как я уже говорил, я больше не являюсь членом этой секты.

Он вытянул вперед плотно сомкнутые губы и некоторое время выдувал сквозь них воздух, издавая рокочущие звуки, и, нахмурившись, смотрел вперед на дорогу. Джейми видел, что несмотря на кажущуюся рассеянность, Грин примечал, что находится вокруг и как это можно применить в снабжении.

Джейми почувствовал в воздухе характерную вибрацию и задался вопросом, уловил ли ее Грин. Это был не шум, а некое хорошо знакомое ему колебание: движение огромного числа людей и лошадей, — слишком далекое, чтобы стала видна пыль, но они были где-то тут. Похоже, что они с Грином нашли британскую армию. Джейми придержал коня, внимательно оглядывая деревья впереди: нет ли за ними разведчиков, поскольку британцы почти наверняка уже знали, что их преследуют.

Грин обладал менее тонким слухом или же слишком погрузился в размышления, поэтому он с удивлением посмотрел на Джейми, хотя тоже поехал медленнее. Джейми поднял руку, призывая не произносить ни звука, и указал подбородком на всадника, движущегося по дороге навстречу. Уже можно было расслышать стук копыт, а скакун Джейми вскинул голову и с интересом заржал, раздувая ноздри.

Они были вооружены; Грин положил руку на мушкет, перекинутый через седло. Джейми оставил ружье висеть на ремне, но проверил заряд пистолетов в кобурах, прикрепленных к седлу. Сидя верхом на лошади, неудобно стрелять из длинноствольного оружия.

Но всадник ехал медленно. Рука Джейми, лежащая на рукоятке пистолета, расслабилась, и он покачал головой, глядя на Грина. Они остановились, выжидая, и через минуту смогли разглядеть, кто едет.

— Йен!

— Дядя Джейми! — при виде его лицо Йена просияло от облегчения — и неудивительно.

Он был одет, как могавк: в леггины из оленьей кожи и ситцевую рубаху, в волосах торчали перья, а поперек седла лежала туша какого-то животного с серым мехом, из которой медленно капала кровь и стекала по ноге лошади.

Но животное не было мертво: Ролло дернулся и поднял голову, посмотрев на пришельцев желтыми волчьими глазами. Узнав запах Джейми, он один раз гавкнул, а потом высунул язык и часто задышал.

— Что случилось с твоим псом? — Джейми подъехал совсем близко и наклонился, чтобы рассмотреть его.

— Болван угодил в ловушку из наклоненного бревна, — ответил Йен, хмурясь, и с укором взглянул на собаку. Затем он ласково потрепал большого пса за шею. — Надо сказать, я бы сам в нее попал, если бы он не побежал вперед.

— Рана тяжелая? — спросил Джейми.

Сам он так не думал: Ролло по обыкновению оценивающе разглядывал генерала Грина. Под таким взглядом большинство людей отступало на несколько шагов назад. Йен покачал головой, а его рука зарылась в мех Ролло, чтобы тот лежал спокойно.

— Нет, но он поранил лапу и хромает. Я искал безопасное место, где можно его оставить. Мне нужно представить рапорт капитану Мерсеру. Но раз уж я встретил вас... О! Добрый день, сэр! — Йен поздоровался с Грином, лошадь которого отступила назад подальше от Ролло и выказывала желание убраться еще дальше, несмотря на намерение своего всадника. Йен отдал Грину честь и снова повернулся к Джейми. — Но поскольку ты здесь, дядя Джейми, не мог бы ты отвезти Ролло в лагерь, чтобы тетушка Клэр занялась его лапой?

— Конечно, — ответил Джейми, смирившись, и, спрыгнув с лошади, нащупал влажный носовой платок. — Давай-ка я сначала перевяжу ему лапу. Не хотелось бы запачкать кровью штаны, да и лошади это не понравится.

Грин откашлялся.

— Вы упомянули рапорт, мистер... Мюррей? — спросил он, искоса взглянув на Джейми. Тот кивнул в ответ. — Вы не могли бы поделиться этими сведениями не только с капитаном Мерсером, но и со мной?

— Да, сэр, — согласился Йен. — Сейчас армия разделена на три части, а между ними — длинный обоз. Насколько могу сказать (я разговаривал с другим разведчиком, который прошел вдоль колонны от начала до конца), они направляются к местечку под названием Фрихолд. Местность плохо подходит для нападения: она неровная, будто использованная салфетка, вся прорезанная оврагами и небольшими ручейками. Но еще один разведчик сообщил, что за ней лежат луга, подходящие для сражения, и противника можно заставить выйти туда.

Грин задавал резкие вопросы: на некоторые из них у Йена был ответ, а на другие - нет. Тем временем Джейми осторожно приступил к перевязке собачьей лапы. На ней была ужасная колотая рана, хотя и не слишком глубокая. Он надеялся, что этот кол не был отравлен. Индейцы иногда пользуются таким приемом, чтобы раненый олень или росомаха не вырвались из ловушки.

Лошадь Джейми не была в восторге от того, что ей придется везти на себе волка, но хозяину удалось ее убедить, и в конце концов она просто то и дело нервно оглядывалась на двух своих седоков.

— Fuirich, a choin[229], — сказал Йен, наклонившись и почесав Ролло за ушами. — Я вернусь, хорошо? Taing[230], дядя!

Коротко кивнув Грину, он ускакал. Лошадь Йена явно хотела оказаться как можно дальше от Ролло.

— О, Боже! — произнес Грин, морща нос от запаха псины.

— Ну, да, знаете, — смирившись, сказал Джейми, — моя жена говорит, что через некоторое время к любому запаху можно привыкнуть. Полагаю, она знает это наверняка.

— Почему? Она повар?

— О, нет. Она врач. Понимаете, гангрена, гниющие внутренности и все такое.

Грин зажмурился.

— Ясно. У вас преинтереснейшая семья, мистер Фрейзер. — Он закашлялся и взглянул на Йена, быстро исчезающего вдали. — Возможно, вы ошибаетесь в том, что он никогда не станет квакером. По крайней мере, он не склоняет голову перед званием.

### Глава 61. Вязкий треугольник


Иллюстрация: Майлз Джошуа. «Глаз».

© перевод Пискарева Екатерина.

Из поездки с генералом Грином Джейми вернулся мокрый, измятый и совершенно взъерошенный, но одновременно явно отдохнувший. Он привез с собой недовольного и окровавленного Ролло, но рана того была несерьезной.

— С ним все будет хорошо, — сказала я, осторожно почесав Ролло за ушами. Порез оказался неглубоким, но крови вытекло много. — Не думаю, что стоит ее зашивать.

— Да и правильно, Сассенах.

Джейми посмотрел на пса, терпевшего, пока я промывала, смазывала и перевязывала его лапу, но совершенно не согласного выносить мою возню и дальше.

— Где мои целые чулки?

— Вместе со всем остальным твоим бельем в дорожной сумке, — терпеливо ответила я. — Там же, где каждое утро. Неужели сам не знаешь?

— Знаю, — сознался он. — Просто мне приятно, когда ты заботишься обо мне.

— Хорошо, — я с готовностью вытянула чулки из сумки. — Хочешь, чтобы я натянула их на тебя?

— Ну, с этим я справлюсь, — Джейми забрал чулки. — Вообще-то, не могла бы ты найти мою рубашку?

— Да, пожалуй, могла бы, — из той же сумки я достала рубашку и встряхнула ее. — Как там этим утром генерал Грин?

— Хорошо. Я расспросил его об особенностях брачной церемонии у квакеров, — ответил он, натягивая через голову чистую белую (как я не преминула сообщить, его единственную чистую белую) рубашку.

— Судя по всему, трудность заключается в том, что Дэнзелл и Рейчел не принадлежат к так называемому домашнему собранию. Жениться или выходить замуж они могут, но, чтобы сделать это должным образом, необходимо присутствие всего собрания. Есть такая штука, которая называется Комитет ясности: они встречаются с невестой и женихом, наставляют, проверяют, подходят ли они друг другу, имеют ли представление о том, что им предстоит.

Джейми просунул руки в рукава и ухмыльнулся мне.

— Пока он рассказывал, я не мог избавиться от мысли: а что бы перед нашей свадьбой такой комитет сказал нам.

— Ну, о том, что нас ждет в будущем, эти люди представляли бы еще меньше, чем мы, — рассмеялась я. — Как думаешь, они бы решили, что мы подходим друг другу?

— Если бы увидели, как я смотрю на тебя, когда ты не видишь, тогда — да, решили бы.

Джейми быстро поцеловал меня и оглянулся в поисках щетки для волос.

— Ты не причешешь меня? Не могу же я явиться на смотр моих войск в таком виде.

Выбившиеся мокрые пряди кое-как завязанных сзади кожаным ремешком волос прилипли к его лицу.

— Ну конечно. И сколько войск будет на смотре? И когда? — Я усадила его на табуретку и принялась за работу щеткой. — Ты что, изучал местность, прорываясь вперед головой? У тебя в волосах лисохвостник, листья, и такие семена с крылышками... от клена. Ох! Не говоря уже об этом.

Я аккуратно вытащила и показала запутавшуюся в прядях его волос малюсенькую зеленую гусеницу, теперь с любопытством приподнявшуюся у меня на указательном пальце.

— Thalla le Dia, — сказал ей Джейми. Ступай с Богом.

Подставив собственный палец, он вынес гусеницу за полог палатки и отпустил в траву.

— Все, что есть, Сассенах, — Джейми снова вернулся и уселся на табурет. — Сегодня утром подошли две последние роты, которыми я должен командовать. Сейчас их покормят и дадут немного отдохнуть. Я хотел спросить, — Джейми повернулся так, чтобы видеть меня, — не пойдешь ли ты со мной, не взглянешь ли на них? Вдруг кого-то требуется подлечить или кому-то не стоит отправляться в бой?

— Конечно. Когда?

— Пожалуйста, будь на плацу через час.

Джейми провел рукой по аккуратно сложенной вдвое блестящей каштановой косичке, перевязанной на затылке.

— Вот так отлично. Во всем остальном я достойно выгляжу?

Он поднялся, смахнув с рукава остатки упавшего листа и коснувшись макушкой верха палатки. Джейми весь лучился: солнцем, энергией и сдерживаемым возбуждением от предстоящего действия.

— Ты выглядишь, как чертов бог войны Марс, — насмешливо заметила я, протягивая жилет. — Попытайся не нагнать страху на своих людей.

Пока Джейми надевал жилет, его губы кривились в усмешке, но когда он посмотрел мне прямо в глаза, то произнес вполне серьезно:

— Ох, мне надо, чтобы они боялись меня, Сассенах. Это единственный способ сохранить им жизнь.

***

ИМЕЯ В ЗАПАСЕ час, я взяла свой набор медицинских средств на каждый день и пошла к большому дереву, где обычно собирались больные из числа следовавших за армией гражданских. Армейские врачи, если находили время, лечили гражданских наравне с военными, но сегодня медики были заняты.

Перечень мелких травм и заболеваний был стандартным: глубоко вонзившаяся щепка (рана инфицирована, требует применения вытягивающей мази с последующим удалением, дезинфекцией и перевязкой); вывих пальца на ноге (получен, когда пациент пнул соперника по игре; вправить — минутное дело); разбитая губа (необходим один стежок и немного мази горечавки); тяжелая рана ноги (результат невнимательности при рубке дров; потребовалось двадцать восемь стежков и широкая повязка); один ребенок с ушной инфекцией (прописаны: луковая припарка и чай из ивовой коры); другой — с болью в животе (чай из мяты перечной и настоятельный совет не есть яйца сомнительного срока годности из птичьих гнезд неизвестного происхождения)...

Нескольких пациентов, которым требовались лекарства, я попросила подождать, пока не разберусь с травмами. Потом (внимательно следя за солнцем) я отвела их к своей палатке, чтобы раздать пакетики с ивовой корой, мятой перечной и листьями конопли.

Клапан палатки был откинут, но я точно помнила, что закрывала его. Я просунула голову в сумрак палатки и остановилась как вкопанная. Передо мной высилась фигура человека, без сомнения, обыскивающего мой медицинский сундучок.

— Какого дьявола вы здесь делаете? — резко спросила я, и незнакомец дернулся от испуга.

Мои глаза, наконец, привыкли к рассеянному свету, и я поняла, что вором (если это был вор) оказался офицер — капитан — Континентальной армии.

— Прошу прощения, мадам, — он небрежно поклонился. — Я слышал, что здесь имеется запас медикаментов. — Я...

— Имеется. И он — мой. — Прозвучало грубовато, и, хотя, на мой взгляд, его поведение было достаточно бесцеремонным, я немного смягчила ответ. — Что именно вам нужно? Мне кажется, я могу немного поделиться...

— Ваши? — Он перевел взгляд от сундучка (явно очень дорогостоящего профессионального оборудования) на меня, и его брови изумленно поднялись. — И что вы с ними делаете?

У меня в голове промелькнуло несколько возможных ответов, но я уже достаточно оправилась от удивления, застав его в палатке, чтобы отвергнуть их все. Я выбрала нейтральный

— Позвольте поинтересоваться, кто вы, сэр?

— О. — Он поклонился мне слегка взволнованный. — Прошу прощения. Капитан Джаред Леки. К вашим услугам, мэм. Я врач Второго пехотного полка из Нью-Джерси.

Мужчина задумчиво разглядывал меня, явно задаваясь вопросом, кто, черт возьми, я такая. Большие карманы моего полотняного фартука, надетого поверх платья, были набиты всевозможными инструментами, перевязочными материалами, бутылочками и баночками с мазями и жидкостями. К тому же, при входе в палатку я сняла свою широкополую шляпу, а чепца, как обычно, на мне не было. Подвязанные волосы растрепались и от влажности вились вокруг ушей. Вероятно, он принял меня за прачку, явившуюся за грязным бельем, а может, и того хуже.

— Миссис Фрейзер.

Выпрямившись во весь рост, я изобразила нечто похожее (как хотелось бы мне надеяться), на любезный поклон.

— Э-э... Миссис генерал Фрейзер, — добавила я, видя, что мои слова не произвели на гостя впечатления.

С нескрываемым изумлением тот осмотрел меня с ног до головы, потом его взгляд задержался на верхних карманах моего фартука, где виднелись громоздкая повязка, почти развернувшаяся и свисающая у меня спереди, и склянка с асафетидой, неплотно закрытая, из-за чего ее запах забивал все остальные ароматы лагеря. Обычно, по совершенно определенным причинам, эту вонь назвали «дьявольское дерьмо». Я взяла склянку и закрыла ее поплотнее. Казалось, этот жест в какой-то мере убедил мужчину.

— О! Я так понимаю, генерал — врач, — произнес Леки.

— Нет, — возразила я, начиная догадываться, что с молодым и не очень сообразительным капитаном Леки мне придется трудно. — Мой муж военный. Врач — я.

Он уставился на меня так, будто услышал, что я — проститутка. Потом, ошибочно полагая, что это шутка, капитан громко рассмеялся.

В этот момент в палатке робко появилась голова в аккуратном чепце: одна из моих пациенток, молодая мать, чей годовалый сын страдал от ушной инфекции; красный и орущий, он сидел на руках у матери.

— Ох, дорогуша, — опомнилась я. — Я заставила вас ждать, миссис Уилкинс, прошу прощения. Несите же его, я сама дам ему отвар ивовой коры.

При появлении миссис Уилкинс капитан Леки нахмурился и кивком головы подозвал женщину. Она нервно взглянула на меня, но позволила доктору наклониться и осмотреть маленького Питера.

— У него режется зуб, — с достаточной долей осуждения заключил Леки, бегло исследовав большим грязным пальцем полный слюней рот Питера. — Надо сделать разрез на десне, чтобы зуб вылез.

Он начал рыться у себя в кармане, где у него лежал скальпель или ланцет, без сомнения, в крайне антисанитарном состоянии.

— Зубки у него режутся, — согласилась я, насыпая немного дробленой ивовой коры в ступку. — Но кроме этого, у него есть еще и инфекция в ухе. А зуб в течение двадцати четырех часов вылезет самостоятельно.

Изумленный и негодующий Леки набросился на меня.

— Вы возражаете мне?

— В общем, да, — достаточно мягко согласилась я. — Вы ошибаетесь. Хорошенько осмотрите его левое ухо. Оно...

— У меня, мадам, диплом медицинского колледжа Филадельфии!

— Поздравляю, — я начинала злиться. — Но вы все равно не правы.

На мгновение лишив доктора дара речи, я закончила растирать кору в порошок и высыпала ее в кусок марли, сложив из нее аккуратный мешочек, который вручила миссис Уилкинс с указаниями о том, как готовить и давать отвар и как прикладывать луковую припарку.

Она взяла мешочек с таким видом, будто тот мог взорваться, и убежала, бросив торопливый взгляд на капитана Леки. Вопли маленького Питера, звучавшие как сирена, стихли вдали.

Я глубоко вздохнула.

— Ну что ж, — как можно любезнее сказала я. — У меня есть достаточный запас лекарственных трав, и если вам нужно, доктор Леки, я могу...

Сверля меня злым взглядом, Леки выпрямился, напомнив мне журавля, увидевшего лягушку.

— К вашим услугам, мадам, — бросил он и важно прошел мимо меня.

Я закатила глаза к полотну палатки над головой. Небольшое, похожее на ящерку-геккона, создание крепко вцепилось в ткань, глядя на меня ничего не выражающим взглядом.

— Как завоевывать друзей и влиять на людей, — заметила я ему. — Учись.

Потом, откинув клапан палатки, я пригласила войти следующего пациента.

***

ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬСЯ С Джейми, который вот-вот должен начать смотр, мне надо было поторапливаться. Вскочив, я торопливо закрутила волосы в пучок и подколола их под широкополой шляпой. День был безумно жаркий. Всего несколько минут на открытом солнце — и мои щеки и нос начало предостерегающе покалывать.

Джейми степенно поклонился мне и пошел вдоль выстроенных для осмотра людей, приветствуя, отдавая честь офицерам, задавая вопросы, обращая внимание собственного адъютанта, когда что-то надо было сделать.

Рядом с ним шли адъютант, лейтенант Шнелль — милый девятнадцатилетний немец из Филадельфии, и крепкий незнакомый мне джентльмен, по форме которого можно было догадаться, что он командовал одной из проверяемых нами рот. Я держалась позади, улыбаясь людям, мимо которых проходила, и быстро оглядывая их, выискивая явные признаки болезней, увечий или немощи. Я была уверена, что чрезмерное опьянение Джейми мог определить и без моего экспертного мнения.

Он говорил, что здесь было три сотни человек. Большинство чувствовало себя неплохо. Я шла, кивая, и не могла удержаться, чтобы не начать придумывать какие-нибудь опасные ситуации, когда бы капитан Леки корчился от боли, а я бы любезно облегчила его страдания, заставив его униженно извиниться за свое оскорбительное отношение. Я выбирала между мушкетной пулей в заднице, перекрутом яичка и чем-то временным, но постыдно обезображивающим, вроде паралича Белла[231], когда мельком заметила в шеренге нечто странное.

Стоявший напротив меня по стойке «смирно» мужчина держал мушкет по команде «к осмотру» и смотрел прямо перед собой. Все было совершенно правильно, но никто, кроме него, в шеренге так не стоял. Более чем подготовленные ополченцы обычно не видели смысла скрупулезно исполнять воинский устав. Взглянув на неподвижного солдата, я прошла мимо... и обернулась.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — воскликнула я, и лишь по чистой случайности Джейми меня не услышал, поскольку отвлекся на внезапно прибывшего курьера.

Быстро сделав два шага назад, я наклонилась и заглянула под опущенные поля грязной шляпы. Лицо под ней — с резкими чертами и мрачным, не предвещающим ничего хорошего, сердитым взглядом — было мне отлично знакомо.

— Дьявол вас раздери, — прошептала я, хватая его за рукав. — Что вы здесь делаете?

— Вы бы не поверили мне, если бы я вам сказал, — не дрогнув ни одним мускулом, прошептал он в ответ. — Проходите дальше, дорогая.

Совершенно ошарашенная, я, наверное, так и сделала бы, но мое внимание привлекла маленькая фигурка, кравшаяся за шеренгой и попытавшаяся скрыться за колесом повозки.

— Джермейн! — крикнула я, и Джейми обернулся, широко раскрыв глаза.

Джермейн на секунду замер, потом кинулся бежать, но было поздно: лейтенант Шнелль[232], оправдывая свою фамилию, кинулся за шеренгу и схватил мальчика за руку.

— Ваш, сэр? — спросил лейтенант, с интересом переводя взгляд с Джейми на Джермейна и обратно.

— Мой, — ответил Джейми тоном, от которого даже у мужчин кровь застывала в жилах. — Какого дьявола...

— Я ординарец! — гордо заявил Джермейн, стараясь освободиться от хватки лейтенанта Шнелля. — Я должен быть здесь!

— Нет, не должен, — заверил его дед. — И как это «ординарец»? Чей?

Джермейн тут же взглянул в сторону Джона, а потом, осознав ошибку, отвел глаза, но было уже поздно. Сделав один широкий шаг, Джейми оказался рядом с Джоном и сорвал с его головы шляпу.

Только тот, кто хорошо знал лорда Джона, мог узнать его. Один его глаз закрывала черная фетровая повязка, а другой был почти не виден под грязью и синяками. Он обрезал свои роскошные светлые волосы, оставив не больше дюйма в длину, и, судя по всему, натер их грязью.

С завидным самообладанием Грей почесал голову и вручил Джейми мушкет.

— Я сдаюсь вам, сэр, — четко произнес он. — Вам, лично. Как и мой ординарец, — добавил Джон, опустив руку Джермейну на плечо.

Совершенно ошеломленный лейтенант Шнелль, будто обжегшись, отдернул от Джермейна руку.

— Я сдаюсь, сэр, — торжественно сказал Джермейн и отдал честь.

Я никогда не видела, чтобы Джейми терял дар речи, — не случилось этого и сейчас, но он был близок к этому. С шумом втянув воздух через нос, он повернулся к лейтенанту Шнеллю.

— Лейтенант, препроводите пленных к капитану МакКорклу.

— Э-э... — извиняющимся тоном произнесла я.

Из-под поднявшихся бровей в меня впился суровый взгляд голубых глаз.

— Он ранен, — заметила я так кротко, как только могла, быстро указав на Джона.

На мгновение губы Джейми сжались, но потом он кивнул.

— Отведите пленных... И миссис Фрейзер, — полагаю, что только моя повышенная чувствительность позволила уловить по-особенному подчеркнутое «миссис Фрейзер», — в мою палатку, лейтенант.

Чуть слышно вздохнув, Джейми обернулся к Джону.

— Я принимаю вашу сдачу, полковник, — с ледяной вежливостью произнес он. — И ваше честное слово. Я зайду к вам позже.

Последующий его поворот к нам троим спиной иначе, чем «демонстративный», назвать было нельзя

***

— БОГА РАДИ, ЧТО случилось с вашим глазом? — поинтересовалась я.

Джон сидел на койке в моей маленькой медицинской палатке. Ее клапан был откинут, чтобы впустить как можно больше света. Глаз опух и открывался только наполовину. В том месте вокруг глаза, где раньше находилась фетровая повязка, осталось липкое черное кольцо. Кожа представляла собой жуткую смесь пятен зеленого, багрового и отталкивающе-желтого оттенков. Сам глаз был красным, как нижняя фланелевая юбка, и, судя по тому, как были раздражены веки, слезы, практически не переставая, текли уже достаточно продолжительное время.

— Ваш муж врезал мне кулаком, когда я сказал, что переспал с вами, — совершенно спокойно ответил Джон. — Надеюсь, он не предпринял столь же жестоких действий во время вашего воссоединения?

Если бы я умела убедительно издавать шотландские звуки, я бы воспроизвела один из них. А так я просто пристально посмотрела на Грея.

— Я категорически отказываюсь обсуждать с вами моего мужа, — сказала я. — Ложитесь же, будь вы неладны!

Морщась, Джон вытянулся на койке.

— Он сказал, что ударил вас дважды, — заметила я, наблюдая за его гримасами. — Куда второй раз?

— По печени.

Джон осторожно дотронулся до низа живота. Подняв рубашку, я осмотрела повреждения, которые представляли собой еще одно впечатляющее скопление синяков вокруг нижних ребер и такие же синие полосы, направленные к подвздошному гребню и даже ниже.

— Здесь нет печени, — сообщила я. — Она с другой стороны.

— О. — Джон удивился. — Правда? Вы уверены?

— Да, — подтвердила я. — Я врач. Дайте мне взглянуть на ваш глаз.

Он откинулся назад и, не сопротивляясь, уставился на полотняную крышу палатки, когда я, не дожидаясь согласия, раздвинула веки как можно шире. Склера и конъюнктива были так сильно воспалены, что даже от тусклого света слезы потекли градом. Я подняла два пальца.

— Два, — прежде, чем я задала вопрос, ответил Джон. — И перед тем как вы предложите мне посмотреть влево-вправо, вверх-вниз... Я не могу... Я могу видеть, хотя изображение немного расплывчато, а еще оно двоится, что очень неприятно... Но двигать глазом у меня не получается. Доктор Хантер выдвинул предположение, что некая мышца была зажата какой-то костью. Ему не хватило знаний, чтобы разобраться с этим.

— Я польщена, что вы считаете, что я с этим справлюсь.

— Я безраздельно верю в ваши способности, доктор Фрейзер, — вежливо сказал Грей. — Кроме того, есть ли у меня выбор?

— Нет. Лежите спокойно, вот так... Джермейн!

Уголком глаза я заметила предательское колыхание розового ситца, и в палатку с немного виноватым видом бочком проскользнул беглец.

— Только не говори о том, что у тебя под рубашкой, — предупредила я, заметив одну или две подозрительные выпуклости. — Не хочу быть соучастником преступления. Нет, подожди... оно живое?

Будто сомневаясь, Джермейн потыкал в выпуклость. Так как движения не было, мальчик потряс головой.

— Нет, бабушка.

— Хорошо. Иди сюда и подержи это, ладно?

Я вручила Джермейну свое карманное зеркальце. Потом приладила клапан палатки так, чтобы проникающий внутрь луч света, отраженный от зеркала в руке мальчика, попадал прямо в пострадавший орган. Когда свет ударил в глаз Джону, он чуть вскрикнул, но, вцепившись в края койки, послушно оставался неподвижным, несмотря на ужасное слезотечение. Все к лучшему: слезы смоют бактерии и, возможно, помогут сдвинуть глазное яблоко.

«Скорее всего, Денни прав», — думала я, выбирая самый маленький каутер и аккуратно запуская его под нижнее веко. Инструмент был плоский, гладкий, в форме лопатки — лучшее, что я могла подобрать для этой задачи. Вверх глазное яблоко совсем не двигалось. Джон бледнел от малейшего надавливания. Я только чуть-чуть могла подвигать глазное яблоко в стороны. Принимая во внимание чувствительность лица Джона сразу под глазом, у меня в голове начала складываться картина травмы. Подобный перелом обычно называют «взрывным» или «перелом нижней стенки глазницы при тупой травме глаза». Тонкая кость нижней стенки глазницы была сломана, и ее кусочек вместе с нижней прямой мышцей глаза сместились вниз, в гайморову полость. Край мышцы оказался зажатым в трещине, лишив таким образом глазное яблоко подвижности.

— Чертов кровожадный долбаный шотландец, — выругалась я, выпрямляясь.

— Он не виноват, — заметил Джон. — Я разозлил его.

Его голос звучал преувеличенно бодро, и я холодно посмотрела на него.

— Вами я тоже недовольна, — сообщила я. — Будет больно, но так вам и надо. Как, во имя Господа, вы... Нет, сейчас мне не надо объяснять. Я занята.

Со смиренным видом Джон сложил руки на животе. Джермейн хихикнул, но под моим взглядом умолк.

Крепко сжав губы, я наполнила шприц (так получилось, что тот самый шприц для пениса от мистера Фентимана оказался кстати) солевым раствором, чтобы промыть глаз, и выбрала небольшой игольчатый пинцет. Я еще разок осмотрела поле деятельности с помощью своей самодельной лопатки и приготовила маленькую изогнутую иглу с влажным, очень аккуратно обрезанным кетгутом. Возможно, мне удастся обойтись без ушивания прямой мышцы: все зависит от того, сильно ли поврежден ее край из-за длительного ущемления и как мышца будет восстанавливаться после освобождения. Но нить на всякий случай лучше иметь под рукой. Отек был очень большим, и я надеялась, что необходимости в данной манипуляции не будет... Но ждать несколько дней, пока он спадет, я не могла.

Меня не так беспокоила процедура немедленного вправления перелома и восстановления нормального положения мышцы, как возможность адгезии[233] в будущем. Для выздоровления глаз должен быть полностью обездвижен, но это же могло вызвать и прирастание мышцы к орбите и повлечь совершенную неподвижность глаза в буквальном смысле. Мне требовалось нечто скользкое, чтобы смазать поверхность, нечто биологически инертное и не раздражающее. В мое собственное время были бы использованы капли стерильного глицерина, сейчас же...

Возможно, яичный белок? «Скорее всего, нет», — решила я: от тепла тела он может свернуться. Тогда что же?

— Джон!

Услышав позади изумленный возглас, я обернулась с иглой в руке. В ужасе таращась на моего пациента, прямо на пороге палатки стоял щеголеватый джентльмен в элегантном парике и серо-голубом бархатном камзоле.

— Что с ним случилось? — заметив меня в тени, поинтересовался Перси Бошан.

— Ничего серьезного, — ответила я. — А вы...

— Вон, — произнес Джон.

Никогда раньше я не слышала у него такого голоса. Он сел, уставившись на вошедшего таким суровым взглядом, какой только мог получиться с одним ярко-красным глазом, из которого непрерывно текли слезы.

— Сейчас же.

— Ради Бога, что ты здесь делаешь? — поинтересовался Бошан. Его произношение было английским, но с легким французским акцентом. Он сделал шаг вперед и понизил голос. — Надеюсь, ты не стал бунтовщиком?

— Нет, черт возьми! Я сказал: вон.

— Боже милосердный, ты хочешь сказать, ты... Что, дьявол тебя побери, с тобой произошло?

Теперь Перси подошел достаточно близко, чтобы лицезреть картину полностью: грязные обрезанные волосы, грязная оборванная одежда, грязные ноги в чулках с дырами на большом пальце и пятке, и перекошенное лицо с полным ненависти взглядом налитого кровью глаза.

— Так, послушайте, — начала я, решительно поворачиваясь к Перси, но меня прервал Джермейн.

— Это он в прошлом году искал папà в Нью-Берне, — сообщил он.

Мальчик опустил зеркало, с интересом наблюдая за развитием событий.

— Grand-père[234]считает его проходимцем.

Перси бросил на Джермейна испуганный взгляд, но с завидной скоростью вернул самообладание.

— А, владелец необычных лягушек, — улыбнулся он. — Припоминаю. Их звали Питер и Саймон? Желтая и зеленая.

Джермейн вежливо поклонился.

— У месье прекрасная память, — изысканно вежливо ответил он. — Что вам нужно от моего папà?

— Отличный вопрос, — сказал Джон, прикрывая одной рукой травмированный глаз, чтобы лучше разглядеть месье Бошана.

— Да, вопрос хороший, — мягко проговорила я. — А ну-ка сядьте, мистер Бичем и потрудитесь объясниться, черт возьми. А вы, — добавила я, твердо беря Джона за плечи, — Ложитесь.

— Это может подождать, — резко произнес Джон, сопротивляясь моей попытке уложить его. Он спустил ноги с края койки. — Что ты здесь делаешь, Перси?

— О, вы же знаете его, да? — Я начинала злиться.

— Конечно. Он — мой брат. Вернее, был им.

— Что?! — хором воскликнули мы с Джермейном.

Мальчик посмотрел на меня и хихикнул.

— Мне казалось, у вас только один брат — Хэл, — опомнилась я.

Я переводила взгляд с Джона на Перси и обратно. И если Джон с Хэлом были похожи как две капли воды, то у Джона с Перси не находилось ничего общего.

— Сводный брат, — еще резче пояснил Джон. Он подобрал ноги, готовясь встать. — Пошли, Перси.

— Вы никуда не пойдете, — я чуть повысила голос.

— И как вы думаете помешать мне?

Джон поднялся на ноги, немного покачиваясь, пока пытался сфокусировать взгляд. Прежде, чем я смогла ответить, мистер Бичем бросился вперед и схватил Джона за руку, чтобы не дать ему упасть. Джон яростно отшатнулся, почти упав назад, наткнувшись на койку. Но он удержался и остался стоять, зло глядя на Бичема. Его кулаки были наполовину сжаты.

Бичем смотрел на него также прямо, а воздух вокруг них казался... наэлектризованным. «О, — меня неожиданно осенило, когда я разглядывала их двоих. — О!»

Должно быть, я немного шевельнулась, так как взгляд Бичема скользнул по моему лицу. Что бы он там ни увидел, это испугало его. Потом он пришел в себя и, насмешливо улыбнувшись, поклонился.

— Мадам, — сказал он и продолжил на превосходном английском, лишенном какого бы то ни было акцента, — Джон действительно мой сводный брат. Хотя мы и не разговаривали... какое-то время. Я здесь по приглашению маркиза де ла Файетта... Помимо всего прочего. Позвольте мне отвести милорда к маркизу. Обещаю вернуть его в целости.

Перси улыбнулся мне: дружелюбный и уверенный в собственном немалом обаянии.

— Милорд является военнопленным, — очень сухо произнес позади Бичема голос с шотландским акцентом. — Я за него отвечаю. Мне очень жаль, сэр, но он должен остаться здесь.

Перси Бичем обернулся, в изумлении уставившись на Джейми, который с совершенно непримиримым видом загораживал вход в палатку.

— А мне все еще хочется знать, зачем ему нужен был папà, — сказал Джермейн, с подозрением нахмурив маленькие русые брови.

— Мне бы тоже хотелось это узнать, месье, — согласился Джейми. Пригнувшись, он вошел внутрь, и указал на табурет, которым я обычно пользовалась. — Прошу садиться, сэр.

Перси Бичем смотрел то на Джейми, то на лорда Джона. Выражение его лица стало спокойным и невыразительным, хотя живые темные глаза выдавали напряженную работу мысли.

— Увы, — его легкий французский акцент вернулся. — Я приглашен к маркизу... и генералу Вашингтону... прямо сейчас. Я уверен, вы простите меня. Bonjour, Mon Général[235]

Высоко подняв голову, он шагнул ко входу палатки, в последний момент обернувшись с улыбкой к Джону.

— Au revoir, mon frère[236].

— Это вряд ли.

***

ПОСЛЕ ВЕЛИЧЕСТВЕННОГО УХОДА Перси Бичема никто не двигался в течение девяти ударов пульса (я считала). Наконец, громко выдохнув, Джон резко сел на койку. Перехватив мой взгляд, Джейми слегка кивнул и опустился на табурет. Все молчали.

— Grand-père, не надо снова бить его, — прерывая молчание, серьезно произнес Джермейн. — Он очень хороший; я уверен — он не будет больше спать с бабушкой теперь, когда для этого вернулся ты.

Джейми уничтожающе посмотрел на Джермейна, но его губы дрогнули. Со своего места за койкой мне было видно, как шея Джона стала малиновой.

— Я крайне обязан милорду за его заботу о твоей бабушке, — сказал Джейми Джермейну. — Но, если ты надеешься, что твои нахальные замечания о старших спасут твою задницу — подумай еще раз.

Джермейн неловко дернулся, но закатил глаза и поглядел на лорда Джона с выражением: «стоило попробовать».

— Сэр, я признателен вам за ваше доброе мнение, — ответил Джон Джейми. — И готов ответить вам тем же, но, уверен, вы осознаете, что одни только добрые намерения не освобождают от последствий опрометчивых поступков.

Джейми начал краснеть столь же интенсивно, как и Джон.

— Джермейн, — сказала я. — А ну-ка ступай. О... Посмотри, не можешь ли ты найти мне немного меда?

Удивленные столь очевидной нелогичностью, все трое посмотрели на меня.

— Он вязкий, — я слегка пожала плечами. — И антибактериальный.

— Ну конечно, — как-то безнадежно пробормотал себе под нос Джон.

— Что такое «вязкий»? — заинтересовался Джермейн.

— Джермейн, — угрожающе сказал его дед, и мальчик поспешно исчез, не дожидаясь разъяснений.

Оставшиеся глубоко вздохнули.

— А теперь ложитесь. — велела я Джону, не дожидаясь, когда будет сказано еще что-нибудь, достойное сожаления. — Джейми, у тебя есть минутка? Мне нужно, чтобы кто-нибудь подержал зеркало, пока я разберусь с его глазом.

Замешкавшись не более чем на мгновение, оба подчинились. Друг на друга они не смотрели. Я была почти готова. Когда я установила руку Джейми в нужную позицию, и луч света сфокусировался на глазу, я еще раз увлажнила глазное яблоко и глазницу солевым раствором, потом им же тщательно смочила пальцы.

— Мне нужно, чтобы вы оба совершенно не двигались, — сказала я. — Извините, Джон, но другого способа нет, и если нам повезет, то все случится быстро.

— Да, раньше я уже это слышал, — пробормотал Джейми, но умолк, когда я искоса взглянула на него.

Я боялась использовать пинцет из страха проткнуть глазное яблоко, и потому раздвинула веки поврежденного глаза Джона пальцами левой руки, сжав яблоко и запустив кончики пальцев правой как можно глубже в глазницу.

Потрясенный, Джон сдавленно вскрикнул. Джейми ахнул, но зеркала не выронил.

Не много в мире есть таких же скользких вещей, как мокрое глазное яблоко. Я пыталась давить на него как можно легче, но это было бесполезно: из-за слабого давления глазное яблоко выскочило у меня из пальцев, будто смазанная маслом виноградина. Я сжала зубы и предприняла следующую попытку, ухватив сильнее.

В четвертый раз мне удалось так схватить яблоко, что можно было попытаться повернуть его в глазнице. Мне не вполне удалось это действие, но, по крайней мере, я поняла, каким образом все можно сделать.

Пять минут спустя крепко вцепившийся в поручни койки Джон дрожал как бланманже, Джейми вполголоса молился на гэльском, и все втроем мы обливались потом.

— Еще раз, — я перевела дыхание и, вытерев пот с подбородка тыльной стороной ладони, вновь намочила пальцы. — Если у меня ничего не получится, мы отдохнем и продолжим позже.

— О, Боже, — сказал Джон.

Он ненадолго закрыл оба глаза, тяжело сглотнул и широко, как только мог, открыл глаза, которые так сильно слезились, что слезы стекали по вискам.

Я почувствовала, как Джейми позади меня чуть шевельнулся. Зеркало немного сдвинулось, — но я видела, что он оказался ближе к койке, и его нога прижалась рядом с тем местом на поручнях, куда вцепились пальцы Джона. Готовясь, я несколько раз сжала пальцы, быстро вознесла молитву святой Клэр, покровительнице людей, страдающих глазными болезнями, и запустила пальцы как можно глубже в глазницу.

К этому моменту у меня в мозгу сложилась очень четкая картина перелома: темная линия ниже поврежденной конъюнктивы, а в нее вклинивается линия нижней прямой мышцы глаза. Прежде, чем мои пальцы соскользнули, я сделала небольшой резкий поворот — и почувствовала, что мышца со щелчком освободилась. Тихо застонав, Джон задрожал всем телом.

— Слава Богу! — воскликнула я и в истинном облегчении засмеялась.

На моих пальцах оказалось немного крови, и я вытерла их о фартук. Джейми вздрогнул и отвел взгляд.

— А теперь что? — спросил он, старательно избегая смотреть на Джона.

— Что теперь... О.

Я на минуту задумалась, потом покачала головой.

— Несколько часов он должен полежать с повязкой на глазу. В идеале — день или два. Если Джермейн найдет мне немного меда, я смажу глазницу, чтобы избежать адгезии.

— Я имел в виду, — терпеливо сказал Джейми, — должен ли он находиться под наблюдением врача?

— Не постоянно, — ответила я, критически оглядывая Джона. — Кому-нибудь, я имею в виду себя, надо осматривать его глаз время от времени, но на самом деле больше ничего сделать нельзя. Отечность и синяки пройдут сами собой. А зачем ты это спрашиваешь? Что ты собираешься с ним делать?

Джейми слегка разочарованно махнул рукой.

— Я бы передал его в штаб Вашингтона для допроса, — ответил он.

— Но я сдался вам лично, — немедленно откликнулся Джон. Он взглянул на меня здоровым глазом. — Это означает, что он отвечает за меня.

— Да, благодарю вас за это, — раздраженно глядя на Джона, пробормотал Джейми.

— Ну, вы же и ему не собираетесь сообщить что-нибудь полезное, не так ли? — я дотронулась до лба Джона. Слегка горячий, но лихорадка не сильная. — Вроде сути ваших отношений с недавно появившимся мистером Бичемом?

Джейми коротко фыркнул.

— Я прекрасно знаю, что за отношения у него с тем содомитом, — откровенно заявил он, бросив на Джона пронизывающий взгляд. — Вы же не хотите рассказать, что он здесь делает, не так ли?

— Нет, — с готовностью согласился Джон. — Хотя, даже если я бы и рассказал, вам бы это совершенно не помогло.

Джейми кивнул, очевидно, не ожидая ничего другого, и поднялся с решительным видом.

— Ну что ж, в таком случае. У меня есть свои дела, у тебя — свои, Сассенах. Если хочешь — подожди Джермейна, и когда закончишь с медом, скажи мальцу, что он отвечает за милорда. Джермейн не должен покидать его ни при каких обстоятельствах, если только ты или я не разрешим ему. А если еще раз объявится месье Бичем, то Джермейн должен слышать каждое слово. Он говорит по-французски совершенно свободно, — обратился он Джону. — А если вы попытаетесь подкупить моего внука...

— Сэр! — Джона покоробило одно только это предположение.

— Ммфм, — мрачно высказался Джейми и ушел.

### Глава 62. Ты не нравишься мулу


Иллюстрация: Бинни Сандра. «Мул».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

После всего произошедшего я совершенно не знала, о чём говорить с Джоном. Он тоже казался растерянным, но справился с неловкой ситуацией, просто закрыв глаза и притворившись спящим. Уйти и оставить его я не могла, — хотя бы до тех пор, пока Джермейн не вернётся с мёдом (если, конечно, он его найдёт, но я верила в его способности).

Что ж, нет смысла сидеть без дела. Достав ступку и пестик, я принялась растирать корень горечавки и чеснок для антибактериальной мази, — заняла руки, но не отключила голову, и мысли носились по кругу, словно белка в колесе.

В данный момент у меня было две причины для тревоги, и с одной из них — неумолимым предчувствием надвигающейся битвы — я ничего не могла поделать. Ощущение это я знала очень хорошо, его нельзя спутать ни с чем.

Джейми в открытую не сказал мне о предстоящем сражении, видимо, потому, что ещё не получил письменных приказов; но и без слов всё было так же очевидно, как если бы об этом прокричал городской глашатай. Армия скоро выступит в поход.

Я украдкой взглянула на Джона: скрестив руки на животе, он лежал, будто надгробная статуя. Для полноты картины не хватало только маленькой собачки, свернувшейся калачиком у его ног. Как по мне, так похрапывающий под койкой Ролло вполне сойдёт.

Разумеется, другим поводом для беспокойства стал Джон. Я понятия не имела, как Грей оказался здесь, но многие видели, как он сдался, и к ночи об этом станет известно всем. И как только это произойдёт...

— Надеюсь, вы не сбежите, если я отлучусь на минуту? — голос мой прозвучал достаточно резко.

— Нет, — ответил Джон, не открывая глаз. — Я дал слово. Кроме того, из лагеря мне не выбраться, — добавил он.

Снова повисла тишина, нарушаемая жужжанием большого шмеля, случайно залетевшего в палатку, отдалёнными выкриками, барабанной дробью, под которую солдаты занимались строевой подготовкой, и другими негромкими звуками муштры и повседневной лагерной жизни.

Правда, можно было найти и положительную сторону в сложившейся ситуации: я понимала, что приближающаяся битва, вероятнее всего, отменяла официальный интерес к Джону. Но не переставала задаваться вопросом, что, чёрт возьми, Джейми будет с ним делать утром, когда армия снимется и уйдёт из лагеря?

— Grand-mère, Grand-mère![237]

В палатку ворвался Джермейн, и Ролло, который и ухом не повёл во время визита Перси Бошана, с оглушительным лаем вскочил навстречу, едва не перевернув койку вместе с лежавшим на ней Джоном.

— Тише, фу! — крикнула я, и, видя, как пёс дико озирается по сторонам, схватила его за загривок. — Какого чё... то есть, какого дья... В чём дело, Джермейн?

— Я видел его, бабушка! Я видел его! Мужчину, укравшего Кларенса! Пойдём быстрее! — и, не дожидаясь ответа, он повернулся и выскочил из палатки.

Джон приподнялся, чтобы сесть, и я рукой ощутила, как Ролло напряг мускулы.

— Сидеть! — сказала я, адресуя свои слова обоим. — Ни шагу отсюда, чёрт побери!

***

ПОТ ГРАДОМ ЛИЛСЯ по шее, а волоски на руках вздыбились. Шляпу я надеть позабыла, и солнце обжигало лицо. К тому моменту, когда я догнала Джермейна, сердце тяжело колотилось, — как от жары, так и от переполнявших меня эмоций.

— Где...

— Вон там, бабушка! Здоровущий ублюдок, у него ещё рука платком завязана. Это наверняка Кларенс его укусил, — добавил Джермейн радостно.

Ублюдок, о котором шла речь, оказался огромным, — раза в два больше меня и с головой, похожей на тыкву. Он сидел на земле в тени дерева, которое я называла «госпитальным», — потирал руку, завёрнутую в платок, и свирепо пялился по сторонам. Стоящие кучкой люди (судя по их сгорбленным позам и поникшим лицам, они дожидались медицинской помощи) держались от него на расстоянии, лишь время от времени поглядывая на него с опаской.

— Тебе лучше не попадаться ему на глаза, — пробормотала я Джермейну.

Не услышав ответа, я оглянулась, но, будучи благоразумным ребёнком, он уже ловко скрылся из виду... Вот хитрюга!

Улыбаясь, я подошла к небольшой группе больных. В основном это были женщины с детьми. Я не знала никого из них по именам, но меня они, несомненно, знали и, кивая головами, бормотали приветствия, одновременно косясь на человека под деревом. «Осмотрите сначала его, пока он не натворил бед», — безмолвно просили они. Призыв ощущался так же явственно, как и исходящая от мужчины ярость еле сдерживаемого насилия.

Откашлявшись, я подошла к этому мерзавцу, не представляя, что же в конце концов, я должна ему сказать. «Что ты сделал с мулом Кларенсом?» или «Как ты посмел ограбить моего внука и оставить его одного в глуши, ты, чёртов ублюдок?»

Но ограничиться обычными фразами было самым разумным.

— Доброе утро. Я миссис Фрейзер. Что с вашей рукой, сэр?

— Грёбаный мул прокусил её до самой кости, чёрт побери его вонючую шкуру, — быстро ответил мужчина и злобно посмотрел на меня из-под исполосованных шрамами бровей. Рубцы покрывали и костяшки его пальцев.

— Позвольте мне посмотреть...

Не дожидаясь разрешения, я взяла его за запястье (оно было волосатое и горячее) и размотала платок. От засохшей крови ткань затвердела, — и немудрено.

Кларенс, — если это и в самом деле был он, — действительно укусил мужчину до кости. Травмы, нанесённые зубами лошадей и мулов, могут оказаться серьёзными, но обычно остаются только огромные синяки. У семейства лошадиных мощные челюсти, но передние зубы предназначены для того, чтобы срывать траву, и так как в большинстве случаев животное кусает через одежду, то кожа остаётся неповреждённой. Но в принципе, и такими зубами можно причинить довольно тяжёлые увечья, и Кларенс это сделал...

Лоскут кожи с приличным куском плоти (около трёх дюймов шириной) был частично отделён, и сквозь тонкий жировой слой я видела блеск сухожилия и красную мембрану, покрывающую лучевую кость. Рану нанесли недавно, но кровотечение уже прекратилось, если не считать того, что слегка сочилось по краям.

— Хм-м, — неопределённо произнесла я и перевернула его руку ладонью вверх. — Можете сжать пальцы в кулак?

У него получилось, но безымянный палец и мизинец согнулись не полностью. Тем не менее, они двигались, а значит сухожилие не пострадало.

— Хм-м, — повторила я и полезла в свою сумку за бутылочкой с солевым раствором и зондом.

Солевой раствор менее болезненный для дезинфекции, чем разбавленный спирт или уксус, — да и разжиться солью проще — по крайне мере, живя в городе. Крепко держа огромное запястье, я залила жидкость в рану.

Мужчина проревел как раненый медведь, и ждущие своей очереди все как один отступили на несколько шагов назад.

— Весьма свирепый мул, — незлобиво отметила я, когда пациент успокоился, тяжело дыша. Лицо его помрачнело.

— Вот только доберусь до него и... забью эту проклятую говножопую скотину до смерти, — сказал погонщик, щеря на меня свои жёлтые зубы. — Сдеру с него шкуру, а мясо продам.

— О, я бы не советовала, — возразила я, с трудом сдерживая гнев. — Не стóит нагружать повреждённую руку: это может привести к гангрене.

— Гангрене?

Он не побледнел, — учитывая температуру, это было невозможно, — но я определённо привлекла его внимание.

— Да, — вежливо продолжала я. — Полагаю, вы видели гангрену? Плоть начинает гнить и становится зелёной, появляется отвратительный запах, конечности разлагаются, человек умирает в течение нескольких дней... Ну, примерно так.

— Видал, — пробормотал он, уставившись на свою руку.

— Ну-ну, — сказала я успокаивающе, — мы же с вами сделаем всё возможное, правда?

В подобных обстоятельствах я обычно предлагаю пациенту укрепить свои силы любым имеющимся в наличии алкоголем, а благодаря маркизу у меня имелся неплохой запас французского бренди. Но в нынешней ситуации я отказалась проявлять милосердие.

Я решила, что, пожалуй, в предстоящие несколько минут Гиппократ может закрыть глаза на всё происходящее. И хотя я ему клятву давала, — «Не навреди», и всё такое, — много ли вреда можно причинить, вооружившись лишь двухдюймовой хирургической иглой да ножницами для рукоделия?

Я зашивала рану настолько медленно, насколько возможно, время от времени заботливо поливая её соляным раствором, и не забывая украдкой поглядывать по сторонам в ожидании помощи. Джейми вместе с Вашингтоном и другими старшими офицерами разрабатывали стратегию предстоящего сражения: я не могла позвать его, чтобы он разобрался с вором, укравшим мула.

Йен на своём пони где-то пропадал, следя за арьергардом британской армии. Ролло остался с лордом Джоном. Рейчел вместе с Денни и Дотти уехали на квакерской повозке в ближайшую деревню за припасами. Я мысленно пожелала им удачи, поскольку, как только армия останавливалась на привал, фуражиры генерала Грина разбегались по окрестностям, как саранча, разоряя все фермы и амбары, встречавшиеся на их пути.

Пациент не переставал сыпать проклятиями, но делал это без особого вдохновения, не выказывая ни малейшего признака, что может неожиданно и очень кстати свалиться в обморок. То, что я делала с его рукой, вряд ли улучшит ему настроение. А что, если он и в самом деле намеревался сразу, не колеблясь, пойти и забить Кларенса до смерти?

Будь Кларенс на свободе, я бы поставила на победу мула, но, вероятнее всего, он привязан или стреножен. Но с другой стороны... И тут страшная мысль пронзила меня. Я поняла, где сейчас находится Джермейн, и что делает или пытается сделать.

— Иисус твою Рузвельт Христос, — пробормотала я, и, пытаясь скрыть явственно проступившее выражение ужаса на своём лице, склонилась пониже над пострадавшей рукой.

Джермейн чрезвычайно талантливый карманник, но украсть мула у отряда погонщиков...

Как там говорил Джейми? «Его поймают на краже и повесят или выпорют до полусмерти, и я ничего не смогу сделать, чтобы это остановить». Погонщики такие, какие есть: они не станут дожидаться военного правосудия, а просто свернут мальчишке шею, да и дело с концом.

Я с усилием сглотнула и мельком огляделась вокруг, пытаясь понять, где располагается их лагерь? Если бы только я могла увидеть Джермейна...

Джермейна я не обнаружила. Вместо него я увидела Перси Бошана. Устроившись в тени ближайшей палатки, он не отводил от меня задумчивых глаз. Поймав мой взгляд, он тотчас направился ко мне, поправляя камзол. Что ж, не в той ситуации я находилась, чтобы смотреть дарёному коню — или мулу — в зубы.

— Мадам Фрейзер, — с поклоном обратился ко мне Бошан. — Не требуется ли вам помощь?

Да, я чертовски нуждалась в подмоге, ведь не могла же я проводить хирургическую обработку бесконечно. Я бросила быстрый оценивающий взгляд на своего огромного пациента, прикидывая, понимает ли он по-французски.

Очевидно, прав Джейми, говоря, что у меня на лице всё написано, поскольку Перси улыбнулся и непринуждённо заговорил по-французски:

— Не думаю, что этот безмозглый недоносок способен понимать язык ангелов. Он и английским-то владеет не больше, чем надобно, чтобы снять шлюху-сифилитичку, да ещё и слабоумную настолько, чтобы дать ему прикоснуться к себе.

Погонщик продолжал материться: «Вот дерьмо... Дерьмовая херня... Сраный мул... Твою мать, как же болит...»

Я перевела дух и ответила на французском:

— Да, помощь не просто нужна, а крайне необходима, и безотлагательно. Мой внук сейчас пытается выкрасть мула, которого этот кретин у него же и украл. Не могли бы вы отыскать мальчика и увести из лагеря погонщиков, прежде чем его заметят?

— À votre service, madame[238], — без промедления откликнулся Перси, галантно щёлкнул каблуками, и, отвесив поклон, удалился.

***

И СНОВА Я, накладывая повязку, как могла тянула время, опасаясь, что, если мой сквернословящий пациент обнаружит Джермейна у погонщиков, то Перси со своими французскими манерами окажется не на высоте. А если этот ублюдок попытается свернуть Джермейну шею, и я буду вынуждена принимать радикальные меры, то на закрытые глаза Гиппократа рассчитывать не придётся.

Однако за спиной послышался знакомый пронзительный рёв. Я стремительно обернулась и увидела приближающегося Перси, раскрасневшегося и слегка всклокоченного. Он вёл Кларенса, а верхом на муле восседал Джермейн; он заметил моего пациента и лицо мальчишки осветилось мстительным триумфом.

Я поспешно поднялась, шаря в поисках ножа. Погонщик, осторожно ощупывающий свежую повязку на руке, ошеломлённо посмотрел вверх, и, вскочив на ноги, завопил.

— Грёбаное дерьмо, — выпалил он, и, сжав кулаки, рванул навстречу пришедшим.

Надо отдать должное Перси: он не отступил и даже не попятился, хотя и побледнел немного. Передав поводья Джермейну, Бошан, не раздумывая, шагнул вперёд.

— Месье... — начал он.

Мне и в самом деле хотелось бы узнать, что Перси намеревался сказать, но не довелось: погонщик не был расположен к беседе, вместо этого он с ходу двинул здоровенным кулачищем прямо в живот Перси. Тот сложился пополам и упал как подкошенный.

— Чёрт тебя побери... Джермейн! — закричала я.

Потому как Джермейн, ничуть не испугавшись внезапной потери защитника, схватил поводья и попытался хлестнуть погонщика по лицу.

Это, возможно, и могло бы сработать, не вырази он своё намерение так ясно. Однако погонщик вильнул в сторону и потянулся, чтобы ухватить поводья или вцепиться в Джермейна. Столпившиеся вокруг меня люди, начинали понимать, что происходит, кто-то из женщин закричал. И тут уже Кларенс ввязался в происходящее: прижав уши и оскалившись, он лязгнул зубами у самого лица погонщика, едва не откусив ему нос.

***

— ГРЁБАНЫЙ ГОВНОЖОПЫЙ МУЛ!!

Разъярённый мужлан набросился на Кларенса и, вцепившись мёртвой хваткой в шею животного, вонзил зубы прямо в верхнюю губу мула. Кларенс заревел. Женщины завизжали. Джермейн завопил.

И только я молчала: у меня перехватило дыхание. Я проталкивалась сквозь толпу, нащупывая нож в прорези юбки. Но едва я коснулась его рукоятки, как чья-то ладонь опустилась мне на плечо, заставляя замереть.

— Pardon, миледи[239], — произнёс Фергюс.

С пистолетом в руке он целеустремлённо прошагал мимо меня к рвущемуся из поводьев мулу, погонщику, орущему ребёнку, и выстрелил.

На долю секунды воцарилась тишина, но затем крики и вопли возобновились с новой силой: все ринулись к Кларенсу и его спутникам, дабы посмотреть, что же случилось. Поначалу понять, что произошло, было совершенно невозможно. По подбородку погонщика сбегала окровавленная слюна; в полном изумлении он разжал руки и, повернувшись к Фергюсу, выпучил на него глаза. С бóльшим присутствием духа, чем могла бы проявить я, доведись мне оказаться в подобной ситуации, Джермейн ухватил поводья и потащил их изо всех сил, пытаясь заставить Кларенса повернуть голову. Пребывающий в ярости мул отказывался повиноваться.

Фергюс спокойно засунул пистолет за пояс (лишь сейчас я поняла, что он, должно быть, выстрелил в землю у ног погонщика) и заговорил:

— На вашем месте, сэр, я бы поскорее убрался прочь с глаз этого животного. Вы ему явно не нравитесь.

Шум и гвалт прекратился, в толпе засмеялись.

— Понял, Белден? — крикнул стоящий рядом со мной мужчина. — Ты не нравишься мулу. Ну, как тебе это, что скажешь?

Погонщик выглядел малость ошеломлённым, но всё ещё жаждал крови. Сжав со злости кулаки и широко расставив ноги, он исподлобья уставился на толпу.

— Что я скажу? — начал он. — Скажу, что...

И тут двинулся Перси, хоть и не конца оправившийся от удара, но сумевший подняться на ноги. Не раздумывая, он приблизился к погонщику и смачно пнул его по яйцам.

Действие имело успех у публики, — даже мужчина, который, похоже, был приятелем Белдена, разразился хохотом. Погонщик не упал, но, обхватив себя руками, скукожился, будто сухой лист. Перси благоразумно не стал дожидаться, пока тот оклемается, а повернулся и слегка поклонился Фергюсу.

— À votre service, monsieur[240]. Полагаю, что вам, вашему сыну и мулу, конечно, пора удалиться.

— Merci beaucoup[241], предлагаю и вам сделать то же самое tout de suite[242], — ответил Фергюс.

— Эй, — заорал приятель Белдена, перестав смеяться. — Вы не можете увести у нас этого мула.

Фергюс повернулся к нему, величественный, как французский аристократ, которым он, по словам Перси, мог быть.

— Не могу, сэр, — изрёк он, утвердительно склонив голову буквально на четверть дюйма. — Человек не может украсть то, что ему и так принадлежит по праву, вы согласны?

— Согласен... с чем согласен?.. — озадаченно спросил мужчина.

Фергюс не снизошёл до ответа. Приподняв свою тёмную бровь, он сделал несколько шагов и позвал:

— Кларенс! Écoutez-moi![243]

После того, как погонщик, получив по яйцам, пал, Джермейну кое-как удалось усмирить мула, хотя прижатые уши животного выражали всю глубину его недовольства. Однако при звуке голоса Фергюса уши медленно поднялись и повернулись в его сторону.

Фергюс улыбнулся (улыбка у него была необычайно обаятельной, и я услышала, как женщина позади меня невольно вздохнула), затем полез в карман, достал яблоко и ловко насадил на свой крюк.

— Иди сюда, — сказал Фергюс мулу, протягивая правую руку и двигая пальцами, словно собирался почесать ему голову.

Мул больше не обращал внимания на мистера Белдена, который сидел, обхватив колени, будто созерцал своё внутреннее состояние. Кларенс наклонил голову, чтобы взять яблоко, и слегка толкнул Фергюса под локоть, подставляя свой лоб. В толпе раздались звуки заинтересованного одобрения, и я заметила несколько осуждающих взглядов, брошенных в сторону стонущего погонщика.

Чувство дурноты, как перед обмороком, исчезло; тугой узел в животе ослаб. С некоторым усилием я вернула нож в чехол, ухитрившись при этом не проткнуть себе бедро, и вытерла руку о юбку.

— Что же касается тебя, sans crevelle[244], — обратился Фергюс к сыну, и в намеренно приглушённом голосе прозвучала угроза, — манеру так говорить он явно перенял у Джейми. — Нам придётся кое-что обсудить.

Лицо Джермейна приобрело болезненно желтоватый оттенок.

— Да, папà, — пробормотал Джермейн и склонил голову, избегая грозного взгляда отца.

— Слезай, — велел ему Фергюс, и повернувшись в мою сторону, громко провозгласил: — Мадам Фрейзер, позвольте мне преподнести этого мула в дар лично генералу Фрейзеру, и да послужит сие животное на благо Свободы!

Это было сказано с такой подкупающей искренностью, что кое-кто даже зааплодировал. От имени генерала Фрейзера я благосклонно приняла дар. В завершении действа мистер Белден неуклюже поднялся на ноги и, спотыкаясь, побрёл в лагерь погонщиков, молча уступая мула доблестному делу служения свободе.

Я с облегчением взяла поводья Кларенса, радуясь возвращению животинки. По-видимому, чувства наши были взаимны, потому что он фамильярно пихнул меня в плечо и дружески зафыркал.

Тем временем Фергюс, не двигаясь, смотрел на Джермейна, затем расправил плечи и повернулся к Перси, который всё еще выглядел немного бледным, но успел поправить парик и восстановить самообладание. Перси очень чопорно поклонился Фергюсу, тот глубоко вздохнул и поклонился в ответ.

— Полагаю, нам тоже кое-что надо обсудить, месье, — сказал он, смирившись с неизбежным. — Возможно, чуть позже?

Красивое лицо Перси просветлело.

— À votre service... seigneur[245], — произнес он и снова поклонился.

### Глава 63. Ещё одно применение шприца для пениса


Иллюстрация: Уиллард Арчибальд. «Боевой дух 1776 года Янки Дудль».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

Как ни странно, но Джермейн нашёл мёд, и теперь, когда нервное напряжение спало, суматоха улеглась и мы вновь обрели Кларенса, внук вытащил из-за пазухи своей рубашки большой липкий кусок медовых сот, завёрнутый в грязный чёрный платок.

— Что ты будешь с этим делать, бабушка? — с любопытством спросил он.

Я поместила истекающие мёдом соты в чистую керамическую посудину и взяла в руки тщательно простерилизованный в спирте шприц для пениса. Предназначенный для орошения, а не для проколов, впрыскиватель с его тупым гладким наконечником оказался подходящим инструментом, — и чтобы набрать мёд, и чтобы закапать его в чей бы то ни было глаз. Старательно избегая частичек воска и хорошо различимых крупинок пыльцы, я заполнила его янтарной жидкостью.

— Собираюсь смазать повреждённый глаз милорда, — ответила я. — Фергюс, будь добр, иди сюда, положи руку на лоб лорду Джону и подержи его голову. А ты, Джермейн, не давай больному смыкать веки.

— Я и сам могу подержаться, — раздражённо заявил Джон.

— Тише, — коротко сказала я, присаживаясь на скамеечку рядом с ним. — Невозможно стерпеть и не шевельнуться, когда в глаз тыкают разными штуками.

— Ещё и часа не прошло, как ты совала свои чёртовы пальцы мне в глаз! Я терпел и не двигался!

— Ты ёрзал, — отрезала я. — Не вини себя, от этого невозможно удержаться. А теперь угомонись: не хотелось бы ещё и глазное яблоко повредить этой штукой.

Джон сжал губы и, шумно дыша через нос, позволил Фергюсу и Джермейну зафиксировать себя в неподвижном состоянии. Я подумывала развести мёд горячей водой, но из-за жары он и так стал текучим, и я решила, что лучше использовать всю его целительную силу.

— Это антибактериальное средство — то есть, оно убивает микробов, — обратилась я ко всем троим.

Снова использовав каутер, я приподняла глазное яблоко и медленно, капля за каплей, влила под него мёд.

Фергюс и Джермейн, которым я уже не раз рассказывала о микробах, с пониманием закивали, делая вид, что верят в их существование (хотя на самом деле не верили). Джон сначала было открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова закрыл его и резко выдохнул через нос.

— Но в нашем случае, главное достоинство мёда в том, что он вязкий, — продолжала я, обильно смазывая глазное яблоко. — Всё, Джермейн, отпускай. Джон, поморгай. Ну, отлично!

От моих манипуляций глаз, конечно же, начал слезиться, но, даже разбавленный слезой, мёд сохраняет свои свойства. Я видела, как изменился отблеск света на склере, что как раз указывало на наличие тонкого целительного (я надеялась) слоя мёда. Часть его, разумеется, вытекла наружу: янтарные капли скользили по виску прямо к уху, и я промокнула их платком.

— Как ощущения?

Джон несколько раз очень медленно открыл и закрыл глаз.

— Всё как в тумане.

— Ничего страшного, в любом случае, день-другой вам не придётся смотреть этим глазом. Стало легче?

— Да, — явно нехотя признался Джон.

Мы втроём столь радостно выразили своё одобрение, что он даже смутился.

— Тогда, ладно... Садитесь, только осторожно! Закройте глаз и вот, держите это: будете вытирать медовые слёзы.

Я протянула Джону чистый платок, затем размотала длинную полоску марли и, аккуратно приложив к глазнице комок корпии, несколько раз обернула ткань вокруг его головы, заправив концы внутрь повязки. Теперь Джон сильно напоминал одного из персонажей старой картины Арчибальда Уилларда «Боевой дух 76 года», но об этом я умолчала.

— Вот и хорошо, — выдохнув, сказала я, чувствуя удовлетворение от проделанного. — Фергюс, Джермейн, не попытаетесь ли вы найти какую-нибудь еду? Для милорда и себе в дорогу на завтра. Думаю, предстоящий день будет долгим.

— Да и сегодняшний день тоже не из коротких, — сказал Джон.

Моего пациента слегка пошатывало, и я бережно уложила его на кровать; он и не сопротивлялся. Пытаясь найти удобное положение, Джон вытянул шею и, облегчённо вздохнув, опустил голову на подушку.

— Спасибо.

— На здоровье, — ответила я.

Я никак не могла решить, подходящее ли сейчас время, чтобы задавать вопросы, но, Фергюс ушёл, и я сомневалась, что мне представится лучшая возможность спросить.

— Думаю, вряд ли вы знаете, что Персивалю Бошану нужно от Фергюса?

Джон открыл здоровый глаз и посмотрел на меня.

— Хотите сказать, вы не допускаете мысли о том, что Перси считает Фергюса пропавшим наследником огромного состояния? Да, я тоже не верю. И если мистер Фрейзер примет непрошенный совет, я бы настоятельно рекомендовал держаться подальше от месье Бошана, — он снова закрыл глаз.

Сразу же после спасения Кларенса Перси Бошан со всей вежливостью откланялся, сославшись на то, что ему необходимо нанести визит le marquis[246], добавив, однако, что он разыщет Фергюса завтра утром.

— Когда всё успокоится, — добавил он с элегантным поклоном.

Я задумчиво посмотрела на Джона.

— Что он вам сделал? — спросила я.

Не открывая глаз, он плотно сжал губы.

— Мне? Ничего. Абсолютно ничего, — повторил он и лёг на бок, повернувшись ко мне спиной.

### Глава 64. Триста и один


Иллюстрация: @Lottie. «Звездная ночь».

© перевод Фадеева Елена.

Триста человек. Джейми отошел от костра 16-го полка из Нью‑Джерси и остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Три сотни людей, черт побери. А он никогда не возглавлял отряд, в котором было бы более пятидесяти человек. А уж младших командиров и того меньше: не больше одного или двух.

Теперь же у него десять рот ополченцев, каждая со своим капитаном и несколькими неофициально назначенными лейтенантами. А еще, благодаря Ли, у него появился свой собственный штаб: двое адъютантов, секретарь («Ладно, наверное, к этому я смог бы привыкнуть», — думал он, сгибая пальцы искалеченной правой руки), три капитана (один из которых шагал за его плечом, старательно скрывая беспокойство), десять его собственных лейтенантов для связи между ним и ротами под его командованием, повар, помощник повара — и, конечно, хирург у него уже был.

Несмотря на все треволнения этого дня, Джейми улыбнулся, вспомнив выражение лица Ли, когда объяснял, почему ему не нужен армейский хирург.

— Вот как, — сказал Ли, и его длинноносое лицо приобрело озадаченное выражение. Затем, собравшись с мыслями, он побагровел, думая, что ему морочат голову.

Но Джейми оттянул манжету и показал Ли правую руку: старые белые шрамы на пальцах, похожие на крошечные звездочки, там, где когда-то кости проткнули кожу, и широкий рубец, все еще красный, но аккуратный, прямой и ладно зашитый, спускающийся между средним пальцем и мизинцем, обозначая то место, где отсутствующий палец был ампутирован с таким мастерством, что приходилось взглянуть дважды, чтобы понять, почему рука кажется странной.

— Что ж, генерал, ваша жена, похоже, очень искусная рукодельница, — теперь уже Ли ухмылялся.

— Да, сэр, так и есть, — вежливо ответил Джейми. — И с ножом она ловко управляется.

Ли бросил на него язвительный взгляд и растопырил правую ладонь: двух крайних пальцев не хватало.

— Как и джентльмен, который лишил меня моих пальцев. Дуэль, — небрежно добавил он, увидев, как Джейми поднял брови. Ли снова сжал руку. — В Италии.

Джейми ничего не знал о Ли. Этот человек имел честную репутацию, но слыл и хвастуном, а эти качества не часто сочетаются. С другой стороны, он был таким же гордым, как один из верблюдов короля Людовика, и отличался высокомерием, какое порой бывает у человека, знающего себе цену.

План нападения на британский арьергард, первоначально задуманный как молниеносный удар Лафайета и тысячи солдат (Ли побрезговал таким незначительным количеством), стал более детальным, — как бывает всегда, когда у командиров есть время все хорошенько продумать. Как только Вашингтон принял решение, что экспедиционные силы должны состоять из пяти тысяч человек, Ли любезно снизошел до командования этим более подходящим ему числом, оставив Лафайета во главе его собственных меньших сил, пощадив amour‑propre[247] маркиза. Но все — и маркиз, и солдаты — подчинялись Ли. У Джейми были сомнения на этот счет, но кто он такой, чтобы высказывать их вслух.

Он бросил взгляд влево, где неторопливо прогуливались Йен со своим хромающим псом. Первый насвистывал себе под нос, а второй, тяжело дыша от жары, казался огромной косматой тенью в темноте.

— Йен, — как бы между прочим сказал Джейми по‑гэльски, — твои друзья с перьями что-нибудь говорили об Уневатерика[248]?

— Да, дядя, — ответил Йен на том же языке. — Но не очень много, так как знают о нем только понаслышке. Он свирепый воин — или, по крайней мере, так говорят.

— Ммфмм.

Могавки, конечно, были свирепыми войнами и очень ценили личное мужество, но Джейми считал, что они имели весьма отдаленное представление о стратегии, тактике и здравомыслии. Он собирался спросить о Джозефе Брандте, который, вероятно, мог считаться чем-то вроде генерала среди могавков, — в формальном смысле, — но ему помешала возникшая перед ним высокая долговязая фигура.

— Прошу прощения, сэр. Можно вас на пару слов? — обратился мужчина, и, глянув направо и налево на спутников Джейми, добавил: — Наедине.

— Конечно, капитан... Вудсворт, — ответил Джейми, надеясь, что его заминка, пока он припоминал имя этого человека, была достаточно небольшой, чтобы остаться незамеченной.

Он запоминал имена всех капитанов ополчения при знакомстве с ними, насколько возможно, но не всегда мог быстро припомнить их пока.

После секундного колебания он кивнул Йену, чтобы тот шел с капитаном Уивеллом к следующему костру.

— Расскажите им, что назревает, капитан, — сказал Джейми, потому что у следующего костра сидела одна из рот находящаяся в подчинении у Уивелла, — и подождите меня там, хорошо?

— Что назревает? — повторил Вудсворт встревоженно. — Что происходит? Мы выдвигаемся прямо сейчас?

— Пока нет, капитан. Давайте-ка отойдем в сторонку, ладно? Иначе нас затопчут.

Они стояли на тропинке, ведущей от костров к наспех вырытым отхожим ямам; до него доносился исходящий оттуда едкий запах испражнений и негашеной извести.

Отведя Вудсворта в сторону, Джейми сообщил об утренней смене командующего, но заверил, что это не никак не коснется отрядов ополчения под его командованием: они будут получать свои приказы как обычно.

Про себя он подумал, что это не отразится на действиях рот, но может повлиять на то, придется ли им вступить завтра в битву, и выживут ли они, если придется, — как нельзя было и предсказать, с кем их шансы на это выше — с Лафайетом или с Ли. Скорее всего, все решит случай, судьба, а, может быть, сам Господь Бог.

— Итак, сэр, — сказал Джейми. — Вы хотели поговорить со мной?

— Ох, — Вудсворт сделал глубокий вдох и выпрямился, поспешно подбирая слова для своей речи. — Да, сэр. Я хотел узнать о судьбе... э-э... относительно Бертрама Армстронга.

— Бертрама... кого?

— Мужчины, которого вы забрали из моего... э-э... то есть, на построении сегодня утром, с маленьким мальчиком.

Джейми не знал, смеяться ему или злиться. Бертрам, значит?

— На данный момент с этим человеком все нормально, сэр. Он накормлен, и моя жена осмотрела его глаз.

— О, — Вудсворт переступил с ноги на ногу, но не двинулся с места. — Рад это слышать, сэр. Но, я имел в виду... я беспокоюсь за него. О нем ходят толки.

— Не сомневаюсь, что так оно и есть, — сказал Джейми, не скрывая раздражения в голосе. — А что вас беспокоит, сэр?

— Люди из роты Даннинга говорят, что Армстронг — правительственный шпион, что он британский офицер, скрывающийся среди нас. И что при нем нашли офицерский патент и письма. Я... — он замолчал и судорожно вздохнул, а следующие слова вырвались торопливой тирадой. — Я не могу в это поверить, сэр, да и никто из нас тоже. Мы полагаем, что произошла какая-то ошибка, и мы... мы хотим сказать, что мы надеемся, что ничего... скоропалительного не будет предпринято.

— Никто и не предлагал ничего подобного, капитан, — заверил его Джейми, и от волнения его прошиб холодный пот.

Только потому, что у них не было времени. Из-за поспешной подготовки к сражению и обуревавших его собственных чувств, он мог игнорировать эту щекотливую проблему, которую Грей представлял в качестве пленника, но нельзя было откладывать ее решение надолго. Он обязан был немедленно известить Лафайета, Ли и Вашингтона о присутствии Грея, но сделал ставку на неразбериху, царящую в канун предстоящей битвы, чтобы оправдать свою задержку.

Глаза привыкли к рассеянному свету звезд и костра; Джейми видел вытянутое лицо Вудсворта, виноватое, но решительное.

— Уж извините, сэр, но я буду говорить откровенно. Печальный факт заключается в том, что, когда страсти накаляются, могут быть предприняты достойные сожаления действия — непоправимые действия.

Вудсворт громко сглотнул.

— Мне бы не хотелось, чтобы это случилось.

— Вы полагаете, что кто-то может предпринять такие действия? Сейчас?

Джейми оглянулся на окружающие их костры. Он видел движущихся людей, беспокойных, как пламя, темные тени в лесу, но ни бунта, ни вспышки гнева не ощущалось. Гомон разговоров, возбужденные голоса, взрывы смеха и даже пение, однако это была нервозность предвкушения, ожидания, но отнюдь не угрюмый гул толпы.

— Я священник, сэр, — голос Вудсворта стал сильнее, настойчивее. — Я знаю, как люди начинают вести дурные разговоры и как быстро такие разговоры могут перейти в действие. Один лишний глоток выпивки, неосторожное слово...

— Да, вы правы, — признал Джейми, проклиная себя за то, что не подумал о такой возможности.

Он позволил собственным чувствам затуманить разум. Конечно, оставляя тогда Грея, он понятия не имел, что у того при себе офицерский патент, но это не могло служить оправданием.

— Я известил генерала Ли... о мистере Армстронге. Если вы услышите еще какие-нибудь разговоры об этом человеке, то можете сказать, что этим делом занимается командование. Это поможет предотвратить... неофициальные прискорбные происшествия.

Вздох, который с облегчением издал Вудсворт, был почти осязаем.

— Да, сэр, — произнес он с благодарностью. — Я непременно скажу об этом.

Кивнув, мужчина сделал шаг в сторону, но внезапно остановился, пораженный мыслью.

— Ох.

— Да? — нетерпеливо спросил Джейми; он чувствовал, что его со всех сторон яростно атакуют мелкие, но насущные проблемы, и был намерен избавиться хотя бы от этой.

— Надеюсь, вы простите мою настойчивость, генерал. Но мне вдруг пришло в голову — мальчик, который был с Армстронгом. Его зовут Бобби Хиггинс.

Джейми сразу же насторожился.

— Что насчет него?

— Он... я имею в виду Армстронга... мальчик сказал, что ищет своего дедушку, и Армстронг сказал, что знает этого человека... и что его зовут Джеймс Фрейзер...

Джейми прикрыл глаза. Если никто не линчует Джона Грея до рассвета, он задушит его собственными руками.

— Мальчик действительно мой внук, капитан, — произнес он как можно спокойнее, открывая глаза.

Что означает, да, я знаю чертова Берта Армстронга. И если эта маленькая деталь станет известна всем, возникнет множество весьма неудобных вопросов, и задавать их будут люди, которые вправе потребовать ответов.

— Моя жена заботится о нем.

— О. Хорошо. Я просто хотел...

— Проявить заботу. Благодарю вас, капитан. Спокойной ночи.

Вудсворт поклонился и, пробормотав в ответ «Спокойной ночи», исчез в ночи, которую и так нельзя было назвать хорошей, и которая с каждой минутой становилась все хуже.

Джейми одернул мундир и двинулся дальше. Триста человек, до которых нужно донести информацию и которыми надо командовать, поднимать их, вести и контролировать.

Триста жизней в его руках. Триста и еще одна, черт побери.

### Глава 65. Комары


Иллюстрация: Михалак Иоанна. «Джейми и Клэр».

© перевод Момот Валентина.

Когда Джейми появился в круге света от костра, было совсем поздно. Он улыбнулся мне и, не раздумывая, устало сел рядом.

— У нас найдётся что-нибудь поесть? — спросил он.

— Да, сэр, — ответила женщина, которая помешивала еду в котелке. — И вам тоже надо поесть, мадам, — добавила она твёрдо, одним только взглядом давая мне понять, что выгляжу я не самым лучшим образом.

Мне было всё равно, однако я с благодарностью приняла большой ломоть хлеба и миску с чем-то горячим.

Несмотря на волчий аппетит, я едва понимала, что ем. День выдался богатым на события, и времени на то, чтобы утолить голод, абсолютно не оставалось. Если бы Джон, когда я принесла еду для него, настойчиво не потребовал, чтобы я хотя бы десять минут посидела с ним и подкрепилась, у меня бы и маковой росинки не было во рту. Перси Бошан так и не вернулся; я сочла, что это и к лучшему.

В ротах Джейми я по состоянию здоровья забраковала больше двадцати человек: искалеченных, страдающих астмой, неподходящих по причине преклонного возраста. Ещё дюжины три требовали наблюдения: практически здоровые, они имели раны и увечья, полученные в результате пьяных драк или падений. Некоторые всё ещё не протрезвели, и в сопровождении охраны их отправили проспаться.

На мгновение я задумалась, сколько же людей обычно идут в бой, хлебнув алкоголя. Честно говоря, у меня самой было бы сильное искушение напиться, если бы от меня потребовалось сделать то, что предстояло совершить этим мужчинам.

В лагере по-прежнему царила невероятная суматоха, но чувствовавшееся раньше радостное возбуждение превратилось во что-то более сосредоточенное, целенаправленное и рассудительное. Готовились всерьез.

Свои приготовления я закончила — по крайней мере, я надеялась, что всё предусмотрела. Маленький тент для защиты от палящего солнца, тюки с медикаментами, хирургические наборы: каждый с банкой замоченного шовного материала, комом корпии для промокания крови и бутылкой разведённого спирта. Соль у меня закончилась, но я не могла себя заставить пойти приставать к интенданту, чтобы выклянчить хоть немного; попробую сделать это утром. А ещё походная аптечка для оказания неотложной помощи, которую я носила на плече, не расставаясь с ней ни при каких обстоятельствах.

Ночь была тёплой, но я всё равно села поближе к огню: меня знобило, отяжелевшее тело начало медленно впадать в оцепенение, и только тогда я поняла, как вымоталась. Лагерь ещё не полностью погрузился в сон — кое-где вокруг костров велись разговоры, местами слышался металлический скрежет: точились косы и шпаги, но постепенно всё утихало. Когда зашла луна, напряжённость, витавшая в воздухе, спала. Сон сморил даже тех, чьи взбудораженные души не находили себе места накануне предстоящей битвы.

— Иди приляг, — тихо сказала я Джейми и, подавляя стон, встала на ноги. — Долго поспать не удастся, но отдохнуть нужно и тебе, и мне.

— Ладно, пойдём. Но я не хочу спать в палатке, — так же тихо ответил он, поднимаясь вслед за мной. — Там дышать нечем, можно задохнуться.

— Что ж, снаружи полно места, — благородно согласилась я, пытаясь отмахнуться от мысли о том, как будет болеть тело после ночёвки на земле.

Прихватив два одеяла, я, зевая, последовала за Джейми вдоль берега реки, пока мы не нашли укромное местечко под сенью плакучей ивы, чьи низко склонившиеся ветви волочили по воде свои листья.

Здесь оказалось на удивление удобно: на густом ковре из пышной травы можно было расстелить одеяла; вблизи воды чувствовалось движение воздуха, который приятной прохладой ложился на кожу. Я сбросила нижние юбки и освободилась от корсета, и когда восхитительная свежесть мягко всколыхнула мою влажную сорочку, я блаженно потянулась от облегчения.

Раздевшись до рубашки, Джейми принялся натирать лицо и ноги мазью от комаров: целые полчища летающих кровопийц отпугивали от реки других желающих уединиться. Я села рядом с ним и пальцами подхватила небольшое количество пахнущего мятой снадобья. Комары обычно меня не кусали, но чрезвычайно раздражали, когда с противным писком вились вокруг, залетая в рот и нос.

Я улеглась на спину, наблюдая, за тем, как Джейми тщательно смазывает своё тело. Чем явственнее я чувствовала, как неумолимо приближается утро, тем больше мне хотелось забыться хотя бы на короткое время до того, как взойдёт солнце и разверзнется ад.

Закрыв банку, Джейми с тихим стоном вытянулся рядом со мной; чёрные тени листьев подрагивали на его светлой рубахе. Мы повернулись друг к другу и наши губы встретились в слепом ласкающем поцелуе. Улыбаясь и не переставая двигаться, мы пытались теснее прильнуть друг к другу и соединить наши тела. Несмотря на жару, я испытывала потребность прижаться к Джейми.

А его переполняло желание прикоснуться ко мне.

— Неужели, — удивилась я. — Как это вообще возможно?.. Ты весь день на ногах и всё время хотел меня?

— Нет, только последнюю минуту или две, — заверил он. — Прости, Сассенах. Я знаю, ты устала, и не настаиваю... но ничего не могу с собой поделать, хочу тебя отчаянно.

Он ненадолго отпустил мои бёдра, только чтобы задрать рубашку, а я покорно начала освобождаться от пут своей сорочки, подбирая её повыше.

— Я даже не возражаю, если ты уснёшь, пока я буду занят делом, — прошептал Джейми мне на ухо, продвигая руку к вожделенному местечку. — Это не будет долго. Я только...

— Комары загрызут твою задницу, — сказала я. Устраиваясь поудобнее, я заёрзала на ягодицах и развела ноги. — Может, немного намазать тебе... А-ах!

— А-ах? — с удовлетворением подхватил он. — Ну и славно; если ты решила бодрствовать, то конечно...

Я больно ущипнула его за ягодицу, Джейми негромко вскрикнул и, рассмеявшись, лизнул моё ухо. Почувствовав, что я ещё не увлажнилась в полной мере, он потянулся за противомоскитной мазью.

— Ты уверен... — начала я с сомнением. — О-о!

Джейми начал наносить скользкую массу, — не очень умело, но старательно и пылко, и этот его энтузиазм возбуждал даже больше, чем сноровка. К тому же энергичное втирание небольшого количества мятного масла в интимные части тела вызывало весьма оригинальные ощущения.

— Можешь ещё разок вот так охнуть? — попросил он, шумно дыша мне в ухо. — Мне нравится...

Джейми был прав — это и в самом деле не заняло много времени. Мы лежали, и наши тела соприкасались: Джейми полулежал на мне, и я слышала, как его сердце гулко и медленно бьётся возле моей груди. Я обнимала его ногами, не собираясь отпускать, хотя лодыжками и босыми ступнями чувствовала, как порхают и трепещут крохотные насекомые, вьющиеся вокруг его голой плоти и жаждущие обнажённого тела. Ещё теснее прижавшись к Джейми, я раскачивалась, скользя и усиливая своё возбуждение... У меня тоже всё закончилось быстро. Мои подрагивающие ноги расслабились, и я высвободила его.

— Знаешь, что я скажу тебе? — промолвила я, вдыхая густой мятный аромат. — Комары теперь не покусают твой член.

— Да всё равно, даже если эти кровососы утащат меня в своё логово на прокорм своему выводку, — пробормотал Джейми. — Иди ко мне, Сассенах.

Я откинула влажные волосы с лица и удовлетворённо устроилась в уютной впадинке его плеча. Джейми обнял меня. К этому моменту я уже почти растворилась во влажной атмосфере, перестав ощущать границы собственного тела, и окончательно погрузилась в сон.

Я не видела сновидений и даже не ворочалась до тех пор, пока судорога в левой ноге не заставила меня пошевелиться. Джейми немного приподнял руку, и, как только я устроилась поудобнее, снова опустил её. Я поняла, что он так и не смог заснуть.

— Ты как? — невнятно пробормотала я сквозь дрёму.

— Всё хорошо, — прошептал он, убирая волосы с моей щеки. — Поспи ещё, Сассенах. Я разбужу тебя, когда придёт время.

Во рту пересохло и я не сразу смогла произнести:

— Тебе тоже нужно поспать.

— Нет, — возразил он мягко, но решительно. — Нет, сегодня я спать не буду. Скоро в бой... и я вижу сны. Три ночи подряд, и они становятся всё хуже и хуже.

Моя рука, дотоле лежавшая на его животе, невольно потянулась вверх, к его сердцу. Я знала, что Джейми мучают кошмары, и догадывалась, какие видения тревожат его, по тому, что он говорил во сне, и тому, как он просыпался, весь дрожа. «Они становятся всё хуже и хуже».

— Ш-ш-ш, — Джейми склонился и поцеловал мои волосы. — Не беспокойся, девочка моя. Я всего лишь хочу лежать рядом, обнимая и оберегая тебя, и смотреть, как ты спишь. Только тогда я смогу подняться с ясной головой... и сделать то, что должен.

### Глава 66. Боевая раскраска


Иллюстрация: Пикассо Пабло. «Голубка».

© перевод Фадеева Елена.

«NESSUN DORMA»[249]. Пусть никто не спит. Это была песня-ария, как называла ее Брианна, — из известной ей оперы; Бри играла в ней роль в университете, облаченная в китайский наряд. Йен улыбнулся, представив себе свою кузину, которая была выше большинства мужчин, расхаживающей взад и вперед по сцене, шелестя шелковым одеянием. Хотел бы он на это посмотреть.

Он думал о ней с того самого момента, как открыл маленький мешочек из оленьей кожи, в котором лежали краски. Она была художницей, Бри, — и очень хорошей. Кузина собственноручно измельчила пигменты и изготовила для него красную охру, и еще черную и белую краски из угля и сухой глины, а также темно-зеленую из измельченного малахита, а бриллиантовую желтую из желчи буйвола, которого убила вместе со своей матерью. Ни у кого другого не было красок таких насыщенных оттенков, и Йен на секунду пожалел, что нет рядом Поедающего Черепах и некоторых других его братьев из племени могавков, чтобы полюбоваться ими.

Шум находящегося в отдалении лагеря походил на пение цикад среди деревьев у реки: глухой гул был слишком громким, чтобы разобрать, но как только к нему привыкнешь, то перестаешь его замечать. «Пусть никто не спит...» Женщины и дети могли спать, но шлюхи, конечно, нет. Не сегодня.

Кое-что шевельнулось при этой мысли, но он отбросил ее. Он подумал о Рейчел и тоже откинул эту мысль, хоть и неохотно.

Йен открыл коробок из ивовой коры с оленьим жиром и намазал им лицо, грудь и плечи, медленно и сосредоточенно. Обычно при этом он разговаривал с духами земли, а затем со своими святыми покровителями, Михаилом и Святой Невестой. Однако сейчас он видел не Михаила или Невесту: перед ним все еще чуть брезжил образ Брианны, но сильнее всего Йен ощущал присутствие отца, — что приводило его в замешательство.

Не очень-то почтительно прогонять собственного отца. Йен прервал свое занятие и прикрыл глаза, ожидая, что, может быть, у папы есть, что сказать ему.

— Надеюсь, ты не принес мне весть о моей смерти? — произнес он вслух. — Потому что я не собираюсь умирать, по крайней мере, пока не разделю ложе с Рейчел.

— Весьма благородная цель, безусловно.

Сухой голос принадлежал дяде Джейми, и Йен распахнул глаза. Его дядя в одной рубашке стоял среди стелющихся ветвей речной ивы.

— Одет не по форме, дядя? — сказал Йен, хотя сердце ёкнуло в груди, как у испуганной мышки. — Генерал Вашингтон будет недоволен.

Вашингтон был ярым приверженцем надлежащей униформы. Офицеры всегда должны быть одеты соответствующим образом; Вашингтон говорил, что солдат Континентальной армии никто не будет воспринимать всерьез, если, выходя на поле боя, они будут выглядеть и вести себя как вооруженный сброд.

— Прости, что помешал тебе, Йен.

Луна почти зашла. Джейми вышел из ивняка: босоногий, в развевающейся рубашке, он напоминал привидение.

— С кем это ты разговаривал?

— О. С отцом. Он просто... как будто был в моей голове, понимаешь? В смысле, я нередко думаю о нем, но не так часто я чувствую его рядом с собой. Так что я гадал, не пришел ли он сказать мне, что сегодня я умру.

Джейми кивнул: казалось, эта мысль его не беспокоила.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Наносишь свою раскраску? Я имею в виду, готовишься?

— Да, я как раз собирался. Ты тоже хочешь?

Это было сказано только наполовину в шутку, и Джейми воспринял это именно так.

— Я бы не возражал, Йен. Но полагаю, что генерал Вашингтон прикажет подвесить меня за большие пальцы и выпороть, если я предстану перед ним в боевой раскраске во главе всех моих войск.

Йен весело хмыкнул и запустил два пальца в чашку с красной охрой, которую начал втирать в грудь.

— И что же ты тогда делаешь здесь в одной рубашке?

— Моюсь, — сказал Джейми таким тоном, который подразумевал, что это еще не все. — И... разговариваю со своими собственными мертвецами.

— Ммфм. И с кем же именно?

— С моим дядей Дугалом и с моим крестным отцом, Муртой. Этих двоих я больше всего хотел бы видеть рядом с собой в бою.

Джейми беспокойно поежился.

— Когда есть возможность, я всегда стараюсь побыть наедине с собой перед боем. Помыться, знаешь ли, помолиться, а потом... просто спросить, пойдут ли они со мной в бой.

Йен слушал с интересом: сам он уже не застал никого из них, — они оба погибли при Каллодене, — но слышал рассказы.

— Доблестные воины, — сказал он. — Ты и моего отца просил? Я имею в виду, пойти с тобой. Возможно, именно поэтому он здесь.

Джейми резко повернул голову к Йену, удивленный. Потом расслабился и покачал головой.

— Мне никогда не приходилось просить Йена Старшего, — тихо промолвил он. — Он и так всегда... всегда был со мной.

Джейми сделал жест рукой, указывая в темноту справа.

У Йена защипало глаза и перехватило горло. Но было темно, так что это не имело значения. Он откашлялся и протянул Джейми одну из крошечных чашечек.

— Поможешь мне, дядя Джейми?

— О? Да, конечно. Что надо нарисовать?

— Красную линию поперек лба, но это я и сам могу сделать. А черные линии — от маленьких точек до подбородка, — Йен провел пальцем по линии вытатуированных точек, которые шли дугой под его скулами. — Черный ведь цвет силы, не так ли? Он указывает, что ты воин. А желтый означает, что ты не боишься умереть.

— Вот как. И ты хочешь нанести сегодня желтую краску?

— Нет. — В его голосе звучала улыбка, и Джейми рассмеялся.

— Ммфмм.

Джейми нанес краску кисточкой из кроличьей лапки, а затем равномерно распределил ее большим пальцем. Йен прикрыл глаза, чувствуя, как сила входит в него с каждым прикосновением.

— Ты обычно делаешь это сам, Йен? Мне кажется, это непростая задача — без зеркала.

— Чаще всего сам. Или иногда мы делали это вместе, и брат по клану наносил тебе раскраску. Когда предстоит что-то важное — большой набег, скажем, или война с кем-то, то раскраску наносит шаман, и поет при этом.

— Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я пел, Йен, — пробормотал дядя. — Я имею в виду, что мог бы попытаться, но...

— Уж как-нибудь обойдусь без этого, спасибо.

Черная краска для нижней части лица, красная на лоб, а полоса малахитово-зеленого цвета прошла через переносицу вдоль линии татуировок от уха до уха.

Йен посмотрел на маленькие чашечки с краской; белую было легко заметить, и он указал на нее.

— Дядя, а ты не мог бы нарисовать маленькую стрелу? Поперек лба.

Он провел пальцем слева направо, показывая, где именно.

— Конечно, могу.

Голова Джейми склонилась над чашечками с краской, рука застыла в воздухе.

— Но разве ты не говорил мне однажды, что белая краска — символ мирных намерений?

— Да, если собираешься вести переговоры или торговать, то наносится много белой краски. Но это еще и цвет траура, так что если ты собираешься мстить за кого-то, то можно нанести белую краску.

Джейми поднял голову и уставился на него.

— Это не для мести, — пояснил Йен. — А для Летящей Стрелы. Того индейца, чье место я занял, когда меня приняли в племя.

Йен старался говорить как можно небрежнее, но почувствовал, как дядя напрягся и опустил глаза. Ни один из них никогда не забудет этот день расставания, когда он ушел к Каньен’кехака, и оба они думали, что это навсегда. Он наклонился и положил руку на плечо Джейми.

— В тот день ты сказал мне: «Cuimhnich»[250], дядя Джейми. Я так и сделал. Помнил.

— Я тоже, Йен, — тихо проговорил Джейми и провел пальцем по лбу, рисуя стрелу, словно помечая Йена знаком креста, как священник в Пепельную среду[251]. — Как и все мы. Это всё?

Йен осторожно коснулся зеленой полоски, чтобы убедиться, что она подсохла.

— Думаю, да. Ты знаешь, что это Брианна сделала для меня краски? Я думал о ней, но потом решил, что не стóит сегодня призывать ее с собой.

Он почувствовал дыхание Джейми на своей коже, когда дядя фыркнул и сел.

— Мы всегда несем образ своих женщин с собой в бой, Йен Младший. Ибо в них источник нашей силы, парень.

— Правда?

Это имело смысл, — что стало для него облегчением. Но все же...

— Я подумал, что, может, неправильно вспоминать о Рейчел в таком месте. Она ведь квакер и все такое.

Джейми обмакнул средний палец в олений жир, потом осторожно в порошок из белой глины и нарисовал на правом плече возле ключицы Йена широкую букву «V», напоминающую взмах крыльев птицы. И знак этот ясно виднелся даже в темноте.

— Белая голубка, — довольно кивнул на знак Джейми. — Пусть и Рейчел будет с тобой.

Он вытер пальцы о камень, встал и потянулся. Йен заметил, что он повернулся посмотреть на восток. Ночь еще не закончилась, но за те несколько минут, что они сидели, воздух изменился. Высокая фигура его дяди отчетливо вырисовывалась на фоне неба, где незадолго до этого он казался частью ночи.

— Час, не больше, — сказал Джейми. — Только поешь сначала, хорошо?

С этими словами он повернулся и зашагал к ручью, к своим прерванным молитвам.

### Глава 67. Тянуться за тем, чего нет


Иллюстрация: @dariamir. «Поцелуй».

© перевод Фадеева Елена.

Уильяму хотелось перестать тянуться за тем, что отсутствовало. Дюжину раз за этот день — и даже чаще! — он тянулся за кинжалом, который должен был быть у него на поясе. Раз или два — за одним из своих пистолетов. Он бессильно хлопал себя рукой по бедру, где уже не висела шпага, не было маленькой, но увесистой пороховницы, мерно покачивающегося патронташа.

И вот теперь он нагишом лежал на койке, обливаясь потом, прижав ладонь к груди, куда привычно потянулся за деревянными четками. Четки, которые, даже будь они у него, уже не могли служить тем утешением, которым были столько лет. Четки, которые, если бы у него и были, больше не говорили ему «Мак». Если бы они все еще висели у него на шее, он бы сорвал их и бросил в ближайший костер. Вероятно, именно так и поступил Джеймс Фрейзер после того, как Уильям швырнул четки в лицо этому ублюдку. Но ведь не Фрейзер был здесь ублюдком, не так ли?

Пробормотав: «Scheisse!»[252]— Уильям раздраженно сел. В трех футах от него Эванс пошевелился и пукнул во сне, внезапно издав приглушенный звук, похожий на отдаленный пушечный выстрел. По другую сторону от него продолжал похрапывать Мёрблинг.

Завтра. Уильям лег поздно после утомительного дня и, возможно, вставать придётся уже через час, но он лежал с открытыми глазами, настолько привыкшими к темноте, что он мог видеть бледное пятно брезента над головой. Он знал, что заснуть не удастся.

Даже если он сам не увидит боя, — а он не увидит, — близость битвы так взвинтила его, что Уильям готов был вскочить с кровати и броситься на врага прямо сейчас, со шпагой в руке.

Предстояло сражение. Может быть, не слишком масштабное, но мятежники уже наступали им на пятки, и завтра, — вернее, уже сегодня, — две армии сойдутся. Это положит конец амбициям Вашингтона, хотя сэр Генри был твердо убежден, что его цель не в этом. Он намерен довести армию и людей под своей защитой до Нью‑Йорка; лишь это имеет значение, хотя сэр Генри вряд ли станет возражать, если его офицеры попутно продемонстрируют свое военное превосходство.

За обедом Уильям по стойке «смирно» стоял за стулом сэра Генри, прислонившись спиной к стенке палатки, и внимательно слушал, как строятся планы. Бригаде Клинтона предстояло выстроиться в арьергарде, чтобы вступить в бой с мятежниками, в то время как бригада милорда Корнуоллиса будет сопровождать обоз в безопасное место. Войска фон Книпхаузена должны выступить в Мидлтаун, и Уильяму даже выпала честь доставить немцу официальные письменные приказы. Вот почему он так поздно лег спать.

Неожиданно для себя он зевнул и откинулся на койку, моргая. Может быть, ему все-таки удастся немного поспать. Мысли об обеде, приказах и таких мелочах, как цвет ночной рубашки фон Книпхаузена (из розового шелка, с вышитыми вдоль горловины фиолетовыми анютиными глазками), на удивление успокоили его. Отвлечение. Вот что ему было нужно.

«Стóит попробовать», — подумал Уильям... Устроившись поудобнее, он закрыл глаза и начал мысленно извлекать квадратные корни чисел, превышающих сотню.

Он уже добрался до квадратного корня из ста семнадцати и начал полусонно подсчитывать, сколько будет двенадцать умножить на шесть, когда почувствовал внезапное движение воздуха на своей влажной коже. Вздохнув, он приоткрыл глаза, думая, что Мёрблинг встал по нужде, но это был не Мёрблинг. В палатке возле входа стояла темная фигура, ясно видневшаяся сквозь откинутый полог в слабом свете костров снаружи. Девушка.

Уильям быстро сел, нащупывая одной рукой рубашку, которую бросил в изножье кровати.

— Какого черта ты здесь делаешь? — прошептал он так тихо, как только мог.

Девушка стояла в нерешительности. Но, услышав его голос, она направилась прямо к нему, и в следующее мгновение ее руки оказались у него на плечах, а волосы коснулись его лица. Уильям рефлекторно поднял руки и обнаружил, что она была в сорочке, ее теплая, ничем не стянутая грудь, находилась всего в нескольких дюймах от его лица.

Девушка отстранилась и, как ему показалось, в мгновение ока одним движением стянула через голову сорочку, встряхнула волосами и оседлала его, прижимаясь влажными округлыми бедрами.

— Слезай!

Уильям схватил ее за руки и оттолкнул. Мёрблинг перестал храпеть. Простыни Эванса зашуршали.

Уильям встал, схватил ее сорочку и свою рубашку и, взяв за руку, как можно тише вывел девушку из палатки.

— Какого черта ты делаешь? Вот, надень это!

Он бесцеремонно сунул сорочку ей в руки и поспешно натянул на себя рубашку. Сейчас их никто не видел, но могли увидеть в любой момент.

Ее голова вынырнула из горловины сорочки, будто цветок из сугроба. И довольно сердитый цветок.

— А что, по-твоему, я делала? — спросила Джейн и, высвободив волосы из-под сорочки, яростно встряхнула ими. — Я пыталась сделать тебе одолжение!

— Одол... что?

— Тебе ведь завтра предстоит сражаться, не так ли?

Было достаточно светло, чтобы видеть блеск ее глаз, когда она смотрела на него.

— Солдаты всегда хотят трахаться перед боем! Им это нужно.

Уильям провел рукой по лицу, ощущая покалывание отросшей щетины, и глубоко вздохнул.

— Понимаю. Да. Очень любезно с твоей стороны.

Ему вдруг захотелось рассмеяться. А еще — совершенно внезапно — захотелось воспользоваться ее предложением. Но недостаточно сильно, чтобы сделать это, когда с одной стороны лежал Мёрблинг, а с другой, прислушиваясь, Эванс.

— Я не буду сражаться завтра, — сказал Уильям, и боль, которую он испытал, произнеся это вслух, поразила его.

— Нет? Но почему?

В ее голосе тоже слышалось удивление и даже некоторое неодобрение.

— Это долгая история, — ответил он, пытаясь быть терпеливым. — И это не твое дело. Послушай. Я ценю твой порыв, но я уже сказал тебе: ты не шлюха, по крайней мере, на данный момент. И ты не моя шлюха.

И хотя воображение рисовало картины того, что могло бы произойти, если бы она прокралась к нему в постель и воспользовалась тем, что он еще не полностью проснулся... Он решительно откинул эту мысль и, взяв девушку за плечи, развернул ее.

— Возвращайся в свою постель, — сказал Уильям, но не смог удержаться и на прощание похлопал по хорошенькой попке.

Джейн повернула голову и посмотрела на него через плечо.

— Трус! — сказала она. — Мужчина, который не будет трахаться, не будет и сражаться.

— Что?

На мгновение ему показалось, что он ослышался, но Джейн действительно произнесла эти слова.

— Ты слышал меня. Спокойной — трахнутой! — ночи!

Уильям в два шага догнал ее, схватил за плечо и развернул лицом к себе.

— И кто же преподал тебе эту мудрость, позволь спросить? Никак твой добрый друг капитан Харкнесс?

Он не был по-настоящему зол, — скорее, раздражен. Но шок от ее неожиданного прихода все еще отдавался в его крови.

— Неужто я спас тебя от надругательств, чтобы ты бросала мне в лицо мои обстоятельства?

Джейн вздернула подбородок и тяжело вздохнула, но не от расстройства.

— Какие обстоятельства? — требовательно спросила она.

— Я же говорил тебе, черт побери! Ты знаешь, что такое Конвенционная армия?

— Нет.

— Ну, это долгая история, и я не собираюсь рассказывать ее, стоя в одной рубашке посреди лагеря. А теперь проваливай и позаботься о сестре и ребятах. Это твоя работа, а я сам о себе позабочусь.

Джейн шумно выдохнула, издав звук, похожий на «пф-ф!».

— Уж ты позаботишься, — с сарказмом произнесла она и бросила острый взгляд на его член, который нелепо торчал из-под его рубашки, намекая на неотложные потребности.

— Scheisse, — повторил Уильям коротко, затем схватил Джейн в медвежьи объятия, прижал ее к себе и поцеловал.

Она сопротивлялась, но после первого же мгновения Уильям понял, что борьба имела целью не высвободиться, а спровоцировать его еще больше. Он стиснул ее покрепче, пока она не перестала бороться, но не прекращал целовать еще некоторое время.

Наконец он отпустил ее, задыхаясь и обливаясь потом; воздух был таким горчим, будто вдыхаешь пары раскаленной смолы.

Джейн тоже тяжело дышала. Он мог взять ее. Жаждал это сделать. Толкнуть ее на колени в траву рядом с палаткой, задрать сорочку и овладеть сзади — это не займет больше нескольких секунд.

— Нет, — Уильям вытер рот тыльной стороной ладони. — Нет, — повторил он более уверенно.

Каждый нерв в его теле желал ее, и, если бы ему было шестнадцать, он давно бы кончил. Однако он уже не был молокососом, и у него хватило самообладания, чтобы снова развернуть ее. Уильям схватил Джейн за шею и ягодицы, чтобы та не обернулась, и удерживал неподвижно.

— Когда мы доберемся до Нью-Йорка, — прошептал он, наклоняясь к ее уху, — возможно, я передумаю.

Джейн напряглась: он чувствовал под рукой округлость ее зада, но она не отстранилась и не попыталась укусить его, чего Уильям почти ожидал.

— Почему? — спросила Джейн спокойным голосом.

— Это тоже долгая история, — ответил он. — Спокойной ночи, Джейн.

И, отпустив ее, шагнул в темноту.

Неподалеку барабаны уже били сигнал к побудке.

## ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. День битвы

### Глава 68. Выход затемно


Иллюстрация: Каракалем Балина Ресми. «Синий кит».

© перевод Коровина Юлия.

Накануне, проводя разведку, Йен наскоро прошелся по этим местам. «И правильно сделал», — пробормотал он себе под нос. В темноте новолуния нужно не сбиться с дороги и ступать осторожно: он не хотел, чтобы на колдобинах его лошадь раньше времени переломала себе ноги. Они еще понадобятся, когда полностью рассветет, если Святая Невеста будет добра к нему.

И все же он был рад темноте и уединению. Не то чтобы земля была неподвижна: лес жил и по ночам, и многие живые существа появлялись в тот чудный час на заре, когда только-только начинало светать. Но ни шорох зайцев и полевок, ни сонный крик просыпающихся птиц не привлекали к себе внимания. Йена тоже никто не замечал. После ухода дяди Джейми он закончил свои молитвы и молча выдвинулся сам, все еще ощущая в душе умиротворение приготовлений.

Когда он жил с могавками (особенно, когда с Эмили всё пошло наперекосяк), то на несколько дней уходил из дома, охотясь с Ролло, пока одиночество в глухом лесу не успокаивало его настолько, чтобы, собранный, он мог вернуться. Йен машинально опустил глаза, но Ролло остался с Рейчел. Рана от ловушки была чистой (тетушка Клэр чем-то намазала ее, и это помогло), но Йен не позволил бы псу участвовать в битве, подобной той, что, судя по всему, предстоит, — даже будь Ролло невредимым и более молодым.

В том, что битва вот-вот грянет, Йен не сомневался. Он чуял ее. Его тело мобилизовалось перед схваткой: он прямо ощущал покалывание, но именно потому еще больше ценил эту кратковременную тишину.

— Учти, это ненадолго, — тихо сказал он лошади, которая не обратила на него внимания.

Йен коснулся белой голубки на плече и поехал дальше, по-прежнему спокойный, но не одинокий.

***

ПО ПРИКАЗУ СЭРА Генри мужчины всю ночь спали вооруженными. И, хотя буквально лежать на мушкете и патронташе невозможно, есть что-то такое в том, чтобы спать, когда оружие касается твоего тела: это заставляет быть настороже и ты готов проснуться в любой момент.

Уильям не имел оружия под боком и не нуждался в побудке, поскольку не спал, но он все равно находился в состоянии боевой готовности. Как ни прискорбно, сражаться ему нельзя, но, как Бог Свят, в битве он поучаствует.

В лагере царила суматоха, по рядам палаток грохотали барабаны, созывая солдат, а воздух был полон запахов пекущегося хлеба, свинины и горячей гороховой каши.

Рассвет еще не занялся, но Уильям чувствовал, как за горизонтом медленно и неотвратимо поднимается солнце, чтобы, как и каждый день, господствовать над миром. Эта мысль живо напомнила ему кита, которого он видел во время путешествия в Америку: темная тень под килем корабля, которую можно было принять просто за игру света на волнах... И вдруг — медленно вздымающаяся туша. Удивленное (и с затаенным дыханием) осознание того, что видишь, как она поднимается: такая огромная и так близко — откуда ни возьмись.

Уильям закрепил подвязки и затянул их потуже, прежде чем застегнуть бриджи на коленях и натянуть свои гессенские сапоги. По крайней мере, он вернул свой горжет, чтобы придать некоторую торжественность обыденной рутине одевания. Горжет, конечно же, напомнил о Джейн (сможет ли он когда-нибудь носить его, не думая о проклятой девчонке?) и о недавних событиях.

Уильям до сих пор жалел, что не принял ее предложение. Он все еще ощущал ее запах, мускусный и мягкий, словно зарываешься лицом в густой мех. Ее слова по-прежнему жалили, и Уильям фыркнул, поправляя на плечах мундир. Возможно, он еще передумает — даже прежде, чем они доберутся до Нью-Йорка.

Эти праздные размышления были прерваны появлением очередного адъютанта сэра Генри — капитана Кросби, — который в явной спешке просунул голову сквозь полог палатки.

— А, вот вы где, Элсмир. Я надеялся застать вас. Держите.

Он швырнул в сторону Уильяма сложенную записку и исчез.

Уильям снова фыркнул и подобрал ее с земли. Эванс и Мёрблинг ушли: им нужно проверять и командовать настоящими войсками; он горько завидовал им.

Записка была от генерала сэра Генри Клинтона, и Уильяму показалось, что ему дали под дых: «...учитывая ваш особый статус, считаю, что сегодня вам лучше остаться при штабе...»

— Stercus! — выругался он по-латыни, находя немецкий недостаточным для выражения своих чувств. — Excrementum obscaenum! Filius mulieris prostabilis![253]

Грудь сдавило, кровь стучала в ушах, и ему хотелось по чему-нибудь врезать. Уильям знал, что к сэру Генри взывать бесполезно. Но провести весь день в канцелярской палатке? А что еще оставалось делать, если ему не разрешалось доставлять депеши и даже выполнять скромную, но необходимую работу по сопровождению гражданских и лоялистов? Что, носить штабным обед или, словно чертов канделябр, держать в каждой руке по факелу, когда стемнеет?

Он уже собирался скомкать записку, когда в палатке появилась еще одна незваная голова, а за ней и элегантное тело: капитан Андрé в боевой амуниции, со шпагой на боку и пистолетами за поясом. Уильям посмотрел на него с неприязнью, хотя на самом деле капитан был дружелюбным парнем.

— А, вот вы где, Элсмир, — обрадовался Андрé. — Я надеялся, что вы еще не умчались. Мне нужно, чтобы вы быстро доставили мою депешу полковнику Тарлетону. Он с Британским легионом, с новыми Провинциалами. Парни в зеленом — знаете таких?

— Знаю. — Уильям принял запечатанную депешу, чувствуя себя странно. — Конечно, капитан.

— Вот и молодец.

Андрé улыбнулся, сжал Уильяму плечо и вышел, воодушевленный грядущим сражением.

Глубоко вздохнув, Уильям аккуратно сложил записку сэра Генри и положил ее на свою койку. Кто докажет, что первым он не повстречал капитана Андрé и, в силу срочности его просьбы, немедленно уехал, не прочитав записки сэра Генри?

В любом случае Уильям сомневался, что его хватятся.

### Глава 69. «Пук воробья»


Иллюстрация: @estherburnsart. «Клэр».

© перевод Коровина Юлия.

Наверное, было около четырех часов утра. Или, как в мое время называли этот час британские армейские, наступил «пук воробья»[254]. Снова вернулось чувство временного смещения, и воспоминания о другой войне внезапным туманом возникали между мной и моей работой, а затем тут же исчезали, оставляя настоящее резким и ярким, как на пленке Кодак. Армия пришла в движение.

Но никакой туман не закрывал от меня Джейми: я отчетливо видела его большие и крепкие очертания на фоне расползающейся на клочки ночи. Бодрая и готовая, я полностью проснулась и оделась, но зябкость сна все еще не отпускала меня, делая пальцы неуклюжими. Я ощущала исходящее от Джейми тепло, словно он был костром, и придвинулась к нему. Он вел Кларенса, который казался еще теплее, хотя и менее бодрым: его уши вяло повисли в сонном раздражении.

— Кларенс остается у тебя, — Джейми вложил поводья мула мне в руку. — И держи это, чтобы у тебя его не отобрали, если окажешься одна.

«Этим» оказалась пара тяжелых кавалерийских пистолетов в кобуре, висевших на толстом кожаном ремне, снабженным также мешочком с пулями и пороховым рожком.

— Спасибо, — сглотнув, сказала я.

Я обернула поводья вокруг молодого деревца, чтобы надеть ремень с пистолетами, которые были на удивление тяжелыми, но я не стала бы отрицать, что их вес на бедрах также невероятно подбадривал.

— Ладно, — продолжила я, поглядев в сторону палатки, где находился Джон. — А что насчет...

— Я позаботился об этом, — перебил меня Джейми. — Собирай свои вещи, Сассенах; осталось не больше четверти часа, и мне нужно, чтобы ты была со мной, когда мы выступим.

Я смотрела, как он, высокий и решительный, уходит в суматошную толпу, и думала (как это часто бывало и раньше): «Случится ли это сегодня? Неужели это последнее, каким я его запомню?». Я стояла, не шевелясь, и глядела во все глаза.

Когда я потеряла Джейми в первый раз, перед Каллоденом, я помнила. Помнила каждое мгновение нашей последней ночи вместе. Все эти годы ко мне возвращались крошечные воспоминания: вкус соли на виске и круглый затылок в моей ладони; мягкие тонкие волосы у основания шеи, густые и влажные в моих пальцах... Внезапный и волшебный в свете зари ток крови, когда я порезала его руку и навсегда пометила моим. Благодаря этим мелочам Джейми оставался рядом.

А когда я потеряла его на этот раз, в море, я помнила, каково это — ощущать его возле себя, теплого и крепкого в моей постели, и слышать, как ровно он дышит. Видела лунный свет на его скулах и румянец на коже в лучах восходящего солнца. Лежа в постели одна в своей комнате на Честнат-стрит, я слышала медленное, ритмичное, не останавливающееся дыхание Джейми, хотя знала, что оно прекратилось. Этот звук успокаивал меня, а затем сводил с ума осознанием потери, и я с силой натягивала подушку на голову в тщетной попытке отгородиться от него — и снова утешиться, услышав опять, когда выныривала в ночную комнату с потухшим светом, густо пахнущую древесным дымом и свечным воском.

Если на этот раз... Но совершенно неожиданно Джейми повернулся, будто я позвала его по имени, и, стремительно подойдя ко мне, схватил за руки и произнес сильным низким голосом:

— Это будет и не сегодня.

Затем он обнял меня и приподнял на цыпочки в глубоком нежном поцелуе. Послышались короткие одобрительные возгласы нескольких мужчин поблизости, но это не имело значения. Даже если это произойдет сегодня, я буду помнить.

***

ДЖЕЙМИ НАПРАВИЛСЯ К ожидавшим его отрядам, свободно собравшимся у реки. Дыхание воды и поднимающийся от нее туман успокаивали его, ненадолго укрывая тишиной ночи и создавая сильнейшее ощущение родственного присутствия прямо за плечом. Он велел Йену Старшему быть с Йеном Младшим, поскольку это правильно, но у него сохранялось странное чувство, что рядом все равно остаются трое мужчин.

Сила его умерших ему понадобится. Триста человек, а он знал их всего несколько дней. Раньше, когда он вел воинов в бой, это всегда были люди его крови, его клана, мужчины, которые знали его, доверяли ему — как он знал и доверял им. Эти же солдаты ему совсем незнакомы, и, все же, их жизни в его руках.

Джейми не беспокоило отсутствие у них подготовки: неотесанные и недисциплинированные, они выглядели просто сбродом по сравнению с регулярной Континентальной армией, которая всю зиму тренировалась под руководством фон Штойбена (вспомнив невысокого и похожего на бочонок немца, Джейми улыбнулся). Но ведь его войско всегда состояло из таких людей: из фермеров и охотников, оторванных от своих повседневных занятий, так же часто вооруженных косами и мотыгами, как мушкетами или шпагами. Они будут сражаться за него и с ним, как дьяволы, если будут ему доверять.

— Как вы тут, преподобный? — тихо спросил Джейми.

Проповедник, который только что благословил свою паству добровольцев, съёжился среди них в черном сюртуке, все еще слегка раскинув руки, как пугало, оберегающее на рассвете свое туманное поле. Всегда довольно суровое лицо мужчины просветлело при виде Джейми, и он понял, что небо уже засветилось зарей.

— Все в порядке, сэр, — хрипло ответил Вудсворт. — Мы готовы.

Бертрама Армстронга он, слава Богу, не упомянул.

— Хорошо.

Джейми улыбался каждому и видел, как все они тоже светлеют, когда восход касается их лиц.

— Мистер Уилан, мистер Мэддокс, мистер Хебден, надеюсь, вы сегодня в полном здравии?

— Да, — пробормотали они, застенчиво довольные тем, что он знал их имена.

Джейми хотел бы знать их всех, но постарался запомнить имена и лица хотя бы нескольких человек в каждой роте. Это могло создать иллюзию, что командиру и впрямь известно, как зовут всех бойцов. Он надеялся на это: им нужно было знать, что он заботится о них.

— Готово, сэр.

Это подошел капитан Крэддок, один из трех его капитанов, напряженный и смущенный важностью события. А за ним два лейтенанта — Джуда Биксби и Льюис Орден. Биксби было не больше двадцати, Орден, наверное, на год старше: они едва сдерживали свое возбуждение, и Джейми улыбнулся, чувствуя, как радость их юной мужественности эхом отзывается в его собственной крови.

Он заметил, что среди ополченцев есть совсем молоденькие парни. Двое мальчишек-подростков, высоких и тощих, как кукурузные стебли... Кто они? Ах, да, вспомнил: сыновья Крэддока. Их мать умерла всего месяц назад, и они пошли в ополчение с отцом.

«Боже, позволь мне вернуть их целыми и невредимыми!» — попросил Джейми.

И почувствовал, — на самом деле почувствовал, — как чья-то рука на миг легла ему на плечо, и тогда он понял, кто третий человек, идущий за его плечом.

«Taing, Da»[255], — подумал он и моргнул, поднимая лицо, чтобы можно было решить, будто слезы выступили от нарастающей яркости рассвета.

***

Я ПРИВЯЗАЛА КЛАРЕНСА к коновязи и вернулась в палатку уже не такая встревоженная, но все еще взвинченная. Что бы ни случилось, произойдет это быстро и, скорее всего, внезапно. Фергюс и Джермейн отправились на поиски завтрака; я надеялась, что они появятся до того, как наступит пора уходить, потому что, когда пробьет час, мне придется уйти, несмотря на все мои сомнения по поводу того, чтобы покинуть пациента. Любого пациента.

Мой конкретный пациент лежал под фонарем на спине, полузакрыв здоровый глаз, и что-то напевал себе под нос по-немецки. Когда я вошла, он умолк и повернул голову, чтобы посмотреть, кто это, удивившись при виде моего вооружения.

— Мы ожидаем неминуемого вторжения и захвата? — спросил Джон, садясь.

— Ну-ка ложитесь. Нет, это Джейми предусмотрительно позаботился, — я осторожно коснулась одного из пистолетов. — Не знаю, заряжены ли они.

— Конечно, заряжены. Этот человек никогда ничего не упускает.

Слегка застонав, Джон снова лег.

— Вы считаете, что чертовски хорошо его знаете, да? — спросила я с резкостью, которая меня саму удивила.

— Да, знаю, — немедленно отозвался Джон и слегка улыбнулся, увидев выражение моего лица. — Уверен, не так хорошо, как вы в некоторых вопросах, но, возможно, лучше в других. Мы оба солдаты.

Кивком головы он указал на военную суматоху снаружи.

— Если вы так хорошо его знаете, — ужаленная, возразила я, — то вам следовало бы хорошенько подумать, прежде чем говорить Джейми то, что вы сказали.

— А. — Улыбка исчезла, и Джон задумчиво посмотрел на потолок палатки. — Я знал. Что не стóит. Но все равно сказал.

— А-а, — ответила я и села рядом с грудой сумок и припасов, которые мы привезли сюда.

Многое из этого придется оставить. В седельных сумках и вьюках Кларенса я могла взять с собой многое, но не всё. В интересах скорости Вашингтон приказал армии бросить почти весь багаж, за исключением оружия и фляжек.

— Он сказал вам, что это было? — нарочито небрежно спросил Джон через мгновение.

— Ваши слова? Нет, но я вполне могу догадаться.

Я сжала губы и не смотрела на него, выстраивая на сундуке рядок бутылок. У интенданта мне не без труда удалось раздобыть соль, и я приготовила пару бутылок примитивного солевого раствора. Кроме того, имелся и спирт... Взяв свечу, я принялась осторожно капать воском на пробки, чтобы они не ослабли и по пути из емкостей не выплеснулось содержимое.

Мне не хотелось продолжать говорить о глазе Джона. Помимо иных соображений, такие разговоры могли подвести на слишком опасное расстояние к тюрьме Вентворт. Каким бы близким другом Джейми ни считал Джона последние несколько лет, я была уверена, что он никогда не рассказывал ему о Блэк Джеке Рэндалле и о том, что произошло в Вентворте. Много лет назад он открылся своему зятю Йену (а стало быть, и Дженни тоже знает, хотя сомневаюсь, что она когда-либо говорила об этом с братом), но больше никому.

Вероятно, Джон предполагал, что Джейми ударил его исключительно из отвращения к чему-то откровенно сексуальному со стороны Грея — или из ревности ко мне. Возможно, было не совсем справедливо позволять ему так думать, но справедливость тут ни при чем.

И все же, я сожалела о возникшей между ними ссоре. Помимо личной неловкости, я знала, как много для Джейми значила дружба с Джоном — и наоборот. И хотя я была более чем счастлива, что больше не замужем за Джоном, я переживала о нем.

Шум и движение вокруг не позволяли думать ни о чем, кроме срочного отъезда, однако я не могла забыть, что, возможно, сейчас последний раз, когда я вижу Джона.

Вздохнув, я принялась заворачивать вощеные бутылки в полотенца. Надо бы добавить все, для чего найдется место из собранных мной в Кинсессинге трав, но...

— Не переживайте, моя дорогая, — мягко сказал Джон. — Вы же знаете, все наладится — при условии, что мы все проживем достаточно долго.

Я выразительно на него поглядела и кивнула в сторону полога палатки, где нарастал грохот и лязг военного лагеря, готового вот-вот сняться с места.

— Ну, вы-то, скорее всего, выживете, — заметила я. — Если только перед отъездом не ляпнете Джейми что-нибудь не то, и на этот раз он действительно сломает вам шею.

Бросив краткий взгляд на бледный столб пыльного света, Джон поморщился.

— Вам ведь никогда не приходилось этого делать, не так ли? — спросила я, увидев его лицо. — Сидеть и ждать, пока закончится сражение, гадая, вернется ли дорогой тебе человек.

— Нет, я мог переживать лишь за себя, — ответил он, но я видела, что замечание попало в цель.

Это явно не приходило Джону в голову и совсем ему не понравилось. «Добро пожаловать в клуб», — язвительно подумала я.

— Полагаете, они поймают Клинтона? — спросила я после минутного молчания.

Джон почти раздраженно пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я не имею ни малейшего представления, где сейчас войска Клинтона, и не знаю, где Вашингтон или где мы, если на то пошло.

— Генерал Вашингтон примерно в тридцати ярдах отсюда, — сказала я, поднимая корзинку с повязками и корпией и кивая туда, где в последний раз видела командующего. — И я удивлюсь, если генерал Клинтон намного дальше.

— О? И почему же, мадам? — спросил Джон, теперь почти забавляясь.

— Потому что час назад пришел приказ «выбросить за борт» все ненужные припасы (хотя, если подумать, я не знаю, действительно ли Вашингтон сказал «выбросить за борт», поскольку не уверена, используется ли это выражение сейчас). Вот почему мы осматривали людей, когда обнаружили вас: чтобы оставить позади тех, кто не способен к долгому форсированному маршу на урезанном пайке, если это будет необходимо. Очевидно, так оно и есть. Но вы знаете, что происходит, — добавила я, наблюдая за ним. — Даже я это слышу. А у ж вы и подавно.

Любой, у кого есть уши или глаза, мог увидеть поспешные приготовления и ощутить нервное возбуждение в лагере: вспыхивали небольшие драки и ссоры с руганью, когда люди натыкались друг на друга, идя по делам; рявкали офицеры, которые едва сдерживались, чтобы не закатить глаза; люди ожесточенно «поднимали друг друга на рога»; ревели мулы... Я лишь надеялась, что никто не украдет Кларенса, прежде чем я вернусь к нему.

Джон молча кивнул, прокручивая в голове ситуацию вместе с очевидными последствиями.

— Да, выражение «выбросить за борт» определенно используется сейчас, — рассеянно произнес он. — Хотя это больше относится к морским грузам. Однако... — Джон слегка вздрогнул, поняв смысл моих слов до конца, и пристально уставился на меня здоровым глазом.

— Не делайте этого, — мягко сказала я. — Это вредно для другого глаза. И то, кем я являюсь, сейчас не важно, не так ли?

— Так, — пробормотал Джон и на мгновение закрыл глаз, затем открыл его, глядя на парусину над головой.

Приближался рассвет: пожелтевшее полотно начинало светиться, и воздух вокруг нас был густым от пыли и запаха высохшего пота.

— Мне очень мало известно такого, что могло бы заинтересовать генерала Вашингтона, — проговорил он, — и я бы удивился, если бы он уже не знал этого. Я не действующий офицер или... Ну, я им не был, пока мой чертов братец не решил вернуть меня в свой чертов полк. Представляете, из-за него меня чуть не повесили!

— Вот как. Однако это очень похоже на него, — сказала я, смеясь вопреки беспокойству.

— Что вы... О, Боже. Вы познакомились с Хэлом?

Джон приподнялся на одном локте, уставившись на меня.

— Да, — заверила я его. — Ложитесь, и я вам расскажу.

По крайней мере, несколько минут мы точно никуда не уйдем, и я могла рассказать всю историю своих приключений с Хэлом в Филадельфии, пока сворачивала повязки, приводила в порядок аптечку и извлекала из привезенных с собой припасов то, что считала самым необходимым. Быстро убегая в чрезвычайной ситуации, я могу остаться лишь с тем, что унесу на спине. С учетом этого обстоятельства я собирала небольшой вещмешок, щедро услаждая Джона своим мнением о его брате.

— Господи, если он думает, что у него есть хоть малейший чертов шанс помешать Доротее выйти замуж за доктора Хантера... Я бы, наверное, заплатил хорошие деньги, чтобы подслушать разговор Хэла с Дэнзеллом, когда они познакомятся, — отметил Джон. — На кого бы вы поставили, учитывая, что за спиной у Хэла нет будет полка, подкрепляющего его мнение?

— Скорее всего, Хэл уже повстречался с Дэнни. Что касается шансов, то на Дэнзелла — три к двум, — сказала я после секундного раздумья. — На его стороне не только Бог, но и любовь — и Доротея, и я думаю, что это перевесит даже... авторитарную манеру Хэла... убеждать?

— Я бы сам назвал это откровенной ублюдочностью, но ведь я его брат. Имею право.

Говорившие по-французски голоса возвестили о прибытии Фергюса и Джермейна, и я резко встала.

— Мы можем... — начала я, но Джон поднял руку, останавливая меня.

— Если нет, то до свидания, моя дорогая, — тихо сказал он. — И удачи.

### Глава 70. Единственная вошь


Иллюстрация: @МК. «Девушка с косой».

© перевод Пискарева Екатерина.

Солнце встало чуть меньше часа назад. Без сомнения, предстоял еще один зверски жаркий день, но пока воздух еще был свеж, они оба — Уильям и Гот — были счастливы. Уильям пробирался сквозь бурлящую массу людей, лошадей, лафетов и других атрибутов войны, негромко насвистывая «Опять король наслаждается своим богатством»[9].

Повозки из обоза уже готовились двинуться дальше. Огромное облако пыли, клубящееся и пронизанное золотом восходящего солнца, висело над стоянкой ремонтеров, расположившихся рядом с дивизией Книпхаузена, лагерь которой располагался на четверть мили дальше, на другом конце Миддлтауна. Войска, направлявшиеся в Сэнди Хук, готовы были выступить немедленно, а вместе с ними (он искренне на это надеялся) — Джейн, Фанни, Зеб и Коленсо. В его памяти пронеслось короткое чувственное воспоминание о коже на внутренней стороне бедер Джейн, и на секунду свист оборвался, но потом Уильям выкинул эту мысль из головы. Дел полно!

Никто точно не знал, где находился новый Британский легион, хотя подразумевалось, что часть эта должна быть где-то поблизости от дивизии Клинтона, ведь это был один из его личных полков, сформированный всего месяц назад в Нью-Йорке. При таком раскладе, несмотря на риск, Уильям готов был поспорить, что сможет избежать внимания сэра Генри.

— Все равно что искать одну вошь во французском парике, — пробормотал Уильям и похлопал Гота по шее.

Конь был отдохнувшим, горячим, ему не терпелось выбраться на открытое пространство и пуститься в галоп. Дивизия Клинтона прикрывала тыл в Миддлтауне — достаточно далеко, чтобы умерить пыл Гота. Хотя сначала им придется пробиться через огромную толпу следующих за лагерем людей, которые в отчаянной спешке пробуждались ото сна. Он крепко держал поводья Гота: не дай Бог конь наступит на ребенка — дюжины мелких негодников мельтешили внизу, словно саранча.

Подняв взгляд, Уильям увидел в очереди за хлебом знакомый силуэт, и его сердце приятно дрогнуло. Это была Энн Эндикотт, уже полностью одетая, правда, без чепца — темные волосы заплетены сзади в толстую косу. Вид девушки вызвал дрожь возбуждения, и Уильям едва удержался, чтобы не окликнуть ее. После сражения будет достаточно времени.

### Глава 71. Тройное помешательство[256]


Иллюстрация: Эшер Мариуц. «Невозможный треугольник».

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

Фергюс принес мне пирожок с мясом и небольшую кружку кофе — вот чудеса — настоящего.

— Милорд вскоре пришлет за вами, — передавая еду, предупредил он.

— Джейми уже собрался?

Еда была теплой и свежей, но я к ней едва притронулась, хотя и знала, что в ближайшее время мне, вероятно, вряд ли удастся съесть что-нибудь еще.

— Я успею перевязать глаз лорду Джону?

От спешки, казалось, пропитавшей воздух, у меня начало ощутимо пощипывать кожу, будто от муравьиных укусов.

— Я схожу узнаю, миледи. Джермейн?

Фергюс кивком головы поманил сына за собой.

Но мальчик, то ли из привязанности к Джону, то ли от страха оказаться один на один с Джейми (который довольно ясно дал понять, что именно ждет задницу Джермейна), захотел остаться в палатке.

— Со мной всё будет хорошо, — заверил его Джон. — Иди с отцом.

Грей до сих пор был бледен и потел, но челюсть и руки у него расслабились: боль заметно уменьшилась.

— Да, с ним всё будет в порядке, — сказала я Джермейну, но кивнула Фергюсу, и тот молча вышел. — Джермейн, принеси свежую корпию, хорошо? А потом поможешь мне, пока лорд Джон отдыхает. Что касается вас, — я повернулась к Грею. — Лежите на спине с закрытыми глазами, и, черт возьми, не нарывайтесь, если только это возможно, на неприятности.

Джон искоса взглянул на меня здоровым глазом, слегка поморщившись, так как от этого движения дернулся и больной глаз, и довольно сердито спросил:

— Мадам, так вы меня считаете виновником этой запутанной и щекотливой ситуации, из-за которой я получил увечье? Однако я прекрасно помню, что вы тоже сыграли в этом определенную роль.

— Я не имею никакого отношения к тому, что вы здесь оказались, — твердо возразила я, хотя почувствовала, как загорелись щеки. — Джермейн, ты нашел корпию?

— Бабушка, а мухи на мед не налетят?

Джермейн вручил мне корпию, о которой я просила, но остался у койки, хмуро глядя на лежащего.

— Ты ведь знаешь поговорку? Медом больше мух наловишь, чем уксусом. Надеюсь, ты не станешь поливать его уксусом?

— Хм-м-м.

А парнишка дело говорит. Мы были совсем недалеко от погонщиков: я слышала, как фыркают и ревут мулы, а до сих пор спавшие и не до конца проснувшиеся мухи жужжали у меня над ухом, даже когда я разматывала старый бинт.

— Точно. Мята нам поможет. Не уксус. Тогда найди банку, на которой нарисована лилия, и натри мазью лицо и руки лорду Джону. Только не попади ему в глаза. Потом принеси маленькую коробочку...

— Я, безусловно, способен и сам натереться мазью, — прервал меня Джон, протягивая руку к Джермейну. — Дай сюда.

— Лежите спокойно, — я сама довольно сильно рассердилась. — Мне даже подумать страшно, на что вы способны.

Незадолго до этого я поставила возле фонаря мисочку, чтобы подогреть мед. Наполнив шприц, я ввела мед вокруг поврежденного глазного яблока Джона. Затем, сделав небольшую подушечку из корпии, осторожно прижала ее к глазнице и обмотала голову Грея чистым куском кисеи, чтобы подушечка не сдвинулась с места. И всё это время я не переставала размышлять.

— Джермейн... набери воды во фляжку, хорошо?

Я не израсходовала оттуда и половины, но мальчуган послушно взял фляжку и ушел, а мы с Джоном оказались наедине.

— Может, оставить с вами Джермейна? — спросила я, запихивая последние несколько предметов в свою походную аптечку. — И Фергюса? — нерешительно добавила я.

— Нет, — слегка удивился Джон. — Зачем?

— Ну... для защиты. Просто на случай, если месье Бичем вернется.

Я не верила Перси ни на грош. Я также сомневалась, стоит ли оставлять в непосредственной близости от него Фергюса, но мне пришло в голову, что, пожалуй, Джон сможет как-то защитить его от Бичема.

— А, — Грей на мгновение закрыл здоровый глаз, а затем снова открыл. — Что ж, я сам заварил всю эту кашу с Перси, — печально промолвил он. — Но хотя Джермейн, безусловно, грозен на вид, телохранитель мне не понадобится. Я очень сомневаюсь, что Перси собирается напасть на меня либо похитить.

— Он... вам небезразличен? — полюбопытствовала я.

— А если и так, разве это ваше дело? — бесстрастно спросил Джон.

Покраснев еще сильнее, я сделала несколько вдохов, прежде чем ответить:

— Да, — наконец произнесла я. — Да, думаю, мое. Какова бы ни была моя роль в возникновении этого... этого... э-э...

— Folie à trois?[257] — подсказал Грей, и я рассмеялась.

Как-то я объяснила ему, что такое folie à deux[258], приведя в пример общую одержимость миссис Фиг и прачки накрахмаленными кальсонами.

— Можно сказать и так. Но да, это мое дело — из-за Джейми, если не из-за вас.

Но оно стало моим и из-за Джона. Потрясение и стремительный ход событий последнего времени не давали мне хорошенько обдумать ситуацию, но я была совершенно уверена, что Джейми взвесил всё. И теперь, когда я абсолютно ясно всё осознавала и не отвлекалась на свои дела, меня мучительно быстро одолели мысли.

— Вы помните капитана Андрé? — внезапно спросила я. — Джона Андрé. Он был на Mischianzа[259].

— Возможно, я кое-что и потерял за последние несколько дней, — немного резко ответил Грей, — но память и разум остались при мне. Пока еще, — добавил он, подчеркнув последние слова. — Конечно, я его знаю. Очень общительный и артистичный молодой человек: в Филадельфии он всюду был званым гостем. Сейчас служит в штабе генерала Клинтона.

— Вы знали, что он к тому же и шпион?

Кровь стучала у меня в ушах, и корсет внезапно показался слишком тесным. Неужели я вот-вот сделаю нечто ужасно непоправимое?

Джон моргнул, явно удивленный.

— Нет. С чего вы это взяли? — и через мгновение: — И зачем, черт возьми, вам мне об этом сообщать, если вы так думаете?

— Потому что, — как можно спокойнее ответила я, — через год или два Андрé поймают на шпионаже. Его обнаружат в тылу Континентальной армии, в штатском, с компрометирующими документами. И американцы его повесят.

Слова застыли между нами в воздухе — явственные, будто написанные черным дымом. Джон в полном замешательстве открыл и снова закрыл рот.

Я слышала все звуки в лагере вокруг нас: разговоры, отдельные возгласы, шум, издаваемый лошадьми и мулами, бой барабана вдали, созывающий людей... Куда? Кто-то рядом упражнялся на дудке, каждый раз сбиваясь на одной и той же высокой ноте. Размеренный грохот и визг точильного круга: остервенелая заточка оружия напоследок. И нарастающее жужжание мух.

Они залетали в палатку хищными облачками. Две мухи сели Джону на лоб, и он раздраженно смахнул их. Баночка с мазью от насекомых лежала на койке, где ее оставил Джермейн. Я потянулась за ней.

— Нет, — довольно резко сказал Грей, забирая у меня жестянку. — Я могу... я... пожалуйста, не прикасайтесь ко мне.

У него дрожали руки, и он с трудом снял крышку, но я не стала помогать. Несмотря на духоту в палатке, я похолодела до кончиков пальцев.

Джон сдался лично Джейми, под честное слово. В конечном итоге именно Джейми будет вынужден передать его генералу Вашингтону. Ему придется: слишком многие видели этот инцидент и были в курсе, где находится Джон, а сейчас уже знали, кем он является.

Грей не стал садиться, но сумел подцепить из жестянки комочек ментоловой мази и натереть ею лицо и шею.

— У вас ведь ничего не было при себе? — отважилась я спросить, слабо надеясь, что это так. — То есть никаких уличающих документов?

— Когда мятежники-ополченцы взяли меня под Филадельфией, у меня в кармане лежал патент на офицерский чин, — ответил Джон отстраненно, будто это не имело значения. Он быстро натер мазью руки и запястья. — Само по себе это не является доказательством шпионажа, но, безусловно, подтверждает, что я британский офицер в штатском и, бесспорно, находился в тот момент в тылу американской армии. Не говорите больше, дорогая: это очень опасно.

Он закрыл баночку крышкой и протянул ее мне.

— Вам лучше уйти, — тихо произнес Джон, глядя мне в глаза. — Вас не должны застать наедине со мной.

— Бабушка? — Джермейн, красный как рак, с взлохмаченной челкой, откинул полог палатки. — Бабушка! Идем быстрее! Папà говорит, что тебя ищет Grand-père[260]!

Он исчез, а я поспешно схватила свои припасы. Обвешавшись сумками и коробками, я направилась к выходу, но на миг остановилась, повернувшись к Джону:

— Мне следовало бы спросить об этом раньше — а вы небезразличны Перси?

Грей закрыл здоровый глаз и на миг сжал губы, а потом ответил:

— Надеюсь, что нет.

***

Я ТОРОПЛИВО ШЛА за Джермейном, перекинув через плечо медицинскую сумку, полную булькающих бутылочек, зажав под мышкой ящичек с дополнительным набором инструментов и шовным материалом и держа Кларенса за повод, а в голове царила такая сумятица, что я почти не замечала, куда иду.

Я поняла, что не сообщила Джону ничего такого, чего бы он не знал. Ну... за исключением истории о судьбе капитана Андрé, и, хотя она была достаточно ужасна, непосредственного отношения к делу это сейчас не имело.

Джон не дал мне договорить, потому что уже знал, в какой опасности он находится — и как это может отразиться на нас с Джейми. «Вас не должны застать наедине со мной».

Потому что одно время я была его женой. Вот что он имел в виду. Именно об этом он думал, но не хотел говорить мне, пока я не подняла этот вопрос.

Если что-нибудь случится (ну, скажем прямо: если Джон нарушит слово и сбежит), очень вероятно, что меня заподозрят в причастности к его побегу. Но подозрение будет гораздо сильнее, если кто-нибудь засвидетельствует, что видел, как мы беседуем наедине. И в худшем случае Джейми заподозрят в соучастии, а в лучшем — сочтут, что его жена изменяет как ему, так и делу независимости... Я могла бы запросто оказаться в военной тюрьме. Как и Джейми.

Однако, если Джон не сбежит... или сбежит и будет вновь схвачен...

Но передо мной лежала дорога, и Джейми сидел верхом на лошади, держа в руках поводья моей кобылы. И именно с Джейми я сегодня пересеку Рубикон, а не с Джоном.

***

МАРКИЗ ДЕ ЛАФАЙЕТ ждал их в месте сбора. Его лицо раскраснелось, а глаза сияли от предвкушения. Джейми не мог сдержать улыбки при виде молодого француза, облаченного, невзирая ни на что, в великолепный мундир с красной шелковой отделкой. Однако, несмотря на молодость и истинно французский облик, Лафайет был опытным воином. Он рассказал Джейми о битве при Брэндивайн-Крик год назад, где его ранило в ногу, и о том, как Вашингтон настоял, чтобы молодой человек расположился рядом с ним, и закутал его в собственный плащ. Жильбер боготворил Вашингтона, у которого не было собственных сыновей, и который явно испытывал глубокую привязанность к юному маркизу.

Джейми взглянул на Клэр, чтобы узнать, оценила ли она по достоинству элегантный мундир Лафайета, но та, слегка прищурившись, всматривалась в группу людей вдалеке, за Континентальными регулярными войсками, четко выстроенными по соединениям. Клэр была без очков, а Джейми хорошо видел вдаль и привстал на стременах, чтобы посмотреть в ту же сторону.

— Генерал Вашингтон и Чарльз Ли, — сообщил он, опускаясь в седло.

Заметив старших офицеров, Лафайет тоже вскочил на коня и поехал к ним.

— Думаю, мне лучше к ним присоединиться. Ты еще не видала Дэнзелла Хантера?

Джейми собирался поручить Хантеру позаботиться о Клэр: если произойдет битва, он не хотел бы, чтобы жена бродила по полю боя в одиночку — и неважно, насколько полезной может оказаться там Клэр. Джейми опасался оставлять ее одну.

Однако Хантер едет сейчас в своей повозке и не поспевает за солдатами на марше. От облаков пыли, поднятых тысячами резвых ног, запершило в горле, и Джейми кашлянул.

— Нет. Не волнуйся, — храбро улыбнулась Клэр, хотя лицо у нее, несмотря на жару, было бледным, и Джейми нутром чувствовал, как она трепещет от страха. — С тобой всё в порядке?

Жена всегда всматривалась в его лицо перед битвой, словно пытаясь запомнить каждую черточку на случай, если он погибнет. Джейми знал, почему она так делает, но от этого ему стало не по себе. А у него этим утром и так уже было неспокойно на душе.

— Да, всё хорошо, — ответил он, поцеловав ей руку.

Джейми следовало бы уже пришпорить коня и уехать, но он всё медлил, не желая отпускать Клэр.

— Ты... — начала она и осеклась.

— Надел чистые кальсоны? Да. Хотя, знаешь, наверное, зря. Ведь когда начнут палить пушки...

Шутка вышла так себе, но жена засмеялась, и он почувствовал себя лучше.

— А о чем ты хотела спросить? — поинтересовался Джейми, но Клэр покачала головой:

— Это неважно. Тебе сейчас не нужно думать ни о чем другом. Просто — будь осторожен, ладно?

Клэр тяжело сглотнула, и у Джейми екнуло сердце.

— Буду, — заверил он и, взяв поводья, на всякий случай оглянулся через плечо: не едет ли там Йен Младший.

Клэр ничего не грозило среди выстроившихся рот, но Джейми всё равно был бы рад, если бы за ней кто-то присматривал. И если он ей об этом скажет, то она, наверное...

— Вон Йен! — прищурившись, воскликнула Клэр. — Интересно, что с его лошадью?

Джейми посмотрел в ту же сторону и сразу понял, что произошло. Его племянник, спешившись, вел хромающую лошадь, и оба они выглядели неважно.

— Охромела, причем сильно. Что случилось, Йен? — крикнул Джейми.

— Наступила на что-то острое, когда выходила на берег, и у нее треснуло копыто, аж до мяса.

Йен провел рукой по ноге лошади, и животное почти прислонилось к нему, сразу же подняв неподкованное копыто. Точно, там была трещина и достаточно глубокая. Джейми сочувственно поморщился: всё равно, что оторвать ноготь на ноге, а потом пройти приличное расстояние.

— Возьми мою лошадь, Йен, — предложила Клэр, соскальзывая в ворохе юбок с седла. — Я могу ехать на Кларенсе. В конце концов, мне не нужно спешить.

— Да, правильно, — немного неохотно согласился Джейми.

У Клэр была хорошая кобыла, а Йену не обойтись без лошади.

— Тогда поменяй седла, Йен, и поищи доктора Хантера. И не оставляй свою тетушку, пока он не придет, ага? До свидания, Сассенах, увидимся позже.

Джейми не мог задерживаться дольше и, понукая лошадь, направил ее к группе людей.

Другие офицеры уже собрались вокруг Вашингтона, Джейми едва успевал. Но ему сводило живот не из-за боязни слишком припоздниться, а от чувства вины.

Джейми должен был сразу же доложить об аресте Джона Грея. Он это прекрасно знал, но медлил, надеясь... надеясь на что? Что эта нелепая ситуация как-то рассосется? Если бы Джейми доложил Вашингтону, то по его приказу Грея взяли бы под стражу и посадили куда-нибудь — или повесили сразу же, на месте, в назидание другим. Джейми не думал, что получилось бы именно так, но подобная возможность существовала, поэтому он решил обо всём умолчать, рассчитывая на неразбериху в ходе грядущего массового перемещения войск, которая помешает кому-нибудь что-то заметить.

Но чувство, пожиравшее его сейчас изнутри, возникло не из-за вины за невыполненный долг и даже не за то, что он подверг опасности Клэр, оставляя мелкого содомита в своей собственной палатке вместо того, чтобы его выдать. Джейми мучил тот факт, что, уходя этим утром, он не додумался освободить Грея от данного им слова чести. Если бы Джейми это сделал, Джон мог бы легко сбежать в суматохе, и даже если бы позже из-за этого возникли проблемы... Джон Грей был бы в безопасности.

Но уже слишком поздно. И с краткой молитвой за душу лорда Джона Грея Джейми остановил коня возле маркиза де Лафайета и поклонился генералу Вашингтону.

### Глава 72. Внезапные неурядицы и неприятности


Иллюстрация: Дегтев Александр. «Охота на тигра».

© перевод Котова Елена, Сикунда Анастасия.

Три ручья текли в этой местности, рассекая ее на отдельные участки. Там, где земля была мягкой, вода глубоко прорéзала почву и бежала по дну крутого оврага. Его склоны густо поросли молодыми деревцами и кустарником. Фермер, с которым Йен разговаривал накануне во время разведки, сообщил ему названия ручьев — Дивайдинг-Брук, Спотсвуд-Мидл-Брук и Спотсвуд-Норт-Брук, — но Йен вовсе не был уверен, какой именно находится перед ним.

Разлившийся ручей затопил и заболотил обширную низину, и Йен свернул в сторону: идти там было небезопасно и для человека, и для лошади. Один из фермеров назвал овраги «топями», и Йен решил, что слово подходящее. Он окинул взглядом ручей в поисках места для водопоя, но склоны были слишком обрывистыми. Человек еще мог бы кое-как спуститься к воде, но только не конь или мул.

Йен почувствовал их прежде, чем увидел. Возникло ощущение, что в лесу затаился хищник в ожидании, когда у водопоя появится добыча, чтобы утолить жажду. Йен резко развернул лошадь и поскакал вдоль ручья, поглядывая на деревья на другом берегу.

Он уловил движение — лошадь мотнула головой, отгоняя мух. Мелькнуло лицо — лица — разрисованные, как и его собственное.

Вверх по спине пробежал тревожный холодок, и Йен инстинктивно прильнул к лошадиной шее, когда над головой просвистела стрела. Она вонзилась в росший поблизости платан, продолжая вибрировать.

Йен выпрямился, выхватив лук, тут же натянул тетиву и выстрелил вслепую в то место, где видел лица. Стрела на лету прошила листву, но никого не задела. Впрочем, Йен на это и не рассчитывал.

— Могавк! — раздался насмешливый окрик с другого берега.

Незнакомец добавил несколько слов на неизвестном языке, однако их смысл был достаточно ясен. Йен ответил характерным шотландским жестом, значение которого также было понятно и вызвало у индейцев смех.

Йен остановился вытащить из платана чужую стрелу. Оперение у неё было сделано из хвоста зеленого дятла, но такого узора Йен прежде не видал. Язык, на котором говорили чужаки, не был одним из алгонкинских[261]. Может быть, они с севера, как ассинибойны[262], — Йен бы понял, кто это, если бы сумел их разглядеть, — но эти индейцы могли оказаться и более близкими соседями.

Однако, скорее всего, они работают на британскую армию. Йен знал большинство индейцев-разведчиков, которые сейчас помогают повстанцам. А эти незнакомцы, пусть и не пытались его убить (хотя запросто могли бы это сделать, если бы только захотели), но поддразнивали грубее, чем можно было ожидать. Вероятно, только потому, что распознали, из какого он племени.

Могавк! Говорящему по-английски просто легче произнести «могавк», чем «каньен’кехака». Но в любом племени, наслышанном о каньен’кехака, этим словом либо пугали детей, либо наносили намеренное оскорбление. Ведь «могавк» означало «людоед», а каньен’кехака были известны тем, что зажаривали своих врагов живьем и пожирали их плоть.

Йен никогда не видел ничего подобного, но он знавал людей, преимущественно стариков, которые видели и с удовольствием бы обо всём рассказали. Ему не хотелось об этом думать. Слишком ярким было воспоминание о той ночи, когда в Снейктауне погиб священник, изувеченный и сожженный заживо, — о ночи, которая нежданно-негаданно забрала Йена из семьи и сделала могавком.

Выше по течению, наверное, ярдах в шестидесяти[263] от места, где он стоял, находился мост. Йен помедлил, но лес на другой стороне оврага затих, и Мюррей рискнул перебраться через мост. Лошадиные копыта осторожно зацокали по доскам. Если здесь британские разведчики, то их армия тоже неподалёку.

За лесом расстилались широкие луга, а за ними — поля большой фермы. Сквозь деревья удалось разглядеть часть построек и находящихся там людей. Поспешно развернув коня, Йен обогнул рощу и выехал на достаточно открытое и удобное для наблюдения место.

На холме за хозяйственными постройками он заметил солдат в зеленых мундирах, а сильный ветер донес запах серы от запального фитиля. Гренадеры.

Повернув лошадь, Йен отправился назад, чтобы найти кого-нибудь для доклада.

***

УИЛЬЯМ НАКОНЕЦ-ТО РАЗЫСКАЛ кавалерийский отряд Британского легиона. Солдаты наполняли свои фляжки из колодца во дворе фермерского дома, однако они выставили дозорных. Те громко окрикнули одинокого всадника, и половина роты тут же, насторожившись, обернулась. Прекрасно обученный отряд. Банастр Тарлетон — отличный, энергичный офицер.

Сам Тарлетон расслабленно стоял в тени большого дерева. Он держал богато украшенный плюмажем шлем в одной руке, а другой — вытирал лицо шелковым зеленым платком. Заметив, как он рисуется, Уильям на миг закатил глаза, но постарался, чтобы полковник этого не увидел. Уильям перевел коня на шаг и, подъехав к Тарлетону, наклонился, чтобы передать ему депешу.

— От капитана Андре́. Пришлось потрудиться?

Драгуны побывали в бою: от них пахло дымом, а пара мужчин в окровавленных мундирах, очевидно, легкораненые, сидели у сарая. Сквозь его распахнутые двери зияло пустое чрево постройки, а затоптанный двор был усеян навозом. На миг Уильям задумался: сам ли фермер отогнал скот или животных забрала одна из армий.

— Так, слегка поупражнялись, — ответил Тарлетон, читая депешу. — А вот это кстати. Нас отправляют в качестве подкрепления к милорду Корнуоллису.

Лицо Банастра раскраснелось от зноя, а кожаный воротник сильно врезался в толстую мускулистую шею, однако офицер чрезвычайно обрадовался новому приказу.

— Хорошо, — сказал Уильям, осаживая коня, чтобы развернуться и уехать, но Тарлетон поднял руку, прося остановиться.

Он сунул депешу в карман вместе с зеленым платком.

— Раз уж ты здесь, Элсмир, слушай. Вчера вечером в лагере, в очереди за едой я заметил этакий лакомый кусочек, — Тарлетон быстро причмокнул красными влажными губами. — Весьма лакомый. И с ней была премиленькая младшая сестренка, хотя, на мой взгляд, та еще недостаточно созрела.

Уильям приподнял брови, но почувствовал, как напряглись бедра и плечи.

— Я ей кое-что предложил, — нарочито небрежно произнес Тарлетон, не преминув, впрочем, кинуть быстрый взгляд на руки Уильяма, которому с трудом удалось их расслабить. — Однако она отказалась — сказала, что она твоя?

Последняя фраза прозвучала полувопросительно.

— Если ее зовут Джейн, — коротко объяснил Уильям, — то она с сестрой путешествует под моей защитой.

Вопрос во взгляде Тарлетона сменился неприкрытым весельем.

— Твоей защитой? — переспросил он, и его полные губы дернулись. — По-моему, она сказала, что ее зовут Арабелла, хотя, возможно, мы думаем о разных девушках.

— Нет, не о разных, — не желая продолжать разговор, Уильям взялся за поводья. — Не смей к ней прикасаться, черт возьми.

Это было ошибкой: Тарлетон никогда не пасовал перед вызовом. У него сверкнули глаза, и Уильям увидел, что Банастр принял боевую стойку, широко расставив ноги.

— Я буду с тобой за нее драться, — заявил Тарлетон.

— Что, здесь? Ты с ума сошел?

Где-то неподалеку трубили сигнальные рожки. К тому же тут находились солдаты Тарлетона, многие из которых явно прислушивались к перепалке.

— Много времени не займет, — тихо сказал Тарлетон, раскачиваясь на пятках. Он слегка сжал левую руку в кулак, а правой потирал бедро, откинув полу мундира. Полковник бросил взгляд через плечо на пустой сарай. — Мои люди не будут вмешиваться, но можно пойти туда, если ты стесняешься.

«Стесняешься» прозвучало с особой интонацией, ясно давшей понять, что его, Уильяма, назвали трусом.

Слова «я ей не хозяин» так и вертелись у него на языке, однако признаться в этом — значит позволить Тарлетону домогаться Джейн. Уильям довольно часто видел Бана с девушками: тот не был с ними жесток, но брал настойчивостью. Никогда не отступал, не получив так или иначе желаемого.

А после Харкнесса... Мысли Уильяма не поспевали за телом: стоя на земле, он сбрасывал мундир еще до того, как принял окончательное решение.

Бан, ухмыляясь, положил шлем на землю и неторопливо снял мундир. Это сразу привлекло внимание всех его людей, и через несколько секунд соперников окружили свистящие и подзадоривающие драгуны. Всё это не понравилось только лейтенанту, лицо которого приобрело болезненно-серый оттенок.

— Полковник! — воскликнул он, и Уильям понял, что лейтенант гораздо больше опасается споров с начальством, чем последствий того, что может случиться, если он промолчит. Однако офицер хотел выполнить свой долг и, протянув руку, ухватил Тарлетона за рукав: — Сэр... Вы...

— Отпусти и заткнись, — отрезал Бан, не сводя глаз с Уильяма.

Лейтенант отдернул руку, будто его ударили кулаком в плечо.

Уильям вдруг почувствовал себя отстраненно, словно наблюдал за всем откуда-то сверху, вне тела. И эта часть Уильяма хотела посмеяться над нелепостью ситуации. А крохотный кусочек его сознания объял ужас. Но плоть мрачно ликовала и предвкушала схватку.

Он видел раньше, как дрался Бан, и не допустил ошибки, ожидая со стороны соперника какого-либо сигнала. Как только зеленый мундир упал на землю, Уильям бросился в бой. Не обращая внимания на мощный хук по ребрам[264], он схватил Тарлетона за плечи и, резко дернув на себя, боднул головой в лицо. Раздался жуткий хруст треснувшей кости.

Уильям выпустил Бана и сильно толкнул его в грудь, отшвырнув назад. Тарлетон пошатываясь, отпрянул. Из сломанного носа у него лилась кровь, а на лице застыло удивление, но оно тут же сменилось неистовой яростью. Тарлетон не отступил и прыгнул на соперника, словно бешеный пёс.

Уильям был на шесть дюймов выше и на сорок фунтов тяжелее Бана и имел трех старших кузенов, которые научили его драться. Банастр Тарлетон же обладал непоколебимой уверенностью, что выиграет любой начатый бой.

Они сцепились на земле так крепко, что ни один не мог по-настоящему ударить другого. Вдруг до Уильяма донесся неразборчивый, крайне встревоженный голос лейтенанта, и все вокруг засуетились. Чьи-то руки схватили Уильяма и оттащили от Тарлетона. Ещё кто-то лихорадочно толкал Элсмира к лошади. Со стороны дороги слышались барабанный бой и топот марширующих ног.

Уильям, как в тумане, сел в седло и машинально сплюнул, ощутив во рту привкус крови. Ему кинули на колени мундир, и с резким криком «Н-но!» кто-то шлепнул его коня так, что он едва не выбросил всадника из седла, поскольку тот еще не успел вставить ноги в стремена.

Вжав колени и голени в бока Гота, Уильям пустил его галопом и выскочил из прохода между постройками прямо перед колонной пехоты, сержант которой с испуганным возгласом отпрянул. Шотландцы. Уильям заметил клетчатые штаны и береты и услышал несколько грубоватых выкриков то ли на шотландском, то ли на гэльском, но ему было всё равно. Это солдаты из неизвестного ему полка, поэтому их офицеры его не узнают.

Пусть Тарлетон как хочет, так и объясняется. В левом ухе звенело. Встряхнув головой, Уильям прижал к уху ладонь, чтобы унять звон.

Когда он убрал руку, звон ослаб, но вместо него Уильям услышал, как несколько человек поют «Янки Дудль». Недоумевая, он покосился через плечо и увидел одетых в синие мундиры солдат Континентальной армии, тащивших несколько пушек к дальнему холму.

Вернуться и сообщить об этом шотландским пехотинцам и людям Тарлетона? Или отправиться на юг к Корнуоллису?

— Эй, красномундирник! — послышалось слева.

Уильям взглянул в ту сторону как раз вовремя. На него надвигалась группа из десяти или пятнадцати человек в охотничьих рубахах, большинство людей были вооружены косами и мотыгами. Один из незнакомцев направил на Уильяма мушкет. Очевидно, крикнул именно он, потому что мужчина снова гаркнул:

— Брось поводья и слезай!

— Черта с два, — отрезал Уильям, пришпорив Гота, который рванул так, будто у него загорелся хвост. Уильям услышал мушкетный выстрел, но понесся дальше, прильнув к шее коня.

### Глава 73. Необычное поведение палатки


Иллюстрация: @VAL. «Отец и сын».

© перевод Пискарева Екатерина.

Хотя Джон Грей и не горел желанием отправляться в какую бы то ни было тюрьму, ему не хватало уединения. Фергюс Фрейзер с сыном настояли на том, чтобы остаться рядом с Джоном до тех пор, пока кто-нибудь не явится за ним. Вероятно, чтобы потом рассказать Джейми, как распорядились судьбой Грея.

Особо не интересуясь методами и способами этого процесса, Грей просто ждал дальнейшего развития событий. Джону было необходимо остаться в одиночестве, чтобы обдумать появление Перси Уэйнрайта, мотивы его нынешних и будущих действий. По его словам, он вместе с Лафайетом. Советник. Грея передернуло, когда он представил, какой совет может дать этот... А что за интерес к Фергюсу Фрейзеру?

Грей взглянул на упомянутого печатника, увлеченного спором со своим не по летам развитым отпрыском.

— Ты сам такой! — Джермейн сердито уставился на отца, и лицо мальчика пылало от благородного гнева. — Ты же сам рассказывал... Тысячу раз или больше! Как ты пошел с Grand-père[265] на войну, как воткнул ножик кому-то в ногу, как ехал на пушке, когда солдаты тащили ее прочь с Престонпанса... И ты был даже младше, чем я сейчас, когда это произошло!

Пару секунд Фергюс молчал. Прищурившись, он разглядывал наследника, очевидно, сожалея о своей давнишней болтливости. Какое-то время он ровно дышал через нос, потом кивнул.

— Это совершенно другой случай, — сказал он абсолютно спокойно. — Тогда я был слугой милорда, а не сыном. Моей обязанностью было сопровождать его, он не отвечал за меня настолько, чтобы препятствовать моим поступкам.

С сомнением нахмурившись, Джермейн моргнул.

— Ты не был ему сыном?

— Конечно, нет, — раздраженно повторил Фергюс. — Вместе с историями о Престонпансе, я, конечно же, рассказывал и о том, что был парижским сиротой, когда повстречался с Grand-père. Он нанял меня, чтобы обчищать для него чужие карманы.

— Правда? — Джон не собирался влезать в разговор, но не смог удержаться.

Фергюс ошарашенно уставился на него. Очевидно, сосредоточенный на разговоре с Джермейном, он совсем позабыл о присутствии Джона. Печатник поклонился.

— Да, милорд. Понимаете, мы были якобитами. Ему нужна была информация. Переписка.

— Ну конечно, — пробормотал Джон и хлебнул из своей фляжки.

Потом, вспомнив о правилах приличия, предложил ее Фергюсу, который мигнул от удивления, но потом с очередным поклоном взял ее и сделал солидный глоток. Что ж, должно быть, у него пересохло в горле, пока он гонялся за своим блудным сыном по всей армии. На миг вспомнив Вилли, Грей возблагодарил Бога, что его сын в безопасности. Или нет?

Джон понимал, что Уильям, конечно же, покинул Филадельфию, когда Клинтон отвел войска, — возможно, в качестве нестроевого адъютанта одного из старших офицеров. Однако, размышляя об этом, Грей не учитывал тот очевидный факт, что генерал Вашингтон, неотступно преследующий Клинтона, вполне мог догнать последнего. В этом случае Уильям...

Задумавшись, Джон отвлекся от продолжающегося tête-à-tête[266], но вопрос Джермейна прервал его размышления.

— Я? О... в шестнадцать. Возможно, я пошел бы в армию и раньше, — извиняющимся тоном добавил Джон, — если бы мог быть зачислен в полк моего брата, но он сформировал часть только во время якобитского восстания.

Внезапно заинтересовавшись, он посмотрел на Фергюса:

— Вы были при Престонпансе, не так ли?

Престонпанс должен был стать его первым сражением — и стал бы, если бы двумя ночами ранее на горном перевале Грею не повстречался известный якобит, Рыжий Джейми Фрейзер.

— А вы кого-нибудь убили? — продолжал допрос Джермейн.

— Не на Престонпансе. Позже, на Каллодене. Хотелось бы, чтобы все случилось иначе.

Он потянулся за фляжкой. В ней почти ничего не осталось, и Джон допил последнее.

Секундой позже он порадовался, что сделал это быстро: если бы во фляжке оставалось хоть немного жидкости, он бы подавился. Клапан палатки откинулся, и в проеме появилась голова Перси Уэйнрайта/Бичема. Застыв от изумления, мужчина переводил взгляд темных глаз с одного находящегося в палатке человека на другого. Джон хотел было швырнуть в него пустой фляжкой, но, хорошенько подумав, только холодно произнес:

— Прошу прощения, сэр, я занят.

— Я так и понял, — не глядя на Джона, спокойно сказал Перси и, войдя в палатку, протянул руку. — Мистер Фергюс Фрейзер. К вашим услугам, сэр. Comment ça va?[267]

Не в состоянии увернуться, Фергюс сдержанно пожал руку Перси и едва поклонился, ничего не ответив. Джермейн тихо зарычал, но умолк, когда отец коротко взглянул на него.

— Как я рад наконец встретиться с вами лично, месье Фрейзер, — продолжил Перси на французском. Улыбка его была самой что ни на есть обворожительной. — Месье... Известно ли вам, кто вы такой?

Фергюс задумчиво посмотрел на него.

— Не многие настолько хорошо знают себя, месье, — ответил он. — Как по мне, так меня совершенно устраивает то, что знание это доступно Богу. Ему лучше известно, что с этим делать. И, придя к такому заключению, полагаю, что больше нам разговаривать не о чем. Pardonnez-moi[268].

С этими словами Фергюс прошел мимо, задев Перси плечом. Не ожидавший этого француз потерял равновесие. Обернувшись на выходе, Джермейн показал Бичему язык.

— Проклятый лягушатник! — выпалил мальчишка, и, коротко вскрикнув, исчез, когда отец вытолкнул его вон.

Пытаясь удержаться на ногах, Перси потерял башмак с серебряной пряжкой. Сжав губы, он стряхнул грязь и травинки с чулка и втиснул ногу обратно в туфлю. На скулах у него играл довольно привлекательный румянец.

— А разве тебе не следует быть с армией? — поинтересовался Джон. — Наверняка ты захочешь присутствовать, когда Вашингтон догонит Клинтона. Мне кажется, людям, отправившим тебя сюда, хотелось бы иметь полный отчет очевидца, не так ли?

— Заткнись, Джон, — резко ответил Перси. — И слушай. У меня не так много времени.

С глухим стуком он опустился на табурет, сложил руки на коленях и внимательно посмотрел на Джона, будто оценивая его умственные способности.

— Известен ли тебе человек... британский офицер... по фамилии Ричардсон?

***

КРЕПКО СХВАТИВ ДЖЕРМЕЙНА за руку, Фергюс пробирался через кавардак, оставшийся после ухода армии. Следовавшие за лагерем гражданские и те, кто был оставлен за непригодностью, занимались сбором оставшегося имущества, и никто не обращал внимания на Фрейзеров. Фергюс мог лишь надеяться, что найдет лошадь там же, где оставил ее. На всякий случай он нащупал пистоль, спрятанный под сюртуком.

— Лягушатник? — поинтересовался он у Джермейна, даже не пытаясь скрыть удивления в голосе. — Ты сказал «Проклятый лягушатник»?..

— Он такой и есть, папà, — Джермейн неожиданно остановился, выдернув руку. — Папà, я должен вернуться.

— Зачем? Ты что-то забыл?

Фергюс оглянулся на палатку, физически ощущая тревогу между лопатками. Бичем не мог заставить его слушать, — не говоря уж о том, чтобы поступать так, как Фергюс поступать не хотел. Кроме того, он испытывал к этому человеку стойкую антипатию. Хорошо, пусть не антипатию, а страх. Фергюс редко врал самому себе. Хотя с чего бы ему бояться такого человека, как этот...

— Нет, но... — Джермейну надо было рассказать сразу о многом, и он мучительно пытался выбрать главное. — Grand-père сказал мне, что я должен оставаться с милордом, и если придет месье Бошан, то я должен услышать каждое слово.

— В самом деле? А он объяснил, зачем?

— Нет, но он так сказал. И, к тому же, я был... я... — слуга милорда, его ординарец. Моя обязанность — сопровождать его, — на лице Джермейна отразилась трогательная искренность, и сердце Фергюса чуть сжалось. Тем не менее...

Фергюс так никогда и не овладел искусством незатейливых, но выразительных шотландских горловых звуков (он даже завидовал подобному умению), но вполне преуспел в аналогичных способах общения при помощи носа.

— По словам солдат, лорд Джон — военнопленный. Ты собираешься сопровождать его всюду, куда бы его ни отправили: в подземелье или плавучую тюрьму? Потому что мне кажется, что мамàн явится и за шиворот вытащит тебя откуда угодно. Идем, а то она волнуется и ждет известий о том, что с тобой все в порядке.

Упоминание Марсали возымело ожидаемый эффект: Джермейн опустил глаза и закусил губу.

— Нет, я не... В смысле, я не хотел... но, все-таки, папà! Мне нужно пойти и убедиться, что месье Бошан не замышляет ничего плохого. А еще, может быть, перед тем, как мы уедем, надо проверить, есть у милорда еда, — добавил он. — Ты же не хочешь, чтобы он голодал?

— Кажется, милорд питается неплохо, — ответил Фергюс, но выражение настойчивости на лице Джермейна вынудили его сделать шаг назад к палатке.

Джермейн, просияв от облегчения и возбуждения, снова схватил отца за руку.

— Почему тебе кажется, что месье Бошан собирается навредить лорду Джону? — поинтересовался Фергюс, на секунду остановив Джермейна.

— Потому, что он не нравится ни милорду, ни Grand-père, — коротко ответил мальчик. — Идем, папà! Лорд Джон не вооружен, и кто знает, что прячет этот содомит в кармане?

— Содомит? — Фергюс остановился как вкопанный.

— Oui[269]. Grand-père сказал, что Бошан — содомит. — Пошли! — Джермейн, совсем потеряв терпение, тянул отца изо всех сил.

Содомит? Это интересно. Наблюдательный и очень опытный в жизни и сексе Фергюс когда-то сделал свои личные выводы относительно предпочтений Джона Грея, но, естественно, не поделился ими с Джейми: ведь английский лорд был добрым другом его отца. А известно ли об этих пристрастиях Джейми? Как бы там ни было, по этой причине отношения лорда Джона и Бошана становились еще более запутанными, и Фергюс приближался к палатке с растущим чувством любопытства и настороженности.

Он был готов, закрыв глаза Джермейна рукой, оттащить того прочь, если в палатке будет происходить нечто неподобающее. Но необычным образом трясущееся полотнище палатки он заметил еще до того, как они подошли достаточно близко ко входу, чтобы увидеть происходящее внутри. Фергюс дернул Джермейна, чтобы тот остановился.

— Arrête[270], — тихо сказал Фергюс.

Даже при занятиях сексом самым развратным способом нельзя было представить, чтобы палатка двигалась подобным образом. Жестом приказав Джермейну оставаться на месте, мужчина неслышно подошел к одному из углов палатки, держась подальше от оставленных в лагере разных предметов.

Так и есть: тихо ругаясь по-немецки, лорд Джон, извиваясь, выбирался с тыльной стороны палатки. Увлеченный этим необычным зрелищем Фергюс не замечал Бошана, выходящего из палатки, до тех пор, пока не услышал восклицание Джермейна и, обернувшись, не увидел, что сын стоит позади него. Способность Джермейна бесшумно передвигаться поразила Фергюса, но свое восхищение он решил оставить на потом. Он махнул сыну и переступил чуть дальше, укрывшись за кучей сложенных друг на друга закупоренных бочек.

Раскрасневшийся Бошан поспешно шагал прочь, стряхивая мусор с элегантных отворотов камзола. Не задумываясь о собственном наряде, Лорд Джон, вскочив на ноги, кинулся в противоположном направлении, к лесу, что было неудивительно. Что еще, черт возьми, мог делать человек, одетый подобным образом?

— Папà, что мы будем делать? — прошептал Джермейн.

Глядя вслед Бошану, Фергюс задумался лишь на секунду. Мужчина направлялся к большой гостинице, где, судя по всему, находился командный пункт генерала Вашингтона. Если Бошан останется в расположении Континентальной армии, то в случае необходимости его можно будет найти снова.

— Мы пойдем за лордом Джоном, папà?

Джермейн дрожал от тревоги. Чтобы успокоить его, Фергюс опустил руку на плечо мальчику.

— Нет, — твердо, но с некоторым сожалением ответил Фергюс (ему самому было очень любопытно). — Ясно, что у него срочное дело, и наше присутствие будет для него скорее опасным, чем полезным.

О том, что лорд Джон почти наверняка направлялся на поле боя, если таковое появится, он умолчал. Подобное замечание только добавило бы Джермейну азарта.

— Но...

Шотландское упрямство Джермейн унаследовал от матери, и глядя, как маленькие светлые брови сына сошлись к переносице так же, как и у Марсали, Фергюс едва сдержал улыбку.

— Он будет искать или твоего Grand-père, или своих земляков-англичан, — заметил Фергюс. — И тот и другие позаботятся о нем, и ни там, ни там наше присутствие ему не поможет. А вот если мы не вернемся в Филадельфию в течение недели, твоя мать прибьет нас обоих.

Еще Фергюс умолчал о сильной тревоге, которая появлялась у него всякий раз, когда он вспоминал о Марсали, оставшейся в одиночестве с остальными детьми в Филадельфии. Отход британской армии и полчища лоялистов ни в коем случае не добавили безопасности жизни. В городе появилось значительное число мародеров и преступников, намеревавшихся порыться в оставленных домах. А еще осталось достаточное число симпатизирующих королю людей, скрывавших свои взгляды, но способных напасть на его семью под покровом темноты.

— Идем, — сказал он еще тише и взял Джермейна за руку. — Надо найти еды на дорогу.

***

ПРОБИРАЯСЬ ПО ЛЕСУ, Джон Грей то и дело спотыкался из-за того, что видел только одним глазом. Земля не всегда была там, где ему казалось.

Отойдя на достаточное расстояние от лагеря, он уже не пытался прятаться. Клэр накрыла глаз корпией из хлопковой ткани и очень профессионально перевязала голову марлевой повязкой, чтобы корпия оставалась на месте. По ее словам, защитив глаз таким образом, можно было дать возможность воздуху подсушить кожу вокруг. Грею казалось, что это действовало: веки уже были не такими чувствительными и болезненными, как прежде. Хотя сейчас он был благодарен Клэр только за то, что выглядел, как обыкновенный раненный, которого стремительная американская армия оставила позади. Никто не станет останавливать или расспрашивать его.

Никто, кроме его бывших приятелей из 16-го Пенсильванского полка, если он будет иметь несчастье повстречаться с ними. Один Господь знает, что они подумали, когда он сдавался Джейми. Джону было ужасно неловко перед ними: они были так добры к нему и, должно быть, чувствовали себя обманутыми, когда выяснилось, кто он такой, но, черт возьми, тогда особого выбора у него не было.

Нет его и сейчас.

«Они собираются схватить твоего сына». Возможно, только из-за этих слов он и выслушал Перси.

— «Они» — это кто? — резко спросил Джон, усаживаясь. — Схватить — где? И зачем?

— Американцы. А зачем? Из-за тебя и твоего брата, — окинув его взглядом, Перси покачал головой. — Джон, ты что, не представляешь насколько ты ценен?

— Ценен для кого?

Тут Грей поднялся, опасно покачиваясь, а Перси схватил его за руку, чтобы не дать упасть. Рука была теплой, крепкой и поразительно знакомой. Джон вырвал свою.

— Мне сказали, что я имею значительную ценность в качестве козла отпущения, если американцы решат повесить меня.

Куда делась та проклятая записка от Хэла... Где она теперь? У Смита Уотсона? Генерала Уэйна?

— Ну, это совсем не пойдет, не так ли? — Перси, казалось, совсем не волновала неминуемая кончина Грея. — Не переживай. Я поговорю.

— С кем? — Джону стало любопытно.

— С генералом Лафайетом, — пояснил Перси и, слегка поклонившись, добавил: — советником которого я имею честь являться.

— Спасибо, — сухо поблагодарил Грей. — Возможность быть повешенным меня не тревожит (во всяком случае, не в данный момент). Хотелось бы знать, какого дьявола ты имел в виду, говоря о моем сыне, Уильяме.

— За бутылкой портвейна рассказать об этом было бы гораздо проще, — вздохнул Перси, — Но, увы, времени нет. По крайней мере, сядь. Такое впечатление, что ты сейчас плашмя упадешь.

Со всем возможным достоинством Грей сел и взглянул снизу вверх на Перси.

— Выражаясь как можно проще, — хотя все не так просто, уверяю тебя, — есть такой британский офицер по фамилии Ричардсон...

— Я знаю его... — оборвал Грей собеседника. — Он...

— Мне известно, что ты знаком с ним. Помолчи. — Перси замахал на него рукой. — Он американский шпион.

— Он... что?!..

На мгновение Джону показалось, что, несмотря на то, что он сидел, он и вправду может рухнуть лицом вперед. Чтобы удержаться, мужчина вцепился в раму койки обеими руками.

— Он заявил, что собирается арестовать миссис Фрейзер за распространение подстрекательских материалов. Поэтому я и женился на ней. Я...

— Ты?! — вытаращился на него Перси. — Ты женат?!

— Конечно, — сердито ответил Грей. — Как и ты, — ну, или, по крайней мере, ты так говорил. Давай про этого чертова Ричардсона. Как давно он шпионит на американцев?

Перси фыркнул, но продолжил.

— Не знаю. Мне стало известно о нем прошлой весной, хотя Ричардсон вполне мог заниматься этим и раньше. Активный малый, надо отдать ему должное. И только сбором и передачей информации он не ограничивается. Он тот, кого можно назвать провокатором.

— Провоцирует не он один, — пробормотал Грей. Ему страсть как хотелось почесать больной глаз. — Что он собирается сделать с Уильямом?

Под ложечкой засосало. Именно он разрешил Уильяму исполнять небольшие поручения капитана Ричардсона по сбору разведывательной информации, а тот...

— Откровенно говоря, он неоднократно пытался подстроить так, чтобы выглядело, будто твой сын начал симпатизировать бунтовщикам. Я выяснил, что в прошлом году капитан послал Уильяма в Грейт Дисмал, в Вирджинию, в надежде, что там его захватит шайка повстанцев... Очевидно, пришло бы известие, что Уильям дезертировал и присоединился к восставшим, хотя на самом деле его бы держали в плену.

— Зачем? — настойчиво поинтересовался Грей. — Черт возьми, ты не можешь сесть? У меня голова болит смотреть вверх.

Перси снова фыркнул и сел: но не на удобно стоящий табурет, а на походную койку рядом с Греем, положив руку ему на колени.

— Вероятно для того, чтобы дискредитировать твою семью. В свое время в Палате лордов Пардлоу выступал с довольно провокационными речами о правилах ведения войны. — Перси нетерпеливо пошевелил пальцами, и Джон узнал этот жест. — Я не знаю всего... пока... Но мне точно известно: Ричардсон готовится схватить твоего сына на пути в Нью-Йорк. Его не волнуют нечестные средства или политика. Теперь, когда Франция вступила в войну, обстоятельства изменились. Это простое похищение, ставящее целью потребовать от тебя и Пардлоу сотрудничества в вопросах Северо-Западных, а, может, и каких других территорий в обмен на жизнь мальчика.

Стараясь избавиться от головокружения, Грей закрыл здоровый глаз. Двумя годами ранее Перси внезапно вновь появился в его жизни, озвучив предложение группы неких представителей Франции, а именно: вернуть ценные Северо-Западные территории, которые в настоящее время принадлежали Англии. В случае, если соглашение будет достигнуто, они обещали употребить все свое влияние и не допустить военного участия Франции на стороне американцев.

— Обстоятельства изменились, — резко повторил Грей.

Перси с силой втянул носом воздух.

— В апреле из Тулона вышел флот под командованием адмирала д’Эстена. И если он еще не в Нью-Йорке, то скоро там будет. Не знаю, известно ли об этом генералу Клинтону.

— Иисусе!

Джон так крепко сжал руками раму койки, что на ладонях остались следы от ногтей. Что ж, чертовы французы начинают воевать. Подписав с Америкой Союзнический договор в феврале, они в марте объявили войну Англии, но сами по себе слова ничего не стоят. В отличие от кораблей с пушками и людьми.

Внезапно схватив Перси за руку, Джон сильно сжал ее.

— А какова твоя роль во всем этом? — его голос был спокоен и холоден. — Зачем ты мне это рассказываешь?

Перси вздохнул, но не пошевелился. Ответный взгляд его карих глаз был ясен и открыт.

— Моя роль не имеет значения, — произнес он. — Кроме того, времени нет. Тебе нужно немедленно найти сына. А почему я рассказал тебе...

Джон видел, как Бошан наклоняется, но не двинулся с места. Губы Перси оказались совсем близко. В его дыхании чувствовались ароматы бергамота, петигрена и красного вина. Хватка Джона ослабла.

— Pour vos beaux yeux[271], — прошептал Перси и рассмеялся, черт бы его побрал.

### Глава 74. То, от чего мужчина дрожит и потеет


Иллюстрация: Ланс Вюрст. «Мул с поклажей».

© перевод Коровина Юлия.

Мы следовали за армией. Ради скорости передвижения солдатам было приказано «выбросить за борт» все вспомогательное снаряжение, и мне тоже пришлось оставить многие мои припасы. Тем не менее, я ехала верхом, и потому имела возможность не отставать, даже нагруженная тем, что мне удалось взять с собой. «В конце концов, — рассуждала я, — какой прок догонять армию, если мне нечем будет лечить раны?»

Я погрузила на Кларенса столько, сколько он реально мог унести. А раз уж он был большим мулом, то получился значительный груз, включавший мой маленький тент, складную походную кушетку для хирургии и все, что мне удалось впихнуть: перевязочный материал (бинты и корпия), дезинфицирующие средства (небольшой бочонок очищенного солевого раствора и пара бутылок неразбавленного этилового спирта, который я замаскировала под яд, нарисовав на больших этикетках череп со скрещенными костями). Еще кувшин прованского масла для ожогов, мой медицинский сундучок, пучки свежих трав, большие банки с приготовленной мазью, десятки маленьких бутылочек и флакончиков с растворами и настойками. В особой маленькой коробочке лежали мои хирургические инструменты, иголки и шовный материал; вместе с запасными бинтами я сложила их в вещмешок, который понесу на себе.

Оставив Кларенса привязанным, я пошла узнать, где планируется разместить палатки госпиталя. В лагере беспорядочно толклись гражданские и вспомогательный персонал, но мне наконец удалось отыскать Дэнни Хантера, который сообщил, что, на основе разведывательных данных генерала Грина, в деревне Фрихолд есть большая церковь, которую можно использовать в качестве госпиталя. Туда и направляются хирурги.

— Последние новости: Ли принял командование силами, атакующими британский арьергард, и намеревается окружить британцев, — сказал Дэнни, протирая очки подолом рубашки.

— Ли? Но я думала, он не считает это важным приказом и отказался командовать.

Мне было бы все равно, кто главный, если бы Джейми и его роты не участвовали в этой операции, а у меня имелись свои сомнения насчет генерала Ли.

Пожав плечами, Дэнзелл снова надел очки и заправил рубашку.

— Очевидно, Вашингтон решил, что тысячи человек для этой цели недостаточно, и увеличил число до пяти тысяч, а Ли счел это более подходящим... чувству его собственной значимости.

Дэнни чуть скривился, но, взглянув мне в лицо, мягко коснулся моей руки.

— Мы можем только уповать на Бога и надеяться, что Господь не оставит вниманием Чарльза Ли. Ты поедешь со мной и девочками, Клэр? Твой мул охотно присоединится к нашим животным.

Я колебалась не более минуты. Если я поеду верхом на Кларенсе, то смогу взять с собой лишь часть снаряжения и медикаментов, которые он смог бы унести, не имея седока. И хотя Джейми сказал, что хочет, чтобы я была с ним, я прекрасно понимала, что на самом деле ему нужно быть уверенным в том, где я нахожусь, и что я рядом, если понадоблюсь.

— Твой муж доверил мне позаботиться о тебе, — улыбнулся Дэнни, явно догадавшись, о чем я думаю.

— И ты, Брут? — довольно резко спросила я и, когда он моргнул, добавила более вежливо: — Я хочу сказать, неужели все и всегда знают, о чем я думаю?

— О, сомневаюсь, — ухмыльнулся в ответ Дэнни. — Если бы это было так, то, полагаю, многие бы гораздо внимательнее относились к тому, что тебе говорят.

Я ехала в фургоне Дэнзелла вместе с Дотти и Рейчел. Кларенс, привязанный к заднему борту, невозмутимо шагал за нами. Дотти раскраснелась от жары и возбуждения: ей никогда прежде не приходилось бывать так близко к битве, — да и Рейчел тоже, но она помогала брату во время очень суровой зимы в Вэлли-Фордж, и потому гораздо лучше представляла, что готовит день.

Я услышала, как Рейчел серьезно говорит Дотти:

— Ты не думала о том, что, может быть, тебе стóит написать матери?

Девочки сидели позади нас с Дэнни на скамьях фургона и не давали вещам подпрыгивать, когда мы натыкались на рытвины и грязевые жижи.

— Нет. Зачем?

Тон Дотти был настороженным — не то чтобы враждебным, но очень сдержанным. Я знала, что она написала матери о своем намерении выйти замуж за Дэнзелла Хантера, но ответа не получила. Однако, учитывая трудности переписки с Англией, не было никакой уверенности, что Минерва Грей вообще прочитала письмо.

Мне вдруг с ужасом пришло в голову, что я уже несколько месяцев не писала Брианне. Но о смерти Джейми сообщать было невыносимо, а после его возвращения времени не хватало даже на то, чтобы подумать об этом.

— Это война, Дотти, — продолжила Рейчел. — Может случиться все, что угодно. А ты же не хочешь, чтобы твоя мама... ну... узнала, что ты погибла, не получив заверений, что она навсегда в твоем сердце.

— Хм-м! — Доротея явно об этом не задумывалась.

Дэнзелл рядом со мной шевельнулся, немного наклоняясь вперед, чтобы покрепче ухватить вожжи. Он искоса взглянул на меня, и его губы изогнулись то ли в гримасе, то ли в улыбке: он явно тоже слушал разговор девушек.

— Дотти беспокоится за меня, — очень тихо произнес Дэнни, — а о себе никогда не думает.

Одной рукой он отпустил поводья и потер согнутым указательным пальцем под носом.

— Она такая же храбрая, как ее отец и братья.

— Такая же по-ослиному упёртая, ты хотел сказать, — пробормотала я, и Дэнни невольно усмехнулся.

— Да, — сказал он, оглядываясь через плечо.

Я тоже обернулась, но девушки переместились к заднему борту и разговаривали через него с Кларенсом, отгоняя от его морды мух иглами длинной сосновой ветки.

— Ты считаешь, причиной тому семейное отсутствие воображения? Потому что, если говорить о мужчинах ее семьи, это не может быть из-за незнания вероятных перспектив.

— Конечно, нет, — с ноткой сожаления согласилась я и, вздохнув, вытянула ноги. — Джейми такой же, и у него нет недостатка в воображении. Думаю, это... — я беспомощно махнула рукой, — возможно, правильным будет назвать это «принятием».

— Принятием факта смертности? — Дэнни заинтересовался и поправил очки на носу. — Мы с Доротеей уже говорили об этом, — он кивнул в сторону девушек. — Квакеры живут в уверенности, что этот мир временный и смерти бояться не нужно.

— Наверное, отчасти поэтому.

На самом деле, почти все в это время принимали бренность бытия как нечто само собой разумеющееся: смерть постоянно присутствовала рядом с каждым, хотя люди и относились к такому соседству по-разному.

— Но они — эти мужчины... Думаю, то, как они живут, — это нечто иное. Скорее, это принятие того, для чего, по их мнению, Бог создал их.

— Вот как? — Дэнни, казалось, был слегка удивлен этим, и его брови задумчиво сошлись к переносице. — Что ты хочешь этим сказать? Что они верят, будто Бог намеренно создал их...

— ...чтобы нести ответственность за других, наверное, — вставила я. — Не могу сказать, почему: то ли «noblesse oblige»[272] — ты же знаешь, в Шотландии Джейми был лэрдом, — то ли просто понимание... что именно так и поступает мужчина, — закончила я довольно неловко.

Потому что мужской обязанностью Дэнзелл Хантер считал совсем не «это». Хотя мне бы действительно хотелось знать его ответ, поскольку, судя по всему, этот вопрос несколько беспокоил и самого Дэнни.

Что вполне понятно, учитывая его положение. Я видела, что молодого доктора взволновала предполагаемая битва, и этот факт его сильно тревожил.

— Ты очень храбрый человек, — тихо сказала я, коснувшись его рукава. — Я это поняла, когда после Тикондероги ты вместе с Джейми играл в дезертирские игры.

— Уверяю тебя, это была не храбрость, — возразил он с коротким невеселым смешком. — Я не стремился быть храбрым, а только хотел доказать, что не боюсь.

Я издала совершенно неподобающий леди звук (до Джейми и Йена мне было далеко, но пару приемчиков я у них подхватила), и Дэнни с удивлением посмотрел на меня.

— Я понимаю, в чем разница, — пояснила я. — Однако я знавала много храбрых мужчин в свое время.

— Но как ты можешь знать, что лежит...

— Помолчи, — махнула я на него пальцами. — Понятие «храбрость» охватывает все — от совершенного безумия и полнейшего пренебрежения чужими жизнями (генералы склонны к такому) до невоздержанности, безрассудства и откровенного идиотизма. А еще она может заставлять человека потеть, дрожать и блевать... и все равно идти и делать то, что, как он думает, он должен делать. А это...

Я перевела дыхание и аккуратно сложила руки на коленях,

— ...именно та храбрость, которой обладаете вы с Джейми.

— Твой муж не потеет и не дрожит, — сухо возразил Дэнни. — Я видел его. Или, скорее, не видел, чтобы он делал что-то подобное.

— Просто потому что, как правило, он дрожит и потеет внутренне, — ответила я. — Хотя Джейми действительно часто рвет до или во время битвы.

Дэнзелл моргнул и некоторое время молчал, по-видимому, поглощенный тем, что объезжал большую телегу с сеном, волы которой внезапно решили, что не хотят идти дальше, и остановились как вкопанные посреди дороги.

Наконец он сделал глубокий вдох и шумно выдохнул.

— Я не страшусь смерти, — сказал он. — Проблема не в этом.

— А в чем же? — спросила я с любопытством. — Ты боишься быть искалеченным и остаться беспомощным? Потому что я бы точно этого боялась.

— Нет, — кадык двинулся, когда Дэнни сглотнул. — Доротея и Рейчел. Боюсь, у меня не хватит смелости смотреть, как они умирают, и не попытаться спасти их, — даже если для этого придется кого-то убить.

Я не нашлась, что на это ответить, и дальше мы ехали молча.

***

ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА ЛИ покинули Инглиштаун около 6 утра, направляясь на восток. Примерно к половине десятого Ли прибыл к зданию суда городка Монмут и обнаружил, что бóльшая часть британской армии ушла — предположительно, в сторону Мидлтауна, так как именно туда вела дорога.

Однако Ли не мог преследовать их из-за небольшого, но весьма воинственного арьергарда под командованием самого генерала Клинтона. Об этом Джейми сообщил Йен, сумевший подобраться достаточно близко, чтобы увидеть полковые знамена Клинтона. Джейми передал информацию Ли, однако не увидел никаких признаков того, что это хоть как-то повлияло на план действий генерала (даже если предположить, что план у него был) или изменило нежелание этого джентльмена послать больше людей в разведку.

— Обойди вокруг и посмотри, где Корнуоллис, — сказал Джейми Йену. — Гренадеры, которых ты видел, скорее всего, гессенцы, а значит, с ними фон Книпхаузен.

Йен кивнул и взял из рук Джейми наполненную водой фляжку.

— Сообщить генералу Ли, если я их найду? Похоже, его не очень заинтересовала моя информация.

— Да, скажи ему, если увидишь раньше, чем меня. Будешь поблизости от маркиза, и ему сообщи. Но найди меня, независимо от того, ладно?

Йен ухмыльнулся и повесил фляжку на луку седла.

— Хорошей охоты, Bhràthair-mathàr![273]

После утренней перестрелки у здания Монмутского суда в двухполучивших боевое крещение ротах Джейми убитых пока не было, но имелись подстреленные, и только трое получили довольно тяжелые ранения и не смогли продолжать бой. Полковник Оуэн попросил прикрытия для своей артиллерии (всего-то две пушки, но и они на вес золота) и Джейми отправил на помощь пенсильванцев Томаса Мелеагра.

Он послал одну из рот капитана Кирби на разведку к ручью, а остальных оставил ждать приказов от Ли или Лафайета. Лафайет был где-то впереди, Ли с основной частью своих войск — далеко позади и восточней.

Судя по солнцу, было около десяти, когда появился гонец, театрально согнувшийся в седле, словно пробивался сквозь град пуль, хотя на самом деле ни одного британского солдата не наблюдалось. Он натянул поводья, останавливая своего взмыленного коня, и выдохнул сообщение:

— На востоке виднеются облачка пыли... возможно, это приближаются еще красномундирники! А маркиз говорит, что в яблоневом саду стоит английская пушка, сэр, и просит вас что-нибудь предпринять, пожалуйста.

Вспотевший гонец глотнул воздуха и ослабил поводья, явно готовясь снова пуститься в галоп. Наклонившись, Джейми схватился за уздечку, чтобы задержать его.

— А где яблоневый сад? — спокойно спросил он.

Гонец был юн, лет шестнадцати, с дикими, как и у его костлявой лошади, глазами.

— Не знаю, сэр, — ответил он и начал оглядываться по сторонам, словно ожидая, что сад внезапно материализуется прямо посередь луга, на котором они стояли.

Внезапный отдаленный грохот отозвался в костях Джейми, и его лошадь прижала уши.

— Ничего, парень, — сказал он. — Я их слышу. Дай своему коню отдышаться, а не то он умрет под тобой еще до полудня.

Отпустив уздечку, Джейми помахал капитану Крэддоку и повернул свою лошадь на звук пушечных выстрелов.

***

АМЕРИКАНСКАЯ АРМИЯ ОПЕРЕЖАЛА его на несколько часов, британская — гораздо больше, но один человек мог передвигаться намного быстрее, чем рота легкой пехоты. К тому же Джон не был обременен оружием. Еды и воды он тоже не имел.

«Ты прекрасно знаешь, что он лжет тебе».

— О, заткнись, Хэл, — пробормотал Грей голосу брата в своей голове. — Я знаю Перси гораздо лучше, чем ты.

«Я сказал, ты прекрасно знаешь...»

— Знаю. Но чем я рискую, если он лжет, и чем, если нет?

Хэл был бесцеремонным, но разумным. К тому же, он и сам был отцом, и это заставило его замолчать.

Допустим, Перси лжет. Тогда Джон рискует быть застреленным или повешенным, если кто-нибудь его узнает. Кто угодно. Американцы, обнаружив его до того, как он доберется до британцев, арестуют его за нарушение условий сдачи и тут же казнят как шпиона. Англичане, не опознав его вовремя, пристрелят как ополченца-мятежника. Джон сунул руку в карман, где лежала скомканная шапочка «СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ», и подумал, не разумнее ли ее выбросить, но на всякий случай оставил.

Если Перси не лжет, он рискует жизнью Вилли. Выбор простой.

Утренний воздух казался густым, как патока: сладкий от цветов и липкий от древесной живицы. Дышать было невозможно. Здоровый глаз начинал чесаться от летающей пыльцы, и привлеченные запахом меда насекомые заинтересованно жужжали вокруг его головы.

По крайней мере, головная боль прошла, рассеянная внезапной тревогой (и, надо признать, краткой вспышкой похоти), вызванной откровением Перси. Он не стал бы рассуждать о мотивах Перси, но...

— Ну разумеется, ради моих прекрасных глаз! — пробормотал Джон, не удержавшись от нахальной улыбки.

Мудрый человек не прикоснется к Перси Уэйнрайту десятифутовым шестом. Вот разве кое-чем покороче...

— О, заткнись, пожалуйста, — пробормотал он самому себе и спустился по глинистому берегу к крошечному ручью, где мог облить холодной водой свое разгоряченное лицо.

***

БЫЛО, НАВЕРНОЕ, ОКОЛО восьми утра, когда мы добрались до Фрихолда, где предполагалось устроить главный госпиталь в Теннентской церкви: большом здании, расположенном посреди огромного, широко раскинувшегося церковного двора площадью примерно в акр. Кладбищенские надгробия были столь же непохожими друг на друга, как, несомненно, их владельцы при жизни. Никаких тебе ровных рядов с одинаковыми белыми крестами.

Вспомнив о могилах в Нормандии, я задумалась, были ли эти шеренги безликих мертвецов предназначены для того, чтобы наложить своего рода посмертную опрятность на урон от войны, или же, скорее, для того, чтобы подчеркнуть торжественный счет потерь, выполняемый в бесконечных рядах крестиков и ноликов.

Но размышляла я недолго. Сражение уже где-то началось: несколько человек сидели в тени большого дерева рядом с церковью, и во двор входили раненые. А по дороге прибывали еще люди: некоторые шли, шатаясь, с помощью друзей, кого-то несли на носилках или на руках. Мое сердце дрогнуло при виде этого, но я старалась не искать Джейми или Йена: если они окажутся среди раненых, я узнаю об этом достаточно скоро.

Возле церковного крыльца с распахнутыми настежь для обеспечения прохода двойными дверями суетились люди: входили и выходили санитары и хирурги — торопливо, но пока упорядоченно.

— Сходи и погляди, что происходит, ладно? — предложила я Дэнзеллу. — А мы с девочками все разгрузим.

Он задержался, чтобы распрячь своих мулов и стреножить их, затем поспешил в церковь.

Я нашла ведра и отправила Рейчел и Дотти искать колодец. День уже был невыносимо жарким; так или иначе, нам понадобится много воды.

Кларенс выказывал сильное желание присоединиться к мулам Дэнни, щипавшим траву среди надгробий: дергая головой, он пытался освободиться от привязи и громко раздраженно кричал.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — согласилась я, торопливо развязывая ремни и снимая с него ношу. — Попридержи свой... О, Боже.

Ко мне, пошатываясь, приближался человек, при каждом шаге колени его подкашивались, и он опасно кренился. Одна сторона его лица была черной, а мундир спереди весь залит кровью. Бросив сверток из тента и шестов, я поспешила поймать мужчину за руку, пока он не споткнулся о надгробие и не упал лицом в грязь.

— Садитесь, — сказала я.

Он выглядел оцепенелым и, казалось, не слышал меня. Я потянула его за руку, и тогда его колени резко подогнулись и он сел, почти утянув меня за собой, когда приземлился на массивный камень, установленный в память о некоем Гилберте Тенненте.

Мой пациент раскачивался так, что чуть не падал, и все же быстрый осмотр не показал никаких значительных повреждений: кровь на мундире была от раны на лице, где почерневшая кожа покрылась волдырями и растрескалась. Но не от сажи и черного пороха лицо мужчины стало черным: кожа на самом деле зажарилась до корочки, а плоть под ней обгорела. От пострадавшего ужасающе пахло — будто от жареной свинины. Я сдержала позывы в своем желудке и перестала дышать через нос.

Мужчина не отвечал на вопросы, но пристально смотрел на мои губы и находился с ясном сознании, несмотря на то, что продолжал раскачиваться. И тут до меня, наконец, дошло.

— Взор-ва-лось?

Я произнесла это с преувеличенной артикуляцией, и пациент энергично закивал, затем резко остановился, накренившись так сильно, что мне пришлось схватить его за рукав и подтянуть вверх.

Судя по форме, артиллерист. Значит, рядом с ним взорвалось что-то большое (мортира? пушка?) и не только обожгло лицо почти до кости, но и, вероятно, разорвало обе барабанные перепонки, нарушив равновесие внутреннего уха. Кивнув, я заставила мужчину ухватиться руками за камень, на котором он сидел, чтобы он не свалился, пока я торопливо заканчивала разгружать изобиженного Кларенса, поднявшего рев до небес (я должна была сразу понять, что артиллерист оглох, поскольку он не обращал внимания на шум). Стреножив животное и отпустив в тенечек к мулам Дэнни, я вытащила из тюков все необходимое и принялась делать для раненого то немногое, что было в моих силах: в основном, прикладывать к его лицу в качестве припарки намоченное в солевом растворе полотенце, чтобы удалить как можно больше сажи, не соскребая ее.

Я возблагодарила Бога, что предусмотрительно захватила кувшин прованского масла для ожогов, и проклинала себя за то, что не додумалась попросить алоэ в саду Бартрама.

Девочки с водой еще не вернулись; я надеялась, что где-то поблизости есть колодец. Воду из ручья так близко к армии нельзя использовать без кипячения. Эта мысль заставила меня оглянуться в поисках места, где можно будет развести костер, и я сделала мысленную пометку потом послать девочек за дровами.

Однако от быстро расширяющегося мысленного списка меня отвлекло внезапное появление из церкви Дэнни. Он был не один и, похоже, страстно спорил с другим офицером Континентальной армии. Раздраженно вскрикнув, я полезла в карман и достала из шелковой тряпочки очки. Когда они оказались у меня на носу, я отчетливо рассмотрела лицо собеседника Дэнни — капитана Леки, выпускника Медицинского колледжа Филадельфии.

Мой пациент дернул меня за юбку и, когда я повернулась к нему, открыл рот и с виноватым видом изобразил, что хочет пить. Я подняла палец, прося его подождать минутку, и пошла посмотреть, не требуется ли Дэнзеллу подкрепление.

Мое появление было встречено суровым взглядом капитана Леки, смотревшего на меня так, будто он увидел что-то подозрительное на подошве своего ботинка.

— Миссис Фрейзер, — холодно произнес капитан. — Я только что говорил вашему другу-квакеру, что в церкви нет места для деревенских знахарок...

— Клэр Фрейзер — самый искусный хирург, которого я когда-либо видел в действии! — воскликнул Дэнзелл. Он покраснел и буквально щетинился от гнева. — Вы причините своим пациентам большой вред, сэр, если не позволите ей...

— И где же вы получили образование, доктор Хантер, что так уверены в собственном мнении?

— В Эдинбурге, — сквозь зубы процедил Дэнни. — Там меня обучал мой кузен Джон Хантер. — Видя, что это не произвело никакого впечатления на Леки, он добавил: — И его брат, Уильям Хантер — акушер королевы.

Леки чуть опешил, однако ответ, к сожалению, позволил ему задрать нос.

— Понятно, — сказал он, глядя на нас с легкой усмешкой. — Поздравляю вас, сэр. Но поскольку я сомневаюсь, что армия нуждается в мужском акушере, возможно, вы должны помочь своей... коллеге, — и тут он действительно раздул ноздри, напыщенная маленькая свинья, — с ее семенами и зельями, а не...

— У нас нет на это времени, — твердо перебила я. — Доктор Хантер — опытный врач и официально назначенный хирург Континентальной армии; черт побери, вы не можете не пустить его. И если мой боевой опыт, — который, осмелюсь предположить, может быть несколько более обширным, чем ваш, сэр, — что-нибудь да значит, вам понадобятся все руки, какие только есть.

Я повернулась к Дэнзеллу и посмотрела на него долгим спокойным взглядом.

— Твой долг быть с теми, кому ты нужен. Как и мой. Я же говорила тебе о сортировке раненых, не так ли? У меня есть тент, хирургические инструменты и все необходимое. Я проведу здесь триаж[274], разберусь с незначительными случаями и буду отправлять внутрь всех, кто нуждается в серьезной операции.

Я быстро оглянулась через плечо, затем повернулась к двум кипящим от злости мужчинам.

— Вам лучше зайти внутрь и поторопиться. Они начинают валить валом.

И это не было метафорой. Под деревьями толпились раненые, несколько человек лежали на импровизированных носилках и простынях... И росла маленькая зловещая груда тел — предположительно, тех, кто умер от ран по дороге в госпиталь.

К счастью, в этот момент появились Рейчел и Дотти, каждая с тяжелым ведром воды в обеих руках. Я повернулась спиной к мужчинам и пошла им навстречу.

— Дотти, пожалуйста, пойди и установи шесты для тента, — попросила я, беря у нее ведра. — И, Рейчел, ты наверняка знаешь, как выглядит артериальное кровотечение. Иди, посмотри, нет ли кого с таким среди этих людей, и приведи их ко мне, если найдешь.

Я дала своему обгоревшему артиллеристу воды и помогла ему подняться. Когда он встал, я увидела за его ногами эпитафию, вырезанную на надгробии Гилберта Теннента:

«О ЧИТАТЕЛЬ, ЕСЛИ БЫ ТЫ УСЛЫШАЛ ЕГО ПОСЛЕДНИЙ ЗАВЕТ, ТО УБЕДИЛСЯ БЫ В КРАЙНЕМ БЕЗУМИИ ОТСРОЧКИ ПОКАЯНИЯ».

— Наверное, есть для этого места и похуже, — заметила я артиллеристу.

Не слыша меня, он просто поднял мою руку и поцеловал ее, а потом, покачиваясь, сел на траву, прижимая к лицу мокрое полотенце.

### Глава 75. Яблоневый сад


Иллюстрация: Данилов Александр. «Яблочный ангел».

© перевод Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

Первый выстрел — приглушённый грохот из яблоневого сада и медленно поплывший клуб белого дыма — застал ополченцев врасплох. Они не бросились наутёк, а застыли на месте, ожидая указаний Джейми.

— Молодцы! — похвалил он стоявших рядом и крикнул. — Слушай, кто слева! Мистер Крэддок, преподобный Вудсворт, обходите их! Зайдите в сад с тыла! Остальные — врассыпную направо и стреляйте, когда подберётесь ближе!

Его слова потонули во втором залпе. Крэддок, дёрнувшись, как марионетка с перерезанными нитками, рухнул на землю. Из чёрной дыры у него в груди брызнула кровь. От испуга конь Джейми резко шарахнулся, чуть не сбросив седока.

— Марш с преподобным! — рявкнул он людям Крэддока, оторопело уставившимся на тело своего капитана. — Вперёд!

Один из мужчин встряхнулся и, схватив другого за рукав, потащил его за собой. А потом все ополченцы двинулись в едином порыве вперёд. Вудсворт, благослови его Господь, поднял над головой мушкет и проревел: «Ко мне! За мной!» — и побежал неуклюже, по-журавлиному поднимая ноги, но все кинулись следом.

Мерин успокоился, но всё ещё пританцовывал. Возможно, к выстрелам пушек он привык, но ему не нравился сильный запах крови. Джейми он тоже не нравился.

— Может, нам... похоронить мистера Крэддока? — робко предложил кто-то позади Джейми.

— Он не умер, дурень!

Джейми посмотрел вниз. Крэддок был ещё жив, но жить ему оставалось не больше пары секунд.

— Ступай с Богом, дружище, — тихо произнёс Джейми.

Крэддок, не мигая, уставился в небо ещё не потухшими, но уже незрячими глазами.

— Догоняйте товарищей, — обратился Джейми к двум замешкавшимся, а потом понял, что эти двое — сыновья Крэддока, лет тринадцати-четырнадцати. Побледнев, они недоумённо, как бараны, таращились на отца.

— Попрощайтесь с ним, — отрывисто произнёс Джейми. — Он вас ещё услышит. И... уходите.

Джейми хотел было отправить их к Лафайету, но там бы им угрожала не меньшая опасность.

— Бегом!

Они помчались: бежать было гораздо безопаснее. Махнув лейтенантам Ордену и Биксби, Джейми повернул коня направо, вслед за ротой Гатри. Пушки из сада стали стрелять чаще. Джейми увидел, как в десяти футах от него ударилось о землю ядро, и воздух сгустился от дыма. Джейми до сих пор мерещился запах крови Крэддока.

Он нашёл капитана Моксли и отправил его с целой ротой проверить фермерский дом на дальнем конце сада.

— Но осторожно: держитесь на расстоянии. Я хочу знать, остались в доме хозяева, или его заняли красномундирники. Если там семья, окружите дом. Впустят вас — зайдите, но не врывайтесь к ним силой. Обнаружите там солдат и они вас атакуют — вступите в бой и захватите дом, если решите, что справитесь. Если солдаты останутся внутри, не провоцируйте их, а пошлите кого-нибудь ко мне с сообщением. Я буду за садом с северной стороны.

Гатри ждал Джейми. Ополченцы залегли в высокой траве за садом. Джейми привязал мерина к перекладине забора вне зоны обстрела из сада, оставив с конём двух лейтенантов. Пригнувшись, он пробрался к роте и упал плашмя рядом с Бобом Гатри.

— Мне нужно узнать, где пушки, — где именно и сколько их. Отправьте туда трёх-четырёх парней с разных сторон. Пусть действуют осторожно. Понимаете, о чём я? Ага. Пусть ничего не предпринимают — только выяснят, что удастся, и быстро возвращаются назад.

Гатри дышал учащённо, как собака; по заросшему щетиной лицу ручьями тёк пот, но, ухмыльнувшись, он кивнул и пополз в траве.

Луг засох, побурел и пожух от летнего зноя. Чешуйки лисохвоста облепили чулки Джейми, а тёплый острый аромат высохшего сена перебивал запах чёрного пороха.

Джейми глотнул воды из фляжки — она почти опустела. Полдень ещё не наступил, но солнце жарило, словно утюг. Джейми обернулся, чтобы приказать одному из лейтенантов, ранее следовавших за ним, найти ближайший водоём, но позади в траве никто не шевелился, кроме сотен кузнечиков, взлетавших с треском, будто искорки. Стиснув зубы от боли в негнущихся коленях, Джейми на четвереньках поспешил назад к своему мерину.

Лейтенант Орден с простреленным глазом лежал в десяти футах поодаль. Джейми на миг застыл, и рядом с его щекой что-то прожужжало. Может, кузнечик, а может, и нет. Безотчётно он распластался на земле подле мёртвого лейтенанта. Кровь стучала у Джейми в ушах.

Гатри. Джейми не решался поднять голову, чтобы окликнуть капитана, — но он должен был это сделать. Собравшись в пружину, Джейми выскочил из травы и со всех ног рванул прочь от сада в ту сторону, куда послал Гатри, петляя зигзагами, как кролик.

Теперь Джейми услышал выстрелы — глухой треск винтовок: в саду, охраняя пушки, засел явно не один снайпер. Егеря́? Джейми бросился на землю и бешено пополз, громко зовя Гатри.

— Я здесь, сэр!

Гатри неожиданно, как сурок из норки, выскочил рядом с Джейми, и тот, вцепившись ему в рукав, заставил его вновь упасть в траву.

— Возвращай... своих назад! — Джейми задыхался, его грудь тяжело вздымалась. — Стреляют из сада. Отсюда. Их перебьют.

Приоткрыв рот, Гатри уставился на Джейми.

— Верни их!

Оправившись от потрясения, Гатри, как болванчик, кивнул и начал подниматься. Схватив его за лодыжку, Джейми рывком уложил капитана плашмя и прижал к земле, надавив рукой ему на спину.

— Не вста... вай.

Джейми стал дышать медленнее, и ему удалось произнести спокойно:

— Здесь мы ещё под прицелом. Верни своих людей и отступайте с ротой — назад, на холм. Объединитесь с ротой капитана Моксли. Скажи ему, что надо идти в обход. Встречаемся...

На миг Джейми запнулся, пытаясь выбрать подходящее место для встречи.

— ...к югу от фермерского дома. Я буду с ротой Вудбайна.

Джейми убрал руку со спины Гатри.

— Есть, сэр.

Капитан на четвереньках добрался до своей слетевшей шляпы и обернулся, поглядев на Джейми с искренним беспокойством.

— Вас сильно задело, сэр?

— Задело?

— У вас весь подбородок в крови, сэр.

— Пустяки. Вперёд!

Гатри сглотнул, кивнул, обтёр лицо рукавом и что есть духу припустил по траве.

Джейми коснулся ладонью лица, с запозданием обнаружив небольшую царапину поперёк скулы. Так и есть: его пальцы запачкались кровью. Значит, всё же не кузнечик.

Он вытер пальцы об полу мундира, машинально отметив, что рукав лопнул на плече по шву и из-под него белеет рубашка. Джейми осторожно приподнялся, ища взглядом Биксби, но того нигде не было видно. Может, тоже лежит мёртвый где-нибудь в высокой траве, а может, — и нет. Надо надеяться, лейтенант вовремя понял, что происходит, и помчался назад, чтобы предупредить подходившие роты. Конь, слава Богу, по-прежнему стоял там, где Джейми его оставил, — привязанный к забору, в пятидесяти ярдах отсюда.

Он на секунду помешкал, но искать Биксби времени не было: через несколько минут Вудсворт и две его роты начнут обходить сад и окажутся прямо в зоне обстрела германских винтовок. Джейми вскочил и побежал. Что-то рвануло его за мундир, но Джейми не остановился, а, задыхаясь, добрался до коня.

— Tiugainn![275] — крикнул он, вскочив в седло.

Джейми повернул прочь от сада и поскакал галопом через картофельное поле, хотя фермерское сердце резануло при виде того, во что уже превратили эту землю проходящие армии.

***

ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, когда врачи стали называть это «золотым часом», но о нём, несомненно, знает каждый военно-полевой медик со времён «Илиады». Если несчастный случай или ранение не привели к мгновенной смерти, то шансы пострадавшего выжить наиболее высоки, если он получит медицинскую помощь в течение часа после травмы. По прошествии этого времени шок, продолжающаяся кровопотеря, слабость из-за боли резко снижают шансы на спасение.

Прибавьте сюда высоченную температуру, отсутствие воды, стресс от того, что предшествовало ранению: человек бежал сломя голову по полям и лесам в шерстяной одежде и с тяжеленным оружием, вдыхал пороховые газы, стремился убить противника и не дать убить себя, — и я думаю, что «золотой» окажется только четверть часа или около того.

Учитывая также, что раненых несли или им приходилось добираться самим, наверное, больше мили до места, где они могли найти помощь, полагаю, будет хорошо, если мы спасем столько же людей, сколько здесь нас самих. «Пусть и ненадолго», — мрачно добавила я про себя, услышав пронзительные крики из церкви.

— Как тебя зовут, голубчик? — спросила я у стоявшего передо мной юноши.

Вряд ли ему было больше семнадцати, и он находился на грани смерти от кровопотери. Пуля прошла сквозь мякоть плечевой части руки, что обычно считается удачным местом ранения. К несчастью, в данном случае пуля пробила низ руки и задела плечевую артерию, из которой медленно, но обильно струилась кровь, пока я крепко не пережала ему руку.

— Рядовой Адамс, мэм, — ответил он, хотя губы у него побелели и его трясло. — Меня зовут Билли, — вежливо добавил парень.

— Рада познакомиться, Билли, — сказала я. — А вас, сэр?..

Пошатывающийся Билли опирался на своего спутника — юношу примерно того же возраста и почти такого же бледного, хотя я не думала, что он ранен.

— Горацио Уилкинсон, мэм, — ответил парень, неловко кивнув вместо поклона (лучшее, что он мог изобразить, поскольку поддерживал своего товарища, чтобы тот не упал).

— Очень приятно, Горацио, — сказала я. — Сейчас я займусь Билли. Можешь налить ему немного воды с капелькой бренди? Возьми там.

Я кивком указала на упаковочный ящик, который использовала в качестве стола. На нём рядом с наполненной водой флягой и деревянными кружками стояла одна из моих коричневых бутылок с надписью «ЯД».

— И как только он выпьет, пусть прикусит этот кожаный ремешок.

Я велела бы выпить и Горацио, но кружек было всего две, и вторая — моя. Я постоянно пила воду: лиф промок насквозь и прилип к телу, точно плёнка к внутренней стороне яичной скорлупы, а пот постоянно бежал по ногам. И мне не хотелось, чтобы разные солдаты, нерегулярно чистящие зубы, делились со мной микробами. Однако мне, очевидно, придётся предложить ему быстро глотнуть прямо из бутылки с бренди: кому-то надо зажимать руку Билли Адамса, пока я накладываю ему шов на плечевую артерию. А судя по лицу Горацио Уилкинсона, эта задача была тому сейчас не по силам.

— Не мог бы ты... — начала я, держа в свободной руке скальпель и хирургическую иглу со свисающей лигатурой[276], и от вида этих предметов юному мистеру Уилкинсону стало дурно.

Глаза у него закатились, и он рухнул мешком на гравий.

— Ранен? — произнёс позади меня знакомый голос.

Обернувшись, я увидела, что Дэнзелл Хантер смотрит на мистера Уилкинсона. Доктор был почти так же бледен, как Горацио, и прилипшие к щекам пряди растрепавшихся волос придавали обычно собранному доктору совершенно несвойственный ему вид.

— В обмороке, — пояснила я. — Ты можешь...

— Вот идиоты! — воскликнул Хантер.

Он так побледнел (теперь я поняла: от бешенства), что едва мог говорить.

— И они называют себя полковыми хирургами! Добрая четверть из них никогда раньше не видела человека, раненного в бою. А те, кто видал, едва способны хоть на какое-то лечение, кроме грубейшей ампутации. Рота цирюльников справилась бы лучше!

— А они умеют останавливать кровотечение? — спросила я, положив руку доктора так, чтобы его ладонь обхватила плечо моего пациента.

Денни автоматически прижал большим пальцем плечевую артерию около подмышки, и струя, которая опять было потекла, когда я убрала свою ладонь, вновь иссякла. Я поблагодарила его.

— Не все. Да, большинство может это делать, — признал он, немного успокаиваясь. — Но они так ревностно оберегают своё исключительное право на лечение и настолько горды своей принадлежностью к собственным полкам, что некоторые врачи практически позволяют раненому умереть, потому что тот не из своих, а его полковой хирург в это время занят кем-то другим!

— Возмутительно! — пробормотала я. — А теперь, рядовой, прикусите это.

Я всунула кожаный ремешок между зубами пациента и быстро сделала разрез, чтобы достаточно широко раскрыть рану и найти конец перебитой артерии.

Билли стиснул зубы и лишь раз тихо закряхтел, когда скальпель рассёк его плоть: возможно, юноша был в таком шоке, что не особо ощущал боль, — я на это надеялась.

— Выбор у нас небольшой, — заметила я, бросив взгляд на большие тенистые деревья, окаймлявшие кладбище.

Дотти ухаживала за пострадавшими от теплового удара: поила их водой и, поскольку времени и вёдер было достаточно, обливала их. Рейчел занималась больными с вдавленными переломами черепа, ранениями брюшной полости и другими серьёзными травмами, которым уже не помогут ампутация, перевязки или наложение шин. В большинстве случаев ей оставалось лишь утешать умирающих, но эта добрая спокойная девушка видела зимой в Вэлли-Фордже смерти очень многих мужчин и не чуралась такой работы.

— Нам придётся позволить им, — показала я подбородком на церковь, так как руки были заняты: я держала плечо рядового Адамса и лигировала разорванный сосуд, — делать то, что они в состоянии сделать. Мы же не можем, чёрт возьми, их остановить.

— Да, — выдохнул Денни, отпуская руку, когда увидел, что я перевязала сосуд, и вытер лицо о мундир. — Да, не можем. Просто мне надо было выплеснуть свой гнев там, где это не вызвало бы лишних проблем. И спросить, не дашь ли ты мне немного своей мази с горечавкой: я видел: у тебя в запасе два здоровенных бочонка.

Я негромко иронично рассмеялась.

— Для тебя — что угодно. Этот задница Леки недавно подослал санитара, чтобы тот попытался стащить у меня запас корпии и бинтов. Они тебе, кстати, нужны?

— Если у тебя есть лишние. — Дэнни окинул мрачным взглядом тающие кучки припасов. — Доктор МакДжиллис отправил одного санитара обшарить окрестности и найти что-нибудь годное, а другого — с запиской в лагерь, чтобы привезли больше перевязочного материала.

— Бери половину, — кивнув, предложила я и закончила перевязывать руку Билла Адамса, постаравшись как можно экономней расходовать бинт.

Немного придя в себя, Горацио Уилкинсон попытался приподняться, хотя и был ещё бледноват. Денни помог ему встать на ноги и отправил посидеть в тени вместе с Билли.

Я рылась в одном из своих баулов в поисках мази из горечавки, когда заметила приближение новой партии раненых. Я выпрямилась, чтобы посмотреть, что им может понадобиться.

Мне показалось, что никто не ранен, хотя все пошатывались. Они были не в военной форме и без оружия, не считая дубинок, — трудно было сказать, из ополчения они или...

— Мы слышали, у вас есть бренди, мисус, — заявил один из них, протягивая в деланно-дружеской манере руку и хватая меня за запястье. — А ну-ка поделитесь с нами, а?

— Отпусти её, — так угрожающе произнёс Денни, что мужчина от удивления и правда отпустил мою руку.

Моргнув, он уставился на Дэнзелла, которого, видимо, вначале не заметил.

— А ты кто такой, чёрт тебя дери? — спросил он не то чтобы враждебно, но крайне озадаченно.

— Хирург Континентальной армии, — твёрдо ответил Денни и придвинулся ко мне, отгораживая плечом от мужчин, явно вдрызг пьяных.

Один из них пискляво захихикал, и его приятель прыснул, ткнув того кулаком и передразнивая: «Хи-рург Континентальной ар-мии!»

— Уходите, господа, — заслонил меня собою Дэнзелл. — У нас раненые, которые требуют внимания.

Он стоял, слегка сжав кулаки, как мужчина, готовый драться, хотя я была почти уверена, что он не станет. Я надеялась, что его угрозы подействуют, но взглянула на свою бутыль. В ней оставалась всего четверть содержимого, — может быть, лучше будет отдать её им в расчёте на то, что они уйдут?..

Я увидела небольшую группу раненых континенталов, движущихся по дороге: двое на носилках, ещё несколько ковыляли в одних окровавленных рубашках, волоча за собой по пыли мундиры. Я уже потянулась к бутылке, собираясь сунуть её незваным гостям, как краем глаза заметила движение в тени, где девушки ухаживали за ранеными. И Рейчел, и Дотти стояли, выпрямившись во весь рост и наблюдая за происходящим, и тут Дотти двинулась к нам с самым решительным видом.

Денни тоже её увидел. Я заметила внезапную перемену в его осанке — какую-то неуверенность. Доротея Грей могла считать себя квакершей, но родовая кровь в её жилах явно руководствовалась своими собственными соображениями. И я могла, — к своему немалому удивлению, — точно сказать, о чём подумал в этот момент Дэнзелл. Один из мужчин уже заметил Дотти и, шатаясь, повернулся к ней. Если она с ним сцепится и кто-нибудь из пьянчуг нападёт на неё...

— Господа, — прервала я заинтересованное хмыканье наших визитёров, и три пары налитых кровью глаз медленно обратились на меня.

Я выхватила один из пистолетов, которые дал мне Джейми, и, направив дуло в воздух, нажала на спусковой крючок.

Пистолет резко дёрнулся и бабахнул, на миг оглушив меня, и я закашлялась от облачка едкого дыма. Я вытерла рукавом слезящиеся глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как торопливо отчаливали посетители, в ужасе оглядываясь назад. Я отыскала в корсаже запасной носовой платок и вытерла с лица пятна копоти. Опустив влажную льняную ткань, я обнаружила, что в дверях церкви стоят и, вытаращив глаза, смотрят на меня несколько хирургов и санитаров.

Чувствуя себя Энни Оукли[277] и подавляя желание крутануть на пальце пистолет (в основном — потому, что боялась уронить его: он был почти в фут длиной), я сунула его в кобуру и глубоко вдохнула. У меня слегка кружилась голова.

Дэнзелл взглянул на меня с тревогой. Я заметила, как он сглотнул и открыл рот, чтобы заговорить.

— Не сейчас, — сказала я (свой собственный голос я слышала словно сквозь вату) и кивнула в сторону направлявшихся к нам мужчин. — Не время.

### Глава 76. Риски сдачи


Иллюстрация: Ван Гог Винсент . «Пара ботинок».

© перевод Селина Юлия.

Четыре чертовых часа. Четыре часа ему пришлось передвигаться пешком по холмистой местности среди скопища солдат Континентальной армии и групп ополченцев. Кроме того, под ноги постоянно попадали чертовы камни, и Грей считал, что их здесь больше, чем следовало бы. Уже не в состоянии выносить мозоли и болтающиеся лоскуты кожи от лопнувших волдырей, он снял туфли и чулки, засунул их в карманы поношенного сюртука и решил идти босиком столько, сколько сможет.

Грей мрачно думал, что, если ему посчастливится встретить человека с таким же размером ноги, он возьмет один из этих вездесущих камней и воспользуется случаем переобуться.


Он знал, что британские войска где-то рядом. Грей ощущал вибрацию в воздухе: передвижение большого количества людей, их растущее возбуждение. А где-то, не слишком далеко, это возбуждение переходило в действие.

Он почувствовал, что сражение началось, как только рассвело. Иногда Грей слышал крики и отдаленный грохот мушкетных выстрелов. «Что бы я предпринял на месте Клинтона?» — думал он.

Клинтон не мог намного опередить преследующих его повстанцев, это понятно. Но у него было достаточно времени, чтобы выбрать и занять подходящие позиции и подготовиться к битве.

Скорее всего, какая-то часть армии (возможно, бригада Корнуоллиса, потому что Клинтон не оставил бы гессенцев фон Книпхаузена без поддержки) займет оборонительные позиции, чтобы сдерживать повстанцев до тех пор, пока обоз не отойдет достаточно далеко. Затем основные силы зайдут флангом и займут свои позиции, — вероятней всего, какую-нибудь деревню. Грей прошел пару таких селений, в каждом из которых имелась своя церковь. Церкви были хороши. В свое время он бы отправил разведчиков на колокольни.

Где может быть Уильям? Без оружия, без права участвовать в войне он мог быть с Клинтоном. Да, скорее всего, он там. Но лорд Джон хорошо знал своего сына.

— К сожалению, — пробормотал он.

Грей без колебания пожертвовал бы ради Уильяма честью и жизнью. Но это не значит, что подобная перспектива радовала его.

Надо сказать, Уильям был не виноват в сложившейся ситуации. Грей неохотно признал, что отчасти виноват в этом сам, ведь именно он позволил Уильяму заняться разведкой под началом Иезекиля Ричардсона. Стоило повнимательнее присмотреться к этому Ричардсону...

Грей подумал, что его одинаково огорчало как то, что его одурачил этот человек, так и то, что сообщил Перси.

Лорд Джон мог лишь надеяться, что повстречает Ричардсона при таких обстоятельствах, которые позволят убить его без шума и пыли. И даже если это произойдет среди бела дня на глазах у генерала Клинтона и его солдат, — так тому и быть, черт побери.

Каждая частичка его существа жаждала мести. Грей осознавал это, но ему было наплевать.

Позади него по дороге с громким топотом шли люди — американцы. Двигались беспорядочно, тянули повозки с боеприпасами. Грей сошел с дороги и остановился в тени дерева, ожидая, пока те проедут мимо.

Это была группа солдат Континентальной армии, они везли пушки. Немного: десять штук — и все четырехфунтовые. Их везли не мулы, а сами люди. За все утро Грей не увидел других орудий. Неужели это все, что есть у Вашингтона?

На Джона солдаты не обратили никакого внимания. Он подождал несколько минут, пока те не скрылись из виду, и двинулся вслед за ними.

***

ГДЕ-ТО СЛЕВА ОН услышал стрельбу из пушки и прислушался. О, Боже, британцы! На заре своей военной карьеры Грей некоторое время служил в артиллерии и впитал в себя ритм работы орудийного расчета.

— Бань пушку![278]

— Заряжай!

— Досылай снаряд!

— Пли!

Одно артиллерийское подразделение. Шесть десятифунтовых пушек. Цель была, но подразделение не подвергалось нападению. Огонь велся эпизодически, а не так, как во время жаркой битвы.

Хотя, если честно, любое физическое усилие могло сегодня называться «жарким». Грей устремился к группе деревьев и с облегчением выдохнул в их тени. Он уже почти изжарился в своем черном сюртуке, который теперь с радостью снял. Может, вообще бросить его к чертовой матери?

Раньше Грею встретился отряд ополченцев в одних рубахах, некоторые повязали на голову платки, чтобы защититься от солнца. Однако в сюртуке он может прикинуться войсковым хирургом: это долбаное одеяние пахло достаточно гнусно.

Грей подвигал языком, чтобы вызвать хоть немного слюны в пересохшем рту. Какого черта он не догадался захватить флягу, когда сбежал? Жажда заставила его действовать незамедлительно.

В такой одежде пехотинец или драгун пристрелил бы его на месте, не дав и слова вымолвить. Пушка же была эффективна в случае массовой атаки противника, а против одного человека она практически бесполезна, поскольку ее нельзя навести на цель достаточно быстро. Конечно, если человек не будет идиотом и не станет идти по прямой. Грей, понятное дело, не собирается делать такую глупость.

Даже учитывая то, что начальник каждого артиллерийского расчета вооружен шпагой и пистолетом, один человек, пешком приближающийся к батарее, не будет представлять ощутимой угрозы, и из чистого любопытства его подпустят в пределы слышимости. Из пистолета можно попасть в цель только с расстояния не более, чем в десять шагов, поэтому Грей подумал, что не слишком рискует.

Он максимально ускорил шаг, осторожно осматриваясь. Вокруг быстро проходили Континентальные войска. Солдаты регулярной армии приняли бы его за идущего раненого, но Грей не осмелился бы сдаться британцам после начала сражения, иначе его бы тут же убили.

Возможно, артиллерийская батарея в саду представляла собой наилучшую возможность, несмотря на то, что волосы вставали дыбом при мысли, что придется идти на дула орудий. Чертыхнувшись себе под нос, Грей обулся и побежал.

***

ОН ПРОНЕССЯ СКВОЗЬ отряд ополченцев, но они шли куда-то быстрым шагом и лишь мельком взглянули на него. Грей свернул в сторону высаженных в линию кустов, через которые с трудом пролез, и оказался на узком сильно истоптанном поле, по другую сторону которого рос яблоневый сад. Над тяжелым облаком порохового дыма виднелись лишь макушки деревьев.

Перед садом Грей уловил какое-то движение и рискнул сделать несколько шагов в сторону, чтобы посмотреть, что происходит, а затем поспешил убраться из виду. Американские ополченцы, люди в кожаных охотничьих или домотканых рубахах, а некоторые — с обнаженным торсом, блестящим от пота. Они, очевидно, планировали ворваться в сад с тыла, надеясь захватить или обезвредить батарею.

Эти люди сильно шумели, и орудия перестали стрелять. Очевидно, артиллеристы поняли, что американцы рядом, и готовились оказать сопротивление. Да, сейчас туда соваться не стóит...

Затем послышался барабанный бой. Довольно далеко, к востоку от сада, но звук был четко слышен. Шла британская пехота. Лучше встретиться с ней, чем с артиллеристами в саду. Во время марша пехота не будет останавливаться и стрелять в одного безоружного человека вне зависимости от того, как он одет. Но если этот человек подойдет достаточно близко, чтобы привлечь внимание офицера... В любом случае, Грею придется пересечь открытое место перед садом, чтобы добраться до пехоты, прежде чем она уйдет далеко.

Раздраженно покусывая губу, Грей пролез сквозь кустарниковую изгородь и бросился бежать в плывущих облаках дыма. Выстрел раздался теперь гораздо ближе. Инстинктивно Грей упал в траву, но тут же вскочил и, задыхаясь, снова побежал. О, Боже, в саду были стрелки, защищавшие пушку! Егери.

Но внимание большинства стрелков, вероятно, было направлено в другую сторону; они готовились встретить собирающихся ополченцев, поскольку по эту сторону сада больше не стреляли. Грей перешел на шаг, прижимая руку к боку, болевшему после бега, и обогнул сад. Барабанный бой все еще был слышен, но уже удалялся... надо идти, идти дальше...

— Эй, там! Стой!

Ему бы следовало продолжить путь, но Грей запыхался и не был уверен, кто его окликает, поэтому он приостановился и повернулся вполоборота. Лишь вполоборота, потому что кто-то крупный налетел на него и сбил с ног.

Грей упал на локоть, а другой рукой уже схватил человека за голову, мокрые грязные волосы которого прошли сквозь его пальцы. Лорд Джон нанес удар в лицо, как угорь вывернулся из-под тела, по пути всадив противнику коленом в живот и, покачнувшись, поднялся на ноги.

— Ни с места!

Голос кричавшего неестественно сорвался на фальцет и так огорошил Грея, что тот остановился, пытаясь отдышаться.

— Вы... никчемный... грязный...

Мужчина (о, Боже, нет, это был юноша), который сбил его с ног, теперь вставал. У него в руке оказался большой камень. А брат (скорее всего, это его брат, ведь они похожи, как две капли воды: невысокие и глуповатые, как индюшата) держал в руках внушительного вида дубину.

Когда Джон встал, рука сама потянулась к поясу, готовая выхватить кинжал, который дал ему Перси. Грей видел этих юношей раньше. Да, вспомнил: сыновья командира одной из рот ополчения штата Нью-Джерси. И очевидно, что парни тоже его видели.

— Предатель! — закричал один из них. — Чертов шпион!

Они стояли на пути у Грея; далеко впереди был отряд пехоты, позади — сад, и все трое оказывались в пределах досягаемости гессенских стрелков, если бы те взглянули в эту сторону.

— Послушайте, — начал Грей, но понял, что это бесполезно.

Что-то произошло. Этих двоих охватило какое-то чувство, — ужас? злость? отчаяние? — из-за которого выражение их лиц постоянно менялось, как бегущая вода, а конечности тряслись от желания немедленно совершить какой-нибудь жестокий поступок. Оба юноши были выше Грея и вполне способны причинить ему вред, что явно читалось в их намерениях.

— Генерал Фрейзер, — громко произнес Грей в попытке вселить в них неуверенность. — Где генерал Фрейзер?

### Глава 77. Цена жженой сиены


Иллюстрация: @Currier&Ives. «Молли Питчер».

© перевод Коровина Юлия.

— Все роты в сборе, сэр! — отрапортовал запыхавшийся Роберт МакКэммон.

Он был грузным мужчиной, и для него походы даже по пологим полям и лугам стали тяжёлым испытанием; темные пятна в подмышках мундира были с обеденную тарелку.

— Отлично.

За спиной майора МакКэммона Джейми увидел ополченцев лейтенанта Герберта, которые с опаской оглядываясь по сторонам, выходили из рощицы с оружием в руках. Рота неплохо справлялась, несмотря на отсутствие опыта, и он был доволен ими.

«Господи, дай мне благополучно провести их через это», — взмолился Джейми и, повернувшись, чтобы посмотреть на запад, замер.

На склоне холма, не более чем в ста ярдах от себя, он заметил двух мальчишек Крэддок: один сжимал в руке камень, а другой — палку, и оба угрожали мужчине, стоявшему к нему спиной. Но непокрытую коротко остриженную белокурую голову можно было узнать сразу — даже без окровавленной повязки.

Затем Джейми увидел, как Грей потянулся рукой к поясу, — без сомнения, за ножом.

— Крэддок!! — взревел Джейми, и мальчики вздрогнули.

Один из них уронил камень и наклонился, чтобы поднять его, подставляя Грею свою тощую шею. Грей взглянул на беззащитную плоть, мрачно посмотрел на старшего мальчика, сжимавшего палку, будто крикетную биту, потом перевел взгляд на Джейми и опустил руки и расслабил плечи.

— Ifrinn![279] — выругался Джейми себе под нос. — Оставайтесь здесь, — коротко приказал он Биксби и, спотыкаясь, побежал вниз по склону.

Джейми продирался сквозь густые поросли ольхи, которая оставляла липкий сок на его руках.

— Где, черт возьми, ваша рота? — спросил он без предисловий, тяжело дыша, когда подошел к мальчишкам и Грею.

— Э-э... — младший Крэддок посмотрел на брата, предоставив отвечать ему.

— Мы не смогли их найти, сэр, — сказал старший мальчик и тяжело сглотнул. — Мы как раз их искали, когда наткнулись на отряд красномундирников, и нам пришлось удирать со всех ног.

— А потом мы заметили его, — вступил младший Крэддок, указывая подбородком на Грея. — Все в лагере говорили, что он английский шпион, и вот он — тут как тут, бежит к ним, машет и кричит.

— Вот мы и подумали, что наш долг — остановить его, сэр, — вставил старший мальчик, не желая оставаться в тени брата.

— Ясно.

Джейми потер точку между бровями, где, как ему казалось, образовался небольшой болезненный узелок, и оглянулся. С юга все еще бежали люди, но почти все солдаты из роты Крэддока уже собрались, беспокойно переминаясь с ноги на ногу и поглядывая в его сторону. Неудивительно: он слышал английские барабаны совсем рядом. Несомненно, это и был отряд, на который наткнулись мальчишки, — тот самый, куда направлялся Грей.

— Wenn ich etwas sagen dürfte...[280], — обратился Грей по-немецки, взглянув на братьев Крэддоков.

— Не можете, сэр, — мрачно ответил Джейми.

Времени не было; к тому же, если двое этих мелких олухов выживут и вернутся в лагерь, они перескажут каждое слово, которым он обменяется с Греем, любому, кто захочет их слушать. А Джейми меньше всего было нужно, чтобы люди болтали о его беседах с английским шпионом на иностранном языке.

— Я ищу своего сына! — Грей перешел на английский, еще раз бросив взгляд на братьев Крэддоков. — У меня есть основания полагать, что он в опасности.

— Как и все остальные здесь, — раздраженно ответил Джейми, хотя сердце в груди ёкнуло. Так вот почему Грей нарушил свое слово. — И от кого же ему грозит опасность?

— Сэр! Сэр! — С другой стороны, от зарослей ольхи, раздался высокий и настойчивый голос Биксби. Надо идти, и немедленно.

— Иду, мистер Биксби! — крикнул Джейми. — Почему ты их не убил? — резко спросил он Грея, мотнув головой в сторону мальчишек Крэддоков. — Если бы не они, ты смог бы сбежать.

Светлая бровь выгнулась над платком, которым был перевязан больной глаз Грея.

— Ты простил бы меня за Клэр, но не за убийство твоих... людей.

Он взглянул на двух братьев, пятнистых, как пара пудингов с изюмом, и, судя по взгляду Грея, вряд ли превосходящих их в сообразительности.

На долю секунды Джейми вновь захотелось врезать ему, и в то же мгновение понимание этого отразилось на лице Джона Грея. Но Грей не дрогнул, а только пристально посмотрел на него расширившимся бледно-голубым здоровым глазом. На этот раз он в долгу не останется.

Джейми на миг прикрыл глаза, с трудом подавляя гнев.

— Идите с этим человеком, — приказал он Крэддокам. — Он ваш пленник.

Вытащив из-за пояса один из пистолетов, он протянул его старшему из братьев Крэддок, который с благоговением принял оружие. Джейми не стал говорить парню, что пистолет не заряжен и не взведен.

— А ты, — ровным голосом сказал он Грею, — иди с ними в тыл. Если повстанцы все еще удерживают Инглиштаун, веди их туда.

Поджав губы, Грей коротко кивнул и повернулся, чтобы уйти.

Джейми протянул руку и схватил его за плечо. Грей резко обернулся, сверкая глазом от ярости.

— Послушай меня, — произнес Джейми достаточно громко, чтобы его услышали и мальчишки Крэддок. — Я освобождаю тебя от данного тобой слова.

Джейми пристально смотрел в единственный здоровый глаз Грея.

— Ты меня понял? Когда достигнете Инглиштауна, сдашься капитану МакКорклу.

Губы Грея дрогнули, но он промолчал и лишь едва кивнул в знак согласия, прежде чем отвернуться.

Джейми тоже повернулся и побежал к ожидающим его солдатам, но все же оглянулся через плечо.

Подгоняя братьев Крэддок, неуклюжих и напоминающих хлопающих крыльями гусят, которых ведут на рынок, Грей быстро направлялся на юг, в сторону американских позиций, — если такое понятие как «позиции» имело хоть какой-то смысл в этом чертовом сражении.

Грей, конечно, все понял, и, несмотря на сложность нынешней ситуации, у Джейми отлегло от сердца. Джон Грей, будучи освобожденным от данного им слова, вновь стал военнопленным, под стражей у тюремщиков, официально лишенным свободы передвижения. Но теперь он был свободен от обязательств, которые накладывало слово чести и делало бы его заложником такого слова. Свободный от клятвы, он мог теперь действовать так, как действовал бы любой солдат, главной обязанностью которого было бы бежать.

— Сэр! — Рядом с ним, тяжело дыша, возник Биксби. — Там красномундирники...

— Да, мистер Биксби. Я слышу. Что ж, давайте зададим им жару.

***

ЕСЛИ БЫ НЕ книжка-раскраска, я бы и не заметила сразу. В третьем или четвертом классе у Брианны была книжка-раскраска со сценами из Американской революции. Адаптированные для детей, весьма романтические сценки: Пол Ревир мчится сквозь ночь на быстром коне, Вашингтон пересекает реку Делавэр, демонстрируя (как отметил Фрэнк) прискорбное отсутствие мастерства судовождения... и двухстраничный разворот с изображением Молли Питчер — той отважной женщины, которая носила воду страдающим от жары солдатам (на левой странице), а затем заняла место своего раненого мужа у пушки (на правой странице) в битве при Монмуте.

Я вдруг осознала, что, скорее всего, именно так и будет называться битва, в которой мы участвуем, как только кто-нибудь озаботится дать ей название. Здание суда — Монмут Кортхаус — находилось сейчас всего в двух-трех милях от меня.

Я еще раз вытерла лицо (но не из-за пота, который мгновенно выступал снова, судя по состоянию трех промокших насквозь носовых платков, а чтобы стереть с лица довольно большое количество грязи) и посмотрела на восток, откуда большую часть дня слышалась отдаленная канонада. Интересно, Молли там?

— Ну что ж, Джордж Вашингтон уж точно там, — пробормотала я себе под нос, наливая свежую чашку воды и возвращаясь к полосканию окровавленной тряпицы в ведре с соленой водой. — Почему бы не Молли Питчер?

Картинку было непросто раскрашивать, и так как Бри настаивала на том, чтобы вещи были раскрашены «как настоящие», то есть пушка не могла быть розовой или оранжевой, Фрэнк услужливо сделал на листе бумаги несколько набросков пушек и перепробовал все — от серого (с оттенками черного, синего, сине-фиолетового и даже василькового) до коричневого, с оттенками золота и жженой сиены[281], поскольку Фрэнк был не уверен относительно того, какого цвета были настоящие орудия. В конце концов они окончательно сошлись во мнении, что пушки должны быть черными с прозеленью.

Ввиду того, что в моих способностях уверенности не было, мне поручили раскрашивать траву, а когда Брианна устала, то доверила помочь ей раскрасить изорванные развевающиеся одежды миссис Питчер. Я подняла голову, отчетливо вспомнив запах цветной пастели, и увидела небольшую группу людей, идущую по дороге.

Двое из них были солдатами Континентальной армии, а человек в светло-зеленой форме — явно из числа «Зеленых Скиннера», Провинциального лоялистского полка. Он сильно спотыкался, хотя с обеих сторон его поддерживали двое солдат регулярной армии. Тот, что пониже ростом, тоже, похоже, ранен: его рука перевязана окровавленным шарфом. Другой оглядывался по сторонам, словно оставался настороже, но, судя по всему, раненым он не был.

Сначала я поглядела на того, что из Провинциального полка: скорее всего, он был пленным. Но затем я получше присмотрелась к раненому солдату Континентальной армии, который поддерживал его. Учитывая совсем недавно вспомнившуюся мне Молли Питчер, я с потрясением опознала в нем девушку. Мундир Континентальной армии прикрывал бедра, но я могла хорошо разглядеть ее ноги, сужающиеся к коленям. У мужчин бедренные кости более ровные — как вверху, так и внизу, а у женщин кости таза расставлены шире, что обуславливает такое положение коленей.

К тому времени, как они добрались до меня, стало ясно, что раненные солдаты были родственниками: оба невысокие и худощавые, с квадратными подбородками и покатыми плечами. Они казались почти ровесниками. Солдат Провинциального полка, без сомнения, был мужчиной — его щеки покрывала густая щетина, в то время как лицо его... — сестры? — было гладким, как яйцо, и почти таким же белым.

У мужчины же лицо раскраснелось, как раскаленная печь, и было почти таким же горячим на ощупь. Его глаза превратились в белые щелки, а голова покачивалась на тонкой шее.

— Он ранен? — быстро спросила я, поддерживая мужчину за плечо, чтобы усадить на табурет.

Присев, он моментально обмяк и свалился бы на землю, если бы я его не подхватила. Девушка испуганно ахнула и протянула к нему руку, но тоже пошатнулась и упала бы, если бы другой солдат не удержал ее за плечи.

— Он получил удар по голове, — ответил мужчина. — Я... стукнул его рукоятью шпаги.

Это признание было сделано с некоторым смущением.

— Помогите мне уложить его.

Я провела рукой по голове солдата, нащупав под волосами здоровенную рану от удара, но не обнаружила ни трещин, ни признаков перелома костей черепа. Скорее всего, сотрясение мозга, — вряд ли что-то более серьезное. Вдруг солдат начал дергаться под моей рукой, и кончик его языка высунулся изо рта.

— О, Боже, — пробормотала я себе под нос.

Однако недостаточно тихо, потому что девушка вскрикнула от отчаяния.

— Это солнечный удар, — сказала я тут же, надеясь, что это прозвучит обнадеживающе.

На самом деле, дела были плохи: как только человек падал в обморок и у него начинались судороги, он обычно умирал. Температура тела была гораздо выше, чем мог выдержать организм, и подобные приступы часто указывали на повреждение мозга. Тем не менее...

— Дотти! — крикнула я, жестами указывая на пострадавшего, а затем повернулась к здоровому, но страшно перепуганному континентальному солдату. — Видите ту молодую женщину в сером? Отнесите его в тень, к ней; она знает, что делать.

Все было просто. Надо лить воду на него и, по возможности, в него. Вот и все, что можно сделать. Между тем...

Удержав девушку за здоровую руку, я усадила ее на табурет, торопливо наливая в чашку бóльшую часть оставшегося в моей бутылке бренди. Судя по виду, кровопотеря большая.

Очень большая. Когда я сняла шарф, то обнаружила, что кисти руки нет, а предплечье сильно искалечено. Девушка не истекла кровью только потому, что кто-то обвязал ее руку ремнем и туго затянул жгут с помощью палки. Я давно уже не падала в обморок при виде ранений, — не упала и сейчас, но на какой-то краткий миг земля покачнулась у меня под ногами.

— Как это случилось, милая? — спросила я как можно спокойнее. — Вот, выпей-ка это.

— Это... граната[282], — прошептала она и отвернулась, чтобы не видеть свою руку, но я поднесла чашку к ее губам, и она сделала глоток смешанного с водой бренди.

— Она... он поднял ее, — произнес низкий, задыхающийся голос у моего локтя. Это вернулся солдат Континентальной армии. — Граната подкатилась к моим ногам, а он... она подняла ее.

При звуке его голоса девушка повернула голову, и я увидела его страдальческий взгляд.

— Полагаю, она вступила в армию из-за вас?

Было ясно, что руку придется ампутировать: ниже локтя спасать было нечего, а оставить руку в таком состоянии означало обречь бедняжку на смерть от инфекции или гангрены.

— Нет, не из-за него! — возмущенно ответила девушка. — Фил... — она судорожно глотнула воздуха и посмотрела в сторону деревьев. — Он хотел, чтобы я пошла с ним... В л-лагерь лоялистов... сопровождала их. Отказалась.

Она потеряла так много крови, что ей не хватало кислорода. Я снова наполнила чашку и заставила ее выпить; девушка оторвалась от чашки, захлебываясь, она покачивалась, но выглядела более бодрой.

— Я — патриотка!

— Я... я пытался заставить ее вернуться домой, мэм, — выпалил молодой человек. — Но ведь за ней некому присматривать.

Его рука замерла в дюйме от ее спины, желая прикоснуться к ней, готовая подхватить, если девушка упадет.

— Понятно. А он... — я кивнула в сторону деревьев, где ухаживала за раненными Дотти и где в тени лежал мужчина с солнечным ударом. — Он твой брат?

У девушки не было сил кивнуть, но она на мгновение прикрыла глаза в знак согласия.

— Ее отец умер сразу после Саратоги.

Молодой человек выглядел совершенно несчастным. Господи, ему не больше семнадцати, а ей и вовсе лет четырнадцать с виду, хотя, она, наверняка, старше.

— Филип уже ушел к тому времени: поругался с отцом, когда поступил в ряды Провинциальной армии. — Я... — голос его сорвался, он крепко сжал губы и коснулся волос девушки.

— Как тебя зовут, милая? — спросила я и ослабила жгут, чтобы убедиться, что кровь все еще поступает к локтю. Она поступала. Возможно, сустав все-таки удастся спасти.

— Салли, — прошептала девушка. Губы ее побелели, но глаза были открыты. — Сара.

Все мои пилы для ампутации были в церкви у Дэнзелла, но я не могла отправить ее туда. Лишь раз я сунула голову внутрь и меня чуть не сбил с ног густой запах крови и экскрементов, а что еще хуже — атмосфера из смеси боли, ужаса и звуков бойни.

По дороге все шли и шли раненые; кто-то должен был позаботиться о них. Я колебалась не более минуты.

И Рейчел, и Дотти обладали необходимой решимостью, чтобы справиться с любой ситуацией, и были вполне способны командовать растерянными людьми. Рейчел научилась этому за долгие месяцы работы в Вэлли-Фордж, а Дотти, будучи аристократкой, привыкла к тому, что люди, конечно же, будут исполнять ее повеления. Обе девушки излучали уверенность, и я гордилась ими. Вдвоем они отлично со всем справлялись — и, как мне показалось, гораздо лучше, чем хирурги и их помощники в церкви, хотя последние весьма споро делали свое кровавое дело.

— Дотти! — позвала я вновь и поманила ее к себе.

Она встала и быстро направилась ко мне, вытирая лицо передником. Я заметила, как она посмотрела на девушку, на Сару, потом отвернулась, бросив быстрый взгляд на тела на траве, и повернулась вновь, причем в ее взгляде смешались любопытство, ужас и отчаянное сострадание. Значит, брат девушки уже мертв или скоро умрет.

— Иди и разыщи Дэнзелла, Дотти, — сказала я, чуть отодвигаясь, чтобы она могла увидеть искалеченную руку. Дотти побледнела и сглотнула. — Попроси его принести мою дугообразную пилу и небольшой расширитель.

При слове «пила» Сара и молодой человек ахнули от ужаса, а затем молодой человек быстро шагнул к девушке, протянул руку и схватил за здоровое плечо.

— Все будет хорошо, Салли, — убеждённо произнес он. — Я женюсь на тебе! Для меня это ничего не изменит. Я имею в виду твою руку.

Он тяжело сглотнул, и, поняв, что ему тоже нужна вода, я протянула флягу.

— Черта... с два, — ответила Салли.

Ее глаза на белом лице были темными и яркими, как горящие угли.

— Я не хочу... женился из жалости. Черт... возьми. Или из-за вины. Не нужен... ты мне!

Лицо молодого человека вытянулось от удивления, и, как мне показалось, от обиды.

— А на что ты будешь жить? — возмущенно спросил он. — У тебя нет ничего, кроме этого чёртова мундира! Ты, ты... — он в отчаянии ударил себя кулаком по ноге. — Ты даже шлюхой не можешь быть, с одной-то рукой!

Сара сердито смотрела на него, тяжело и медленно дыша. Через мгновение на ее лице промелькнула как-то мысль, она слегка кивнула и повернулась ко мне.

— Как думаете, может армия... платить мне... пенсию? — спросила она.

Я увидела Дэнзелла, забрызганного кровью, но собранного, спешащего ко мне с коробкой хирургических инструментов. Я бы продала душу дьяволу за эфир или опий, но ни того, ни другого у меня не было. Я тоже глубоко вздохнула.

— Полагаю, это возможно. В конце концов, будут же они выплачивать пенсию Молли Питчер. Почему бы и не тебе?

### Глава 78. Не в том месте и не в то время


Иллюстрация: @JeepCheeroky. «Нападение».

© перевод Коровина Юлия.

Уильям осторожно дотронулся до подбородка, радуясь тому, что Тарлетон смог ударить его по лицу только один раз и попал он не по носу. Ребра, руки и живот — совсем другое дело. Одежда грязная, рубашка порвана, но случайный наблюдатель вряд ли решит, что он участвовал в сражении. Возможно, вылазка сойдет ему с рук, — разве только капитан Андре упомянет, что посылал его с депешей в Британский легион. В конце концов, утром сэр Генри был занят по горло, если хотя бы половина из того, что Уильям слышал по дороге, — правда.

Возвращавшийся в лагерь раненый пехотный капитан рассказал, что видел, как сэр Генри, командовавший арьергардом, возглавил атаку на американцев, вырвавшись так далеко вперед, что едва не попал в плен, прежде чем сзади к нему подоспело подкрепление. Уильяма прямо обожгло — так ему хотелось бы в этом участвовать. Но, по крайней мере, он не остался заточённым в штабной палатке...

Ему оставалось не более четверти мили до бригады Корнуоллиса, когда Гот сбросил подкову. Выругавшись вслух, Уильям остановился и спустился посмотреть. Подкову он нашел, но два гвоздя пропали, и быстрый поиск результатов не дал, а, значит, прибить «обутку» каблуком сапога (что было его первой мыслью) не получится.

Сунув подкову в карман, Уильям огляделся. Толпы солдат двигались во всех направлениях, но на противоположной стороне оврага на предмостном плацдарме выстраивалась в боевой порядок рота Гессенских гренадеров. К ним он и повел через мост осторожно ступавшего Гота.

— Хэллоу! — обратился он к ближайшему из солдат. — Wo ist der nächste Hufschmied?[283]

Мужчина равнодушно взглянул на него и пожал плечами. Однако парень помоложе указал через мост и крикнул:

— Zwei Kompanien hinter uns kommen Husaren![284]

— Danke![285] — крикнул Уильям и повел Гота в неплотную тень тонких сосенок.

Что ж, это была удача: не придется вести коня далеко, а можно подождать, пока подъедет коваль и его повозка. И все же задержка раздражала.

Каждый нерв был натянут туго, как струна клавесина; Уильям беспрестанно касался ремня, где обычно висело оружие. Вдалеке слышались звуки мушкетной стрельбы, но он ничего не видел, потому что ландшафт складывался, будто гармошка: пологие луга внезапно срывались в лесистые овраги, затем выскакивали обратно, только чтобы снова исчезнуть.

Уильям вытащил носовой платок. Он был уже настолько мокрый, что всего лишь размазал пот по лицу. Уловив слабое дуновение прохлады, доносившееся от потока в сорока футах внизу, Вилли подошел ближе к краю в надежде на большее. Он пил теплую воду из фляжки, жалея, что не может скатиться вниз и напиться из ручья. Но он не осмеливался: по крутому склону спуститься можно легко, а вот возвращаться наверх будет трудновато: он не мог рисковать пропустить кузнеца.

— Er spricht Deutsch. Er gehört![286]

Слышал что? Уильям не обращал внимания на прерывистый разговор гренадеров, но до него ясно дошли эти шипящие слова, и он оглянулся, чтобы посмотреть, о ком речь и кто говорит по-немецки. Совсем близко позади него стояли двое гренадеров. Один из них нервно улыбнулся, и Уильям напрягся.

Внезапно между ним и мостом появились еще двое.

— Was ist hier los? — резко спросил он. — Was machst Ihr da?[287]

Коренастый парень скорчил извиняющуюся гримасу.

— Verzeihung. Ihr seid hier falsch[288].

— Я не в том месте? — прежде чем Уильям успел сказать что-то еще, они приблизились к нему.

Он яростно отбивался локтями и кулаками, пинался и бодался, но это длилось не более нескольких секунд. Кто-то заломил ему руки за спину, и здоровяк еще раз сказал: «Verzeihung»[289], — и с виноватым видом ударил камнем по голове.

Сознание Уильям потерял только тогда, когда скатился на самое дно оврага.

***

«ЧЕРТОВСКИ АКТИВНЫЕ — ЭТО все, что можно сказать о боевых действиях», — думал Йен. Войска много перемещались — особенно американские. И всякий раз, когда они встречались с группой красномундирников, вспыхивали бои — и часто жестокие. Но ландшафт был настолько мозаичным, что в одном месте редко собирались большие группировки армий.

Однако несколько рот английской пехоты пришлось пропустить, более или менее отлеживаясь в засаде, и за этим авангардом следовало изрядное количество британцев с флагами в гуще войска. Помогут ли полковые знамена узнать, кто здесь командует? Йен сомневался, что сможет определить, — даже если бы подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть детали.

Левая рука болела, и он рассеянно потер ее. Рана от топора зажила хорошо, хотя выпуклый шрам иногда побаливал, но рука еще не восстановила свою полную силу, и после того, как он сегодня выпустил стрелу в индейских разведчиков, мышцы дрожали и подергивались, а глубоко в кости ощущалось жжение.

— Лучше снова не пытаться, — пробормотал он Ролло, но тут же вспомнил, что собаки с ним нет.

Зато, подняв глаза, Йен обнаружил рядом индейца-скаута. По крайней мере, похоже на то. В двадцати ярдах от него на тощем пони сидел воин абенаки и задумчиво смотрел на Йена. Да, точно, абенаки: гладко выбритая от бровей до макушки голова, полоса черной краски на глазах и длинные, до самых плеч, серьги с поблескивающими на солнце перламутровыми ракушками.

Примечая все это, Йен уже поворачивал свою лошадь, чтобы скрыться. Основная часть солдат стояла на открытом лугу, в добрых двухстах ярдах, но имелись заросли каштанов и тополей, а примерно в полумиле от того места, откуда он пришел, холмистая местность спускалась в один из больших оврагов. Нельзя, чтобы тебя поймали в ловушку в низине, но, если будет достаточно форы, это хороший способ улизнуть. Йен резко пришпорил лошадь, и они помчались, внезапно свернув налево, когда миновали участок густой растительности. И как раз вовремя, потому что мимо его головы просвистело что-то тяжелое, с треском упав в заросли. Прикладная дубинка?[290] Томагавк?

Это не имело значения: важно было только то, что у метнувшего его человека этого оружия больше не было. Йен оглянулся и увидел, как с другой стороны рощи вышел второй абенаки, готовый пойти наперерез. Этот второй что-то крикнул, а его товарищ ответил — охотничьи возгласы. «Вижу зверя».

— Cuidich mi, A Dhia![291] — попросил Йен и сильно ударил пятками по бокам лошади.

Новая кобыла оказалась умницей. Выбравшись на открытое место, они пробрались через небольшую рощицу и, выехав на другую сторону, увидели перед собой ограду из жердей. Она была слишком близко, чтобы успеть остановиться, — они и не остановились. Лошадь опустила круп, сгруппировалась и взмыла вверх; задние копыта с сильным ударом задели верхнюю перекладину, отчего Йен прикусил язык.

Не оглядываясь, он пригнулся к шее лошади, и они отчаянно помчались по неровной земле к спускающемуся вниз участку, который он видел перед собой. Йен свернул и поскакал под углом, не желая врéзаться прямо в край оврага — на случай, если он окажется крутым именно там... Сзади, кроме грохота и лязга армии, не доносилось ни звука: ни визга, ни охотничьих возгласов абенаки.

Вот она, густая поросль, отмечавшая край оврага. Замедлившись, Йен рискнул оглянуться через плечо: пусто. Выдохнув, он позволил лошади перейти на шаг, пробираясь вдоль края в поисках хорошего спуска. Выше, ярдах в пятидесяти, едва виднелся мост, но на нем никого не было — пока.

Было слышно, что в овраге (примерно в трехстах ярдах дальше) кто-то дерется, но густые заросли отлично спрячут любого. Судя по звукам, всего лишь потасовка. За сегодняшний день он уже дюжину раз слышал или видел такое: гонимые жаждой люди с обеих сторон спускались к прорезавшим овраги ручьям, время от времени встречаясь на мелководье и бросаясь друг на друга в кровавом всплеске.

Тут Йен осознал, что сам жутко хочет пить, да и кобыла, чуя воду, вытянула шею и жадно раздувала ноздри.

Йен соскользнул с лошади и первым направился к берегу ручья, осторожно ступая по камням и болотистой земле: берег здесь был в основном покрыт мягкой почвой, окаймленной ковриками ряски и мелким тростником. Мелькнуло что-то красное, и Йен замер, но это оказался британский солдат, лежащий лицом в грязи и явно мертвый: его ноги покачивались в водном потоке.

Сбросив мокасины, Йен полез в воду; ручей здесь был довольно широкий и всего пару футов глубиной. Дно оказалось илистым, и ноги погрузились по щиколотку. Он снова вышел на берег и повел лошадь дальше по оврагу, ища заход получше, хотя кобыла отчаянно хотела пить, толкая Йена головой. Долго ждать она не станет.

Звуки потасовки смолкли; он слышал людей наверху и где-то в отдалении, но в самом овраге все было тихо.

А вот здесь сойдет. Йен отпустил поводья; лошадь ринулась к ручью и блаженно глотала воду, погрузившись передними ногами в ил, но задними твердо стоя на гравии. Йен почувствовал почти такую же непреодолимую тягу к воде и опустился на колени, ощущая блаженный холод, проникший сквозь его набедренную повязку и леггины. Хотя и это ощущение мгновенно померкло, когда он, сложив ладони чашечкой, стал пить — снова и снова, давясь через раз в попытке пить быстрее, чем удавалось глотать.

Наконец Йен неохотно остановился и плеснул водой себе на лицо и грудь; вода холодила, хотя медвежий жир в краске превращал воду в капли, которые скатывались по коже.

— Пошли, — сказал он лошади. — Ты же лопнешь, если будешь продолжать в том же духе, amaidan[292].

С некоторыми усилиями он вытащил нос лошади из ручья; вода и зеленые водоросли брызнули изо рта, когда кобыла фыркнула и покачала головой. Повернув голову животного, чтобы вывести на берег, Йен увидел еще одного британского солдата.

Этот тоже валялся на дне оврага, но не в грязи. Он лежал лицом вниз, однако голова его была повернута набок и...

— Ох, Господи, нет!

Йен торопливо обернул поводья вокруг ствола дерева и помчался вверх по склону. Но, конечно, он не ошибся. Он узнал его с первого взгляда: по длинным ногам, по форме головы, а лицо не оставило никаких сомнений — даже под маской крови.

Уильям был еще жив: его лицевые мускулы подергивались под лапками полдюжины черных мушек, питавшихся засыхающей кровью. Йен положил руку под подбородок (как это делала тетушка Клэр), но, не зная, как определить пульс и как понять, хорош ли он, снова убрал ее. Уильям лежал в тени большого платана, но его кожа все еще была теплой. «Это и не удивительно, в такой день, как этот, — подумал Йен, — даже если бы он был мертв».

Он поднялся на ноги, быстро соображая. Нужно посадить этого олуха на лошадь, но, может быть, лучше раздеть его? Снять хотя бы предательски-красноречивый мундир? А что, если отвезти его обратно к британской линии фронта? Найти там кого-нибудь, кто позаботится о нем, отвезет к доктору? Это будет ближе.

Все равно нужно снять мундир — или парень умрет от жары, прежде чем куда-нибудь доберется. Решившись, Йен снова опустился на колени и тем самым спас свою жизнь. Томагавк врезался в ствол платана как раз там, где мгновение назад была его голова.

Мгновение спустя один из абенаки сбежал вниз по склону и прыгнул на него с криком; в лицо ударил неприятный запах изо рта. Однако этой доли секунды было достаточно, чтобы предупрежденный Йен подобрал под себя ноги и оттолкнулся в сторону, перекинув тело противника через бедро грубым борцовским броском, от которого абенаки упал в грязь в четырех футах от него.

Второй был позади: Йен услышал его шаги по гравию и сорнякам и повернулся, чтобы предплечьем встретить удар сверху, а другой рукой хватаясь за нож.

Он ухватил его, но за лезвие (и зашипел сквозь зубы, когда оно порезало ладонь), и наполовину онемевшей рукой рубанул по запястью абенаки. Болтающийся нож дрогнул, потому что рука и лезвие были скользкими от крови. Ухватиться за рукоять было сложно, но Йен исхитрился и, повернувшись, швырнул его как можно дальше вверх по течению. Нож упал в воду.

А потом оба противника набросились на него, нанося удары, пиная и разрывая на части. Потеряв равновесие, Йен отшатнулся назад, но не отпустил одного из нападавших, и ему удалось утянуть его за собой, падая в ручей. После этого он перестал что-либо соображать.

Ухитрившись свалить одного индейца на спину, Йен отчаянно старался утопить его, в то время как другой сидел у него на спине, пытаясь обхватить за шею... А потом на другой стороне оврага раздались крики, и на мгновение всё замерло. Множество людей беспорядочно двигались, слышался барабанный бой, но шум и бессвязные голоса походили на далекое море.

Абенаки тоже остановились — всего на мгновение, однако этого оказалось достаточно: Йен извернулся, сбросив противника со спины, и неуклюже запрыгал по воде, скользя и погружаясь в илистое дно. Он сумел добраться до берега и побежал к тому, что первым попалось ему на глаза — к высокому белому дубу. Добравшись, Йен стал карабкаться вверх по стволу, хватаясь за ветки, когда дополз до них, чтобы быстрее подтянуться выше, не обращая внимания на раненую руку, которую царапала грубая кора.

Индейцы погнались за ним, но слишком поздно. Один из них подпрыгнул и шлепнул Йена по босой ноге, однако не сумел ухватиться. Задыхаясь, Йен перебросил колено через большую ветку и вцепился в ствол на высоте десяти футов. Удалось? Скорее всего. Через мгновение он осторожно посмотрел вниз.

Абенаки метались туда-сюда, будто волки, поглядывая то в сторону шума наверху оврага, то на Йена, то через ручей на Уильяма, и от этого у Йена скрутило нутро: Господи, что ему делать, если они решат перерезать парню горло? У него даже камня нет, чтобы бросить в них.

Хорошо еще, что ни у одного из скаутов не было ни ружья, ни лука; должно быть, они оставили их с лошадьми наверху. Они ничего не могли поделать, кроме как швырять в него камни, но, судя по всему, не собирались этого делать.

Шум над оврагом усилился и людей там стало больше. Что они кричат? Абенаки вдруг бросили охоту на Йена и пошлепали обратно через ручей: их влажные, выпачканные черной грязью леггины облепили ноги. Разведчики ненадолго остановились, чтобы перевернуть Уильяма и обыскать одежду (очевидно, парня уже ограбили, потому что они ничего не нашли), а затем отвязали лошадь Йена и, крикнув напоследок насмешливое «могавк!», вместе с кобылой исчезли ниже по течению в зарослях опушённой сережками вербы.

***

ПОМОГАЯ СЕБЕ ОДНОЙ рукой, Йен взобрался вверх по склону, прополз какое-то расстояние и некоторое время лежал под поваленным бревном на краю поляны, а перед глазами у него, будто рой мошек, появлялись и исчезали точки. Вокруг происходило много всего, но ничто из этого не требовало от него немедленной реакции. Йен закрыл глаза, надеясь, что точки исчезнут. Вместо этого они из черных превратились в ужасающее созвездие плавающих розовых и желтых шаров, от которых его затошнило.

Йен поспешил открыть глаза и увидел нескольких почерневших от пороха солдат-континенталов, раздетых до рубашек (а некоторые даже обнажились до пояса), тащивших по дороге пушку. Почти сразу за ними следовала группа еще с одной пушкой. Их шатало от жары, и глаза побелели от усталости. Он узнал полковника Оуэна, ковылявшего между орудийными лафетами, его покрытое сажей несчастное лицо выражало отчаяние.

Какое-то движение привлекло блуждающий взгляд Йена к еще одной группе людей, и со слабым чувством любопытства он осознал, что их очень много и у них знамя, повисшее на древке, словно ненаполненный хаггис[293].

И тут Йен понял, кто перед ним. Так и есть: из толпы навстречу к Оуэну выехал генерал Ли, длинноносый, хмурый, но очень сосредоточенный.

Йен лежал слишком далеко, и вокруг слишком шумели, чтобы расслышать хоть слово, но по красноречивым жестам Оуэна было легко понять, что случилось: одна из его пушек сломана (вероятно, взорвалась, перегревшись во время стрельбы), а другую оторвало от лафета, и подпрыгивающее дуло теперь тащили на веревках, обдирая металл о камни.

Снова дало о себе знать смутное ощущение срочности. Уильям. Нужно рассказать кому-нибудь о Уильяме. Теперь ясно, что это будут не англичане.

Ли, нагнувшийся с седла, чтобы выслушать Оуэна, сжал губы и сдвинул брови, но сохранил самообладание. Теперь он кивнул, сказал несколько слов и выпрямился. Оуэн вытер рукавом лицо и помахал своим людям. Они взялись за веревки и мрачно нагнулись под тяжестью орудий. Йен увидел, что трое или четверо ранены: их головы или руки обмотаны тряпками, а один подпрыгивает на окровавленной ноге, придерживаясь рукой за пушку, чтобы не упасть.

Тошнота, вроде, проходила, и, несмотря на то, что совсем недавно он вволю утолил жажду у ручья, отчаянно захотелось пить. Он не обращал внимания, куда направляется, но, увидев пушку Оуэна на дороге, понял, что находится рядом с мостом, хотя его и не было видно. Йен выполз из своего укрытия и сумел встать, держась за бревно: в глазах потемнело, прояснилось, а потом снова потемнело.

Уильям. Нужно найти кого-то, кто поможет... но сначала — вода. Без этого ему не справиться. Все, что он выпил у ручья, вышло из него пóтом, и он пересох до костей.

Йен спрашивал у нескольких человек, и, наконец, один пехотинец, у которого на шее висели две фляги, дал Йену напиться.

— Что с тобой случилось, приятель? — спросил солдат, с интересом разглядывая его.

— Подрался с британским скаутом, — ответил Йен и неохотно вернул флягу.

— Надеюсь, ты победил, — сказал мужчина и, не дожидаясь ответа, помахал рукой, удаляясь со своей ротой.

Левый глаз сильно болел, зрение затуманилось, из пореза на брови текла кровь. Йен пошарил в маленькой сумочке на поясе и нашел прокопченное ухо, обернутое носовым платком. Тряпица была маленькая, но ее хватило, чтобы обвязать голову.

Вытерев рот костяшками пальцев, Йен уже снова ощутил жажду. Как же поступить? Он видел, как, призывая войска, кто-то энергично размахивает знаменем, тяжело хлопающим в душном воздухе. Ли явно направлялся через мост: он точно знал, куда идет, — и его войска с ним. Никто не остановится и не станет спускаться в овраг, чтобы помочь раненому британскому солдату.

Йен попробовал покачать головой и, убедившись, что его мозги, похоже, не дребезжат, направился на юго-запад. Если повезет, он встретит Лафайета или дядю Джейми и, может быть, раздобудет другую лошадь. С лошадью он мог бы вытащить Уильяма из оврага в одиночку. И, что бы ни случилось сегодня, он разделается с этими ублюдками абенаки.

### Глава 79. Подень


Иллюстрация: @Winallos.com. «Вашингтон и Ли во время Монмутского сражения».

© перевод Коровина Юлия.

И тут подошел один из людей Лафайета с приказом отступить и присоединиться к основным силам маркиза возле одной из ферм между Спотсвуд-Саут-Брук и Спотсвуд-Мидлбрук. Джейми был рад это слышать: у полу-вооруженных отрядов ополченцев не было никакого разумного способа держать в осаде укрепившуюся в яблонях артиллерию, да еще и со стрелкàми, охранявшими пушку.

— Соберите свои роты, мистер Гатри, и присоединяйтесь ко мне на дороге вон там, — сказал Джейми, указывая, где. — Мистер Биксби, вы можете найти капитана Кирби? Передайте ему то же самое, а я соберу солдат Крэддока.

Роты капитана Крэддока были сильно деморализованы его смертью, и Джейми взял их под свое непосредственное командование, чтобы они не разлетелись, как шмели.

Они пересекли фермерское поле, где захватили с собой капрала Филмера и его людей: нет нужды оставлять кого-нибудь на заброшенной ферме. Затем стали переправляться по мосту на другой берег одного из ручьев. Когда копыта лошади застучали по доскам, Джейми немного замедлил шаг, чувствуя благословенную прохладную влагу, поднимающуюся от ручья тридцатью футами ниже. Пришла было мысль, что хорошо бы остановиться, чтобы набрать воды, ведь они не делали этого с раннего утра, а фляжки, должно быть, пересохли. Но это займет слишком много времени: стольким людям придется проехать вдоль оврага, спуститься к ручью и подняться обратно. Нет, лучше добраться до позиций Лафайета: там есть колодцы.

Джейми видел дорогу впереди и высматривал притаившихся британцев. На миг он с раздражением задумался о том, куда запропастился Йен: хотелось бы знать, где засел враг.

Это стало ясно мгновение спустя. Рядом раздался выстрел, и его лошадь, потеряв равновесие, упала. Джейми выдернул ногу из стремени и скатился с седла, когда животное ударилось о мост с глухим стуком, сотрясшим все сооружение. Громко заржав, она на миг забилась и соскользнула через край моста в овраг.

Джейми вскарабкался на ноги. Рука горела: вся ладонь была содрана, когда он проехался по расщепленным доскам.

— Бегите! — со всей мочи крикнул он и яростно замахал рукой, собирая людей и указывая на заросли дальше по дороге, которые должны были их прикрыть. — Марш!

Он оказался среди толпы бежавших, которые увлекли его за собой и, спотыкаясь, задыхаясь и хрипя от бега, бросились в укрытие. Кирби и Гатри разбирали свои роты, солдаты убитого капитана Крэддока толпились возле Джейми, и он, запыхавшись, кивнул Биксби и капралу Гринхау, чтобы те посчитали, все ли на месте.

Джейми до сих пор слышал звук, с которым лошадь ударилась о землю под мостом.

Его сейчас вырвет; он чувствовал, как поднимается рвота, и знал, что лучше не пытаться сдерживать ее. Резким жестом он остановил лейтенанта Шнелла, который хотел поговорить с ним, и отступил за большую сосну, где его желудок вывернулся, будто пустой спорран. Мгновение Джейми стоял, согнувшись и прижавшись лбом к шершавой коре, чтобы не упасть, позволяя потоку слюны смыть вкус рвоты из открытого рта.

Cuidich mi, A Dhia...[294] Но все слова словно испарились. Джейми выпрямился, вытирая рот рукавом. Однако, когда он вышел из-за дерева, соображая, что может произойти и что ему делать, все мысли мгновенно вылетели из головы. Из-за деревьев появился Йен и направился через открытое пространство. Парень шел медленно, но упрямо. Джейми видел синяки даже с расстояния сорока футов.

— Это наш или не наш? — с сомнением спросил ополченец, на всякий случай поднимая мушкет и целясь в Йена.

— Он мой, — ответил Джейми. — Не стреляйте в него, ладно? Йен! Йен!

Он не побежал, — его левое колено слишком болело, чтобы бежать, — но направился к племяннику так быстро, как только мог, и с облегчением увидел, как стеклянный взгляд дрогнул и прояснился, когда Йен его узнал.

— Дядя Джейми! — он потряс головой, словно пытаясь прийти в себя, и резко остановился, тяжело дыша.

— Ты сильно ранен, a bhalaich?[295] — спросил Джейми, отступая назад и осматривая его в поисках крови.

Кровь есть, но ничего серьезного. Парень не сжимал себя так, словно ранен в живот...

— Нет. Нет, это...

Он пошевелил губами, пытаясь вызвать слюноотделение, чтобы говорить, и Джейми сунул ему в руку фляжку. Воды в ней осталось до ужаса мало, но все же достаточно, и Йен выпил ее залпом.

— Уильям, — выдохнул он, опуская пустую фляжку. — Твой...

— Что с ним? — прервал его Джейми. По дороге шли еще люди, некоторые из них бежали, оглядываясь назад. — Что? — повторил он, схватив племянника за руку.

— Он жив, — сразу же ответил Йен, правильно оценив и смысл, и напряженность вопроса. — Кто-то ударил его по голове и оставил на дне того оврага, — он неопределенно махнул рукой в сторону разведчиков. — Ярдов триста к западу от моста. Он ранен, — не знаю, насколько серьезно, — но жив.

Джейми кивнул, быстро соображая.

— Так, а что случилось с тобой?

Он только надеялся, что Уильям и Йен не подрались друг с другом. Однако, если Уильям был без сознания, то это явно не он взял лошадь Йена. Но ведь кто-то, очевидно, ее забрал, потому что...

— Пара разведчиков-абенаки, — ответил Йен, поморщившись. — Ублюдки преследуют меня с...

Джейми все еще держал племянника за левую руку, и потому почувствовал, как тело парня вздрогнуло, когда вонзилась стрела. Йен недоверчиво посмотрел на свое правое плечо, откуда торчала стрела, его колени подкосились, и он тяжело рухнул, вырвавшись из хватки дяди.

Перелетев через Йена и перекатившись, Джейми тоже упал на землю, спасаясь от второй стрелы: он услышал, как та разорвала воздух возле уха. Прямо над ним откликнулось ружье ополченца, потом раздались крики и вопли: группа его людей с ревом бросилась вперед — туда, откуда стреляли.

— Йен!

Джейми перевернул племянника на спину: парень был в сознании, его горло беспомощно двигалось, но та часть его лица, что просматривалась под краской, была мертвенно-бледной. Стрела застряла в мясистой части плеча (Клэр называет это дельтовидной мышцей). Джейми схватил древко и осторожно подвигал, однако стрела не пошевелилась.

— Похоже, попала в кость, — сказал он Йену, — не глубоко, но кончик застрял.

— Я тоже так думаю, — тихо отозвался тот и попытался сесть, но не смог. — Обломай ее, ладно? Не могу же я ходить, когда она так торчит.

Джейми кивнул, усадил шатающегося племянника и двумя руками сломал древко, оставив неровный обрубок длиной в несколько дюймов, чтобы вытащить стрелу потом. Крови было немного, лишь тонкая струйка стекала по руке Йена. Позже Клэр сможет вытащить наконечник стрелы.

Вокруг почти отовсюду слышались беспорядочные крики. Бросив взгляд на солдат, идущих по дороге, Джейми услышал вдали сигнал флейты, тонкий и отчаянный.

— Ты знаешь, что там случилось? — спросил он Йена, кивнув в сторону шума.

Тот покачал головой.

— Я видел, как полковник Оуэн отступал со своей разбитой пушкой. Он остановился, чтобы что-то сказать Ли, а затем двинулся дальше, но он не бежал.

А вот несколько человек тяжело и неуклюже бежали, — хотя и не так, как если бы их кто-то преследовал по пятам. Но Джейми почувствовал, что среди людей вокруг него начала распространяться тревога, и сразу же повернулся к ним.

— Оставаться со мной, — спокойно приказал он Гатри. — Держите своих людей вместе и возле меня. Мистер Биксби, передайте это и капитану Кирби. Быть со мной. Не двигаться, пока я не прикажу.

Люди из роты Крэддока, побежавшие за абенаки (скорее всего, они-то и выпустили стрелы), скрылись в лесу. Мгновение Джейми колебался, но потом отправил за ними небольшой отряд. Ни один индеец, которого он когда-либо встречал, не стал бы сражаться с постоянной позиции, поэтому он сомневался, что посылает своих людей в засаду. Возможно, прямо навстречу наступающим англичанам, но если это так, то лучше узнать об этом как можно скорее, и, по крайней мере, один или двое, скорее всего, вернутся, чтобы рассказать ему.

Подобрав под себя ноги, Йен пытался подняться. Наклонившись, Джейми подхватил племянника под здоровое плечо и помог. Ноги в кожаных леггинах дрожали, по голому телу струился пот, но парень стоял.

— Это ты позвал меня по имени, дядя Джейми? — спросил Йен.

— Да, когда увидел, как ты выходишь из-за деревьев. — Джейми кивнул в сторону леса, поглядывая, не возвращается ли оттуда кто-нибудь. — А что?

— Не тогда. Как раз перед этим... — он осторожно коснулся неровного конца древка стрелы. — Кто-то окликнул меня сзади, и поэтому я повернулся. Иначе стрела угодила бы прямо в грудь.

Качая головой, Джейми ощутил то легкое изумление, которое всегда появлялось в момент соприкосновения с призраками, — если это их рук дело. Единственная странность заключалась в том, что это никогда не казалось странным.

Но времени думать об этом не было: послышались крики: «Отступаем! Отступаем!», — и люди позади него зашевелились и заволновались, будто пшеница на поднимающемся ветру.

— Оставаться со мной! — приказал Джейми громким твердым голосом, и те, кто был ближе к нему, покрепче ухватились за оружие и не побежали.

Уильям. Мысль о сыне разожгла тревогу. Стрела, попавшая в Йена, выбила из головы образ окровавленного и распростертого в грязи Уильяма, но теперь... Господи, он не мог послать людей искать парня, когда половина армии хлынула в обратном направлении, а британцы, возможно, наступали им на пятки... Но вдруг вспыхнул луч надежды: если англичане идут сюда, они, возможно, наткнутся на Уильяма и позаботятся о нем.

Джейми очень хотелось пойти самому. Если Уильям умирает... Однако он ни при каких обстоятельствах не мог оставить своих людей, — особенно в такой обстановке. Его охватило ужасное нетерпение.

«Господи, если я никогда не поговорю с ним... никогда не скажу ему...»

И вот на дороге появились Ли и его адъютанты. Очень прямо сидя в седлах, они двигались медленно, без спешки, но целенаправленно — время от времени почти украдкой оглядывались, и снова быстро поворачивались вперед.

— Отступаем!

Крики теперь раздавались повсюду вокруг них, становясь все громче, и люди толпами валили из леса.

— Отступаем!

— Оставаться со мной, — произнес Джейми так тихо, что его услышали только Биксби и Гатри.

Они застыли, стоя рядом с ним. Их решимость поможет удержать остальных. Если Ли поравняется с ним и прикажет, тогда придется уйти. Но не раньше.

— Вот черт! — удивленно сказал какой-то мужчина позади него.

Оглянувшись, Джейми увидел уставившееся на него лицо, затем резко обернулся и посмотрел туда же, куда и мужчина. Несколько людей Крэддока, совершенно довольные собой, вышли из леса. Они вели кобылу Клэр, через седло которой висело обмякшее тело индейца. Его длинные, смазанные жиром волосы почти волочились по земле.

— Попался, сэр!

Мортлейк — один из солдат — отсалютовал, белозубо ухмыляясь из-под шляпы, которую даже не подумал снять. Его лицо блестело, будто промасленная кожа, и он дружелюбно кивнул Йену, указывая большим пальцем на кобылу.

— Лошадь — твой?

— Моя. Благодарю вас, сэр, — ответил Йен, и Мортлейк моргнул, услышав его шотландский акцент. — Однако, думаю, пусть лучше мой дядя возьмет лошадь. Она тебе понадобится, да? — он повернулся к Джейми, двинув бровью в сторону стоящих позади них людей.

Джейми хотел отказаться: Йен выглядел так, словно едва мог ходить. Но парень прав: ему придется вести этих людей, — вперед или назад, — и они должны видеть его. Он неохотно кивнул, и тело абенаки стащили с седла, небрежно швырнув в кусты. Йен потемневшими от неприязни глазами проследил за падением. На долю секунды вспомнив о прокопченном ухе, которое его племянник носил в спорране, Джейми лишь понадеялся, что Йен не станет... но нет, могавк не берет трофеев с чужой добычи.

— Ты сказал, их было двое, Йен?

Тот оторвался от созерцания мертвого абенаки и кивнул.

— Видел другого, — ответил Мортлейк на подразумеваемый вопрос. — Сбежал, когда мы подстрелили этого мерзавца. — Он кашлянул, глядя на увеличивающийся поток людей, идущих по дороге. — Прошу прощения, сэр, но не пора ли и нам тоже двигаться?

Заметив Ли, мужчины заёрзали, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть, и загомонили. Его адъютанты рассредоточились, пытаясь направлять толпы людей в некое подобие упорядоченного отступления, но их полностью игнорировали. Затем что-то — какая-то перемена в атмосфере — заставило Джейми и половину мужчин вместе с ним обернуться.

И вот по дороге на бывшем белом жеребце Джейми скачет Вашингтон, и на широком грубом лице генерала такое выражение, от которого расплавилась бы медь.

Зарождающаяся в людях паника сразу же рассеялась, когда они хлынули вперед, торопясь узнать, что происходит. На дороге царил хаос. Некоторые роты рассыпались, резко останавливаясь, чтобы оглядеться в поисках своих товарищей, некоторые заметили внезапное появление Вашингтона, другие все еще шли по дороге, сталкиваясь с теми, кто стоял на месте... И посреди всего этого Вашингтон остановился рядом с Чарльзом Ли и наклонился к нему, раскрасневшийся от жара и гнева, как яблоко.

— Что это значит, сэр?! — это все, что ясно услышал Джейми.

Какой-то каприз тяжелого воздуха донес до него эти слова, прежде чем шум, пыль и удушающий жар так густо осели на сцене перед ним, что за гомоном голосов не стало слышно ничего, кроме тревожного эха мушкетных залпов и изредка слабых хлопков зажигательных бомб вдалеке.

Джейми не пытался перекричать шум: в этом не было необходимости. Как и он, его люди, не отрываясь, следили за происходящим.

Длинноносое лицо Ли исказилось от ярости, и Джейми на миг увидел в нем Панча — разъяренную марионетку из шоу «Панч и Джуди»[296]. Возникло неудержимое желание расхохотаться, когда он неизбежно представил, что Джордж Вашингтон — это сварливая мегера Джуди в домашнем чепце, которая колотит своего мужа палкой. На мгновение Джейми испугался, что от жары сошел с ума.

Однако, вообразив это, он не мог отделаться от мысленной картинки, и вот уже он стоял в Гайд-парке, наблюдая за тем, как Панч скармливает своего ребенка мясорубке[297].

Ибо именно это Вашингтон и делал. Действо длилось не более трех-четырех минут, а затем Вашингтон яростным жестом выразил все свое отвращение и, показав, что разговор окончен, развернул лошадь и рысью поскакал назад, чтобы обогнать войска, которые сгрудились вдоль дороги, зачарованно наблюдая за происходящим.

Внезапно очнувшись от оцепенения, Джейми вставил ногу в стремя кобылы и вскочил в седло.

— Йен, — сказал он, и племянник кивнул, положив руку ему на колено, — как для того, чтобы опереться, так и для того, чтобы успокоить дядю.

— Дай мне несколько человек, дядя Джейми, — сказал он. — Я позабочусь о... милорде.

Джейми едва успел позвать капрала Гринхау и приказать ему, взяв пятерых человек, сопровождать Йена, как Вашингтон подъехал достаточно близко, чтобы заметить Джейми и его людей. Шляпа генерала была зажата в руке, лицо пылало, гнев и отчаяние смешались с нетерпением, и все его существо излучало что-то такое, что Джейми редко видел, но сразу узнал, поскольку однажды чувствовал то же самое. Это был взгляд человека, рискующего всем, потому что у него не было выбора.

— Мистер Фрейзер! — крикнул Вашингтон, и его широкий рот растянулся в ослепительной улыбке. — За мной!

### Глава 80. PaterNoster[298]


Иллюстрация: Дюрер Альбрехт. «Руки».

© перевод Буртан Елена, Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

Сознание возвращалось медленно, чувствовал себя Уильям отвратительно. Голова трещала, его мутило и мучила жуткая жажда, но при одной только мысли о питье его затошнило и немного вырвало. Он лежал в траве, кишащей насекомыми, — некоторые заползали и на него. На один короткий миг он отчётливо увидел цепочку крошечных муравьев, деловито пробирающихся сквозь тёмные волоски на запястье, и попытался стукнуть рукой по земле, чтобы стряхнуть их. Но рука не шевельнулась, а сознание померкло.

Вновь Уильям очнулся от быстрого ритмичного движения и тряски. Мир головокружительно плясал вверх-вниз, а дыхание перехватывало. Перед глазами мелькали какие-то тёмные штуковины. Потом до Уильяма дошло, что это лошадиные ноги и его куда-то везут, перекинув через седло животом вниз. Куда?..

Рядом раздавались крики, и от этого шума головная боль усилилась.

— Стоять! — гаркнул какой-то англичанин. — Что вы с ним делаете? Стой! Стой, стрелять буду!

— Оставь его! Спихни! Беги!

Голос был смутно знаком. Шотландец.

Затем голоса, топот, лязг оружия слились в хаотичный гул, а потом его опять перекрыл крик шотландца: «Скажи моему...»

Но тут Уильям с глухим стуком рухнул на землю, разом лишившись способности дышать и мыслить, и снова стремительно погрузился во тьму.

***

В ИТОГЕ ВСЁ оказалось проще простого. Шагая тропой, которая, судя по многочисленным следам копыт, вела к водопою, Джон Грей вскоре наткнулся прямо на группу изумлённых английских солдат, наполнявших фляжки у топкого брода. Ничего не соображая от зноя и жажды, лорд Джон даже не стал ломать себе голову, как представиться или объясниться, а только поднял руки и с чувством неимоверного облегчения сдался.

Солдаты, по крайней мере, его напоили, и под конвоем взвинченного юнца с мушкетом он был препровождён во двор явно заброшенного фермерского дома. Хозяева наверняка бежали, как только поняли, что находятся посреди примерно двадцати тысяч готовых к насилию солдат.

Грея толкнули к большой телеге, до половины заполненной скошенной травой, и усадили на землю, слава Богу — в тень, вместе с несколькими другими пленными. Охраняли их двое рядовых средних лет, вооружённых мушкетами, и нервный мальчишка лет четырнадцати в форме лейтенанта. Паренёк вздрагивал каждый раз, когда звук залпа эхом отражался от деревьев.

Лучшего шанса Грею могло и не подвернуться. Если удастся ошеломить или запугать мальца, чтобы тот отправил Джона к Корнуоллису или Клинтону...

— Сэр! — рявкнул он мальчишке, который при взгляде на него изумлённо моргнул.

Пленные американцы удивились не меньше.

— Как ваше имя, сэр? — командным тоном спросил лорд Джон.

Юный лейтенант крайне растерялся: он невольно отступил на два шага и только потом опомнился. Паренёк вспыхнул, однако взял себя в руки.

— Ну-ка, тихо! — крикнул он и рванулся вперёд, целясь кулаком Грею в ухо.

Джон машинально схватил его за запястье, но, прежде чем он отпустил подростка, один из рядовых шагнул к Джону и треснул ему прикладом мушкета по левому предплечью.

— Сказали же тебе: тихо! — беззлобно произнёс рядовой. — Я бы на твоём месте не рыпался.

Грей молчал, но только потому, что был не в состоянии сказать хоть слово. Эта рука была сломана уже дважды: в первый раз Джейми Фрейзером, во второй — когда разорвало пушку, и в третий раз Джону, разумеется, снова не повезло. На миг у него потемнело в глазах, и всё внутри сжалось в горячий свинцовый шар. Потом Грей почувствовал боль и снова смог дышать.

— Фто ты только фто сказал? — приподняв брови, еле слышно спросил сидевший рядом с ним мужчина. — Это ведь не по-английски?

— Нет, — ответил Грей и задержал дыхание, прижимая руку к животу. — Это по-немецки «Вот дерьмо!»

— А-а...

Мужчина понятливо кивнул и, с опаской покосившись на охранников, достал из-за пазухи небольшую фляжку. Он передал её Грею, предварительно вытащив пробку.

— Хлебни, приятель! — прошептал он.

Запах перебродивших яблок ударил Джона прямо по мозгам, чуть не вызвав рвоту. С трудом сделав глоток, он с благодарным кивком вернул фляжку. Пот ручьями побежал по лицу, и здоровый глаз защипало.

Все молчали. Человек, угостивший Грея яблочным бренди, — средних лет, с осунувшимся лицом и наполовину беззубый — был солдатом Континентальной армии. Он сидел сгорбившись, опершись локтями о колени и устремив взгляд вдаль, откуда доносились звуки боя. Все остальные, как понял Грей, делали то же самое, — вытянув шеи, прислушивались к ходу сражения.

На ум Джону внезапно пришёл полковник Уотсон Смит, — вне всякого сомнения, из-за паров яблочного бренди, — но его образ всплыл в памяти так неожиданно, что Грей слегка вздрогнул, и один из охранников, пристально посмотрев на него, напрягся. Однако Грей отвёл взгляд, и мужчина расслабился.

Сражённый болью, жаждой и сильной усталостью, Джон прилёг и стал баюкать на груди ноющую руку. Жужжание насекомых гулом отдавалось в ушах, а залпы мушкетов стали казаться всего лишь глухим рокотом отдалённого грома. Джон позволил себе впасть в приятное оцепенение, представляя, как свет фонаря падает на полуобнажённого Смита, лежащего на узкой койке; как тот сжимает Грея в своих объятиях и утешительно поглаживает его по спине. В какой-то момент Джон провалился в беспокойный сон, прерываемый грохотом выстрелов и криками.

Внезапно проснувшись с пересохшим горлом, он обнаружил, что количество пленников увеличилось, а рядом с ним сидит индеец. Тот глаз, которым Грей ещё мог видеть, отёк и слезился, и Джон не сразу узнал лицо со следами чёрно-зелёной боевой раскраски.

Йен Мюррей посмотрел на него долгим пристальным взглядом, в котором явно читалось: «Молчите». И Джон не произнёс ни слова. Мюррей приподнял бровь, взглянув на раненую руку Грея. Тот быстро пожал здоровым плечом и сосредоточил внимание на тележке водовоза, остановившейся неподалёку на дороге.

— Ты и ты, за мной!

Один из рядовых ткнул пальцем в двух пленных и повёл их к тележке, от которой они вскоре вернулись, притащив вёдра с водой.

Тёплая, как парное молоко, вода отдавала сырой, полусгнившей древесиной, но все пили жадно, в спешке обливая одежду. Утерев лицо мокрой ладонью, Грей почувствовал, что в голове немного прояснилось. Он попробовал согнуть в запястье левую руку: может, там всего лишь ушиб... Нет, зря он надеялся.

Сквозь сжатые зубы он втянул в себя воздух, и Мюррей, словно в ответ, закрыл глаза, молитвенно сложил руки и принялся читать Pater Noster.

— Это что за х-хрень? — отчеканил лейтенант, обращаясь к Йену. — Вы говорите по-индейски, сэр?

Открыв глаза, Йен снисходительно посмотрел на мальчишку.

— Это латынь. Я читаю молитвы, а что? — ответил он. — Или вы против?

— Я...

Лейтенант осёкся, сбитый с толку как шотландским акцентом, так и всей ситуацией в целом. Он украдкой взглянул на рядовых, демонстративно смотревших вдаль, и кашлянул.

— Нет, — отрывисто произнес мальчишка и отвернулся, делая вид, что поглощён зрелищем далёкого облака белого порохового дыма, низко висевшего над деревьями.

Мюррей кинул взгляд на Грея и, чуть заметно кивнув, снова завёл Pater Noster. Лорд Джон, слегка недоумевая и чуть запинаясь, подхватил молитву. Лейтенант напрягся, но не обернулся.

— Они что, не знают, кто вы? — не меняя интонации, спросил Мюррей по-латыни в конце молитвы.

— Я говорил им — они не поверили, — ответил Грей, добавив в конце для правдоподобия случайно пришедшее в голову Ave Maria[299].

— Gratia plena, Dominus tecum[300]. Хотите, я им об этом скажу?

— Понятия не имею, к чему это приведёт. Думаю, хуже не будет.

— Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Jesus[301], — ответил Мюррей и поднялся на ноги.

Охранники немедленно развернулись, вскидывая мушкеты к плечу. Не обращая на них внимания, Мюррей негромко сказал лейтенанту:

— Может, и не моё это дело, сэр, но мне не хотелось бы видеть, как вы разрушите свою карьеру из-за небольшой ошибки.

— Молчá... Какой ошибки? — спросил лейтенант.

Из-за жары он снял было свой парик, но сейчас напялил его снова, очевидно полагая, что тот прибавит ему солидности. Он заблуждался: парик был ему сильно велик и немедленно съехал на ухо.

— Из-за этого джентльмена. — Мюррей указал на Грея, который, выпрямившись, бесстрастно взирал на лейтенанта. — Не могу себе представить, что его сюда занесло и заставило так одеться, но я его хорошо знаю... Это лорд Джон Грей. Э-э... брат полковника Грея, герцога Пардлоу, — дипломатично добавил Йен.

Юный лейтенант переменился в лице. Нахмурившись, он быстро перевёл взгляд с Мюррея на Джона и обратно и рассеянно поправил свой парик. Грей медленно поднялся, не сводя глаза с охранников.

— Это просто смешно! — произнёс лейтенант, хотя и неуверенно. — Откуда бы здесь взяться лорду Джону Грею, да ещё и... в таком виде?!

— Военная необходимость, лейтенант, — бесстрастно сказал Грей. — Я вижу, вы из Сорок девятого, значит, ваш командир — полковник сэр Генри Колдер. Я его знаю. Если вы будете так любезны одолжить мне бумагу и карандаш, я напишу ему короткую записку и попрошу прислать за мной сопровождающих. Записку можно отправить с водовозом, — добавил он, заметив дикий взгляд мальчика и надеясь рассеять его беспокойство прежде, чем тот начнёт паниковать и решит, что простейший выход из этой сложной ситуации — пристрелить лорда Джона.

Один из рядовых, тот, кто сломал Грею руку, негромко кашлянул.

— Нам по-любому нужны ещё люди, сэр. Нас всего трое на дюжину пленных, и наверняка их будет ещё больше.

Лейтенант непонимающе хлопал глазами, и рядовой попытался объяснить снова:

— Я хочу сказать... может, стоило бы послать за подкреплением?

Солдат поймал взгляд Грея и опять кашлянул.

— Всякое может случиться, — неохотно заметил Грей, но охранники расслабились.

— Ладно.

На этом слове у лейтенанта надломился голос, и он повторил уже хриплым баритоном: «Ладно!», с вызовом оглядывая всех вокруг. Но дураков смеяться не нашлось.

У Грея едва не подкосились колени, и, чтобы не допустить этого, он резко сел на землю. Лицо Мюррея, — вообще-то, лица всех пленников, — выражали подчёркнутое безразличие.

— Tibi debeo[302], — тихо сказал Грей.

«Я ваш должник».

— Deo gratias[303], — пробормотал Мюррей, и лишь в этот момент Грей заметил кровавую полосу, тянувшуюся по руке и боку Йена до запачканной кровью набедренной повязки, и обломок стрелы, торчащий из правого плеча.

***

УИЛЬЯМ ВНОВЬ ОЧНУЛСЯ на чём-то, слава Богу, неподвижном. К его губам была прижата фляжка, и он стал пить взахлёб, жадно потянувшись за водой, даже когда фляжку убрали.

— Не так быстро, — а то стошнит, — произнёс знакомый голос. — Отдышись, потом попьёшь ещё.

Уильям сделал вдох и с трудом приоткрыл глаза: из-за слепящего света это оказалось непросто. Над ним склонилось знакомое лицо, и молодой человек протянул к нему подрагивающую руку.

— Папà... — прошептал он.

— Нет, я вместо него, — ответил дядя Хэл, крепко пожав протянутую руку племянника и садясь рядом. — Как твоя голова?

Уильям закрыл глаза и постарался сосредоточиться ещё на чём-то, кроме боли.

— Не... так уж плохо...

— Так я тебе и поверил! — буркнул дядя.

Опустив ладонь Уильяму на щеку, Хэл повернул ему голову набок.

— Давай-ка посмотрим.

— Давай-ка лучше попьём, — успел вставить Уильям, и дядя, негромко фыркнув, снова приложил фляжку к его губам.

Когда Уильям оторвался от фляжки, чтобы перевести дух, дядя отложил её в сторону и, как ни в чём ни бывало, спросил:

— Как думаешь, ты петь не разучился?

Со зрением творилось неладное. Уильям видел то хуже, то лучше: временами перед ним появлялись сразу два дяди, потом один, затем снова двое. Уильям закрыл один глаз, и дядя Хэл перестал раздваиваться.

— Мне что... спеть для тебя? — выдавил Уильям.

— Ну, может, не прямо сейчас, — ответил герцог.

Он снова сел на стул и начал насвистывать.

— Узнаёшь это, а? — спросил он, оборвав мелодию.

— «Лиллибуллеро»[304], — ответил Уильям, начиная сердиться. — Бога ради, чего ты добиваешься?

— Я когда-то знавал одного парня, который, получив удар топором по голове, лишился способности узнавать мелодию. Не мог отличить одной ноты от другой.

Вытянув вверх два пальца, Хэл наклонился вперёд.

— Сколько здесь пальцев?

— Два. Засунь их себе в нос! — посоветовал Уильям. — Отойди, а? Меня сейчас вырвет!

— Говорил же тебе: не пей так быстро!

Тем не менее, дядя подставил ему тазик и твёрдой рукой поддерживал голову Уильяма, пока тот содрогался в спазмах и, кашляя, извергал изо рта и носа воду.

К тому времени, как Уильям вновь опустился на подушку (а это и в самом деле была подушка: он лежал на походной койке), молодой человек настолько пришёл в себя, что смог осмотреться и понять, что находится в армейской палатке. Судя по потёртому походному сундуку и шпаге на нём, палатка, скорее всего, принадлежала дяде. Через откинутый полог струился яркий свет низко висящего предзакатного солнца.

— Что произошло? — спросил Уильям, утирая губы тыльной стороной ладони.

— А что последнее ты помнишь? — в свою очередь спросил дядя Хэл, протягивая ему фляжку.

— Я... хм...

Обрывки мыслей и бессвязных образов роились в голове Уильяма.

Последнее, что действительно сохранилось у него в памяти, — как Джейн с сестрой смеялись над ним, когда он, с голым задом, стоял в ручье. Уильям отхлебнул воды и, осторожно коснувшись пальцами головы, обнаружил повязку. И прикосновение причиняло боль.

— ...вёл к ручью коня. Хотел его напоить.

Дядя Хэл приподнял бровь.

— Тебя нашли на дне оврага, недалеко от местечка под названием Споттисвуд или вроде того. Войска фон Книпхаузена удерживали там мост.

Уильям начал было отрицательно качать головой, но передумал и закрыл глаза, чтобы их не слепил свет.

— Не помню.

— Будем надеяться, память к тебе вернётся. — Дядя помолчал. — Ты случайно не помнишь, где в последний раз видел своего отца?

Уильяма охватило неестественное спокойствие. «Один чёрт, не всё ли равно, — шевельнулась вялая мысль. — Рано или поздно об этом узнает весь мир».

— Которого? — равнодушно спросил он и открыл глаза.

Дядя посмотрел на него с интересом, но без особого удивления.

— Так ты уже виделся с полковником Фрейзером? — спросил Хэл.

— Да, — коротко ответил Уильям. — И давно ты об этом знаешь?

— Если говорить о полной уверенности, то секунды три, — признался дядя.

Хэл поднял руку, расстегнул кожаный воротник-стойку[305] и, освободив шею, с облегчением вздохнул.

— Боже, как жарко!

Воротник оставил широкую красную полосу — герцог, прикрыв глаза, осторожно помассировал это место.

— А если говорить о твоём довольно поразительном сходстве с вышеупомянутым полковником Фрейзером... Я размышлял об этом с тех пор, как на днях снова встретил его в Филадельфии. Наши пути не пересекались очень давно, с тех пор, как ты был совсем малышом. И, во всяком случае, я никогда не видел вас вместе.

— Вот как!

Какое-то время они молчали, и только комары да мошки, на лету врезавшиеся в парусину, чёрным снегопадом сыпались на койку Уильяма. Он начал различать звуки в окружавшем их большом лагере и понял, что они с дядей у генерала Клинтона.

— Я не знал, что ты с сэром Генри, — наконец заговорил юноша.

Хэл кивнул, вытаскивая потёртую серебряную фляжку из кармана мундира, прежде чем бросить его на сундук.

— Да нет: я был с Корнуоллисом. Мы (то есть, мой полк) прибыли в Нью-Йорк около двух недель назад. Я поехал в Филадельфию повидаться с Генри и Джоном и провести расследование касательно Бенджамина. Я добрался до города как раз вовремя и успел покинуть его вместе с армией.

— Бен? Что он такого натворил, что ты проводишь расследование?

— Женился, обзавёлся сыном и по глупости попал в плен к мятежникам. И вот тут, как мне кажется, не обошлось без чьей-то «помощи», — небрежно ответил дядя. — Если я дам тебе глоток вот этого, тебя не вырвет?

Племянник молча потянулся к фляжке, в которой был отличный бренди. Юноша осторожно его понюхал, но взбаламученный желудок, похоже, не собирался бунтовать, и Уильям рискнул отхлебнуть.

Дядя Хэл безмолвно наблюдал за ним какое-то время. Пардлоу был очень похож на лорда Джона, и при взгляде на дядю Уильям испытал странное чувство — нечто среднее между отрадным спокойствием и раздражением.

— Поговорим о твоём отце, — предложил Хэл немного спустя. — Ну, или, если тебе угодно, о моём брате. Ты помнишь, когда видел его в последний раз?

Внезапно раздражение переросло в гнев.

— Да, чёрт побери, помню. Утром шестнадцатого. У него в доме. С моим другим отцом.

Хэл заинтересованно хмыкнул.

— Тогда ты и узнал?

— Да.

— Тебе рассказал Джон?

— Нет, чёрт подери, он и не подумал!

Кровь бросилась в лицо Уильяму, и в голове внезапно застучало; боль и тошнота накрыли его с новой силой.

— Если бы я не столкнулся нос к носу с этим... этим типом, сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь мне об этом рассказал!

Уильям покачнулся и, чтобы не рухнуть, вытянул руку. Хэл схватил его за плечи и опустил на подушку. Уильям затих, стиснув зубы и ожидая, когда отступит боль. Взяв фляжку из его обмякшей руки, дядя сел и задумчиво отхлебнул.

— Могло быть и хуже... — минуту спустя заметил дядюшка. — Я о том, кто дал тебе жизнь.

— Неужели? — холодно спросил Уильям.

— Учитывая, что он шотландец, — рассудительно сказал герцог.

— И государственный изменник.

— И это тоже, — согласился Хэл. — Но и чертовски искусный фехтовальщик. И прекрасно разбирается в лошадях.

— Он был долбаным конюхом, Бога ради! Конечно, он разбирается в лошадях!

От нового приступа гнева Уильям, несмотря на барабанную дробь в висках, опять резко сел.

— И что мне теперь, чёрт возьми, делать?!

Дядя глубоко вздохнул и заткнул фляжку пробкой.

— Хочешь совета? Ты уже слишком взрослый, чтобы давать тебе советы, но ещё слишком молод, чтобы их принимать.

Он искоса взглянул на племянника, и Уильяму бросилось в глаза сходство между ним и папà. Лицо у дяди худощавее, старше, с тёмными, начинающими нависать бровями, но в уголках глаз у него затаилась такая же грустная улыбка.

— Мозги себе вышибить не думал?

Уильям изумлённо моргнул.

— Нет.

— Это хорошо. Всё остальное ведь непременно наладится?

Герцог, потягиваясь, поднялся и тяжело вздохнул.

— Боже, до чего же я постарел! Ложись, Уильям, и поспи. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы думать.

Хэл открыл фонарь и задул огонь, погрузив палатку в тёплый полумрак.

Зашуршал приподнятый полог палатки, и пылающие лучи заходящего солнца очертили стройную фигуру герцога, когда тот обернулся.

— Ты по-прежнему мой племянник, — просто сказал он. — Вряд ли это сильно тебя утешит, но это так.

### Глава 81. Средь могильных камней


Иллюстрация: Калачанова Екатерина. Арт «Сассенах!».

© перевод Буртан Елена, Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

Солнце клонилось к закату и било мне прямо в глаза, но раненые поступали непрерывным потоком, так что я никак не могла выкроить время, чтобы развернуться со всем своим хозяйством в другую сторону. Сражение шло целый день и продолжалось до сих пор: я слышала, что оно рядом, но, ослеплённая солнцем, ничего не видела, сколько ни всматривалась. По-прежнему раздавались крики, и треск мушкетных выстрелов, и непонятный грохот, который я сочла за разрывы гранат. Тут мне не доводилось их слышать, но нерегулярные гулкие хлопки отличались от пушечных залпов и незамолкающего перестука мушкетного огня. Взрывы были настолько громкими, что заглушали непрестанное жужжание мух и стоны и крики, доносившиеся из-под тенистых деревьев.

От жары и усталости меня покачивало, и я почти не думала о ходе сражения, пока не появился молодой человек в коричневой форме ополченца. Он пошатывался, кровь из глубокого пореза на лбу заливала его лицо. Только остановив кровотечение и протерев ему лицо, я узнала этого парня.

— Капрал... Гринхау? — неуверенно спросила я, и лёгкая волна страха прорвалась сквозь пелену усталости.

Джошуа Гринхау служил в одной из рот Джейми — я встречала его прежде.

— Да, мэм.

Он попытался кивнуть, но я остановила его, крепко прижав комок корпии к ране у него на лбу.

— Не шевелитесь. А генерал Фрейзер... вы ви...

Во рту пересохло, язык еле ворочался, и я машинально потянулась за кружкой, но она оказалась пустой.

— С ним всё в порядке, мэм, — заверил меня капрал, протягивая длинную руку к столу, где лежала моя фляжка. — По крайней мере, он был цел и невредим десять минут назад, когда я видел его в последний раз.

Плеснув в мою кружку воды, Гринхау опрокинул её в рот и глубоко, с облегчением вздохнул, потом налил ещё и передал мне.

— Спасибо.

Я отхлебнула. Вода было настолько тёплой, что едва ли могла утолить жажду, но говорить стало легче.

— А его племянник — Йен Мюррей?

Капрал Гринхау качнул было головой, но тут же застыл.

— Не видел его примерно с полудня, но и мёртвым тоже не видел, мэм. О, простите, мэм. Я хотел сказать...

— Я вас поняла. Положите руку вот сюда и хорошенько прижмите.

Приложив ладонь капрала к корпии, я выудила из банки со спиртом новую шовную иглу с шёлковой нитью. После целого дня непрерывной работы руки у меня слегка дрожали. Пришлось ненадолго прерваться и перевести дух. Близко. Джейми сейчас так близко. И где-то в гуще боя, грохот которого я слышу.

Капрал Гринхау что-то говорил мне о сражении, но мне стоило большого труда следить за его рассказом. Пока речь не зашла об отстранении генерала Ли от командования и...

— Отстранён от командования? — взволнованно перебила я. — Какого дьявола?

Моя горячность явно поразила капрала, но он с готовностью ответил:

— Ну, я точно не знаю, мэм. Вроде из-за отступления. Ли не должен был отдавать такой приказ. Но потом прискакал генерал Вашингтон; он сыпал проклятиями и матерился, как чёрт из преисподней, — уж извините меня за выражение, мэм! — вежливо добавил Гринхау. — Но я увидел его! Генерала Вашингтона. О, мэм, это было так...

Не в силах найти подходящие слова, капрал умолк, и освободившейся на миг рукой я протянула ему фляжку.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — еле слышно выдохнула я.

«Американцы побеждают? Не сдаются? Этот треклятый Чарльз Ли всё же натворил дел... или нет?»

К счастью, капрал Гринхау не заметил, как я выругалась; воодушевившись собственным рассказом, он оживился, словно цветок, воспрянувший под дождём.

— Так вот, мы рванули прямо за ним, а он мчался по дороге и по холму, кричал и размахивал шляпой, и солдаты, — хоть и не сразу, но потянулись за ним... Словом, поначалу они уставились на него во все глаза, а потом развернулись и зашагали с нами... Целая армия... Мы просто... мы просто попёрли на проклятых красномундирников... Ох, мэм, это было просто потрясающе!

— Потрясающе! — как эхо откликнулась я, перехватив струйку крови, грозившую попасть капралу в глаз.

Лиловые тени надгробий на кладбище вытянулись, а жужжание мух отдавалось в ушах громче, чем треск выстрелов, которые всё ещё раздавались, приближаясь к хрупкому рубежу мира мёртвых. А вместе с выстрелами всё ближе подходил и Джейми.

«Господи, спаси и сохрани его!» — беззвучно, одним лишь сердцем, взмолилась я.

— Вы что-то сказали, мэм?!

***

ЖГУЧИЙ ПОТ ЗАЛИВАЛ глаза, и Джейми вытер лицо окровавленным рукавом — мокрая шерсть обожгла кожу.

Они загнали британцев в церковь, — точнее, на погост. Люди петляли вокруг могильных плит, перепрыгивая через них в горячке погони.

Однако, даже оказавшись в безвыходном положении, британцы отчаянно сопротивлялись. Повинуясь громкой команде офицера, они развернулись и выстроились в неровную линию, заученно поставили мушкеты прикладом на землю, вынули шомполы...

— Огонь! — что есть мóчи рявкнул Джейми охрипшим голосом. — Огонь! Пли!

Зарядить оружие успели лишь немногие, но иногда достаточно и одного выстрела. Он прогремел позади Джейми, и выкрикивавший команды британский офицер умолк и пошатнулся. Обхватив себя руками, он скорчился и упал на колени. В него выстрелили снова. Дёрнувшись, офицер завалился набок.

Британцы взревели, их строй сразу рассыпался. Одни, оставшись на месте, пытались примкнуть штыки, другие размахивали ружьями, как дубинками.

Американцы сошлись в рукопашной с обезумевшим и вопящим противником, пустив в ход мушкеты и кулаки. Один из ополченцев, подскочив к упавшему офицеру, схватил его за ноги и потащил к церкви то ли для того, чтобы взять его в плен, то ли чтобы оказать помощь.

На ополченца набросился британский солдат — американец попятился, оступился и упал, выпустив офицера из рук. Джейми бегал, кричал, стараясь собрать своих людей, но безуспешно. В неистовстве боя они напрочь лишились рассудка и забыли, зачем, собственно, хотели захватить британского офицера.

Несколько британских солдат, оставшихся без командира, и два американца ухватили мёртвого британского офицера за конечности и принялись перетягивать его, будто канат, — даже если того не убили сразу, теперь-то он уже точно был мёртв.

Джейми в ужасе кинулся к ним и закричал, но понял, что лишь едва сипит: от напряжения и одышки он потерял голос. Добежав до дерущихся, он схватил одного из солдат за плечо, чтобы оттащить, но тот развернулся и врезал Джейми кулаком в лицо.

Удар в челюсть пришёлся по касательной, но он заставил Джейми разжать пальцы, и его пóходя сбил с ног другой солдат, рванувший вперёд, чтобы ухватиться за тело несчастного офицера.

Барабаны. Вернее, барабан. Где-то вдалеке подавали срочный сигнал к сбору.

— Отступаем! — раздался хриплый крик. — Уходим!

Что-то случилось. Короткое затишье — и вдруг всё изменилось: американцы зашагали мимо, — торопливо, но уже остыв от горячки. Несколько человек несли бездыханное тело британского офицера. Да, точно мёртвого: голова у него болталась, как у тряпичной куклы

«Слава Богу, не по грязи его волокут», — только и успел подумать Джейми. С ним поравнялся Биксби — из-под содранного лоскута кожи на голове по лицу лейтенанта струилась кровь.

— Вот вы где, сэр! — с облегчением выдохнул он. — Я уж думал, вас в плен взяли... Мы так думали.

Почтительно взяв Джейми за руку, он повлёк его за собой.

— Пойдемте отсюда, сэр? Эти нечестивые ублюдки наверняка ещё вернутся.

Джейми посмотрел в ту сторону, куда указывал Биксби. Британцы, несомненно, отступали. Ими командовали два офицера, вышедшие вперёд. Чуть отойдя, толпа красномундирников стала выстраиваться в боевой порядок. Судя по всему, подходить ближе они не собирались, но Биксби был прав: с обеих сторон всё ещё раздавались случайные выстрелы. Джейми кивнул, нашаривая в кармане запасной носовой платок, чтобы Биксби мог зажать им рану.

При мысли о ранах Джейми подумал о Клэр и вдруг вспомнил, что сказал Дэнзелл Хантер: «Госпиталь развёрнут в Теннентской церкви». А вот это и есть та самая церковь?

Уже направляясь вслед за Биксби к дороге, Джейми оглянулся. Да, люди, захватившие мёртвого британского офицера, несли его в церковь, неподалёку от входа в которую сидели раненые; особенно много — около маленькой белой... Боже, это палатка Клэр, а она...

И тут Джейми увидел жену, — прямо там, как на ладони, будто её вызвала сила его мысли. Клэр распрямлялась, уставившись в одну точку с открытым ртом. Да и не удивительно: солдат, сидевший рядом с ней на стуле, держал окровавленную тряпку, а ещё больше таких же тряпок валялось в тазике у её ног. Но почему Клэр снаружи, а не в самой церкви? Она...

А потом Джейми увидел, как она дёрнулась и, схватившись за бок, упала.

***

МНЕ БУДТО ВРЕЗАЛИ в бок кувалдой, и я дёрнулась, выпустив из рук иглу. Не успев почувствовать, как падаю, я уже лежала на земле, а вокруг вспыхивали чёрно-белые пятна, и начал быстро неметь правый бок. Остро и успокаивающе пахло влажной землей, свежей травой и листвой платана.

«Шок», — мелькнула смутная мысль. Я открыла рот, но в горле только сухо щелкнуло. Что... Онемение от удара стало слабеть, и я поняла, что свернулась в клубок, инстинктивно прижав руку к животу. Потянуло горелым и свежей кровью, совсем свежей. Значит, я ранена.

— Сассенах!

В ушах свистело, но я услышала отчаянный крик Джейми. Голос его, полный неприкрытого ужаса, доносился издалека. Меня это не тревожило. Меня наполняло спокойствие.

— Сассенах!

Пятна слились. Передо мной появился узкий туннель, где свет смешивался с вращающимся полумраком. В конце туннеля виднелось ошеломлённое лицо капрала Гринхау. Из незашитой раны у него на лбу свисала нить с иглой.

## ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Считаем по головам

### Глава 82. Даже те, кто хотят в рай, не спешат умереть, чтобы попасть туда


Иллюстрация: Басацкий Андрей. «Больно и страшно».

© перевод Пискарева Екатерина.

С трудом вынырнув на поверхность сознания, я подумала: «Как там говорил Эрнест Хемингуэй про то, что и хотел бы потерять от боли сознание, а не получается»? У меня как раз получилось. Но в чем-то он был прав: забытье длилось не больше нескольких секунд. Я свернулась в тугой узел, крепко прижав обе руки к правому боку, чувствуя, как кровь струится у меня между пальцами: горячая, холодная, густая. Начинало болеть... очень сильно.

— Сассенах! Клэр!

Вновь вынырнув из тумана, я заставила себя открыть один глаз. Рядом со мной на коленях стоял Джейми. Руками он прикасался ко мне, но я этого не чувствовала...

Обжигающий пот, или кровь, или что-то еще, заливали глаза. Мне слышалось чье-то тяжелое дыхание: короткие, неглубокие, задыхающиеся звуки. «Это я так дышу или Джейми?» Мне было холодно. «Я не должна мерзнуть, сегодня жарко как в преисподней...» Меня всю трясло. Я слабела. Было больно. Очень.

— Сассенах!

Руки повернули меня. Я закричала. Попыталась. Крик сдавил мне горло, но шум в ушах оказался громче. «Это шок», — пришла мысль. Я не ощущала ни рук, ни ног. Но чувствовала, как кровь вытекает из тела.

Больно.

«Шок проходит, — подумала я. — Или становится сильнее?» Теперь боль стала видимой: она взрывалась вспышками черных изломанно-колющих молний.

— Сассенах!

— Что? — спросила я сквозь стиснутые зубы. — Фу-ух!

— Ты умираешь?

— Возможно.

Пуля в животе. Неприятное словосочетание сложилось у меня в мозгу, и я смутно надеялась, что не произнесла его вслух. Но если и сказала... Джейми же видел рану...

Кто-то пытался развести мне руки, а я старалась удержать их на месте, продолжая давить на рану. Но я настолько обессилела, что, когда одну руку подняли, она безвольно повисла. Алая кровь каплями стекала по пальцам, засыхая вокруг ногтей черным. Кто-то перекатил меня на спину, и, кажется, я снова закричала.

Невыносимо больно. Слабость. Шок от удара. Клетки рвутся в клочья и становятся слизью. Нормальное функционирование органа прекращается... орган гибнет.

Тесно. Не могу дышать. Меня резко дергают, и кто-то чертыхается надо мной. Мои глаза открыты, я различаю цвета, но вокруг только пульсирующие пятна.

Громкий крик. Разговор.

Не могу вздохнуть. Что-то сильно сжимает мой живот. Что происходит? Сколько еще это будет продолжаться?

Боже, как больно. О, Боже.

***

ДЖЕЙМИ НЕ МОГ оторвать глаз от лица Клэр. Казалось, если он на секунду отвернется, — она умрет. Поискал носовой платок, но он отдал его Биксби. В отчаянии Джейми схватил подол юбки Клэр и с силой прижал к ее боку. Она страшно вскрикнула, от чего он едва не выпустил ткань, но земля под Клэр почти почернела от крови, и, надавив сильнее, Джейми закричал:

— Помогите! Помоги мне, Рейчел! Дотти!

Но никто не отозвался, и тогда он рискнул быстро оглянуться. Вокруг не было никого. В отдалении, под деревьями, лежали раненые и убитые. Между надгробьями угадывались силуэты бегущих или растерянно блуждающих солдат. Если девушки и были где-то поблизости, то перестрелка, прокатившаяся по кладбищу, вынудила их убежать.

Джейми почувствовал, как кровь Клэр легко щекочет тыльную сторону ладони и закричал снова, терзая свое пересохшее горло. Кто-то же должен услышать.

И кто-то услышал. Торопливые шаги застучали по кладбищенской земле, и Джейми увидел, как к нему бежит, перескакивая через попадающиеся по пути надгробия, знакомый доктор по фамилии Леки. Лицо врача было бледным.

— Огнестрельное ранение? — задыхаясь спросил Леки, упав на колени рядом с Джейми.

Не в силах ответить, Джейми кивнул. Пот струился у него по лицу и по спине, но руки, казалось, приросли к ее телу: он не мог убрать их, не мог отпустить до тех пор, пока Леки не выхватил из одной из корзинок Клэр комок корпии и, оторвав руку Джейми, не заткнул этим комком рану.

Врач безжалостно оттолкнул Джейми локтем в сторону, и тот поспешил отодвинуться на пару футов. Затем, беспомощно покачиваясь, Джейми поднялся на ноги, не в состоянии отвести взгляд, но потом до него медленно дошло, что рядом собралась группа солдат. Не зная, что делать, они в смятении топтались на одном месте. Джейми глотнул воздуха, поманил ближайшего из них и приказал ему бежать к церкви на поиски доктора Хантера. Клэр бы хотела, чтобы ей занимался Дэнни. Если она доживет до его прихода...

— Сэр! Генерал Фрейзер!

Даже то, что кто-то громко назвал его по имени, не смогло заставить Джейми отвести взгляд от того, как выглядела земля вокруг: кровь, много крови. Она пропитала одежду Клэр и собралась в жуткую темно-красную лужу, в которой измазал бриджи Леки, когда опустился рядом с ней на колени. Ее распущенные волосы разметались по земле, в них набились трава и кусочки листьев. Ее лицо... Боже, ее лицо.

— Сэр!

Кто-то, пытаясь привлечь внимание, схватил его за руку. Джейми с силой двинул этого кого-то локтем, и тот, удивленно вскрикнув, отпустил.

Возбужденным бессвязным шепотом окружающие объясняли вновь прибывшему, что это — жена генерала... ее ранили, подстрелили, она умерла или умирает...

— Она не умирает! — обернувшись, заревел на них Джейми.

Он мрачно подумал, что, должно быть, похож на безумца. Ужас отразился на почерневших лицах солдат. Биксби сделал шаг вперед и осторожно коснулся плеча Джейми, — будто тот был гранатой с подожженным запалом, способной взорваться в любую секунду. Джейми не исключал такую возможность.

— Сэр, могу я чем-нибудь помочь? — тихо спросил Биксби.

— Нет, — выдавил Джейми и показал на Леки, суетящегося на земле — Я... Он...

— Генерал, — произнес с другой стороны вновь прибывший.

Джейми обернулся и увидел совсем юного лейтенанта в синем мундире не по размеру. Судя по выражению его лица, молодой человек был настроен крайне решительно.

— Не хотелось бы быть назойливым, но поскольку ваша жена не умирает...

— Пошел прочь!

Лейтенант вздрогнул, но не сдался.

— Сэр, — повторил он упрямо. — Генерал Ли срочно послал меня за вами. Он хочет, чтобы вы немедленно явились к нему.

— Долбаный Ли, — выругался Бискби, избавив Джейми от необходимости выражаться очень грубо, и шагнул к посыльному, с силой сжав кулаки.

Лейтенант, уже и так красный от жары, вспыхнул еще ярче. Но, не обращая внимания на Биксби, он вновь обратился к Джейми.

— Сэр, вы должны идти.

***

ГОЛОСА... Я СЛЫШАЛА отдельные слова, которые, как редкие пули, вылетали из тумана.

— ...найди Дэнзелла Хантера!

— Генерал...

— Нет!

— ...но вы нужны...

— Нет!

— ...Приказ...

— НЕТ!

Еще один голос. Этот был пронизан страхом.

— ...Можете быть расстреляны за измену и дезертирство, сэр!

Это заинтересовало мое рассеянное сознание, и я ясно услышала ответ.

— Тогда им придется расстрелять меня прямо на этом месте, так как я не оставлю ее!

«Хорошо», — подумала я и, успокоенная, вновь погрузилась в крутящуюся пустоту.

***

— ПАРЕНЬ, СНИМИ СЮРТУК и жилет, — внезапно произнес Джейми.

Казалось, юноша совсем был сбит с толку, но, повинуясь угрожающим движениям Биксби, сделал, как ему велели. Взяв за плечо, Джейми развернул парня кругом и сказал:

— Стой смирно, понял?

Быстро наклонившись и зачерпнув пригоршню жидкости из жуткой кровавой лужи, Джейми выпрямился и аккуратно написал пальцем на белой спине посыльного: «Подаю в отставку. Дж. Фрейзер».

Собравшись швырнуть остатки жижи обратно, Джейми помедлил немного и добавил в начало послания размазанное и трудно читаемое «Cэр», а потом хлопнул молодого человека по плечу:

— Иди и покажи это генералу Ли, — велел он.

Лейтенант побледнел.

— Сэр, генерал в дикой ярости, — произнес молодой человек. — Я не осмелюсь!

Джейми взглянул на него. Мальчик сглотнул, сказал: «Есть, сэр!» — и, натянув одежду, кинулся прочь. Незастегнутый мундир развевался на бегу.

Небрежно вытерев руки о бриджи, Джейми вновь опустился рядом с доктором Леки. Тот коротко кивнул ему. Изо всех сил обеими руками он прижимал комок из корпии и подола юбки к боку Клэр. Руки врача были красными по локоть, а пот, стекавший по лицу, капал с подбородка.

— Сассенах, — тихо позвал Джейми, боясь дотронуться до Клэр. Его собственная одежда была мокрой от пота, но он промерз до костей. — Ты слышишь меня, девочка?

Клэр снова была в сознании. У него в горле застрял комок. Ее закрытые глаза были плотно сжаты в зверской гримасе боли и сосредоточенности. Клэр услышала Джейми, и, открыв золотистые глаза, впилась в него взглядом. Она молчала; ее дыхание со свистом вырывалось через стиснутые зубы. Все-таки она его видела. Он был уверен в этом. Ни шок, ни тень надвигающейся смерти не туманили ее взгляд. Пока.

Доктор Леки тоже внимательно всматривался ей в лицо. Он выдохнул, и его плечи немного расслабились, хотя руки продолжали с силой давить на рану.

— Дайте мне еще корпии, кусок повязки — ну хоть что-нибудь, — попросил он. — Мне кажется, кровотечение останавливается.

Раскрытая сумка Клэр валялась чуть позади Леки. Джейми бросился к ней, вывалил содержимое на землю и обеими руками выхватил из кучи скатанные повязки. С чавкающим звуком Леки оторвал руку от мокрого комка ткани и схватил свежие бинты.

— Разрежьте шнуровку, — спокойно посоветовал доктор. — Нужно снять корсет. К тому же, ей станет легче дышать.

В спешке Джейми дрожащими руками нащупал кинжал.

— Раз... вяжи... их! — нахмурившись, свирепо прохрипела Клэр.

Услышав ее, Джейми глупо улыбнулся, и его руки замерли. Если Клэр думает, что эти шнурки ей пригодятся, значит, она не собирается умирать. Он жадно вдохнул и занялся узлом. Кожаные шнурки на корсаже, как обычно, пропитались потом. Но узел был простой двойной, так что, он легко распутал его при помощи кончика кинжала.

Узел развязался, и, выдернув шнурки, Джейми широко развел полы корсажа в стороны. Когда Клэр с трудом вздохнула, ее белая грудь поднялась, и от вида твердеющих сосков под пропитанной потом тканью сорочки ему стало неловко: захотелось прикрыть ее.

Привлеченные кровью, повсюду жужжали черные мухи. Леки потряс головой, чтобы стряхнуть одну из них, усевшуюся ему на бровь. Мух было полно и вокруг Джейми, но они его не волновали. Вместо этого он сгонял их, когда они ползали по телу Клэр, по дергающемуся мертвенно-бледному лицу, по наполовину сжатым и беспомощным рукам.

— Здесь, — сказал Леки и, схватив Джейми за руку, прижал ее к свежему компрессу. — Давите сильней.

Доктор сел на пятки, схватил другой моток бинта и развернул его. Немного приподняв, покряхтев и вызвав у Клэр ужасающий стон, вдвоем они ухитрились, опоясав ее, закрепить таким образом повязку.

— Хорошо.

Чуть помедлив, Леки с трудом поднялся на ноги.

— Кровотечение в основном остановлено... На какое-то время, — объяснил он Джейми. — Вернусь, как только смогу.

Он перевел дыхание и, утерев подбородок рукавом, взглянул прямо в лицо Клэр.

— Удачи, мэм.

С этими словами, не оборачиваясь, Леки зашагал к открытым дверям церкви. Джейми охватила такая ярость, что, если бы он мог оставить Клэр, то немедленно бы кинулся и притащил доктора обратно. Он бросил ее... просто бросил ее, сволочь! Одну, беспомощную!

— Пусть черт сожрет твою душу, покрепче посолив перед этим, курва! — крикнул он на гэльском вслед удаляющемуся врачу.

Сломленный страхом и абсолютной яростью от беспомощности, упав на колени рядом с женой, он ударил кулаками по земле.

— Ты только что... назвал его... курвой?

Шепот заставил Джейми открыть глаза.

— Сассенах! — он пополз за брошенной фляжкой, заваленной выпавшими из ее сумки вещами. — Вот, выпей воды.

— Нет. Не... сейчас.

Клэр удалось приподнять одну руку, и Джейми замер.

— Почему?

Клэр, серая, как гнилой овес, и скользкая от пота, дрожала, как лист на ветру. Господи, прямо у него глазах ее губы начали трескаться от жара.

— Я... не знаю, — пожевав губами секунду, она пыталась подобрать слова. — Не знаю... куда ранило.

Дрожащая рука дотронулась до повязки, на которой уже расплывалось пятно крови.

— Если это... перф...рация... кишечника. Вода... убьет меня. Быстро. Кишечный... ш-ш-шок.

Джейми медленно опустился рядом и, закрыв глаза, просто дышал несколько секунд. На какое-то мгновение все исчезло: церковь, сражение, стоны, крики, грохот колес орудийных лафетов на разбитой дороге через Фрихолд. Ничего, кроме них двоих не было, и Джейми открыл глаза, чтобы, взглянув на Клэр, запомнить ее лицо навсегда.

— Ладно, — согласился он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно спокойнее. — И если так оно и есть... если ты не умрешь быстро... Я видел, как умирают от пулевого ранения в живот. Бэлнейн умер так. Это долго, это отвратительно, и я не дам тебе умирать вот так, Клэр! Не дам!

Он действительно так думал. Его рука сильно сжала флягу, продавливая металл. Но как он мог дать ей воды, которая убила бы ее прямо у него на глазах... прямо... сейчас?

«Не сейчас, — просил он Бога. — Пожалуйста, не дай ей умереть сейчас!»

— В любом случае... мне... очень бы... не хотелось, — после долгой паузы прошептала она и сморгнула, чтобы отогнать блестящую как изумруд зеленую муху, прилетевшую напиться ее слез. — Мне нужен... Дэнни.

Тихий вздох.

— Скорей.

— Он идет, — Джейми едва мог дышать. Его руки застыли над ней в нерешительности, боясь дотронуться до нее. — Дэнни идет. Держись!

Ответом был короткий смешок. Глаза зажмурены, челюсти крепко сжаты, но, по крайней мере, Клэр его слышала. Смутно припоминая, что людей, страдающих от шока, по ее словам, надо укрыть, приподняв им ноги, Джейми снял мундир и накрыл ее, затем снял жилет, скатал его и подсунул Клэр под ноги. По крайней мере, под мундиром не было видно ее платья, насквозь пропитанного кровью. Вид его пугал Джейми.

Держать ее за руку он не мог: сжав кулаки, она обеими руками сильно давила на рану. Чтобы Клэр знала, что он рядом, Джейми положил ей на плечо руку и начал изо всех сил молиться.

### Глава 83. Закат


Иллюстрация: Михалак Иоанна. «Не уходи».

© перевод Коровина Юлия.

Солнце почти закатилось, и Дэнзелл Хантер принялся раскладывать хирургические ножи. В комнате сильно пахло кукурузным самогоном, в который он окунул свои инструменты, и теперь они лежали, влажно поблескивая, на чистой салфетке, которую миссис Макен постелила на буфете.

Сама же молоденькая миссис Макен с огромными, как у коровы, глазами замешкалась в дверном проеме, прижав ко рту ладошку. Джейми попытался подбодрить ее улыбкой, но своей гримасой он явно всполошил женщину еще больше, и она отступила в темноту своей кладовки.

Беременная на большом сроке миссис Макен, скорее всего, волновалась весь день (как и все в деревеньке Фрихолд), ведь ее муж сражался на стороне континенталов. И тревога еще больше усилилась в последний час — с того момента, как Джейми заколотил в двери ее дома. Перед этим он барабанил в шесть других домов. Миссис Макен была первой, кто открыл ему. И вот теперь (хороша благодарность за гостеприимство!) на ее кухонном столе лежала тяжело раненая женщина, из которой сочилась кровь, как из только что убитого оленя.

Этот образ почти совсем лишил Джейми присутствия духа (миссис Макен была не единственной в доме, кого потрясли последние события), и, подойдя к Клэр, он взял ее за руку, чтобы подбодрить как ее, так и себя.

— Как ты, Сассенах? — тихо спросил он.

— Чертовски плохо, — прохрипела Клэр и прикусила губу, чтобы не наговорить больше.

— Может, чего-нибудь глотнешь?

Джейми потянулся за стоявшей на буфете бутылкой с неочищенным кукурузным самогоном, но Клэр покачала головой.

— Пока не надо. Не думаю, что задет кишечник. Но если я не права, то лучше умру от кровопотери, чем от сепсиса или шока.

Джейми сжал ее холодную руку, надеясь, что Клэр продолжит говорить, хотя и знал, что не должен заставлять ее делать это. Ей понадобятся все ее силы. Он очень старался вложить в нее часть своих сил, не причиняя боли.

Миссис Макен незаметно вошла в комнату, неся подсвечник с новой восковой свечой; Джейми чувствовал сладость пчелиного воска, а запах меда напомнил о Джоне Грее. На мгновение он задумался над тем, добрался ли Грей до британских позиций, но по-настоящему его волновала только Клэр.

И в данный момент он жутко сожалел о том, что когда-то возражал против изготовления ею эфира. Он отдал бы все на свете, чтобы избавить жену от мыслей о грядущем получасе.

Заходящее солнце заливало комнату золотом, и кровь, просачивающаяся сквозь повязки, казалась темной.

***

— ВСЕГДА БУДЬ СОСРЕДОТОЧЕН, когда используешь острый нож, — слабым голосом произнесла я. — А то палец отрежешь. Моя бабушка обычно так мне говорила. И мама тоже.

Моя мама умерла, когда мне было пять лет, а бабушка — несколькими годами позже, но я редко с ней виделась, потому что дядя Лэм примерно половину своего времени проводил в археологических экспедициях, возя меня по всему миру как часть своего багажа.

— Ты часто играла с острыми ножиками, будучи ребенком? — спросил Дэнни, улыбнувшись, хотя взгляда от скальпеля, который тщательно натачивал оселком с маслом, не отвел.

Мягкий, едва различимый маслянистый аромат всплывал над более резким запахом крови и смолистым духом неотшлифованных стропил, досыхающих над головой.

— Постоянно, — выдохнула я и как можно медленней передвинулась на кровати.

Я сильно закусила губу, и мне удалось не застонать вслух, пока я укладывалась поудобней. У Джейми белели костяшки пальцев, когда он слышал мои стоны.

Сейчас он стоял возле окна и, ухватившись за подоконник, выглядывал наружу.

И этот образ Джейми — широкие плечи, очерченные заходящим солнцем, — внезапно вызвал удивительно четкое воспоминание. Или, вернее, воспоминания, потому что слои переживаний вернулись все разом, словно комок: я видела застывшего от страха и горя Джейми, склонившуюся к нему худощавую черную фигуру Мальвы Кристи и вспомнила смутное возмущение и одновременно ощущение огромного покоя, когда, уносимая на крыльях лихорадки, я начинала покидать свое тело.

Я тут же стряхнула прочь воспоминания, испугавшись даже мысли об этом манящем покое. Страх обнадеживал: я еще не приблизилась к смерти настолько, чтобы она казалась привлекательной.

— Уверена, что пуля попала в печень, — сказала я Дэнни, скрежеща зубами. — Такое количество крови...

— Наверняка ты права, — отозвался он, мягко нажимая на мой бок. — Печень — это огромная масса плотно насыщенной кровеносными сосудами ткани, — добавил он, обратившись к Джейми.

Тот не повернулся в ответ, а вжал голову в плечи, опасаясь, что ему скажут еще что-нибудь ужасающее.

— Но самое замечательное в ранении в печень, — жизнерадостно добавил Дэнни, — это то, что, в отличие от других органов тела, печень сама себя регенерирует. По крайней мере, так сказала мне твоя жена.

Джейми бросил на меня короткий затравленный взгляд и снова уставился в окно. Я дышала так неглубоко, как только могла, стараясь не обращать внимания на боль и еще больше стараясь не думать о том, что собирается сделать Дэнни.

Моей самодисциплины хватило секунды на три. Если нам всем повезет, всё пройдет просто и быстро. Дэнни нужно будет расширить пулевое отверстие достаточно, чтобы увидеть направление движения пули, и ввести в него зонд в надежде сразу найти свинцовый шарик: иначе придется серьезно копаться в ране. Затем быстро (очень надеюсь, что это будет быстро) вставить тот из его хирургических пинцетов, который окажется наиболее подходящим. У него их было три, разной длины, плюс костные щипцы, хорошо подходящие для захвата округлого предмета, но их «губки» намного крупнее, чем кончики пинцетов, и вызовут больше кровотечения.

Если же просто и быстро не получится, то, скорее всего, в ближайшие полчаса я умру. Дэнни был совершенно прав в том, что сказал Джейми: печень чрезвычайно васкуляризирована. Она представляет собой огромную губчатую ткань, пронизанную крошечными кровеносными сосудами, которые пересекаются с очень крупными — такими как печеночная воротная вена. Вот почему рана, на первый взгляд малюсенькая, так ужасно кровоточила. Ни один из больших сосудов не поврежден, — пока, — потому что, если бы это было так, я бы за несколько минут истекла кровью.

Из-за боли я старалась дышать поверхностно, но мне все время хотелось делать глубокие конвульсивные вдохи: не хватало кислорода из-за потери крови.

В голове мелькнула мысль о Салли, и я ухватилась за нее, чтобы отвлечься. Ампутацию Салли пережила, крича сквозь кожаный кляп. Габриэль (да, Габриэль, — так звали молодого человека с ней) с белыми, как у испуганной лошади, глазами, изо всех сил старался удержать ее и не упасть в обморок. К счастью, ближе к концу девушка потеряла сознание («Так что, на-ка, съешь, Эрнест!», — смутно подумала я), и я оставила их обоих на попечение Рейчел.

— Где Рейчел, Дэнни? — спросила я, вдруг заинтересовавшись.

Мне показалось, что я недолго видела ее во дворе церкви после того, как меня подстрелили, но в том расплывчатом черно-белом водовороте уверенной быть не могла.

Рука Дэнни с каутером на мгновение замерла над махонькой жаровней, которую он разжег на краешке буфета.

— Должно быть, ищет Йена, — тихо ответил он, очень осторожно положив каутер на огонь. — Ты готова, Клэр?

Йен. Ох, Боже. Он не вернулся.

— Как никогда, — выдавила я, уже представляя вонь жженой плоти. Моей.

Если пуля находится рядом с одним из крупных сосудов, Дэнни, пытаясь найти и захватить ее, может повредить вену, и у меня начнется внутреннее кровотечение. Прижигание способно вызвать внезапный шок, который убьет меня прямо на месте. Скорее всего, операцию я переживу, но умру от затяжной инфекции. Утешительная мысль... По крайней мере, в этом случае у меня будет время написать короткую записку Брианне, и, возможно, я успею предупредить Джейми, чтобы в следующий раз он осмотрительней выбирал ту, на ком будет жениться...

— Погоди, — сказал Джейми.

Он говорил негромко, но так настойчиво, что Дэнни замер.

Закрыв глаза, я осторожно положила руку на повязку и попыталась представить себе, где может быть эта проклятая пуля. Застряла ли она в печени или прошла орган насквозь? Однако от сильного повреждения все так опухло, что боль распространилась на всю правую сторону моего живота, и я не могла выделить той единственной четкой линии яркой боли, которая вела к пуле.

— Что такое, Джейми? — спросил Дэнни, которому не терпелось заняться делом.

— Твоя невеста, — озадаченно ответил Джейми. — Идет по дороге в сопровождении солдат.

— Думаешь, ее арестовали? — поинтересовался Дэнни, притворяясь спокойным, хотя я видела, как его рука дрогнула, когда он брал чистую салфетку.

— Нет, — с сомнением отозвался Джейми. — Она смеется с парочкой из них.

Сняв очки, Дэнни тщательно их протер.

— Доротея из семьи Греев, — указал он. — Стоя на виселице, каждый из них сначала обменяется с палачом парой остроумных шуточек, прежде чем грациозно накинуть на шею петлю собственными руками.

Это было настолько точно, что я рассмеялась, хотя смех сразу же оборвался из-за толчка боли, от которого перехватило дыхание. Джейми резко на меня взглянул, но я слабо махнула рукой, и он пошел открывать дверь.

Я услышала, как, надевая очки, Дэнзелл облегченно вздохнул, когда Доротея заскочила в комнату и, обернувшись, помахала через плечо, прощаясь со своим эскортом.

— О, хорошо, — сказала она, подходя к Дэнни и целуя его. — Я надеялась, что ты еще не начал. Я принесла кое-что. Миссис Фрейзер... Клэр, как вы? То есть, как ты?

Поставив корзинку, Дотти тут же подошла к столу, на котором я лежала, и, взяв за руку, сочувственно посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами.

— Немного лучше, — ответила я, стараясь не скрежетать зубами.

Я чувствовала себя липкой, и меня тошнило.

— Генерал Лафайет был так встревожен, услышав, что вас ранили, — сообщила Дотти. — Все его адъютанты читают за вас розарий по четкам.

— Он так добр.

Я и вправду так считала, но все же надеялась, что маркиз не прислал вычурного приветствия, на которое мне, возможно, придется составлять ответ. Зайдя так далеко, я хотела покончить с этим чертовым делом, как бы все ни завершилось.

— А еще он прислал это, — сказала Дотти и с жутко самодовольным видом подняла плечистую зеленую стеклянную бутылку. — Думаю, ты, Дэнни, захочешь этого в первую очередь.

— Что...

Дэнни потянулся к бутылке, но Доротея вынула пробку, и запахло сладким, словно сироп от кашля, хересом с очень характерным травяным духом: нечто среднее между камфарой и шалфеем.

— Настойка опия, — сказал Джейми, и по его лицу разлилось такое поразительное облегчение, что только тогда я поняла, как же он за меня боялся. — Благослови тебя Бог, Дотти!

— Я просто подумала, что у друга Жильбера может оказаться кое-что полезное, что пригодится нам, — скромно ответила Дотти. — Все французы, которых я знаю, ужасно пекутся о своем здоровье и имеют огромный ассортимент тоников, пастилок и клизм. Так что я пошла и спросила.

Прежде чем я успела лично поблагодарить Дотти, Джейми уже приподнял меня, обняв рукой за плечи, и поднес бутылку к моим губам.

— Погоди, ладно? — сердито сказала я, накрывая открытое горлышко бутылки ладонью. — Я понятия не имею, насколько крепкая эта настойка. Вряд ли будет лучше, если ты убьешь меня опиумом.

Мне стоило немалых усилий сказать это; инстинкт подсказывал мне тут же осушить бутылку, если это остановит чудовищную боль. Этот придурок спартанский малец, который позволил лисенку грызть его внутренности, просто ноль против меня[306]. Но, если уж на то пошло, я не хотела умирать ни от огнестрельного ранения, ни от лихорадки, ни от медицинской ошибки. Поэтому Дотти позаимствовала ложку у стоявшей в дверях миссис Макен, которая с восхищенным ужасом наблюдала, как я, выпив две порции настойки, легла и бесконечные четверть часа ждала, оценивая эффект.

— А еще маркиз прислал разных вкусностей, чтобы помочь вашему выздоровлению, — ободряюще сказала Дотти и, стараясь отвлечь меня, стала вытаскивать все из корзинки. — Куропатка в желе, грибной паштет, какой-то жутко пахнущий сыр и...

Внезапные рвотные позывы тут же прекратились, и я наполовину села, отчего Джейми встревоженно вскрикнул и схватил меня за плечи, — что оказалось кстати: иначе я бы упала на пол. Однако все мое внимание было приковано к корзинке Дотти.

— Рокфор, — настойчиво произнесла я. — Там есть сыр рокфор? Такой сероватый с зелеными и голубыми прожилками?

— Ой, я не знаю, — ответила Дотти, удивившись моей горячности.

Она бережно вытащила из корзины завернутый в ткань кусок сыра и осторожно поднесла его ко мне. Повеявшего от него запаха было достаточно, и, расслабившись, я — очень медленно — снова улеглась.

— Отлично, — выдохнула я. — Дэнзелл... когда закончишь... наложи поверх раны сыр.

У казалось бы давно привыкшего ко мне Дэнни отвисла челюсть. Он переводил взгляд с меня на сыр, явно думая, что, должно быть, у меня необычно быстро началась суровая лихорадка.

— Пенициллин, — сглотнув, пояснила я и махнула рукой на сыр. Во рту было липко от опийной настойки. — Плесень, что образуется в этом сыре, относится к пенициллиновым. Используй то, что в прожилках.

Дэнни закрыл рот и решительно кивнул.

— Хорошо. Но нам лучше поскорей начать, Клэр. Свет уходит.

Свет и вправду уходил, и воцарившееся в комнате ощущение срочности было осязаемым. Но миссис Макен принесла еще свечей, и Дэнни заверил меня, что операция предстоит несложная, и он отлично справится при свечах.

Еще опиум. Я начинала ощущать эффект — довольно приятное головокружение — и попросила Джейми снова уложить меня. Боль определенно уменьшилась.

— Дай мне еще немного, — попросила я как будто чужим голосом.

Я сделала насколько могла глубокий вдох и приняла удобную позу, с отвращением глядя на кожаный кляп, лежащий рядом со мной. Раньше кто-то (возможно, доктор Леки) уже разрезал мою сорочку на боку. Я широко раздвинула края отверстия и протянула руку Джейми.

Между закопченными стропилами сгустились тени. Огонь в кухне был притушен, но не до конца, и его отблески на очаге горели красным. Одурманенная, я поглядела на мерцающий на стропилах свет и закрыла глаза, вспомнив то время, когда чуть не умерла от бактериального отравления.

Джейми держал мою левую руку, прижатую к груди, а другой рукой нежно гладил мои волосы, убирая с лица влажные пряди.

— Тебе получше, a nighean? — прошептал он, и я кивнула...

Или подумала, что кивнула. Миссис Макен пробормотала что-то Дотти и, получив ответ, вышла. Боль никуда не делась, но теперь она была далекой, будто маленький мерцающий огонек, который я могла приглушить, закрыв глаза. Гораздо ближе ощущался глухой стук моего сердца, и я начала видеть... не то чтобы галлюцинации, но разрозненные образы — лица незнакомцев, которые то появлялись, то исчезали у меня перед глазами. Одни смотрели на меня, другие, казалось, ничего не замечали; они улыбались, ухмылялись и гримасничали, но на самом деле не имели ко мне никакого отношения.

— Выпей еще, Сассенах, — прошептал Джейми, поднимая мою голову и поднося ложку к губам, липким от хереса и горчащим от опиума. — Еще одну.

Я проглотила и снова легла. Интересно, если я умру, увижу ли я снова свою маму? И я вдруг так по ней затосковала, что сама поразилась тому, как сильно.

Я пыталась вспомнить ее лицо, старалась вызвать его из сонма незнакомцев, когда внезапно утратила контроль над мыслями и начала улетать в темно-синий мрак.

— Не покидай меня, Клэр, — зашептал Джейми мне на ухо. — В этот раз я буду умолять. Не уходи от меня. Пожалуйста.

Я чувствовала тепло его лица, видела жар его дыхания на своей щеке, хотя мои глаза были закрыты.

— Не уйду, — сказала я...

Или подумала, что сказала. И ушла. Моей последней мыслью было то, что я забыла наказать ему не жениться на дурочке.

***

НЕБО СТАЛО ЦВЕТА лаванды, и кожа Клэр словно омывалась золотом. В комнате горели шесть свечей, их пламя в неподвижном воздухе было высоким и ровным.

Джейми стоял у головы Клэр, положив руку ей на плечо, как будто мог утешить. На самом деле, именно ощущение ее под рукой, все еще живой, и удерживало его на ногах.

Под разбойничьей маской Дэнни издал тихий звук удовлетворения, и Джейми увидел, как напряглись мышцы обнаженного предплечья, когда доктор медленно вытащил из тела Клэр инструмент. Из раны хлынула кровь, и Джейми напрягся, будто кошка, готовый прыгнуть вперед с тампоном, но фонтана не последовало, и кровотечение утихло, превратившись в тонкую струйку. Лишь небольшой всплеск крови сопроводил появление кончиков пинцета с чем-то темным, зажатым между ними.

Дэнни уронил пулю на ладонь и уставился на нее, затем раздраженно фыркнул от того, что его очки затуманились от пота, вызванного его усилиями. Джейми сорвал их с носа квакера, торопливо вытер о подол рубашки и поместил обратно прежде, чем Хантер успел моргнуть дважды.

— Спасибо, — мягко поблагодарил Дэнни, возвращаясь к мушкетной пуле.

Он осторожно повертел ее и громко выдохнул.

— Целая, — сказал он. — Слава Богу.

— Deo gratias[307], — с жаром повторил за доктором Джейми и протянул руку. — Дай посмотреть, пожалуйста.

Брови Хантера поползли вверх, и пуля упала Джейми в ладонь. Она была поразительно теплой — теплой от тела Клэр. Даже теплее воздуха или потной плоти Джейми, и от этого он непроизвольно зажал пулю в кулаке, украдкой взглянув на грудь Клэр, которая вздымалась и опускалась, хотя и с пугающей медлительностью. И почти так же медленно он разжал руку.

— Что ты ищешь, Джейми? — спросил Дэнни, заново стерилизуя зонд с изогнутым кончиком.

— Насечки. Черту, крест — любой знак намеренного повреждения.

Он осторожно перекатывал пулю между пальцами, затем расслабился и с облегчением снова благодарно пробормотал «Deo gratias».

— Намеренного повреждения? — Вертикальные морщинки между бровей Дэнни стали глубже, когда он поднял глаза. — Ты имеешь в виду, чтобы пуля раскололась?

— Да — или хуже того. Иногда стрелок что-нибудь втирает в эти отметины. Например, яд или... или дерьмо. На случай, если сама рана окажется не смертельной, понимаешь?

Это шокировало Хантера: его потрясение ясно проглядывалось даже под защитным платком.

— Если собираешься убить человека, то желаешь ему зла. — сухо сказал Джейми.

— Да, но...

Осторожно положив на полотенце инструмент, словно тот был фарфоровый, а не металлический, Хантер посмотрел вниз. От его дыхания затрепетал носовой платок, повязанный вокруг рта.

— Но ведь одно дело убить человека в битве, застрелить врага, защищая свою жизнь, так ведь?.. И совсем другое — хладнокровно приготовить все для того, чтобы враг умирал ужасной и медленной смертью...

Клэр чудовищно застонала и дернулась под рукой, когда Дэнни осторожно зажал оба края раны. Джейми схватил жену за локти, чтобы та не повернулась. Дэнни снова взялся за пинцет.

— Ты бы сам такого не сделал, — уверенно произнес Хантер.

Он сосредоточенно и деликатно прощупывал внутри раны, держа тампон наготове, чтобы ловить медленно сочащуюся кровь. Потерю каждой капли Джейми ощущал, будто она покидала его собственные вены. Он похолодел: сколько крови Клэр может потерять и выжить?

— Нет. Это было бы трусостью.

Но говорил он машинально, почти не слушая. Клэр обмякла; Джейми увидел, как ее пальцы разжались, стали вялыми, и посмотрел на ее лицо, на ее горло, ища видимый пульс. Он что-то нащупал большим пальцем, прижатым к ее руке, но не мог сказать, бьется ли там ее сердце или его собственное.

Джейми чутко прислушивался к громкому дыханию Дэнни. Доктор на миг замер, и Джейми оторвался от лица Клэр, чтобы увидеть пристальный взгляд квакера, когда он снова вытащил пинцет из раны, на этот раз сжимая крошечный комок чего-то неузнаваемого. Дэнни разжал пинцет и бросил комок на полотенце, затем потыкал в него инструментом, пытаясь расправить, и, когда кровь ярко-красным пятном впиталась в полотенце, Джейми увидел переплетение крошечных темных нитей. Ткань.

— Что думаешь? — спросил Дэнни, хмуро глядя на этот клочок. — Что это: часть ее сорочки, или... лифа, или ткани корсета? Потому что, судя по дыре в корсете, мне кажется...

Джейми торопливо порылся в своем спорране, вытащил маленький шелковый мешочек, в котором хранил очки для чтения, и надел их на нос.

— У тебя тут, по крайней мере, два отдельных кусочка, — объявил он после тревожного рассматривания. — Полотно из корсета и кусок более легкой ткани. Видишь? — Он взял зонд и осторожно раздвинул клочки. — Думаю, что вот этот — от ее сорочки.

Дэнни взглянул на унылую груду окровавленной одежды на полу, и Джейми, сразу догадавшись о его намерениях, протянул руку, пошевелил и вытащил остатки платья.

— Это чистая дыра, — сказал Денни, глядя на ткань, которую Джейми расстелил на столе. — Возможно... — он взял пинцет и повернулся обратно, не договорив.

И снова принялся искать — глубже, и Джейми стиснул зубы, чтобы не закричать в знак протеста. «Печень сплошь из сосудов, — говорила Клэр, объясняя Дэнни, что он должен делать. — Риск кровоизлияния...»

— Я знаю, — пробормотал Дэнни, не поднимая глаз. Намокший от пота платок прилип к его лицу и проявил все черты лица так, что было видно, как он говорит. — Я... осторожен.

— Я знаю, — сказал Джейми, но так тихо, что не был уверен, слышал ли его Дэнни.

«Пожалуйста. Прошу, пусть она живет. Пресвятая Богородица, спаси ее... спасиее-спасиее-спасиее... На миг слова слились, утратив смысл, и осталось лишь чувство отчаянной мольбы. Красное пятно на полотенце под Клэр выросло до угрожающих размеров к тому времени, когда Хантер снова положил свой инструмент и вздохнул, расслабив плечи.

— Думаю, — надеюсь, — я достал все.

— Хорошо. Я... что ты будешь делать дальше?

Он увидел, как за промокшей тряпкой Дэнни слегка улыбнулся, а оливково-карие глаза мягко и спокойно смотрели поверх нее.

— Прижгу, закрою рану и буду молиться, Джейми.

### Глава 84. После заката


Иллюстрация: @ДианаД. «Космическое сердце».

© перевод Карпухина Елена, Котова Елена, Сикунда Анастасия.

Уже стемнело, когда лорд Джон Грей в сопровождении почтительных конвоиров и легкораненого индейца, прихрамывая, вошёл в лагерь Клинтона.

В воздухе витала смесь возбуждения и изнеможения с преобладанием последнего — а чего ещё ожидать после битвы? Ни попоек среди палаток, ни музыки. Тем не менее, люди собирались вокруг костров и полевых кухонь и, разбившись на группки, тихо обсуждали за едой сражение. Чувства ликования не было — ощущались скорее недовольство и раздражённое недоумение. Сквозь запах пыли и вонь, исходящую от мулов и людского пота, вдруг так сильно повеяло ароматом жареной баранины, что рот у Грея мгновенно наполнился слюной. Ему пришлось сглотнуть, прежде чем ответить на вопрос капитана Андре́, любезно поинтересовавшегося его пожеланиями на данный момент.

— Мне нужно повидаться с братом, — пояснил лорд Джон. — Я буду к услугам генерала Клинтона и милорда Корнуоллиса позже. Как только вымоюсь и переоденусь, — добавил Грей, сбрасывая (как он искренне надеялся, в последний раз) ужасный чёрный сюртук.

Андре́ понимающе кивнул, забирая у Грея жуткое платье.

— Разумеется, лорд Джон. А... э-э... — капитан еле заметно качнул головой в сторону Йена Мюррея, на которого поглядывали, а то и откровенно пялились все проходившие мимо.

— А! Ему тоже лучше пойти со мной.

Под звяканье котелков и ложек Грей пошёл за Андре́ по аккуратным проходам между палаток. Он ощущал, как размеренная армейская жизнь вокруг наполняет его покоем. Мюррей молча шагал следом. Джон понятия не имел, о чём думал этот человек, впрочем, Грей слишком устал, чтобы об этом переживать.

Однако, почувствовав, как Мюррей замедлил шаг, Джон невольно оглянулся. Йен успел развернуться: всё его внимание было приковано к ближайшему костру, вокруг которого сидели несколько индейцев. У Грея мелькнула смутная мысль: не друзья ли они Мюррею... Но уже в следующую секунду Джон понял, что ошибся. Подскочив в три гигантских шага к одному из индейцев сзади, Йен обхватил рукой его шею и, гикнув, врезал ему в бок с такой силой, что из врага весь дух вышибло.

Швырнув затем индейца на землю, Мюррей прыгнул на него, приземлившись на тело соперника коленями (при виде этого Грей поморщился), и принялся душить своего врага. Остальные индейцы отпрянули в сторону, смеясь и пронзительно вскрикивая. Лорд Джон не мог сказать, подбадривают ли они дерущихся или насмехаются над ними.

Он стоял, моргая и слегка пошатываясь, не в силах ни вмешаться, ни отвести взгляд. Мюррей отказался обращаться к военному хирургу, чтобы извлечь наконечник стрелы из плеча, и, когда Йен принялся яростно охаживать противника по лицу, из раны вновь брызнула кровь.

У индейца была выбрита голова, а уши украшали висячие серьги из ракушек. Грей их заметил, когда Мюррей выдрал у врага из уха одну из серёг и запихнул её тому в рот. Несмотря на то, что индейца застали врасплох, он упорно пытался сопротивляться и дать сдачи.

— Думаете, они знакомы? — спросил капитан Андре́.

Услышав громкие крики, он вернулся и теперь стоял рядом с Греем, с интересом наблюдая за дракой.

— По всей вероятности, да, — рассеянно ответил Грей.

Он мельком взглянул на других индейцев. Судя по всему, никто из них не торопился помочь своему товарищу, хотя некоторые, по-видимому, заключали пари на победителя. Они, несомненно, выпили, но, пожалуй, захмелели не сильнее, чем любой другой солдат в это время суток.

Теперь противники выворачивались из рук друг друга на земле, явно стремясь завладеть большим ножом, принадлежащим индейцу, на которого набросился Мюррей. Драка привлекла внимание других людей: несколько человек поспешили к зрелищу от соседних костров и, столпившись за спинами Грея и Андре́, стали высказывать предположения, поспешно заключать пари и выкрикивать советы.

Усталость не помешала Джону начать тревожиться за Мюррея — и не только за самого Мюррея. Если вдруг когда-нибудь в будущем Грею всё-таки доведется снова побеседовать с Джейми Фрейзером, Джон не хотел бы, чтобы прежде всего они заговорили о гибели его племянника, находившегося практически под защитой Грея. Однако он не мог придумать, что, черт возьми, с этим делать, и потому продолжал стоять там и смотреть.

Как и большинство драк, эта продолжалась не очень долго. Йен завладел ножом с помощью жестокого, но эффективного приёма: он загибал противнику палец назад до тех пор, пока тот не сломался, и как только индеец отпустил рукоятку, ухватился за нож.

Когда Мюррей прижал лезвие к горлу индейца, Грею с запозданием пришло на ум, что Йен, возможно, действительно вознамерился убить своего противника. Люди вокруг наверняка были того же мнения: все хором ахнули, когда Йен провёл ножом по горлу врага.

Вслед за этим воцарилась тишина, позволившая большинству собравшихся услышать, как Мюррей с заметным усилием произнес:

— Я дарю тебе жизнь!

Отпустив индейца, он встал, пошатываясь и уставившись в пустоту, будто мертвецки пьяный, и швырнул нож в темноту. Люди от страха оцепенели, а потом посыпались проклятия от тех, в чью сторону полетел нож.

В суматохе, вероятно, лишь немногие из толпы уловили ответ индейца, но Грей с Андре́ его услышали. Раненый очень медленно сел, дрожащими руками прижимая смятую ткань рубахи к неглубокому порезу на горле, и почти спокойно сказал:

— Ты ещё об этом пожалеешь, могавк.

Мюррей дышал с трудом, как взмыленная лошадь, при каждом вдохе под кожей выпукло проступали рёбра. Почти вся краска сошла у него с лица, на блестящей от пота груди появились длинные чёрно-красные потёки. Остались лишь тёмная горизонтальная полоса поперёк скул да белое пятно на плече над раной от стрелы. Мюррей кивнул самому себе раз, потом другой. И, неторопливо вернувшись к костру, подобрал лежащий на земле томагавк. Держа его обеими руками, Йен одним взмахом высоко поднял боевой топор и обрушил его на череп индейца.

Звук удара пробрал Грея до мозга костей и заставил замолчать всех присутствующих. Мюррей немного постоял, тяжело дыша, а затем пошёл прочь. Проходя мимо Джона, он повернул голову и, прежде чем исчезнуть в ночи, совершенно спокойно произнёс:

— Он прав. Я бы потом пожалел.

Среди зрителей вдруг, с запозданием, поднялся переполох, и Андрé взглянул на Грея, но тот покачал головой. Армия официально не реагировала на то, что происходит среди индейцев-разведчиков, кроме случаев, когда в инцидент оказывались вовлечены военнослужащие регулярных войск. И Джон с капитаном поступили не более незаконно, чем джентльмен, который только что от них ушёл.

— Он был вашим... пленником, милорд? — кашлянув, спросил Андре́.

— Нет. Это... э-э... родственник жены.

— О, ясно.

***

БИТВА ЗАКОНЧИЛАСЬ ПОСЛЕ того, как совсем стемнело. Об этом рассказал денщик, принесший ужин. Уильям слышал, как лагерь стал вновь медленно оживать, когда вернувшимся ротам разрешили разойтись и солдаты разбрелись, чтобы сбросить амуницию и найти еду. Ничего похожего на привычную расслабленность, воцарявшуюся в лагере после заката. Всё вокруг дышало возбуждением и беспокойством — то же самое чувствовал и Уильям.

У него страшно трещала голова, ему зашили там раны, и швы болели и чесались. Дядя Хэл ещё не вернулся, и Уильям был совершенно не в курсе последних новостей, если не считать того, что вкратце сообщил ему денщик. Судя по его словам, безоговорочную победу над американцами одержать не удалось, однако все три части армии Клинтона отступили в полном порядке, хотя и со значительными потерями.

Честно говоря, Уильям сомневался, захочется ли ему узнать что-нибудь ещё. Ему придётся поплатиться за то, что он не выполнил приказ сэра Генри — хотя, возможно, сэр Генри слишком занят, чтобы это заметить...

Заслышав шаги, Уильям сел. Его беспокойство тут же улеглось, когда поднялся полог палатки и он увидел своего отца. «Вернее, лорда Джона», — рассеянно поправил себя Уильям, но эта мысль пришла чуть позже. Отец показался на удивление маленьким, чуть ли не хрупким. Когда лорд Джон, прихрамывая, медленно вышел на свет, Уильям увидел, что голова его обмотана запятнанным бинтом, а рука висит на самодельной перевязи. Опустив глаза, Уильям обнаружил, что отец босой и ноги у него в ужасном состоянии.

— С тобой... — начал потрясённый Вилли, но лорд Джон его перебил.

— Со мной всё хорошо, — попытался улыбнуться он, хотя был очень бледен, и морщинки у него на лице стали от усталости заметнее. — Всё в порядке, Вилли. Пока ты жив, всё в порядке.

Уильям увидел, как отец, покачнувшись, вытянул руку, словно для того, чтобы удержать равновесие, и, не найдя ничего, за что можно было бы ухватиться, опустил её и заставил себя держаться прямо. Голос у лорда Джона охрип, а неприкрытый повязкой глаз покраснел, и взгляд был очень усталым, но... нежным. Уильям сглотнул.

— Если нам с тобой есть, о чём поговорить, Вилли, — а это так — пусть это подождет до завтра. Пожалуйста. Я не... — Джон неопределённо махнул рукой куда-то в сторону.

К горлу Уильяма внезапно подступил болезненный ком. Юноша кивнул, сжав руки в кулаки поверх постели. Отец тоже кивнул и, глубоко вздохнув, повернулся к выходу из палатки. Уильям обнаружил, что там стоит в ожидании дядя Хэл, устремив на брата взгляд и обеспокоенно сдвинув брови.

Сердце Уильяма сжалось в ком, ещё более болезненный, чем в горле.

— Папà!

Отец резко остановился и оглянулся.

— Я рад, что ты жив, — выпалил Уильям.

На покрытом синяками и ссадинами лице отца медленно расцвела улыбка.

— Я тоже, — ответил он.

***

ЙЕН УХОДИЛ ИЗ британского лагеря, не оглядываясь по сторонам. Вокруг медленно вибрировала ночь. «Словно меня заперли внутри огромного сердца», — подумал Йен, чувствуя, как толстые стенки сердца то сжимаются, не давая ему вздохнуть, то расходятся, отпуская парить в невесомости.

Лорд Джон предлагал, чтобы рану Мюррея обработал армейский хирург, но Йену не терпелось уйти. Он должен идти, найти Рейчел, отыскать дядю Джейми. От лошади Йен тоже отказался, опасаясь, что не удержится в седле. Он сказал лорду Джону, что лучше пойдёт пешком.

И Йен шёл достаточно уверенно, хотя и вынужден был признать, что чувствует себя неважно. Руки у него всё ещё дрожали после того, как он нанес тот смертельный удар. Эта дрожь поднялась из чрева и продолжала эхом отдаваться в костях, словно не находя выхода из тела. Что ж, довольно скоро это пройдёт — так бывало не раз, хотя Йен уже давно никого не убивал, и минуло ещё больше времени с тех пор, как он лишил человека жизни с такой жестокостью.

Он попытался вспомнить, кого убил тогда, в последний раз, однако не смог. Йен всё слышал, видел и осязал, но, хотя органы чувств у него работали, они нередко искажали восприятие окружающего. Мимо него до сих пор двигались в лагерь войска. Очевидно, с наступлением темноты бой прекратился, и солдаты возвращались к биваку. Йен слышал сильный шум, издаваемый ими на марше, их оловянные кружки и фляжки звякали о патронташи — но этот звон стоял в ушах Йена ещё долгое время после того, как солдаты прошли, и он не всегда мог отличить свет далёких лагерных костров от мерцания светлячков у своих ног.

Надзиратель-шотландец. В Саратоге. Неожиданно в памяти возникло лицо человека, а в теле — ощущение от удара. Мощный и яростный тычок ножом в спину под рёбра мужчины, прямо в почку. Огромное странное напряжение в собственном теле, когда душа противника рванулась и унеслась прочь.

На один головокружительный миг Йен задумался, чувствуют ли этот отголосок в теле мясники, когда забивают скот? Такое случалось иногда, когда ты перерезал горло оленю, но обычно, если просто свёртывал шею курице или разбивал череп ласки, — нет.

— Или, может быть, к этому просто привыкаешь, — произнёс Йен.

— Наверное, лучше тебе к этому не привыкать. Нехорошо это для души, a bhalaich[308], привыкать к такому.

— Да, нехорошо, — согласился Йен. — Но ты ведь говоришь про убийство руками? А если из ружья или стрелой, это же другое дело?

— Ох, нет. Я вот иногда думал: интересно, а есть ли разница, как ты это сделал, не только для тебя, но и для убитого?

Йен набрёл на заросли густой травы высотой по колено и понял, что случайно сошёл с дороги. Было темно: луна только начала прибывать и звёзды ещё слабо мерцали над головой.

— Разница, — пробормотал он, выбираясь обратно на дорогу. — О какой разнице ты говоришь? Человек ведь в любом случае уже умер.

— Так-то оно так. Но, думаю, наверное, хуже, когда в этом есть для тебя что-то личное. Смерть от выстрела в бою больше похожа на гибель от удара молнией, понимаешь? Но когда убиваешь человека своими руками, нельзя не испытывать чего-то личного.

— Ммфм.

Йен молча прошагал ещё немного, в голове у него крутились мысли, словно пиявки, снующие туда-сюда в склянке.

— Ну, ладно, — сказал он наконец и только сейчас внезапно понял, что всё это время говорил вслух. — Это было личное.

От ходьбы дрожь в костях утихла. Всепроникающая вибрация ночи уменьшилась и угнездилась в ране от стрелы, а боль пульсировала в такт с биением его собственного сердца.

Однако это напомнило Йену о белой голубке Рейчел, безмятежно парящей над раной, и его разум успокоился. Теперь он видел лицо Рейчел и слышал стрекотание сверчков. Канонада в ушах умолкла, ночь медленно затихала. И Йен решил: он промолчит, если папа скажет ещё что-нибудь по поводу убийства, пока они вместе идут домой.

***

ДЖОН ГРЕЙ, ЗАРАНЕЕ стиснув зубы, опустил свои израненные ноги в таз, но к своему удивлению обнаружил, что ему почти не больно, несмотря на содранную кожу и лопнувшие волдыри.

— Что... разве это не горячая вода? — спросил он, наклонившись вперёд, чтобы проверить.

— Прованское масло[309], — ответил брат, и его усталое лицо немного расслабилось. — И лучше бы ему быть тёплым, а не горячим, иначе мой денщик будет на рассвете распят.

— Уверен, он уже трясётся от страха. Спасибо, кстати, — добавил Грей, осторожно полоща ноги.

Он сидел на койке Хэла, а брат — на походном сундуке, наливая что-то из фляжки в одну из поцарапанных оловянных чашек, сопровождавших Пардлоу уже десятки лет.

— Не за что, — Хэл протянул Джону чашку. — Что, черт возьми, случилось с твоим глазом? А рука сломана, что ли? Я вызвал хирурга, но, возможно, придётся подождать.

Хэл широко взмахнул рукой, как бы показывая, что ещё не иссяк поток раненых и пострадавших от теплового удара, возвращающихся в лагерь после недавней битвы.

— Хирург мне не нужен. Сначала я думал, что рука сломана, но теперь совершенно уверен, что это просто сильный ушиб. Ну, а глаз... Дело рук Джейми Фрейзера.

— Да ну?

Хэл явно удивился. Он наклонился вперёд, чтобы рассмотреть у брата глаз — с него уже сняли повязку, и, насколько мог судить сам Грей, состояние его улучшилось. Постоянное слезотечение прекратилось, отёк почти спал, и Джон мог осторожно вращать глазом. Хотя, судя по лицу Хэла, краснота и синяк, наверняка, исчезли не совсем.

— Ну, сначала постарался Джейми, а затем его жена, — Грей слегка коснулся глаза. — Он меня ударил, а потом, чтобы вылечить, меня истязала Клэр. Напоследок она закапала мне в глаз мёд.

— Меня это нисколько не удивляет: я сам оказался объектом лечения этой леди в соответствии с её представлениями о том, как следует оказывать медицинскую помощь.

В кратком приветствии Хэл приподнял свою чашку, Джон ответил тем же, и они выпили. В чашке оказался сидр, и в памяти Грея всплыло смутное воспоминание о яблочной водке и полковнике Уотсоне Смите. Грею казалось, будто он пил водку со Смитом давным-давно, — годы, а не несколько дней назад.

— Тебя лечила миссис Фрейзер? — Грей усмехнулся, глядя на брата. — Что она с тобой делала?

— Ну... Если честно, — спасала мне жизнь.

В свете фонаря всего не разглядеть, но Грею показалось, что брат слегка покраснел.

— О, в таком случае я обязан ей вдвойне, — Джон снова торжественно приподнял чашку и затем осушил её. После жаркого дня без крошки хлеба пустой желудок с благодарностью принял сидр. — Как, черт возьми, ты попал к ней в лапы? — с любопытством спросил Грей, протягивая чашку для новой порции.

— Тебя искал, — с вызовом ответил Хэл. — Будь ты там, где должен...

— По-твоему, я должен сидеть где-то и ждать, когда ты заявишься без предупреждения и втянешь меня в... А известно ли тебе, что меня из-за тебя едва не повесили? Кроме того, тогда я был не свободен — меня похитил Джеймс Фрейзер.

Хэл приподнял бровь, снова наполняя чашку.

— Да, ты говорил, что он тебя ударил. А за что?

Двумя пальцами Грей потёр переносицу. Голова побаливала весь день, и Джон почти перестал это замечать. Однако из-за вопросов Хэла боль, определённо, усилилась.

— Не могу сейчас тебе этого объяснить, Хэл, — устало сказал он. — Можешь найти, где мне переночевать? Мне кажется, я сейчас умру. Ну, а если по несчастливой случайности я останусь в живых, то завтра мне придётся поговорить с Вилли о... В общем, неважно.

Джон допил сидр и поставил чашку, неохотно готовясь вынуть ноги из облегчившего ему боль масла.

— Я знаю о Вилли, — произнёс Хэл.

Грей вдруг застыл, с сомнением глядя на брата, пожимающего плечами.

— Я видел Фрейзера, — просто объяснил тот. — В Филадельфии. И когда я сказал кое-что сегодня днём Уильяму, он это подтвердил.

— Да? — пробормотал Грей.

Слова Хэла его удивили, но и отчасти приободрили. Если Вилли успокоился настолько, чтобы обсуждать это с Хэлом, то его собственный разговор с сыном может оказаться чуть менее напряжённым, чем опасался Грей.

— И давно ты об этом знаешь? — с любопытством спросил Хэл.

— Совершенно точно? С тех пор, как Вилли исполнилось года два или три.

Джон вдруг зевнул во весь рот, а потом, осоловело моргая, поинтересовался:

— О, всё собирался спросить. Как сражение? Как всё прошло?

Во взгляде Хэла промелькнуло нечто среднее между замешательством и весельем.

— Ты же, черт возьми, был на поле боя. Разве нет?

— Мне особо не довелось поучаствовать в бою. Впрочем, я мало что мог увидеть: обстоятельства сложились так, что у меня были для этого ограниченные возможности. И к тому же, я смотрел всего одним глазом, — добавил Грей, осторожно касаясь больного.

«Выспаться бы...» — от сильного желания прилечь Джона пошатывало, он держался из последних сил и едва не рухнул на койку Хэла.

— Трудно сказать, как всё прошло, — Хэл выудил скомканное полотенце из корзины с бельём для стирки, засунутой от посторонних глаз в угол, и, опустившись на колени, вынул ноги Грея из масла и осторожно их промокнул. — Адская неразбериха. Ужасная местность, изрезанная ручьями, либо фермерские угодья, либо перелески... Сэр Генри оторвался от противника с вещевым обозом и беженцами, все в целости и сохранности. Что касается Вашингтона... — Хэл пожал плечами. — Насколько я могу судить по тому, что увидел и услышал, его войска проявили себя хорошо. На удивление хорошо, — задумчиво добавил он, поднимаясь на ноги. — Ложись, Джон. Я найду, где переночевать.

Грей слишком устал, чтобы спорить. Он просто свалился мешком и перекатился на спину, не удосужившись раздеться. В больной глаз словно песка насыпали, и у Джона промелькнула полусонная мысль: не попросить ли Хэла найти мёд, но потом Грей решил, что это может подождать до утра.

Хэл снял с крюка фонарь и повернулся к выходу из палатки, но, чуть помедлив, снова развернулся.

— Как думаешь, а миссис Фрейзер... — кстати, завтра я хочу узнать, какого дьявола она вдруг вышла за тебя замуж! — думаешь, она знает о Джеймсе Фрейзере и Уильяме?

— Любой, кто видел их обоих рядом и у кого есть глаза, догадался бы, — полузакрыв веки, пробормотал Грей. — Хотя она ни разу ни словом об этом не обмолвилась.

Хэл хмыкнул:

— Очевидно, знали все, кроме Уильяма. Прямо чудо какое-то, что он...

— Подходящее слово.

— Я ещё не нашел подходящего.

— Разве это важно?

У Грея слипались глаза. Сквозь наползающую пелену сна он услышал, как Хэл, стоя у выхода из палатки, тихо произнёс:

— У меня есть новости о Бене. Говорят, он мёртв.

### Глава 85. Долгий путь домой


Иллюстрация: Панкорбо Альберто. «Спящая любимая».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

Джейми, одетый лишь в рубашку да бриджи, сидел у маленького окошка и наблюдал, как сохнут волосы его жены.

В крохотной комнатке для гостей, которую выделила им миссис Макен, было жарко как в кузнице. Крупные и тяжёлые, будто роса, капли пота срывались под собственным весом при малейшем движении и ручьями текли у него по бокам, но Джейми старался не загораживать путь даже самому слабому дуновению ветра, едва проникающему в комнатку, пропитанную тошнотворными запахами крови и рокфора.

Он смочил ей волосы водой из кувшина, который принесла миссис Макен. Потом увлажнил сорочку, и та прилипла к телу. Одежда на Клэр высыхала; сквозь тонкое полотно просвечивала розовым её округлая ягодица, виднелся толстый ком повязки и кровавое пятно, медленно расплывающееся по ткани.

«Медленно, — обожгло его внутри, но готовое сорваться слово, застыло у него на губах. — Медленно!» Лучше бы кровотечение прекратилось совсем, но сейчас Джейми был готов довольствоваться даже тем, что оно хотя бы замедлилось.

Восемь пинт[310]. Клэр говорила, что именно столько крови в теле человека. Хотя, наверное, у всех по-разному. Конечно, у мужчины его роста крови больше, чем у такой женщины, как Клэр. Он смотрел, как из мокрой копны на её голове, будто тонкие муравьиные усики, поднимались отдельные волоски; высыхая, они слегка курчавились. Ему бы очень хотелось отдать Клэр часть своей крови. Она говорила — это возможно, но не сейчас, не в этом времени. Что-то там есть в крови такое, что может не совпасть.

В волосах её целая дюжина оттенков: каштановый, тёмной патоки, нежно-кремовый, цвета сливок и карамели, с нотками собольего меха... А там, где её завитков касался свет заходящего солнца, они мерцали золотыми и серебряными бликами. Широкой полосой на виске лежала чистейшая белая прядь, почти в тон её кожи. Клэр лежала на боку, лицом к нему, прижав к груди одну руку, а другую расслабленно вытянула ладонью вверх, обнажая безжизненную бледность своего запястья, на котором душераздирающе пульсировали синие жилки.

Как-то она призналась, что, узнав о его гибели, хотела вскрыть себе вены. Джейми подумал, что, если Клэр умрёт, он так не поступит, поскольку однажды видел нечто подобное: Тоби Куинн с рассечённым до кости запястьем, и его кровь, залившая пол; смердящая вонь бойни, а на стене над ним, как будто признание, написанное кровью слово «teind». «Адская десятина дьяволу»[311]. Несмотря на жару, Джейми вздрогнул и перекрестился.

Клэр объясняла, что, возможно, кровь Йена-Младшего была несовместима с кровью его индейской жены, оттого-то и не выживали их дети. Может быть, с Рейчел всё сложится по-другому. Джейми прочитал краткую молитву Аве Мария[312], моля Пресвятую Деву, чтобы именно так и произошло, и снова перекрестился.

Волосы на плечах Клэр скручивались колечками, поднимаясь медленной волной, как выпекающийся хлеб. Может, разбудить её и дать воды? Ей нужно больше пить, чтобы восполнить потерю крови, чтобы выделяющийся пот остужал тело. Но во сне боль причиняет меньше страданий. Пусть поспит ещё немного.

Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас.

Клэр, застонав, беспокойно заворочалась, и Джейми увидел произошедшую в ней тревожную перемену. Пятно на повязке подсохло и потемнело, из алого превратившись в ржавое. Осторожно прикоснувшись к её руке, он почувствовал жар.

Кровотечение прекратилось. Началась лихорадка.

***

ТЕПЕРЬ ДЕРЕВЬЯ РАЗГОВАРИВАЛИ с ним. Ему хотелось, чтобы они замолчали. Тишина — единственное, в чём нуждался сейчас Йен Мюррей. Он остался один, но в голове пульсировал непрекращающийся гул, звоном отдаваясь в ушах.

Обычное состояние сразу после битвы. Перед началом схватки ты напряжённо ловишь все звуки: те, что издаёт враг, направление ветра, шёпот святого позади тебя... начинаешь различать голоса леса, как во время охоты. А потом слышишь выстрелы и крики. И когда отгремит бой, чувствуешь только, как кровь тяжело стучит по твоему телу да колотится в висках... Иными словами, нужно какое-то время, чтобы напряжение окончательно улеглось и грохот утих.

Мелькающими вспышками проносились обрывки событий прошедшего дня: беспорядочно движущиеся солдаты; глухой удар стрелы, пронзившей плечо; лицо убитого им у костра воина-абенаки; Джордж Вашингтон, который мчался по дороге на белом коне и размахивал шляпой... Всё это беспорядочно, как будто в отсвете молнии, появлялось и исчезало перед глазами, утопая в пелене гудящего тумана.

Ветер прошелестел над ним ветвями — будто наждачная бумага коснулась его кожи. Что скажет Рейчел, когда он признается ей в том, что сделал?

Он никак не мог забыть треск, с которым томагавк проломил череп абенаки, и всё ещё чувствовал его — костями рук, рвущей болью своей раны.

Йен смутно сознавал, что сбился с дороги: он спотыкался о травяные кочки, наталкивался на булыжники, ударяясь о них пальцами обутых в мокасины ног. Пытаясь отыскать тропу, по которой шёл, он оглянулся и отчётливо увидел её — чёрную колышущуюся линию... Почему она колышется?

Нет, всё-таки, тишины ему не хотелось. Он жаждал услышать голос Рейчел, и не важно, что она ему скажет.

До него смутно дошло, что дальше идти он не в силах. Он не испугался, лишь слегка удивился.

Йен не помнил, как упал, но, очнувшись, обнаружил, что лежит на земле, прижимаясь горячей щекой к прохладным сосновым иголкам. Он с трудом встал на колени и разгрёб толстый слой опавшей хвои, затем расположился на влажной земле, наполовину укрывшись одеялом из иголок. Йен Мюррей больше ничего не мог сделать, кроме как обратиться с короткой молитвой к дереву и попросить у него защиты на ночь.

Он проваливался в темноту и в памяти его звучал голос Рейчел.

«Ты идёшь по жизни своей собственной дорогой, Йен, — говорила она, — и мне не пройти твой путь. Я могу лишь шагать рядом с тобой. И я это сделаю».

Последнее, о чём он с надеждой подумал, что Рейчел не откажется от своих слов даже тогда, когда он расскажет ей, что же он натворил.

### Глава 86. Где розовоперстая Эос озарила. собою толпу с намереньями злыми


Иллюстрация: Модерсон-Беккер Паула. «Натюрморт с яичницей в сковороде».

© перевод Пискарева Екатерина.

Грея разбудили барабаны, игравшие зарю. Их привычный треск не испугал его, но ясно понять, где находится, Джон не мог. В лагере. Что ж, это было более-менее очевидно. Критически оценивая обстановку, он спустил ноги с койки. Левая рука сильно болела, один глаз не открывался, а в горле пересохло так, что Джон едва мог глотнуть. Спал он не раздеваясь, от него воняло, а его мочевой пузырь готов был лопнуть.

Пошарив под койкой, Грей нащупал ночной горшок и использовал его по назначению, мечтательно отметив, что его моча пахнет яблоками. Припомнился вкус сидра, а с ним вернулись воспоминания о дне и ночи накануне. Мед и мухи. Артиллерия. Джейми с залитым кровью лицом. Приклад винтовки и треск кости. Уильям... Хэл...

Память почти полностью вернулась. Джон сел и секунду совершенно не шевелился, пытаясь понять, на самом ли деле Хэл сказал, что его старший сын Бенджамин мертв. Конечно, нет. Должно быть, это — задержавшийся в голове обрывок ночного кошмара. Но, тем не менее, в нем жило пугающее чувство обреченной уверенности, которое опускалось на рассудок, будто завеса, сдерживая отрицание.

Джон встал, немного покачиваясь, с твердым намерением отправиться и разыскать брата. Он не успел найти ботинки, когда клапан палатки откинулся и вошел Хэл. Его сопровождал ординарец с тазом, кувшином, от которого шел пар, и бритвенными принадлежностями.

— Сядь, — велел Хэл совершенно будничным голосом. — Я одолжу тебе один из моих мундиров, но пока от тебя так несет, ты его не получишь. Что, черт возьми, случилось с твоими волосами?

Про волосы Грей забыл и, проведя ладонью по собственной макушке, удивился колючему ежику.

— О. Военная хитрость.

Джон медленно присел, не сводя взгляда с брата. Поврежденный глаз открылся, и, несмотря на корку, неприятно накрывавшую его, Грей смог убедиться, что Хэл в общем выглядел как обычно. Безусловно, уставший, потрепанный, немного озабоченный, но на следующий день после сражения у всех был такой вид. Если бы известие о сыне оказалось правдой, брат бы выглядел иначе. Как-нибудь хуже.

Грей хотел было спросить, но Хэл тут же вышел, оставив Джона в руках ординарца. Прежде чем омовение закончилось, появился молодой хирург-шотландец с веснушками, зевающий, будто не спал всю ночь, и сонно прищурился на руку Грея. Он профессионально потыкал в нее, заявил, что кость не сломана, но есть трещина, и повесил руку на перевязь.

Но, чтобы одеться, повязку почти сразу же пришлось снять. Явился другой ординарец, принес мундир и поднос с завтраком. Так что к тому моменту, когда Грей был приведен в порядок и его заставили поесть, он уже сгорал от нетерпения.

Правда, ему пришлось дождаться, когда Хэл появится вновь. Прочесывать лагерь не имело смысла. Кроме того, ему действительно надо было поговорить с братом прежде, чем отправляться на поиски Уильяма. К тосту принесли небольшую мисочку с медом, и, с сомнением запустив в нее палец, Джон задумался, не стóит ли намазать медом глаз. В этот момент клапан снова откинулся и, наконец, появился брат.

— Ты на самом деле сказал, что Бен мертв? — без промедления выпалил Джон.

Лицо Хэла чуть дернулось, но подбородок остался неподвижным.

— Нет, — абсолютно спокойно ответил Хэл. — Я сказал, что у меня есть новости о Бене. Мне сообщили, что Бен умер. Но я этому не верю.

Взглядом он дал понять Джону, что не собирается выслушивать никаких возражений.

— О. Хорошо, — мягко согласился Грей. — Тогда я тоже не верю. Кстати, а кто тебе рассказал об этом?

— Именно в этом и кроется причина моего недоверия, — ответил Хэл.

Он отбросил клапан влево и выглянул наружу — очевидно, чтобы убедиться, что их не подслушивают. Где-то в голове Грея тихо прозвенел колокольчик.

— Об этом рассказал мне Иезекиль Ричардсон. Но я не поверил бы этому субъекту, даже если бы он сказал, что у меня на бриджах сзади дыра, не говоря уж о более важных вещах.

Колокольчик в голове Грея обернулся колокольным звоном.

— Здесь интуиция тебя не подвела, — произнес он. — Сядь, съешь кусочек тоста. Мне надо кое о чем тебе рассказать.

***

УИЛЬЯМ ПРОСНУЛСЯ С ломящей головной болью и убеждением, что забыл что-то важное. Дотронувшись до головы, он обнаружил повязку, натирающую ухо, и с раздражением сорвал ее. На повязке была кровь, — правда, немного и уже засохшая. Припомнились туманные обрывки событий предыдущей ночи: боль, тошнота, головокружение, дядя Хэл... а потом образ отца, хрупкого и бледного. «Если нам есть, что сказать друг другу...» Боже, ему это приснилось?

Он выругался по-немецки, и юношеский голос, запинаясь, повторил фразу.

— Что это значит, сэр?

Рядом с койкой неожиданно возник Зеб. В руках он держал накрытый поднос.

— Не стóит тебе знать этого. Забудь, — ответил Уильям, усаживаясь. — Что у меня с головой?

Зеб нахмурился.

— Сэр, вы не помните?

— А иначе стал бы я тебя спрашивать?

Зеб сосредоточенно сдвинул брови, но логика данного вопроса ускользнула от него. Слегка пожав плечами, мальчик опустил поднос и ответил на первый вопрос.

— Полковник Грей сказал, что дезертиры ударили вас по голове.

— Дезерт... А.

Уильям сделал паузу, чтобы обдумать эту фразу. Британские дезертиры? Нет... Так вот откуда у него в голове немецкие ругательства. Смутно вспомнились гессенцы и... и что?

— Понос у Коленсо прошел, — с готовностью продолжил Зеб.

— Приятно слышать, что хоть у кого-то день задался. О, Господи. — Боль разламывала череп изнутри, и он прижал руку к голове. — Зеб, на твоем подносе есть что-нибудь выпить?

— Да, сэр!

Жестом триумфатора Зеб снял салфетку с подноса и показал тарелку яиц, сваренных в «мешочек», и к ним тосты, ломтики ветчины и стакан чего-то подозрительно мутного, но с сильным запахом алкоголя.

— Что это?

— Не знаю, сэр, но полковник Грей сказал, что это какое-то средство от похмелья, которое поднимет вас на ноги.

— О.

Значит, это был не сон. Но на какое-то время Уильям прекратил думать об этом и осторожно пригубил содержимое бокала. Впервые он попробовал «укрепляющее» средство отца лет в четырнадцать, когда принял его за пунш, приготовленный для ужина лорда Джона, — вроде того, что пьют леди на вечеринках в саду. Он еще пару раз пробовал напиток с тех пор, каждый раз находя его неизменно действенным, хотя вкус его сбивал с ног.

— Хорошо же, — Уильям, набрав побольше воздуха, взял и осушил стакан единым махом, без остановки.

— Ух ты! — восхитился Зеб. — Повар сказал, что, если вы будете в состоянии есть, он мог бы прислать несколько колбасок.

Покачав головой (говорить в данный момент он был не в состоянии), Уильям схватил кусок тоста, который подержал секунду, прежде, чем собраться с духом и положить в рот. Голова все еще болела, но, благодаря укрепляющему, в ней появилось еще несколько осколков воспоминаний.

«...Совет? Ты слишком стар, чтобы советовать тебе, и слишком молод, чтобы ему следовать...»

«...Er spricht Deutsch. Er gehört!..» («Он говорит по-немецки. Он слышал!»)

— Да, слышал, — медленно произнес Уильям. — А что я слышал?

Вероятно, решив, что это — очередной риторический вопрос, Зеб, вместо ответа спросил сам.

— А что случилось с Готом, сэр?

Лицо юноши стало грустным, словно в ожидании плохих новостей.

— Гот, — тупо повторил Уильям. — Что-то случилось с Готом?

— Ну, его нет, сэр, — пояснил Зеб, очевидно стараясь быть деликатным. — Дело в том, что... когда наши отбили вас и индейца у мятежников, коня при вас не было.

— Когда... Какого индейца? Что, черт возьми, вчера произошло, Зеб?

— А я откуда знаю? — оскорбился тот. — Меня-то там не было.

— Ну конечно, черт возьми, не было. Мой дядя... герцог Пардлоу... в лагере? Мне надо поговорить с ним.

Зеб был в нерешительности.

— Думаю, могу пойти поискать его.

— Поищи, пожалуйста. Сейчас же.

Отослав слугу, Уильям некоторое время сидел без движения, пытаясь собрать воедино распадающиеся фрагменты воспоминаний. Мятежники? Гот... Что-то про Гота он помнил, но что?.. Нарвался ли он на мятежников, и они отобрали у него коня? Но при чем здесь индейцы и дезертиры, и откуда обрывки немецкой речи в его воспоминаниях?

И, если уж на то пошло, кто вообще этот «полковник Грей», о котором упоминал Зеб? Уильям полагал, что это дядя Хэл, но, хотя отец был в чине подполковника, к нему тоже обычно обращались «полковник». Молодой человек посмотрел на поднос и пустой бокал. Конечно, дядя Хэл тоже знал о папином средстве от похмелья, но...

«Пока ты жив, то все в порядке».

Вилли отложил нетронутый тост. Неожиданно горло сдавил комок. Снова. Прошлой ночью, когда он увидел папà, комок был таким же. Тогда он сказал отцу (да, черт возьми, своему отцу!): «Я рад, что ты жив».

Возможно, он еще не совсем готов к разговору с папà, — или папà к разговору с ним, — и не вполне согласен с тем, что все хорошо, но...

Клапан палатки откинулся, и ослепительный сноп солнечного света ударил в лицо. Уильям сел прямо, сбросив ноги с койки, готовый встретиться с...

Но из пятна солнечного света, от которого слезились глаза, вышли не дядя и не отец. Из него появился Банастр Тарлетон в расстегнутом мундире и без парика. Для того, кого, судя по лицу, не так давно сильно избили, вид у него был неприлично веселый.

— Ну что, живой, Элсмир?

Бан заметил тарелку с едой и, подхватив пальцами яйцо в «мешочек», проглотил его. Довольно мыча, он облизал масляные пальцы.

— Господи, как же я хочу есть. На ногах с самого рассвета. Могу сказать, что убийство на пустой желудок пробуждает зверский аппетит. Можно я доем остальные?

— На здоровье. Кого это ты убивал на завтрак? Мятежников?

Набив рот тостами (а посему — не в силах говорить), Тарлетон казался удивленным. Небрежно прожевав, а последний кусок проглотив, не жуя, он ответил, осыпая все дождем из крошек.

— Нет. Насколько я знаю, войска Вашингтона отошли на юг. А убивал я дезертиров-гессенцев. Тех самых, что дали тебе по голове и бросили умирать, если я правильно понял. У них был твой конь. Я узнал его.

Он потянулся за следующим яйцом, и Уильям вложил ему в руку ложку.

— Ради Бога, не будь дикарем. Мой конь у тебя?

— Да. Он хромает на правую переднюю ногу, но не думаю, что там что-то серьезное. М-м-м... ты обзавелся личным поваром?

— Нет, это повар моего дяди. Расскажи о дезертирах. Меня ударили по голове, и в памяти небольшие провалы.

Провалы были значительными, но с этого момента кусочки начали собираться быстрее.

Непрерывно жуя, Тарлетон рассказал о случившемся. Рота наемников из команды фон Книпхаузена решила сбежать во время боя, но к соглашению они не пришли. Те, которые решили дезертировать, отъехали немного в сторону и потихоньку обсуждали, следует ли разделаться с несогласными, когда неожиданно среди них оказался Уильям.

— Как можешь догадаться, это немного сбило их с толку.

Покончив с яйцами и большей частью гренков, Тарлетон схватил стакан. К его разочарованию тот оказался пустым.

— Возможно, в этой фляге есть вода, — Уильям указал на потрепанный предмет из олова и кожи, висящий на опорном столбе палатки. — Так вот оно что... Они казались немного встревоженными, но когда я спросил одного из них по-немецки, нет ли поблизости кузнеца, чтобы подковать коня... Да, точно! Гот потерял подкову, поэтому он... А потом я услышал, как кто-то лихорадочно шепчет: «Он слышал! Он знает!». Должно быть, они подумали, что я подслушал, как они что-то замышляют, и знаю, что они собираются сделать.

Большая часть событий предыдущего дня прояснилась, и Уильям облегченно выдохнул.

Тарлетон кивнул.

— Видимо, так. Они все-таки убили нескольких: затеяли драку после того, как огрели тебя по голове и бросили в овраг. Но не всех.

Несколько наемников сбежали и отправились к Книпхаузену, который, услышав новости, послал депешу Клинтону с просьбой помочь разобраться с негодяями.

Уильям понимающе кивнул. Всегда лучше, чтобы с проблемами, подобными дезертирству или предательству, разбирались войска других частей. И, зная Бана Тарлетона, можно быть уверенным, что он бы не упустил возможность выследить дезертиров и...

— Тебе приказали убить их? — Уильям постарался задать вопрос самым небрежным тоном.

Скривившиеся в ухмылке губы были измазаны яичным желтком, и Тарлетон смахнул несколько крошек, повисших на подбородке.

— Не прямо. Сложилось впечатление, что, коль скоро я доставлю пару человек, которые могут рассказать обо всем, никто не будет беспокоиться о судьбе остальных. В приказах был намек «pour encourager les autres»[313].

Благовоспитанно скрыв потрясение от того, что Тарлетон не просто умеет читать, но даже прочел Вольтера, Уильям кивнул.

— Понятно. Мой ординарец рассказал о другом занимательном факте: когда меня подобрали мятежники, меня сопровождал индеец. Ты что-то знаешь об этом?

Тарлетон удивился, но покачал головой.

— Не имею ни малейшего понятия. А!.. — он уселся на табурет и, сцепив руки на колене, вдруг чему-то обрадовался. — Хотя нет, кое-что мне известно. Помнишь, ты расспрашивал меня о Харкнессе?

— Харкнесс... Ну конечно!

В меньшей степени восклицание Уильяма относилось к самому Харкнессу, а большей — к тому важному, о чем он забыл, но о чем только что вспомнил: Джейн и ее сестра.

Он был готов немедленно вскочить и кинуться на их поиски, чтобы убедиться, что с девушками все в порядке. Беженцы-лоялисты и следующие за лагерем гражданские, безусловно, прекрасно отдавали себе отчет о случившемся сражении, но жестокость и возбуждение, его сопровождающие, не прекращались одновременно с окончанием битвы. И не только дезертиры и мародеры грабили, насиловали и охотились на беззащитных овечек.

Уильям мельком вспомнил о семье Энн Эндикотт, но у тех, по крайней мере, был мужчина-защитник, пусть и плохо вооруженный. А вот у Джейн и Фанни... Но Зеб, конечно, узнал бы, если что...

— Что? — он озадаченно уставился на Тарлетона. - Что ты сказал?

— Ты что, плохо слышишь после удара по голове? — Бан глотнул из фляжки. — Я сказал, что поспрашивал. Харкнесс больше в своем полку не появлялся. Судя по всему, он все еще в Филадельфии.

В горле у Уильяма пересохло. Он потянулся к фляге и глотнул. Вода была теплой, отдавала жестью, но стало легче.

— Хочешь сказать, он самовольно оставил часть?

— Совершенно самовольно, — подтвердил Тарлетон. — Последнее, что о нем вспомнили, что он собирался отправиться в какой-то бордель проучить какую-то шлюху. Возможно, вместо этого она его чему-то поучила!

При этой мысли Бан искренне рассмеялся.

Уильям резко встал и просто для того, чтобы что-то сделать, потянулся повесить флягу обратно на гвоздь. Полог палатки был опущен, но случайный луч наполненного пылью света все еще пробивался сквозь щель, рассыпаясь искрами на металле. Блестя серебром, с гвоздя свисал его офицерский горжет.

***

— ПЕРСИВАЛЬ УЭЙНРАЙТ?

Джон не видел Хэла таким растерянным с тех самых пор, как тот расследовал события, касающиеся смерти их отца. Правда, если вспомнить, то в этих событиях тоже был замешан Перси.

— Своей собственной, и очень модной, персоной. В настоящее время он состоит советником при маркизе де Лафайете.

— А это еще кто?

— Расфуфыренный молодой лягушатник с большими деньгами, — Грей дернул плечом. — Генерал мятежников. Говорят, очень близок Вашингтону.

— Близок, — повторил Хэл, коротко взглянув на Грея. — Как и к Уэйнрайту, ты так считаешь?

— Возможно, но не в том смысле, как ты думаешь, — ответил Джон спокойно, хотя сердце забилось быстрее. — Я полагаю, что известия о том, что он жив, не стали для тебя неожиданностью. Я имею в виду Перси.

Грей был немного смущен: в свое время он потратил немало сил, чтобы распустить слух, будто Перси умер в тюрьме в ожидании суда за мужеложство.

Хэл только фыркнул.

— Такие, как он, не умирают настолько кстати. Как думаешь, зачем, черт возьми, он все это тебе рассказал?

Грей отогнал яркие воспоминания о бергамоте, красном вине и петигрене.

— Понятия не имею. Но я точно знаю, что он крепко связан с французскими интересами и...

— Единственный, кто интересует Уэйнрайта, — это он сам, — бесцеремонно оборвал его Хэл, проницательно взглянув на Джона. — Хорошо бы тебе помнить об этом.

— Не думаю, что снова встречу этого субъекта, — ответил Джон, стараясь не обращать внимание на то, что брат считает его легковерным или того хуже.

Он отдавал себе отчет что, несмотря на то, что Хэл не поверил сообщению Ричардсона о смерти Бена, и что, скорей всего, это известие было ложным, ни один из них не мог совершенно отрицать возможности того, что капитан сказал правду.

Хэл подтвердил его предположение, с силой опустив кулаки на складной шкаф, из-за чего оловянные чашки подпрыгнули и упали. Брат резко встал.

— Черт возьми! — пробормотал он. — Оставайся здесь!

— Куда ты собрался?

На мгновение Хэл задержался на выходе. Его лицо все еще было осунувшимся, но глаза загорелись воинственным огнем.

— Схватить Ричардсона.

— Ради Бога, ты же не можешь сам арестовать его!

Грей тоже вскочил на ноги, дотронувшись до рукава Хэла.

— К какому полку он приписан?

— К пятому, но там он не появляется: у него особая задача. Разве я не сказал тебе, что он — тайный агент? — От словосочетания «тайный агент» несло презрением.

— Ладно. Сперва я поговорю с сэром Генри.

На этих словах Джону удалось схватить и сильно сжать руку Хэла.

— Мне казалось, что на сегодняшний день тебе хватает скандалов, — попытался успокоить брата Грей. — Выдохни и представь наиболее вероятные последствия вашего разговора. Исходи из того, что сэру Генри понадобится время, чтобы обдумать твое сообщение. Ради Бога, неужели это надо делать сегодня?

Джон слышал, как за стенами палатки двигаются войска. Никто не опасался преследования со стороны Вашингтона, но Клинтон не собирался оставаться на месте. Его дивизия — с имуществом и находящимися под защитой беженцами — должна выступить в течение часа.

Рука Хэла под ладонью Джона была твердой как мрамор. Но сам он остановился, задышав глубоко и ровно. Наконец Хэл обернулся и посмотрел брату прямо в глаза. Солнечный луч высветил каждую черточку его лица.

— Нет на свете того, чего бы я не сделал, — тихо сказал он, — только б не сообщать Минни, что Бен мертв.

Грей тоже глубоко вздохнул и, соглашаясь, кивнул.

— Понятно. Что бы ты ни собрался делать — я помогу. Но для начала мне надо найти Уильяма. Как сказал Перси...

— А. — Хэл моргнул, и черты лица его немного разгладились. — Конечно. Встретимся здесь через полчаса.

***

УИЛЬЯМ ЕДВА УСПЕЛ одеться, как лейтенант Фостер, которого Вилли немного знал, доставил от сэра Генри более-менее ожидаемое сообщение. Лицо Фостера, когда он передавал бумагу, выражало сочувствие.

Уильям рассмотрел личную печать сэра Генри Клинтона. Плохой знак. С другой стороны, если бы его собирались арестовать за вчерашнюю самовольную отлучку, то Гарри Фостер явился бы вместе с вооруженным конвоем и забрал его безо всяких реверансов. Все это немного воодушевляло, и Вилли без колебаний сломал печать.

Как оказалось, письмо лаконично извещало о том, что он отстранен от службы до дальнейшего уведомления. Вот и все. Только поняв, что стоит не дыша, Уильям выдохнул.

Но, очевидно, сэр Генри не собирался брать его под стражу. Да и как бы он это сделал с армией на марше? Не считая того, что можно заковать Уильяма и посадить его в повозку... На самом деле, Клинтон не мог даже запереть его в четырех стенах: эти четыре стены начали трястись у Вилли над головой, поскольку ординарец дяди начал разбирать палатку.

Ну и ладно. Он сунул записку в карман, а ноги — в сапоги, натянул шляпу и вышел. Принимая во внимание все случившееся, Уильям чувствовал себя вполне неплохо. Головная боль была терпимой, и ему удалось позавтракать тем, что осталось после Тарлетона.

Когда все уляжется, и сэр Генри найдет время, чтобы заняться ослушавшимися приказов, Уильям найдет капитана Андрé и попросит его подтвердить, что он по его поручению поехал на поиски Тарлетона. И все разъяснится. А пока ему надо пойти туда, где в лагере располагались гражданские, и найти Джейн.

Над скопившимися на дороге телегами фермеров, где вокруг мужчин толпились женщины, над беспорядочно разбросанными самодельными укрытиями и отбросами, оставшимися после людей, плыл резкий запах капусты. Армия кормила беженцев, но рацион был скудный. А в преддверии сражения и вовсе должен быть урезан.

Уильям шел по дороге, взглядом выискивая Джейн или Фанни, но нигде не было видно ни той, ни другой. Правда, разглядывая девушек, он заметил Пегги Эндикот, которая с ведрами в обеих руках медленно брела по дороге.

— Мисс Пегги! Мэм, могу ли предложить вам помощь?

Он улыбнулся и был рад увидеть, как лицо девочки, прежде довольно встревоженное, расцвело от удовольствия.

— Капитан! — от восторга она чуть не побросала ведра. — Я так рада вас видеть! Мы все так беспокоились за вас, знаете, за то, чтобы вы уцелели в сражении! Мы молились за вас, но папà сказал, что, без сомнения, Господь сбережет вас, и вы победите этих нечестивых мятежников.

— Ваши чудесные молитвы сильно помогли, — очень серьезно заверил девочку Уильям, перехватывая у нее ведра. Одно было полно воды, другое — репы, чья увядшая ботва свешивалась через край. — Здоровы ли ваши мама и папа, а также сестры?

Они шли бок о бок, и Пегги, пританцовывая на цыпочках, трещала, как общительный попугайчик. Уильям не сводил глаз с прачек, продолжая выискивать среди них Джейн или Фанни: рядом с этими грозными леди было безопасней, чем где-то еще в лагере. Сегодня, по понятным причинам, вода в котлах не кипела, но запах щелочного мыла висел во влажном воздухе, как пена над баком, полным грязного белья.

К тому времени, как они подошли к повозке Эндикотов («Все четыре колеса еще целые», — радостно заметил Уильям), он не обнаружил ни малейших признаков Джейн или Фанни. Молодой человек был тепло встречен всем семейством Эндикотов, хотя миссис Эндикот и ее дочки сильно разволновались, когда для того, чтобы помочь погрузить их вещи в повозку, Уильям снял шляпу, и они увидели у него на голове шишку.

— Ничего страшного мадам, всего-навсего синяк, — в девятый раз пытался он успокоить миссис Эндикот, пока та настоятельно предлагала ему присесть в тени и глотнуть воды с капелькой бренди, которое, «хвала небесам, у них еще осталось...»

Энн, ловко двигавшаяся рядом, передавала вещи, которые надо было погрузить в повозку. Когда девушка нагнулась за чайным ящиком, она коснулась руки Уильяма. Намеренно, — в этом он не сомневался.

— Как думаете, вы останетесь в Нью Йорке? — потянулась она за дорожной сумкой. — Или... Прошу простить мое любопытство, но люди болтают всякое... вернетесь в Англию? Мисс Джерниган сказала, что это возможно.

— Мисс... О, конечно.

Уильям вспомнил Мэри Джерниган, очень кокетливую блондинку, с которой танцевал на балу в Филадельфии. Он окинул взглядом толпу беженцев-лоялистов.

— Она здесь?

— Да, — коротко ответила Энн. — У доктора Джернигана брат в Нью-Йорке, какое-то время они поживут с ним.

Опомнившись (он видел, что она сожалеет, что напомнила ему о Мэри Джерниган), Энн так широко улыбнулась, что на ее левой щеке появилась ямочка.

— Вам же не надо искать пристанища у недовольных родственников, не так ли? Мисс Джерниган сказала, вас в Англии ждет великолепное огромное поместье.

— М-м-м, — нечленораздельно пробормотал Уильям.

Ранее отец предостерегал молодого человека от девушек, которые намеревались выйти за него замуж только ради состояния. Нескольких таких он уже встречал. Но Энн Эндикот и ее семья нравились Уильяму несмотря ни на что. Хотелось думать, что их истинное отношение не зависит от его положения и тех прагматичных расчетов, которые должны занимать сестер Эндикот в связи с пошатнувшимися делами их отца.

— Не знаю, — ответил он, принимая чемодан. — Совершенно не представляю, что со мной будет. Да и стоит ли загадывать в военное время?

Молодой человек немного печально улыбнулся. Казалось, девушке передалось это чувство неопределенности, так как под влиянием момента она коснулась его рукава.

— Ну что ж, знайте, что у вас есть друзья, — если не сказать большего, — которым вы не безразличны, — тихо сказала девушка.

— Спасибо, — Уильям отвернулся к повозке, чтобы Энн не заметила, насколько его тронули эти слова.

И тут краем глаза Уильям заметил какое-то движение: кто-то пробирался к нему через толпу. Темные глаза Энн Эндикот мгновенно вылетели из головы.

— Сэр! — Конюх Коленсо Барагванат задыхался от бега. — Сэр, а вы...

— Вот вы где, Барагванат! Какого дьявола вам здесь нужно, где вы бросили Мадраса? Хотя у меня есть хорошие новости: Гот вернулся. Он оказался у полковника Тарлетона и... Да что такое, ради Бога?

Коленсо извивался так, будто в кармане бриджей у него сидела змея, а широкое лицо корнуольца перекосилось от срочных известий.

— Сэр, Джейн и Фанни ушли!

— Ушли? Куда?

— Не знаю, сэр. Но их нет. Я вернулся за тужуркой, палатка стояла, но их вещи исчезли, и самих не было видно. А когда я поспрашивал у соседей, они сказали, что девушки собрали свои пожитки и улизнули!

Уильям не стал терять времени, расспрашивая, как кто-то мог испариться из лагеря на виду у нескольких тысяч людей, не говоря уж о том, зачем это надо было делать.

— Куда они пошли?

— Туда, сэр! — ткнул Коленсо пальцем на дорогу.

Уильям потер рукой лицо и резко остановился, случайно дотронувшись до припухлости от удара на левом виске.

— Уй. Так, охренеть... О, прошу прощения, мисс Эндикот, — только сейчас Уильям понял, что рядом с ним с круглыми от удивления глазами стоит Энн Эндикот.

— А кто такие Джейн и Фанни? — поинтересовалась она.

— Э-э-э... две юные леди, путешествующие под моей защитой, — объяснил Уильям, прекрасно представляя эффект, который возымеют эти слова, но ничего поделать с этим не мог. — Очень юные леди, — добавил он, в напрасной надежде исправить впечатление. — Дочери... м-м-м, дальнего родственника.

— О, — Энн его объяснения совершенно не убедили. — Но они сбежали? Зачем же они так поступили?

— Черт бы побрал меня, если я... эм, прошу прощения, мэм. Я не знаю, но я должен пойти и выяснить. Не извинитесь ли за меня перед вашими родителями и сестрами?

— Я... Конечно.

Слабым неуверенным жестом девушка протянула было к нему руку, но потом убрала ее. Одновременно Энн казалась удивленной и обиженной. Ему было жаль, но времени исправить ситуацию не было.

— К вашим услугам, мадам, — поклонившись, Уильям ушел.

***

В ИТОГЕ ПРОШЛО не полчаса, а полдня, прежде, чем Джон вновь встретился с Хэлом. Он случайно увидел, как брат, стоя у дороги, ведущей на север, наблюдает за марширующими мимо колоннами. Большая часть людей уже покинула лагерь. Только повозки кашеваров да котлы прачек тяжело катились мимо, а за ними беспорядочно тянулись следовавшие за армией гражданские, рассыпавшись по дороге, будто мошки из казней египетских.

— Уильям исчез, — сказал он Хэлу без вступления.

Хэл мрачно кивнул.

— И Ричардсон тоже.

— Черт возьми.

Конюх Хэла стоял неподалеку, придерживая двух лошадей. Хэл кивнул на караковую кобылу, а сам взял за поводья своего собственного буланого мерина с белой звездочкой во лбу и в одном белом чулке.

— Куда, как думаешь, мы направляемся? — поинтересовался Джон, заметив, как его брат завернул буланую голову коня на юг.

— В Филадельфию, — процедил сквозь плотно сжатые губы Хэл. — Куда еще?

Грей мог предложить бесчисленное количество вариантов, но, поняв по вопросу, что тот был риторическим, он только спросил:

— У тебя есть чистый носовой платок?

Хэл озадаченно посмотрел на него, потом, порывшись за отворотом рукава, вытащил скомканный, но свежий квадрат льняной ткани.

— Очевидно. А зачем?

— Думается мне, что при определенных обстоятельствах нам понадобится белый флаг. Хочу сказать, что Континентальная армия в настоящий момент находится как раз между нами и Филадельфией.

— Ах, это.

Хэл запихнул платок обратно в рукав и не проронил больше ни слова, пока, прокладывая свой путь мимо последних из орды беженцев, они не оказались более-менее в одиночестве на дороге, ведущей на юг.

— В суматохе никто не может быть ни в чем уверен, — произнес Хэл, будто его последняя фраза звучала всего десять секунд назад. — Но очень похоже на то, что капитан Ричардсон сбежал.

— Что?!

— На самом деле, вполне удачный момент, — задумчиво ответил Хэл. — Если бы я не начал разыскивать его, еще долго никто бы не обратил внимание на его отсутствие. Хотя прошлой ночью он был в лагере, но если он не переоделся в ремонтера или прачку, то больше его там нет.

— Вряд ли произошло что-нибудь чрезвычайное, — заметил Грей. — Уильям был в лагере утром: и твой ординарец, и его юные конюхи видели его. А еще с ним завтракал полковник Тарлетон из Британского легиона.

— Кто? Ах, этот, — при упоминании имени Тарлетона Хэл раздраженно махнул рукой. — Клинтон ценит его, но я ни за что не доверял бы мужчине с девичьими губами.

— Так или иначе, но, судя по всему, он не имеет никакого отношения к исчезновению Уильяма. Конюх Барагванат считает, что Уильям отправился на поиски двух... девушек из тех, которые следуют за лагерем.

Приподняв одну бровь, Хэл взглянул на Джона.

— Что за девушки?

— Возможно именно те, о которых ты думаешь, — коротко ответил Джон.

— Прямо с утра? После того, как накануне вечером ему дали по голове? Еще и две девушки, а не одна? Выносливый мальчуган, сказал бы я.

Грей хотел бы сказать о Уильяме много чего другого, но промолчал.

— Значит ты думаешь, что Ричардсон сбежал.

Это объясняло внимание Хэла к Филадельфии. Если Перси прав, и Ричардсон на самом деле был американским агентом, куда еще он мог отправится сейчас?

— Это выглядит наиболее вероятным. А кроме того... — Хэл на секунду задумался, но потом его губы затвердели. — Что я бы сделал, если бы поверил, что Бен умер?

— Поехал и начал расспрашивать об обстоятельствах его гибели, — ответил Грей, подавляя тошноту, вызванную подобной мыслью. — По крайней мере, потребовал бы отдать его тело.

Хэл кивнул.

— Бена держали... или держат в Нью-Джерси, в месте под названием Лагерь Мидлтаун. Я там не бывал, но это прямо в центре территории, где живут самые ярые сторонники Вашингтона, в горах Ватчунг. Оплот мятежников.

— И вряд ли тебя будет сопровождать в этой поездке большой вооруженный отряд, — заметил Джон. — Ты поедешь один, ну, может, с ординарцем или с одним-двумя прапорщиками. Или со мной.

Хэл кивнул. Погрузившись каждый в свои мысли, они проехали немного дальше.

— Значит, в горы Ватчунг ты не поедешь, — в конце концов сказал Грей.

Его брат глубоко вздохнул и стиснул зубы.

— Не сейчас. Если мне удастся поймать Ричардсона, я смогу узнать, что на самом деле произошло — или не произошло — с Беном. А после...

— Что ты собираешься делать, когда мы окажемся в Филадельфии? — поинтересовался Джон. — Учитывая, что город сейчас в руках мятежников?

Хэл поджал губы.

— Придумаю к тому моменту, как мы туда доберемся.

— Уверен, что придумаешь. Хотя, есть одна идея.

Хэл взглянул на него, заправляя за ухо влажную прядь. Небрежно причесанные волосы, которые он не позаботился ни заплести, ни уложить, свидетельствовали о сильном волнении.

— Что-то совершенно безумное? Твои удачные планы всегда такие.

— Не совсем. Как я уже сказал, мы обязательно встретимся с континенталами. Если нас не пристрелят на месте, мы используем наш флаг парламентера, — Джон кивнул на рукав брата, откуда торчал белый край платка, — и потребуем отвести нас к генералу Фрейзеру.

Потрясенный Хэл уставился на него.

— Джеймсу Фрейзеру?

— К нему самому.

При этой мысли стянутый поясом живот Грея сдавило еще больше. И оттого, что он вновь увидит Джейми, и оттого, что придется сообщить, что Уильям исчез.

— Фрейзер сражался вместе с Бенедиктом Арнольдом при Саратоге, да и его жена дружна с ним.

— Да поможет Господь Бог генералу Арнольду в таком случае, — пробормотал Хэл.

— Кто еще, кроме Джейми Фрейзера, может помочь нам в этом деле?

— И правда, кто?

Какое-то время они ехали молча, Хэл, очевидно, глубоко задумался. Он заговорил только когда они остановились, чтобы найти ручей и напоить лошадей. Хэл умылся, по лицу у него стекала вода.

— Значит, ты не только женился на жене Фрейзера, но и последние пятнадцать лет воспитывал его незаконного сына?

— Очевидно, так.

Грей надеялся, что его тон совершенно ясно говорит о нежелании обсуждать вопрос. В кои-то веки Хэл намек понял.

— Ясно.

Вытерев лицо белым флагом, брат без дальнейших расспросов взгромоздился на лошадь.

### Глава 87. Восход Луны


Иллюстрация: Строничук Назар. «Луна».

© перевод Фадеева Елена.

Это был беспокойный день. Очевидно, прошлой ночью Джейми каким-то образом сохранил достаточно присутствия духа, чтобы написать короткую записку Лафайету (хотя и не помнил, как это сделал), объяснив в ней, что произошло, и доверив заботу о своих войсках маркизу. Он отправил записку с лейтенантом Биксби, поручив его уведомить о случившемся капитанов и командиров своих рот ополчения. После чего забыл обо всем, кроме Клэр.

Зато о нем не забыли. Едва взошло солнце, как к дверям дома миссис Макен устремился поток офицеров, разыскивающих генерала Фрейзера. Миссис Макен воспринимала приход каждого человека как гонца, принесшего дурные вести о ее все еще отсутствующем муже, и смрад от подгоревшей каши поднимался по всему дому, просачиваясь через стены, подобно запаху страха.

Кое-кто приходил с вопросами, некоторые — с новостями или сплетнями: что генерал Ли был отстранен от службы, арестован, уехал в Филадельфию, перешел на сторону противника и присоединился к Клинтону, повесился, вызвал Вашингтона на дуэль. Посыльный принес написанную лично генералом Вашингтоном записку, в которой тот выражал сочувствие и желал всего доброго. Еще один посыльный прибыл от Лафайета с огромной корзиной еды и полудюжиной бутылок кларета.

Есть Джейми не мог и отдал всё миссис Макен. Правда, себе он оставил пару бутылок вина, открыл их и поставил рядом, делая время от времени глоток, чтобы взбодриться в течение дня, пока обтирал Клэр, присматривал за ней и молился.

Джуда Биксби приходил и уходил, словно услужливый призрак, который появлялся и исчезал, но всегда оказывался рядом, если что-нибудь требовалось.

— Отряды ополчения... — начал было Джейми, но никак не мог сообразить, что хотел спросить о них. — Они...

— Большинство из них отправились по домам, — сообщил ему Биксби, разгружая корзину, полную пивных бутылок. — Срок их службы заканчивается тридцатого — это завтра, сэр, — мягко добавил он, — но большинство ушли уже сегодня утром.

Джейми выдохнул (хотя он даже не заметил, что задержал дыхание), ощущая, как на душе становится спокойней.

— Полагаю, пройдет не один месяц, прежде чем станет ясно, победили мы или нет, — заметил Биксби и, откупорив две бутылки, протянул одну из них Джейми. — Но это, безусловно, не поражение. Выпьем же за это, сэр?

Джейми был изнурен беспокойством и молитвами, но улыбнулся Джуде и вознес быструю благодарную молитву Богу за этого мальчика.

Как только Джуда ушел, он произнес более пространную молитву за своего племянника. Йен так и не вернулся, и никто из посетителей Джейми не сказал о нем ни слова. Рейчел пришла накануне поздно вечером, бледная и молчаливая, и снова ушла на рассвете. Дотти предложила пойти с ней, но Рейчел отказалась: им обеим надо было заниматься ранеными, которых все еще привозили, и теми, кого разместили в домах и амбарах Фрихолда.

«Йен, — с тоской подумал Джейми, обращаясь к своему зятю. — Ради Бога, присмотри за нашим мальчиком, потому что я не могу этого сделать. Прости».

Ночью у Клэр усилился жар, а затем, к рассвету, вроде бы немного спал; время от времени она приходила в сознание и могла произнести несколько слов, но по большей части лежала в беспокойной дреме, дыша неглубоко и прерывисто и просыпаясь из-за затруднённого дыхания: ей снилось, что ее душат, объяснила она. Джейми поил ее, давая столько воды, сколько она могла выпить, смачивал ей волосы, и Клэр снова погружалась в лихорадочные сны, что-то бормоча и постанывая.

Джейми стало казаться, что он сам живет в горячечном бреду, пойманный в ловушку бесконечных чередований молитв и водных процедур, прерываемых визитами посетителей из какого-то исчезнувшего, чужого мира.

«Возможно, это и есть чистилище», — подумал он и слабо улыбнулся при воспоминании о том, как много лет назад проснулся на болотах Каллодена с залепленными кровью веками, думая, что мертв, и радуясь этому, — даже если ему предстояло провести какое-то время в чистилище, которое представлялось каким-то туманным, неизвестным и, вероятно, неприятным местечком, но этого он не боялся.

Он боялся возможного грядущего.

Джейми пришел к выводу, что не сможет покончить с собой, если Клэр умрет. Даже если бы он мог заставить себя совершить столь великий грех, оставались люди, которые нуждались в нем, и покинуть их было бы еще большим грехом, чем умышленно отказаться от Божьего дара жизни. Но жить без нее... (он прислушался к ее дыханию, одержимо отсчитав десять вдохов, чтобы убедиться, что Клэр продолжает дышать) — это, безусловно, стало бы его чистилищем.

Джейми казалось, что он не отрывал от нее взгляд, и, может, так оно и было, но, очнувшись от своих мыслей, он увидел, что ее глаза, похожие на темные туманные облака на бледном лице, открыты. День догорал, наступали сумерки, и все цвета в комнате померкли, оставив их в светящейся серой дымке, которая уже не была дневным светом, но еще не стала ночью. Он увидел, что ее волосы почти высохли и вьющейся массой рассыпались по подушке.

— Я... решила... не умирать, — чуть слышно произнесла Клэр.

— О. Это хорошо.

Джейми боялся прикоснуться к ней, боялся причинить ей боль, но желание дотронуться до нее было непреодолимым. Он как можно легче накрыл ее руку своей, чувствуя, какая она прохладная, невзирая на жару, царившую в маленькой мансарде.

— Я могла умереть, ты же знаешь, — Клэр закрыла один глаз и укоризненно посмотрела на него другим. — Я хотела умереть; черт... это так... ужасно.

— Знаю, — прошептал Джейми и поднес ее руку к губам.

Ее косточки были хрупкими, и у нее не было сил сжать его руку: ее пальцы безвольно лежали в его ладони.

Клэр прикрыла глаза и чуть слышно вздохнула.

— А ты знаешь, почему? — спросила она вдруг, взглянув на него.

— Нет.

Джейми думал было пошутить о том, что ей нужно еще успеть записать рецепт изготовления эфира, но Клэр говорила таким серьезным тоном, что он не стал это делать.

— Потому что, — сказала она и умолкла, поморщившись от боли так, что у него сжалось сердце. — Потому что, — продолжила она сквозь стиснутые зубы, — я знаю, каково это... когда я думала... что ты мертв и... — она сделала вдох и посмотрела ему в глаза. — И я не хотела так поступить с тобой.

Ее грудь опустилась, а глаза закрылись.

Прошло много времени, прежде чем Джейми смог заговорить.

— Спасибо, Сассенах, — прошептал он.

И пока всходила луна, Джейми держал в своей руке маленькую холодную ладошку жены, наблюдая за тем, как она дышит.

***

НАША КОМНАТКА РАСПОЛАГАЛАСЬ в мансарде дома, и через крошечное окошко я видела луну, которая едва нарождалась, но была видна целиком — сияющий среди звезд идеальный фиолетово‑синий шар в серповидной чашечке из света. «Молодая луна держит старую» — так говорили в Англии деревенские жители. В Ридже люди называли это «вода в колодце».

Лихорадка спала, оставив меня с головокружением, истощенной и слабой, словно новорожденная мышь. Мой бок распух от бедра до подмышки, весь горел, и к нему было больно прикоснуться, но я была уверена, что это всего лишь последствия хирургического вмешательства. Никакой инфекции, только небольшое воспаление возле разреза.

Я чувствовала себя, словно та самая нарождающаяся луна: тень боли и смерти до сих пор лежала на мне, но только потому, что свет пока не изгнал ее. С другой стороны, существовали еще некоторые мелкие практические неудобства, с которыми нужно было разобраться. Мне требовалось облегчиться, а я не могла даже приподняться самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы присесть на корточках над ночным горшком.

Я понятия не имела, который сейчас час, хотя, судя по луне, полночь еще не настала. Однако в доме было тихо. Лейтенант Макен благополучно вернулся ближе к вечеру, приведя с собой еще нескольких человек, но они были слишком измучены, чтобы праздновать: снизу доносилось тихое похрапывание. Мне не хотелось потревожить всех, зовя на помощь Лоретту Макен. Вздохнув, я осторожно перегнулась через край кровати и кашлянула.

— Сассенах? С тобой все в порядке?

Тень на полу внезапно пошевелилась, отделившись от темноты, и обрела форму Джейми.

— Да. А ты как?

В ответ он тихонько усмехнулся.

— Все нормально, Сассенах, — мягко сказал он, и я услышала шорох его движения, когда он подобрал под себя ноги, чтобы сесть. — Я рад, что ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы спрашивать. Ты хочешь пить?

— Э-э, нет... вообще-то, скорее наоборот, — ответила я.

— Что? О!

Джейми наклонился, мелькнув бледным пятном рубашки, чтобы пошарить под кроватью.

— Тебе помочь?

— Да. Иначе бы я не стала будить тебя, — сказала я слегка раздраженно. — Не думаю, что смогу дождаться миссис Макен или Дотти.

Джейми слегка фыркнул и подхватил меня под руки, помогая сесть.

— Ну вот, — пробормотал он. — Ты ведь делала для меня то же самое, — и даже более неприглядное.

И хотя это было правдой, мне от этого легче не стало.

— Теперь можешь отпустить, — сказала я.

— Может, и из комнаты выйти? Вот уж нет, — ответил Джейми все так же мягко, но тоном, дающим понять, что спорить бесполезно. — Если я отпущу тебя, ты упадешь ничком, и ты прекрасно это знаешь, так что перестань болтать и займись своим делом, ладно?

Получилось не сразу — любое напряжение мышц живота, включая акт мочеиспускания, причиняло невероятную боль, — но дело было сделано, и я, задыхаясь, откинулась на подушку. Джейми наклонился и поднял ночной горшок, явно намереваясь вылить его содержимое в окно, как это принято в Эдинбурге.

— Нет, подожди! — попросила я. — Оставь это до утра.

— Зачем? — осторожно поинтересовался он после некоторой паузы.

Очевидно, Джейми подозревал, что жар вернулся и я брежу, изобретая какое‑нибудь противоречащее здравому смыслу употребление для содержимого горшка, но ему не хотелось говорить об этом на случай, если у меня на уме было что-то логичное, хотя и странное. Я бы рассмеялась, но это было слишком больно.

— Мне нужно проверить, когда будет светло, нет ли в моче крови, — сказала я. — У меня очень болит правая почка, я хочу убедиться, что она не повреждена.

— А!

Джейми осторожно поставил посудину на пол и, к моему удивлению, открыл дверь и выскользнул наружу, двигаясь мягко, как охотящаяся лиса. Я услышала единственный скрип, когда он ступил на ступеньку лестницы, но больше никаких звуков, пока огонек свечи не возвестил о его возвращении.

— Тогда посмотри, — сказал он, снова беря горшок и поднося его ко мне. — Я ведь знаю, что ты будешь переживать, если тебе придется ждать рассвета.

В его голосе звучала покорность, но эта его заботливость растрогала меня до слез. Он услышал, как я всхлипнула, и встревоженно наклонился ближе, поднося свечу к моему лицу.

— С тобой все в порядке, Сассенах? Что, все очень плохо?

— Нет, — ответила я и поспешно вытерла глаза уголком простыни. — Нет... все в порядке. Я просто... о, Джейми, я люблю тебя!

И я дала волю слезам, шмыгая носом и всхлипывая, как идиотка.

— Прости, — сказала я, пытаясь взять себя в руки. — Со мной все в порядке, ничего страшного, только лишь...

— Да, я прекрасно тебя понимаю, — перебил он.

Поставив свечу и горшок на пол, Джейми осторожно прилег на краешек кровати рядом со мной.

— Ты ранена, a nighean, — мягко продолжил он, убирая мои волосы с влажных щек. — У тебя был жар, ты изголодалась и измучилась. Ты так исхудала, остались только кожа да кости, так ведь, моя маленькая бедняжка?

Я покачала головой и прижалась к нему.

— От тебя тоже мало что осталось, — промямлила я, намочив слезами его рубашку.

Джейми тихонько и насмешливо фыркнул и очень нежно погладил меня по спине.

— Ну, меня еще много осталось, Сассенах, — сказал он. — Еще достаточно. По крайней мере, пока.

Вздохнув, я пошарила под подушкой в поисках носового платка, чтобы высморкаться.

— Лучше? — спросил Джейми, садясь.

— Да. Только не уходи. — Я положила руку ему на ногу, твердую и теплую под моей ладонью. — Ты можешь полежать со мной минутку? Мне ужасно холодно.

Я действительно мерзла, хотя, судя по влажной и соленой от пота коже Джейми, в комнате было весьма жарко. Однако от потери такого количества крови меня знобило. Дышать было трудно; я не могла произнести ни слова, не прерываясь на вдох, и мои руки постоянно покрывались гусиной кожей.

— Да. Не шевелись, я лягу с другой стороны.

Джейми обошел кровать и осторожно прилег позади меня. Кровать была узкой, мы едва умещались на ней, тесно прижавшись друг к другу.

Я осторожно выдохнула и потихоньку расслабилась рядом с ним, наслаждаясь ощущением его теплого и надежного тела.

— Слоны, — сказала я, стараясь дышать как можно осторожней. — Когда самка слона умирает, иногда самец пытается спариться с ней.

За моей спиной воцарилось озадаченное молчание, а затем большая рука поднялась и легла мне на лоб, проверяя нет ли у меня жара.

— Либо ты снова бредишь, Сассенах, — сказал Джейми мне на ухо, — либо у тебя очень извращенные фантазии. Ты ведь не хочешь, чтобы я...

— Нет, — поспешила ответить я. — Нет, уж точно не сейчас. И я не умираю. Просто пришло в голову.

Джейми насмешливо фыркнул и, убрав волосы с моей шеи, поцеловал меня в затылок.

— Раз уж ты не умираешь, — сказал он, — может, пока хватит и этого?

Я взяла его руку и положила себе на грудь. Постепенно мне становилось теплее, и мои озябшие ноги, прижатые к голеням Джейми, расслабились. Через окно теперь были видны звезды, затуманенные влажностью летней ночи. И я вдруг затосковала по прохладным ясным, темным как бархат ночам в горах, по сверкающим огромным звездам, казавшимся такими близкими, что кажется, будто, стоя на самом высоком гребне горы, до них можно достать рукой.

— Джейми? — прошептала я. — Мы можем поехать домой? Пожалуйста.

— Да, — тихо ответил он.

Джейми держал меня за руку, и тишина, будто лунный свет, заполнила комнату, в которой мы оба задавались вопросом, где же теперь наш дом.

### Глава 88. С ароматом «рокфора»


Иллюстрация: Калачанова Екатерина. Арт «Джеймс Фрейзер».

© перевод Коровина Юлия.

В прошедшие дни посетителей было много, и хотя Джейми мне о них рассказывал, сама я никого не видела. Однако сегодня гость пришел ко мне. Миссис Макен, несмотря на поздний срок беременности, сама сопроводила его по лестнице и весьма почтительно ввела в мою маленькую комнату.

Вместо мундира на нем был слишком темный для него костюм, состоящий из камзола и бриджей унылого серого цвета, который очень в точку называли «печальным». Хотя к нему Джон удосужился надеть сизый с голубым отливом жилет, который шел к цвету его кожи.

— Как вы, моя дорогая? — снимая шляпу, спросил он и, не дожидаясь ответа, присел на одно колено возле кровати, взял мою руку и легонько поцеловал ее.

Его светлые волосы были вымыты (я чувствовала запах бергамотового мыла) и подстрижены до одинаковой длины. А поскольку эта длина оказалась примерно в дюйм, Джон непреодолимо напоминал пушистого утенка. Я рассмеялась и, ахнув, прижала руку к боку.

— Не заставляй ее смеяться, — гневно воззрился на гостя Джейми.

Говорил он холодно, но по тому, как дрогнул уголок рта, я видела, что его тоже забавлял вид Грея.

— Я знаю, — сокрушенно сказал мне Джон, совершенно игнорируя Джейми и касаясь рукой головы. — Ужас, правда? Ради приличия мне действительно стóит носить парик, но в жару он просто невыносим.

— Как я вас понимаю, — поддержала я его, проводя рукой по спутанной влажной массе своих волос, высыхающих на плечах. — Хотя до того, чтобы захотеть сбрить свои волосы, я пока не дошла, — выразительно добавила я, чуть повернув голову к Джейми.

— Не сбривайте. Вам совсем не пойдет, — заверил меня Джон.

— Как ваш глаз? — спросила я, осторожно пытаясь приподняться на подушке. — Дайте-ка взглянуть.

— Лежите, — сказал он и наклонился надо мной, широко раскрыв оба глаза. — Думаю, почти в порядке. Он по-прежнему чувствителен к прикосновениям, и возникает резкая боль, когда я гляжу вправо или слишком высоко вверх, но... Вы пахнете французским сыром? — слегка удивился Джон.

— М-м-м.

Я осторожно ощупывала плоть вокруг глазницы, которая пока оставалась немного припухшей. Склера все еще налита кровью, но гематомы побледнели. Большим пальцем я опустила нижнее веко, чтобы осмотреть конъюнктиву: отлично увлажненная и розовая, никаких признаков инфекции.

— Глаз слезится?

— Только при сильном солнечном свете и не очень обильно, — заверил меня Джон, выпрямляясь и улыбаясь мне. — Спасибо, моя дорогая.

Джейми не проронил ни слова, но то, как он дышал, отчетливо показывало раздражение. Я игнорировала его. Если он решил распушить хвост, то, черт возьми, я не смогу его остановить.

— Что ты здесь делаешь? — вдруг спросил Джейми.

Гость посмотрел на него, приподняв одну бровь, как будто удивился, что тот нарисовался по другую сторону моей кровати. Не сводя глаз с Джейми, Джон медленно поднялся на ноги.

— А сам как думаешь, что я здесь делаю? — тихо спросил он.

В этом вопросе не прозвучало ни намека на вызов, и я видела, как Джейми вдруг умерил свою враждебность, задумчиво и чуть хмуро изучая Джона.

Тот слегка улыбнулся одним уголком рта.

— Ты решил, что я пришел сразиться с тобой за благосклонность этой леди? Или соблазнить ее у тебя под носом?

Джейми не засмеялся, но морщинка между бровями разгладилась.

— Нет, — сухо ответил он. — И поскольку ты вроде не слишком травмирован, я сомневаюсь, что ты здесь, чтобы лечиться.

Джон добродушно кивнул головой, показывая, что эта линия рассуждений верна.

— И я также сомневаюсь, — более резко произнес Джейми, — что ты пришел продолжить нашу предыдущую дискуссию.

Джон медленно вдохнул и еще медленнее выдохнул, глядя на Джейми спокойным взглядом.

— По-твоему, мы прояснили не все вопросы?

В комнате повисла напряженная тишина. Синие глаза Джейми сузились, голубые глаза Джона расширились, и они пристально уставились друг на друга. Им оставалось только зарычать и начать медленно хлестать хвостами. Взглянув на них, я любезно осведомилась:

— Вы вооружены, Джон?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Нет.

— Хорошо, — сказала я, попытавшись сесть и от этого слегка закряхтев. — Тогда вы, очевидно, не собираетесь убивать его, — я кивнула на Джейми, стоящего надо мной с наполовину сжатыми кулаками. — И если он не сломал вам шею в первый раз, то не сделает этого сейчас. Так ведь? — выгнув бровь, спросила я у Джейми.

Он смотрел на меня сверху вниз, но я заметила, что его губы слегка расслабились. И руки тоже.

— Может, и нет.

— Что ж, — я откинула волосы с лица, — тогда нет смысла нападать друг на друга. А грубые слова разрушат приятную атмосферу этого визита, не так ли?

Мужчины предпочли промолчать.

— Вообще-то, это был не риторический вопрос, — сказала я. — Но оставим это.

Сложив руки на коленях, я повернулась к Джону.

— Разумеется, я польщена вашим вниманием, но не думаю, что вы пришли только для того, чтобы справиться о моем здоровье. Так что простите мое вульгарное любопытство... зачем вы здесь?

Я кивнула на табурет, и Джон, наконец расслабившись, сел, сцепив пальцы обеих рук вокруг колена.

— Я пришел просить твоей помощи, — повернувшись, обратился он к Джейми. — Но также... — какой бы легкой ни была заминка, я ее уловила, — сделать предложение. И это не услуга за услугу, — добавил Грей. — Предложение не зависит от помощи.

Джейми издал шотландский звук, выражающий глубокий скептицизм, но и готовность слушать.

Джон кивнул и глубоко вдохнул, прежде чем продолжить.

— Вы как-то упомянули, моя дорогая, что...

— Не называй ее так.

— Миссис Фрейзер, — поправился Джон и, вежливо мне поклонившись, снова обратился к Джейми, — однажды говорила мне, что она — как и ты, полагаю, — знакомы с генералом Арнольдом.

Мы с Джейми озадаченно переглянулись. Джейми пожал плечами и сложил на груди руки.

— Да, мы знакомы.

— Хорошо. Мы... с моим братом, — я скорее почувствовала, чем увидела удивление Джейми при упоминании о Хэле, — хотели попросить тебя представить нас Арнольду в письме, присовокупив твою личную просьбу к генералу официально разрешить нам войти в город и оказать любую помощь, какую он сочтет возможным предоставить, в поисках моего сына.

Джон выдохнул и сидел, опустив голову и не двигаясь. Никто не шевелился.

Наконец Джейми длинно выдохнул и сел на другой табурет.

— Рассказывай, — смирившись, сказал он, — что натворил этот маленький паршивец на сей раз?

***

ЗАКОНЧИВ РАССКАЗЫВАТЬ, ДЖОН вздохнул и попытался почесать больной глаз, но, к счастью, вовремя опомнился.

— Перед вашим уходом я положу туда немного меда, — сказала я ему. — Это избавит от ощущения песка в глазу.

Сказанные не в тему слова помогли заполнить возникшую в разговоре неловкую паузу, поскольку Джейми на мгновение лишился дара речи.

— Иисусе, — только и сказал он и сильно потер рукой лицо.

По-прежнему в окровавленной рубашке и бриджах, в которых сражался, не брившийся три дня, Джейми почти не спал, не ел и выглядел так, что никто не захотел бы встретить его даже средь бела дня, — не говоря уже о темном переулке. Глубоко вздохнув, он потряс головой, будто собака, вышедшая из воды.

— Значит, ты думаешь, что они вдвоем поехали в Филадельфию — Уильям и этот Ричардсон?

— Вероятно, не вместе — или, по крайней мере, не с самого начала, — ответил Джон. — Конюх Уильяма сказал, что он отправился на поиски двух... э-э... девушек, которые ушли из лагеря. Но мы сильно подозреваем, что это уловка Ричардсона для того, чтобы, выманив Вилли из лагеря, перехватить его на дороге.

Джейми раздраженно фыркнул.

— Хотелось бы думать, что парень не такой уж глупыш и простофиля, чтобы уйти с этим Ричардсоном. Особенно после того, как в прошлом году тот отправил его в болота Грейт-Дисмал и чуть не убил.

— Он тебе об этом рассказал?

— О, а тебе не рассказывал? — внимательный слушатель, возможно, уловил бы в голосе Джейми легкую издёвку.

— Я чертовски уверен, что Уильям ничего тебе не говорил, — резко ответил Джон. — Он не видел тебя много лет до того, как вы столкнулись на Честнат-стрит, и держу пари, что и после вы с ним не встречались, а я сомневаюсь, что пропустил бы, если Вилли упомянул Ричардсона в том коридоре.

— Нет, — кратко ответил Джейми. — Он сказал моему племяннику, Йену Мюррею. Или, вернее, — поправился он, — Йен понял это из того, что Уильям говорил в горячечном бреду, когда Йен спас его на болотах. Ричардсон отправил парня с посланием к группе мужчин в Дисмал-Тауне и сказал, что эти люди — лоялисты. Но половина жителей Дисмал-Тауна носят фамилию Вашингтон.

Всю драчливость Джона как рукой сняло. Он побледнел, и исчезающие синяки проступили на его коже, будто проказа. Глубоко вздохнув, он оглядел комнату и, увидев на столе полупустую бутылку кларета, взял и залпом выпил из нее четверть.

Подавив отрыжку, Джон поставил бутылку на стол, встал, коротко кивнул и со словами «одну минутку» вышел, оставив нас с Джейми озадаченно смотреть друг на друга.

Наше недоумение не слишком уменьшилось, когда Джон вернулся в сопровождении герцога Пардлоу. Джейми выразился по-гэльски настолько изобретательно, что я посмотрела на него с восхищенным удивлением.

— И вам тоже хорошего дня, генерал Фрейзер, — учтиво поклонился Хэл.

Как и Джон, он был одет в штатское, хотя с таким крикливым жилетом в темно-красную полоску, что мне стало любопытно, откуда он его взял.

— Я вышел в отставку, — холодно проинформировал герцога Джейми. — «Мистер Фрейзер» будет лучше. Могу я спросить, чему мы обязаны чести вас видеть, ваша светлость?

Хэл плотно сжал губы, но, взглянув на брата, коротко объяснил свою личную озабоченность капитаном Ричардсоном.

— И, конечно, я хочу вернуть своего племянника Уильяма — если он действительно с Ричардсоном. Брат сообщил, что у вас имеются сомнения относительно такой вероятности?

— Да, — кратко отозвался Джейми. — Мой сын — не дурак и не рохля.

Я уловила слабый акцент на словах «мой сын», — как и братья Греи, которые чуть напряглись.

— Он не стал бы сбегать под каким-то жалким предлогом и не позволил бы кому-то, кого подозревает, взять себя в плен.

— Вы чертовски сильно верите в мальчика, которого не видели с тех пор, как ему исполнилось шесть, — спокойным тоном заметил Хэл.

Джейми очень горько улыбнулся.

— Я воспитывал его до шести лет, — сказал он и перевел взгляд на Джона. — Мне известно, из чего он сделан. И я знаю, кто формировал его после этого. Поправьте меня, если я ошибаюсь, милорд.

Воцарилась напряженная тишина, нарушаемая только голосом лейтенанта Макена, жалобно вопрошавшего у жены о том, где лежат его чистые чулки.

— Что ж, — со вздохом произнес Хэл, — если Уильям не с Ричардсоном, тогда, как вы думаете, куда он делся?

— Отправился за девушками, о которых говорил, — ответил Джейми, пожимая плечами. — Он сказал об этом своему конюху, не так ли? Вы знаете, кто эти девушки?

Джон и Хэл обменялись чуть огорченными взглядами, и я очень осторожно кашлянула, прижимая подушку к животу.

— Если это так, — сказала я, — то, вероятно, он вернется, как только найдет их или откажется от поисков. Верно? Мог он уйти из-за них в самоволку?.. Э-э... я имею в виду в увольнительную без разрешения?

— Так рисковать ему бы не пришлось, — сказал Хэл. — Его отстранили от службы.

— Что? — воскликнул Джон, оборачиваясь к брату. — Какого черта?

Хэл раздраженно вздохнул.

— В разгар битвы он покинул лагерь, хотя ему приказали оставаться там. Что еще? Ввязался в драку с другим офицером, очутился на дне оврага с вмятиной в черепе из-за того, что оказался не в том месте не в то время, и вообще потому что он — одна сплошная головная боль.

— Ты прав, он действительно твой сын, — развеселившись, сказала я Джейми, который фыркнул, но выглядел вполне довольным.

— Кстати о племянниках, — обратился Джейми к Хэлу, — вы, кажется, прекрасно осведомлены, ваша светлость. Может быть, вам известно что-нибудь об индейском разведчике по имени Йен Мюррей?

Хэл выглядел озадаченным, но Джон быстро повернул голову к Джейми.

— Да, — сказал он. — Я знаю. Поздно вечером в день битвы его взяли в плен, и он пришел со мной в лагерь, после чего убил томагавком другого разведчика и снова удалился.

— Кровушка сказывается, — пробормотала я, хотя в глубине души была расстроена и обеспокоена. — Э-э... он ранен?

— Да, — резко ответил Джейми. — Его ранили стрелой в плечо. Я не смог ее вытащить, но древко обломал.

— И... никто не видел его с ночи после сражения? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Мужчины переглянулись, но встречаться со мной взглядом избегали.

— Я, м-м, дал ему флягу воды, смешанной с бренди, — немного неуверенно ответил Джон. — А лошадь он взять отказался.

— Рейчел найдет его, — произнес Джейми так твердо, как только мог. — И я попросил Йена Старшего присмотреть за парнем. С ним все будет в порядке.

— Надеюсь, ваша вера в собственную кровь себя оправдает, сэр, — вздохнув, совершенно серьезно сказал Хэл. — Но так как мы ничего не можем сделать для Мюррея, а вопрос о местонахождении Уильяма, по-видимому, пока остается спорным... Мне неловко обременять вас заботами о моих родных, но у меня есть веские причины отыскать капитана Ричардсона, совершенно независимо от того, что он мог или не мог сделать с Уильямом. И в связи с этим...

— Да, — перебил Джейми, и напряжение в его плечах ослабло. — Да, конечно, ваша светлость. Сассенах, будь добра, не умирай, пока я схожу попросить у миссис Макен бумагу и чернила, ладно?

— У нас есть с собой, — Джон потянулся к кожаной сумке, которую держал под рукой. — Ты позволишь?

И начал выкладывать бумагу, чернильницу, небольшой пучок перьев и огрызок красного сургуча.

Все смотрели, как Джейми смешал чернила, починил перо и приступил к делу. Зная, как трудно ему писать и как он ненавидит, когда за ним наблюдают, я, подавив стон, приподнялась еще немного и повернулась к Хэлу.

— Джон упомянул, что вы хотели сделать нам предложение, — сказала я. — Конечно, мы рады помочь, независимо от него. Но просто из любопытства...

— О, — Хэл моргнул, однако, пристально глядя на меня, быстро переключил мысленные шестеренки. — Да. Предложение, которое я имел в виду, не имеет никакого отношения к любезной услуге мистера Фрейзера, — сказал он. — Джон решил, что это будет удобным для всех заинтересованных лиц.

Он повернулся к своему брату, который улыбнулся мне.

— Мой дом на Честнат-стрит, — пояснил Джон. — Ясно, что в обозримом будущем я там жить не буду. И мне известно, что в Филадельфии вы ютитесь вместе с семьей печатника. Учитывая ваше нынешнее хрупкое здоровье, — он деликатно кивнул на небольшую кучку окровавленных повязок в углу, — очевидно, вам будет удобнее вернуться в мой дом. Вы...

Низкий шотландский звук прервал его, и Джон удивленно посмотрел на Джейми.

— В последний раз, когда я был вынужден принять помощь от вашего брата, милорд, — сказал Джейми, пристально глядя на Джона, — я был вашим пленником и не мог обеспечивать свою семью. Теперь я не пленник и никогда им не буду. Я сам позабочусь о своей жене.

В мертвой тишине под взглядами всех, кто был в комнате, Джейми склонил голову над бумагой и медленно написал свое имя.

### Глава 89. Сегодня ты задира-петушок, а завтра — горстка перьев и пушок


Иллюстрация: Пеновас Ендре. «Защитник».

© перевод Буртан Елена, Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

Уильям по привычке отправился за Мадрасом, но по пути в раздумье остановился. Если он отыщет девушек, вряд ли один конь сможет доставить их втроём обратно. Повернув в другую сторону, Уильям бросился к стоянке погонщиков и вскоре появился оттуда с порожней патронной двуколкой[314], запряжённой большим крепким серым мулом, у которого недоставало половины уха.

Мул предпочитал не торопиться, но всё-таки двигался быстрее, чем шагают две девушки. Насколько они его опередили? Если верить Зебеди, — на час, а может, и больше.

— Но, пошёл! — крикнул Уильям и щёлкнул кнутом по крупу мула.

Норовистое животное оказалось неглупым и, рванувшись, прибавило ходу. Впрочем, Уильям подозревал, что мул припустил не только от его понуканий, но и из-за вьющихся вокруг мух.

Как следует разогнавшись, мул, очевидно, мог без заметных усилий продолжать в том же духе и резво рысил по дороге, с лёгкостью обгоняя фермерские повозки, фуражиров и несколько отрядов разведчиков. У Уильяма только зубы на ухабах лязгали. Конечно, он в два счёта догонит девушек.

Не догнал. По прикидкам Уильяма, он проехал почти десять миль, прежде чем пришёл к выводу, что вряд ли девушки так сильно его опередили. Повернув назад, он принялся тщательно обследовать те немногочисленные просёлочные дороги, что вели в поля. Он ездил взад-вперёд, расспрашивая всех встречных-поперечных, с каждой минутой всё больше изнемогая от жары и раздражаясь.

Когда перевалило за полдень, его нагнала армия, и марширующие колонны вскоре оставили позади себя мула, который к этому времени уже плёлся шагом. Уильям неохотно развернулся и направился вместе с солдатами в лагерь. Наверное, Коленсо ошибся: возможно, девушки вовсе никуда не уходили из обоза. В таком случае Уильям разыщет их, как только войска станут лагерем на ночёвку.

Не нашёл. Зато отыскал Зеба и Коленсо. Оба клялись, что девчонки действительно ушли. Уильям упрямо расспрашивал прачек и поваров, но девушки точно в воду канули.

В конце концов Уильям принялся устало бродить по всему лагерю, разыскивая папà или дядю Хэла. Он не надеялся, что кто-то из них хоть что-нибудь знает о пропавших, но Уильяму почему-то казалось, что нельзя прекращать поиски, не обратившись к родственникам: пусть они хотя бы помогут разузнать о его подопечных. Две молоденькие девушки никак не могли обогнать армию и...

Он внезапно остановился как вкопанный прямо посреди лагеря, так что спешащим на ужин людям пришлось его обходить.

— Чёрт, — пробурчал Уильям.

Плавясь от жары и изнемогая от усталости, он даже громко выругаться не смог.

— Коленсо, леворукий ты гадёныш.

И, едва сдерживая злость, — как на себя, так и на своего конюха, — он решительно отправился на поиски Коленсо Барагваната.

Уильям сразу заметил, что мелкий засранец Коленсо — левша, потому что и сам страдал от подобного недостатка. Однако, в отличие от Коленсо, он не путал правую руку с левой и умел ориентироваться. Коленсо же не умел. Уильям бранил себя последними словами за то, что об этом не вспомнил.

— Вот грёбаный идиот, — пробормотал он, вытирая рукавом потное запылённое лицо. — Как же я мог забыть!

Как только Уильям остановился, чтобы обо всём поразмыслить, он сразу же сообразил, что двум сбежавшим девушкам не было никакого смысла двигаться впереди армии. Даже если они боялись кого-то из военных и даже если собирались добраться до Нью-Йорка, разумнее идти в другую сторону, хотя бы временно. Пусть армия уйдёт подальше, а затем они направятся туда, куда намеревались.

Уильям взглянул на солнце, краешек которого ещё висел над горизонтом, и глубоко, раздражённо выдохнул. Кем бы там ни была Джейн, дурой её точно не назовёшь. Он решил сначала найти что-нибудь на ужин, а потом уже разыскать Коленсо, но готов был поспорить, что встретит завтрашний день на дороге, ведущей назад, в Мидлтаун.

***

НЕЗАДОЛГО ДО ПОЛУДНЯ он их нашёл. Уильям увидел их первым: девушки шли по обочине дороги с узлами в обеих руках. Они тоже его заметили; услышав скрип колёс, девчонки оглянулись, но, не усмотрев ничего настораживающего, продолжили свой путь. А затем Джейн обернулась снова и, как только поняла, кого только что увидела, от страха переменилась в лице.

Она бросила один из узлов, схватила младшую сестру за запястье и стащила её с просёлка. По обе стороны от дороги простирались фермерские угодья с неогороженными полями, но в нескольких сотнях ярдов впереди виднелась довольно большая каштановая роща, и, невзирая на оклик Уильяма, девушки рванули к ней так, словно за ними гнался сам дьявол.

Не переставая глухо чертыхаться, Уильям остановил мула, отшвырнул поводья и бросился вдогонку. Но ему не удалось настичь девушек, — не помогли даже длинные ноги, — они добежали до опушки раньше.

— Стойте, Бога ради! — прокричал он. — Я вас не трону!

Услышав это, Фанни, казалось, была не прочь остановиться, но Джейн рванула её за собой, и они исчезли среди шелестевшей листвы.

Уильям фыркнул и замедлил шаг. Джейн могла что-то втемяшить себе в голову — если вообще у неё есть голова на плечах, в чём Уильям сейчас сильно сомневался, — но она не имела никакого права тащить за собой младшую сестру туда, где всего два дня назад гремели бои.

Разбитые просёлки и огромные клоки взрытой земли на израненных полях, где бежали или тащили пушки солдаты. Стоило глубоко вдохнуть, и сразу явственно ощущался смрад смерти, от которого становилось не по себе. Вонь от неубранных трупов, раздувшихся на солнце, лопающихся от газов, кишащих мухами и личинками... Уильям надеялся, что девушки не столкнутся с подобным зрелищем. Но, с другой стороны, если это произойдёт, они, скорее всего, тут же с визгом кинутся к нему в объятия.

Но в складках и неровностях рельефа могли скрываться не только мёртвые тела. Рука Уильяма непроизвольно потянулась к рукояти ножа, которого, разумеется, на поясе не оказалось.

— Твою ж мать!.. Вот дерьмо!

И, словно в ответ, из-за деревьев внезапно послышался громкий гомон. Значит, наткнулись не на мертвецов: до Уильяма донеслись мужские голоса, проклятия, уговоры и истошные вопли. Схватив упавшую ветку, он бросился в рощу, крича во всю глотку. Он слышал их, а они наверняка услышали его: тон перепалки изменился. Девушки по-прежнему визжали, но уже не так отчаянно, а мужчины... Сколько их — двое, трое? Не больше. Они взволнованно и испуганно спорили. Говорили не по-английски... Не англичане...

— Mistkerle![315] — заорал он во всё горло.

«Это же грёбаные вонючие гессенцы!»

— Feiglinge![316] Трусы-говноеды!

Послышался треск ветвей и шорох трясущейся листвы. Вглядываясь сквозь деревья, Уильям увидел, что группа людей, — судя по гвалту, девушки всё ещё были с ними, — направлялась к дороге.

Перестав вопить благим матом, он и сам тотчас изменил направление и рванул через подлесок назад к дороге, не обращая внимания на свисающие ветки и недозрелые каштаны, глухо стучавшие по голове и плечам. Вон они! Уильям увидел, как из-за деревьев появился человек и, обнаружив дорогу, сразу же бросился назад: он пытался кого-то сграбастать. Визг стал пронзительнее: мужчина, ухватив Фанни за шею, выволок из рощи спотыкающуюся девушку.

Уильям кинулся к ним со всех ног, выкрикивая бессвязные проклятия и потрясая импровизированной дубинкой. Однако гессенец, державший Фанни, должно быть, испугался человека в мундире: он тут же отпустил девочку, развернулся и быстрее зайца помчался наутёк — только пыль столбом поднялась. Пошатнувшись, Фанни упала на колени, но крови на ней не было, значит, она цела и невредима.

— Джейн! — крикнул Уильям. — Джейн! Где ты?

— Я здесь! Зде...

Её голос внезапно оборвался, но Уильям успел разглядеть, где она, — буквально в десяти футах от него, — и нырнул в ходуном ходившие кусты.

С ней были двое: один зажимал ей рукой рот, а другой изо всех сил пытался снять штык с мушкета «Браун Бесс»[317]. Пинком выбив оружие у него из рук, Уильям бросился на чужака и, сцепившись с ним, в мгновение ока очутился на земле. Этот дюжий детина, может, и не умел обращаться со штыком, но в обычной драке уж точно знал толк.

Тяжело дыша и оставляя в земле вмятины, они бешено катались по подлеску, и ветки ломались под их спинами с треском, похожим на выстрелы. Краем уха Уильям услышал, как завопил другой головорез (видимо, Джейн его укусила — умница, девочка!), но всё внимание было приковано к гессенцу, всерьёз вознамерившемуся его задушить. Уильям сумел схватить негодяя за запястья, затем, припомнив Бана Тарлетона, дёрнул врага на себя и боднул его в лицо.

Приём сработал опять: раздался ужасный хруст, горячая кровь обрызгала Уильяму лицо, и хватка противника ослабла. В голове мутилось, но юноша вывернулся из тисков врага, только чтобы оказаться лицом к лицу с другим гессенцем, которому явно удалось снять штык, ибо в кулаке он сжимал фут заточенной стали.

— На! Держи!

Джейн выскочила прямо из куста рядом с ним, — Уильям даже вздрогнул от неожиданности, — и что-то сунула ему в руку. Слава тебе, Господи, нож. Не чета штыку, но всё же оружие.

Джейн по-прежнему стояла рядом. Уильям угрожающе выставил вперёд нож, схватил её за руку и начал отступать.

Гессенец... Иисусе, уж не один ли это из тех сукиных сынов, кто пытался проломить ему череп? Он не мог сказать наверняка: перед глазами плавали мушки, а мерзавцы уже успели избавиться от приметных зелёных мундиров. «Интересно, все ли сукины дети ходят в зелёных мундирах?» — совершенно некстати подумалось ему.

Затем они выбрались на дорогу, и дело осложнилось. Уильяму показалось, что он пырнул одного из нападавших ножом, и девушки опять завизжали, а потом он обнаружил, что лежит на дороге, глотая пыль, но вскочил снова, прежде чем один из ублюдков успел пнуть его в лицо... Снова крик и цокот копыт. Выпустив руку противника, Уильям развернулся и увидел Рейчел Хантер верхом на муле. Она быстро приближалась по дороге, размахивая чепчиком, который держала за завязки, и громко звала:

— Дядя Хирам! Кузен Сет! Быстрее! Ко мне! Ко мне! На помощь!

Мул Уильяма вскинул голову от травы и приветственно проревел, заметив собрата. Судя по всему, это стало последней каплей для дезертиров: на миг ошеломлённо застыв, они повернулись и вприпрыжку помчались по дороге следом за удравшим товарищем.

Какое-то время Уильям стоял, покачиваясь и хватая ртом воздух, а потом выронил нож и резко опустился на землю.

— Что, — начал он, и явственное раздражение в голосе резануло по ушам даже его самого, — вы здесь делаете?

Рейчел оставила его вопрос без внимания. С лёгким стуком она соскочила с мула и, подведя его к повозке Уильяма, привязала к ней. Лишь затем она подошла к сидевшему на дороге Рэнсому, который вяло стряхивал грязь с коленей и проверял, целы ли руки-ноги.

— Вы случайно не видели тут двух девушек?

Чтобы посмотреть на Рейчел, Уильяму пришлось запрокинуть голову.

— Видела. Они побежали за деревья, — Рейчел кивком указала на каштановую рощу. — А насчёт того, что я здесь делаю, — я уже три раза проехала взад-вперёд по этой дороге в поисках твоего кузена, Йена Мюррея.

При этих словах девушка сурово посмотрела на Уильяма, словно тот вознамерился оспорить её заявление о родстве с Мюрреем. При других обстоятельствах Уильям мог бы и обидеться, но сейчас у него не было сил.

— Полагаю, если бы ты увидел его живым или мёртвым, то сказал бы мне?

— Да, — ответил он.

На лбу, в том месте, которым он боднул дезертира, вскочила шишка, и Уильям осторожно её потёр.

Набрав полную грудь воздуха, Рейчел шумно вздохнула, вытерла потное лицо передником и только потом надела чепец. Качая головой, она оглядела Уильяма.

— Ты настоящий петух-забияка, Уильям! — печально констатировала Рейчел. — Я замечала это в тебе и раньше, но сейчас удостоверилась окончательно.

— Петух, — холодно повторил Уильям, счищая грязь с рукава. — Вот как! Самодовольный, хвастливый скандалист, привлекающий к себе внимание любым способом. Таким вы меня считаете?

Рейчел взметнула брови. Они у неё не были классически красивыми и ровными: их кончики причудливо изгибались вверх, придавая даже спокойному лицу умный и заинтересованный вид. Когда же девушка волновалась, брови становились раскосыми, делая её взгляд жёстким и строгим. Такими они стали и сейчас, — буквально на миг. Но затем Рейчел расслабилась. Самую малость.

— Нет, — ответила она. — Ты когда-нибудь держал кур, Уильям?

— В последние годы — нет, — ответил он, изучая разодранный рукав мундира.

Под прорехой виднелась дырка на рубашке и кровавая царапина на локте. Проклятье! Один из ублюдков чуть было не отхватил ему руку штыком.

— Так или иначе, теперь я встречаю цыплят только на тарелке за завтраком. А что?

— Да ведь петух — удивительно отважное создание, — чуть ли не с укором пояснила Рейчел. — Он бросается прямо на врага, даже зная, что погибнет в бою, но таким образом даёт своим курочкам время сбежать.

Уильям вскинул голову.

— Своим курочкам? — От возмущения кровь прилила к лицу Уильяма. — Моим? — Он бросил взгляд в ту сторону, куда убежали Джейн с Фанни, затем свирепо посмотрел на Рейчел. — Неужели вы не понимаете, что это шлюхи?

Рейчел раздражённо закатила глаза. Она, чёрт возьми, посмела закатить глаза!

— Полагаю, я провела в армии побольше времени, чем ты, — Рейчел намеренно старалась смотреть на него свысока. — Я знакома с женщинами, у которых нет ни имущества, ни покровителей, поэтому им не остаётся ничего иного, как прибегать к отвратительным средствам, чтобы заработать, продавая свои тела.

— К отвратительным средствам? — повторил Уильям. — Вы понимаете, что я...

Рейчел топнула ногой и впилась в него сердитым взглядом.

— Может, ты перестанешь повторять за мной? — настоятельно потребовала Рейчел. — Я пыталась тебя похвалить, хотя, как друг, оплакивала бы твою смерть, до которой тебя точно доведёт задиристость. Шлюхи эти девушки или нет, оплачиваешь ли ты их общество, — это к делу не относится.

— Не отно... — начал было возмущённый Уильям, но оборвал себя на полуслове, пока его снова не обвинили в повторении. — Ни черта я им не плачу!

— Не относится, — подчеркнула Рейчел.

«Господи, да она сама начала повторять!» — мелькнула мысль у Рэнсома.

— В конце концов, ты поступил точно так же и ради меня.

— Ради вас... — Уильям осёкся. — Я?

Рейчел шумно выдохнула, глядя на него так, словно пнула бы его в голень или оттоптала ему пальцы, если бы не вспомнила про свои квакерские принципы.

— Дважды, — нарочито вежливо пояснила она. — Очевидно, те события были столь незначительными — или я так мало значила для тебя, — что ты и позабыл?

— Напомните же мне, — сухо попросил Уильям и, оторвав лоскут от разодранной подкладки мундира, вытер им грязь (и кровь — он увидел её сейчас) с лица.

Рейчел коротко фыркнула, но помогла ему:

— Разве ты забыл гнусное создание, напавшее на нас в том ужасном месте по дороге в Нью-Йорк?

— А, это... — Всё внутри у Уильяма сжалось от воспоминания. — Я это сделал не только ради вас. И особого выбора у меня тоже не было. Он, чёрт возьми, пытался проломить мне голову топором.

— Хм. Похоже, к тебе так и притягивает маньяков с топорами, просто рок какой-то, — нахмурилась Рейчел. — Тот мистер Баг на самом деле стукнул тебя топором по голове. Ты убил его, но ведь только для того, чтобы, чтобы защитить от подобной участи нас с Йеном. Разве нет?

— Да что вы, — немного сердито возразил Уильям. — С чего вы это взяли? Может, я просто отомстил за то, что он на меня напал?

— Может, ты и задира, но задира не мстительный, — назидательно сказала Рейчел.

Она достала из кармана платок и промокнула лоснящееся от пота лицо.

— Не поискать ли нам твоих... спутниц?

— Надо бы, — с долей смирения в голосе произнёс Уильям и повернулся лицом к роще. — Но мне кажется, они убегут, если за ними пойду я.

Нетерпеливо фыркнув, Рейчел обошла Уильяма и потопала в чащу, с шумом пробираясь сквозь подлесок, словно голодный медведь. При этой мысли юноша ухмыльнулся, но внезапный визг стёр усмешку с его лица. Уильям кинулся вслед за Рейчел, но та уже возвращалась, рывками волоча Джейн за руку и одновременно пытаясь увернуться от её бешеных ударов. Джейн отбивалась свободной рукой, стремясь ногтями располосовать Рейчел лицо.

— Хватит! — рявкнул Уильям.

Шагнув вперёд, он схватил Джейн за плечо и выдернул её из рук Рейчел. Джейн, не раздумывая, сразу же набросилась на него, но руки у Уильяма были длиннее, чем у Рейчел, и он легко удерживал девушку на расстоянии.

— Да угомонишься ты наконец? — сердито спросил он. — Никто тебя не обидит. Во всяком случае, сейчас.

Джейн застыла, тяжело дыша и широко распахнув глаза, но продолжала переводить взгляд с Уильяма на Рейчел и обратно, как загнанный в угол зверь.

— Он прав, — осторожно приближаясь к ней, подтвердила Рейчел. — Сейчас тебе ничего не грозит. Как тебя зовут, друг?

— Её зовут Джейн, — сказал Уильям, постепенно ослабляя хватку, но готовый сгрести девушку снова, если она сорвётся с места. — Фамилии я не знаю.

Джейн не убежала, но и не заговорила. Её платье было разорвано у шеи, и девушка машинально схватила оторванный край, пытаясь приладить его на место.

— Вы видели мой узел? — почти спокойно спросила она. — У меня там швейные принадлежности. Мне нужно иголку.

— Я его поищу, — успокоила её Рейчел. — Ты обронила узел в лесу?

— Фэв! — довольно резко заговорила Фанни за спиной Уильяма, и он понял, что девочка стоит там какое-то время: она уже успела пару раз его окликнуть.

— Что? — нетерпеливо спросил он, развернувшись вполоборота и пытаясь не спускать глаз с Джейн и Рейчел.

— Там индееф, — сообщила Фанни, пальцем указывая на рощу.

— Йен!

Рейчел резво, словно бекас, перебежала через дорогу и исчезла за деревьями. Уильям, с ножом в руке, поспешил за ней. В этой роще мог скрываться не один индеец, и если это не Мюррей...

Но, судя по донёсшемуся из чащи возгласу Рейчел, в котором смешались ужас и облегчение, это всё-таки был Йен.

Мюррей съёжился в бесформенную груду в густой тени у подножия большой сосны, наполовину засыпанный хвоей: очевидно, он пытался спрятаться, но, не доведя дело до конца, потерял сознание.

— Он дышит, — произнесла Рейчел, и Уильям заметил, что голос у неё прерывается.

— Хорошо, — односложно ответил Уильям.

Опустившись на корточки рядом с девушкой и собираясь перевернуть Мюррея, он положил руку тому на плечо. Казавшееся бесчувственным тело резко вскрикнуло, неистово изогнулось, и парень встал на колени, раскачиваясь и дико озираясь по сторонам. Йен схватился за плечо, которое сжал Уильям. Лишь сейчас Рэнсом увидел на руке у Мюррея полоску засохшей крови. Капли свежей стекали с обломанного древка стрелы, торчавшей из распухшей плоти.

— Йен, — позвала Рейчел. — Йен, это я. Теперь всё хорошо. Я с тобой.

Голос её звучал уверенно, но рука, коснувшаяся Йена, дрожала.

Мюррей жадно втянул воздух, и его затуманенный взор, казалось, прояснился. Он перевёл взгляд с Фанни и Джейн, зашедших вслед за Уильямом в рощу, на своего кузена и какое-то время хмуро рассматривал его лицо. Затем Йен увидел Рейчел и сразу успокоился: затих и расслабился. Он закрыл глаза и глубоко выдохнул.

— Taing do Dhia[318], — сказал он и сел на корточки.

— Воды, — потребовала Рейчел, встряхнув пустую фляжку, лежавшую на земле возле Йена. — У тебя есть вода, Уильям?

— У меня есть, — вмешалась Джейн, выйдя из ступора и нащупывая фляжку, висевшую на шее. — Думаете, он поправится?

Побледневшая от тревоги Рейчел не ответила — она поила Йена. На лице Мюррея остались следы боевой раскраски. Уильям стал с интересом их рассматривать, и на миг волосы у него на голове встали дыбом: он задумался, не убил ли Мюррей какого-нибудь британского солдата. По крайней мере, этот тип не щеголял со скальпами на поясе, — ни с британскими, ни с какими-либо другими.

Рейчел негромко разговаривала с Мюрреем, время от времени задумчиво поглядывая на Уильяма.

Он даже слегка удивился, обнаружив, что в точности знает, о чём она думает. А чему, собственно говоря, удивляться? Уильям тоже размышлял: сможет ли Мюррей ехать верхом на муле? Пешком он явно далеко не уйдёт. А если не сможет... Станет ли Рейчел убеждать Уильяма отвезти её с Мюрреем в город на повозке?

Он почувствовал, как при мысли о возвращении в Филадельфию у него ком встал в животе.

Уильям бросил взгляд в сторону Джейн — и обнаружил, что она исчезла. Как и Фанни.

Он уже почти поднялся, когда услышал протестующий рёв мула Рейчел, и через несколько секунд оказался на дороге. Он увидел, что Джейн безуспешно пытается подсадить Фанни в седло. Младшая сестра, вцепившись в щетинистую гриву мула, отважно старалась закинуть на него ногу, но мул упорно сопротивлялся, мотая головой и пятясь от Джейн, отчего ноги Фанни отчаянно и беспомощно болтались в воздухе.

Уильям в три шага добежал до девочки и схватил её за талию.

— Отпусти его, детка! — спокойно сказал он. — Я тебя удержу.

Фанни, несмотря на хрупкую внешность, оказалась на удивление тяжёлой. И пахло от неё сладко, хотя шея у девочки была немытая, а одежда — в грязи и дорожной пыли.

Уильям поставил Фанни на землю и строго посмотрел на Джейн. Та встретила его взгляд с вызовом, однако Элсмир был знаком с ней уже достаточно давно и знал, что за вздёрнутым подбородком и стиснутыми зубами скрывается страх, поэтому заговорил мягче, чем мог бы.

— Ну и куда тебе вздумалось ехать? — спросил он, стараясь не слишком обнаруживать свой интерес.

— Мне... ну, в Нью-Йорк, — ответила Джейн, но неуверенно.

Глаза у неё метались из стороны в сторону, словно в ожидании неведомой угрозы, которая вдруг даст о себе знать в мирной сельской местности.

— Без меня?! Я уязвлён, мадам, такой внезапной неприязнью к моему обществу. Умоляю, скажите, чем я мог вас оскорбить?

Джейн плотно сжала губы, но Уильям видел, что его шутливый тон отчасти успокоил её. Лицо девушки всё ещё пылало от напряжения, но дышала она ровнее.

— Полагаю, нам нужно расстаться, лорд Элсмир. — Её попытка выражаться церемонно выглядела трогательно и нелепо. — Я... мы... теперь будем путешествовать без вас.

Сложив руки на груди, Уильям прислонился спиной к повозке и снисходительно посмотрел на Джейн.

— Каким образом? — поинтересовался он. — У вас нет ни денег, ни лошади, и вы не пройдёте пешком и пяти миль, как наткнётесь ещё на кого-нибудь вроде этих гессенцев.

— У меня есть... немного денег.

Девушка провела ладонью по юбке, и Уильям в самом деле разглядел под ней оттопыренный карман. Несмотря на стремление сохранять спокойствие, кипевший в нём гнев вырвался наружу.

— Где ты их взяла? — спросил он, выпрямляясь и хватая её за запястье. — Разве я не запретил тебе заниматься проституцией?

Она резко выдернула руку и отпрыгнула на пару шагов.

— Ты не имеешь права запрещать мне делать, то, что я хочу, будь это даже последняя мерзость! — огрызнулась она, и кровь бросилась ей в лицо. — И хотя это не твоё дело, но я заработала эти деньги, не ублажая мужчин.

— А как тогда? Торгуя своей сестрой?

Джейн влепила ему увесистую пощёчину. Он знал, что не должен был так говорить. Понимая это, — а ещё из-за горящей щеки — он злился ещё сильнее.

— Стоило бы бросить вас здесь к чёртовой бабушке, ты...

— Отлично! Именно этого я и хочу! Ты... ты...

Прежде чем кто-либо из них смог подобрать подходящее выражение, из рощи появились Рейчел с Йеном. Высокий шотландец тяжело опирался на девушку. Уильям напоследок бросил на Джейн свирепый взгляд и поспешил на помощь, подставив Мюррею плечо с другой стороны. Йен на миг напрягся, противясь этому, но потом сдался: другого выхода не было.

— Что случилось? — Уильям кивком указал на обломанное древко стрелы. — Личные счёты или шальной выстрел?

В ответ Мюррей неохотно усмехнулся.

— Превратности войны... — хрипло ответил он и уселся на откинутый борт повозки.

Йен дышал, словно загнанный бык, но держался. Он мельком взглянул на Уильяма.

— А ты что здесь делаешь, afangSassunaich?[319]

— Не твоё дело! Но тебе повезло, что я здесь, — так же коротко ответил Уильям.

Он обернулся к Рейчел, приняв единственно правильное решение.

— Возьмите повозку и отвезите девушек в безопасное место.

— Это... — начала Рейчел, но, оглянувшись, вздрогнула, увидев, как Джейн и Фанни проскользнули мимо неё через дорогу и нырнули в лес. — Куда это они?

— Вот чёрт! — на ходу воскликнул Уильям, перебегая через дорогу. — Ждите здесь.

***

ДЕВУШКАМ НЕ УДАЛОСЬ от него оторваться, и они совсем не знали леса, поэтому не сумели спрятаться. Когда Фанни перелезала через бревно, Уильям схватил замешкавшуюся девочку сзади за фартук, — она вновь оказалась менее проворной, чем сестра. К его удивлению, Фанни извернулась в его руках, и сама набросилась на него, пытаясь расцарапать ему лицо и пронзительно крича:

— Беги, Двэнни, беги!

— Да хватит, в конце концов! — раздражённо воскликнул Уильям, удерживая Фанни на расстоянии вытянутой руки. — Ой! — вскрикнул он, когда Фанни вонзила зубы ему в запястье, и отпустил девочку.

Она ужом скользнула через бревно и помчалась, словно заяц, продолжая орать как резаная. Уильям погнался было за ней, а потом передумал. С одной стороны, ему ужасно хотелось их бросить, но с другой... Он вспомнил, как Мак однажды рассказывал ему о зуйках, когда они сидели возле горного озера Уотендлат, закусывая хлебом и сыром и наблюдая за птицами.

— Отвали, Мак, — едва слышно пробормотал Уильям, безжалостно прогоняя мысли и о Хилуотере, и о конюхе. Но воспоминания всё равно лезли в голову.

«Они бегают и вскрикивают, как будто ранены, видишь?» Рука Мака обнимала его, не давая слишком близко подойти к бьющей крыльями птице. «Чтобы увести тебя подальше от гнезда, чтобы ты не раздавил яйца или не причинил вреда птенцам. Присмотрись, и ты их увидишь!»

Уильям замер, переводя дух, оглядываясь вокруг медленно и осторожно, едва поворачивая голову. А вот и в самом деле «гнездо зуйка»: к несчастью для Джейн, сегодня она надела розовое ситцевое платье, и её гладкие округлые ягодицы торчали из травы в десяти футах от Уильяма, совсем как пара яиц в гнезде.

Он бесшумно и неторопливо подошёл к ней и, благородно удержавшись от сильного желания шлёпнуть её по соблазнительно оттопыренному заду, просто положил ей на спину ладонь.

— Попалась! — сказал он, — Теперь ты водишь!

Вывернувшись из-под его руки, Джейн вскочила на ноги.

— Что? — вскричала она. — Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду?!

Она смотрела на него безумными глазами и сильно нервничала, но и злилась.

— Ты никогда не играла в салочки? — опешил он, чувствуя, как по-дурацки звучит этот вопрос.

— А, — она немного успокоилась. — Ты об игре, понятно. Играла, но недолго.

Он понимал, что в борделе в салочки не играют.

— Послушай, — скупо роняя слова, начала Джейн. — Мы хотим уйти. Я... я ценю то, что ты сделал для меня... для нас. Но...

— Сядь.

Уильям заставил девушку подчиниться: он подвёл её к бревну, через которое перелезла Фанни, и надавливал Джейн на плечо, пока та наконец не села. Он уселся рядом и взял её руку в свою. Ладонь была очень маленькой, прохладной и влажной от травы, в которой Джейн пряталась.

— Послушай, — сказал Уильям твёрдо, но, как он надеялся, доброжелательно. — Я не позволю вам сбежать. И точка. Хочешь добраться до Нью-Йорка с армией — я вас туда отвезу; я уже обещал. Если же хочешь вернуться в Филадельфию...

— Нет!

Было очевидно, насколько ужаснуло её это предложение. Она отчаянно пыталась выдернуть свою руку, но Уильям не отпустил.

— Это из-за капитана Харкнесса? Из-за...

Она вскрикнула, словно пойманная в силок птица, и Уильям крепче сжал её запястье. Оно было тонким и хрупким с виду, но чувствовалось, что Джейн на удивление сильна.

— Я знаю, что ты выкрала горжет, — сказал он. — Ничего страшного. Никто этого не узнает. И Харкнесс больше тебя пальцем не тронет. Обещаю.

Как будто что-то тихо булькнуло — Джейн то ли хихикнула, то ли всхлипнула.

— Помнишь полковника Тарлетона, драгуна в зелёном мундире, который с тобой заигрывал? Он мне сказал, что Харкнесс находится в самовольной отлучке, он не вернулся в полк. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Нет, — ответила она. — Отпусти меня. Пожалуйста!

Уильям не успел ответить: из-за деревьев в нескольких ярдах от них донёсся негромкий чистый голос.

— Ты бы лутфе рафкавала ему, Двэнни.

— Фанни!

Джейн рванулась к сестре, на миг забыв, что её держат.

— Не смей!

Фанни вышла из тени, настороженная, но на удивление спокойная.

— Если не фкавэф ты, то это вделаю я, — заявила она, не сводя с Уильяма больших карих глаз. — Он не отфтанет.

Она подошла чуть ближе, осторожно, но без страха.

— Если я тебе фкаву, обефяеф не отвовить наф обватно?

— Куда обратно?

— В Филадельфию, — ответила она. — Или в авмию.

Уильям раздражённо вздохнул. Но он понимал, что девушки заговорят разве что под пытками, поэтому ему не оставалось ничего иного, как согласиться. И он похолодел, предчувствуя, что может сейчас услышать.

— Обещаю, — сказал он, но Фанни в сомнении замялась.

— Кляниф, — потребовала она, скрестив руки на груди.

— Кля... А! Чёрт. Ладно, клянусь честью.

Джейн негромко и печально хмыкнула — усмехнулась. Уильям почувствовал себя уязвлённым.

— Думаешь, у меня её нет? — с вызовом спросил он, повернувшись к ней.

— Откуда мне знать? — возразила Джейн, вскинув подбородок.

Подбородок дрожал, но она его выпятила.

— А что такое честь?

— Для вашего же блага вам лучше уповать на то, что человек чести мало чем отличается от меня, — ответил Уильям и повернулся к Фанни. — Чем мне поклясться?

— Головой вафей матуфки, — тотчас произнесла она.

— Моя мать умерла.

— Тогда отфа!

Уильям глубоко и медленно втянул воздух. «Которого?»

— Клянусь головой отца, — бесстрастно произнёс он.

И тогда они ему всё рассказали.

***

— Я ЗНАЛА, ЧТО он вернётся, — начала Джейн.

Она сидела на бревне, зажав ладони между коленями и уставившись на ноги.

— Они всегда так делают. Подонки.

Она говорила с каким-то безрадостным смирением, но губы её при воспоминании сжались.

— Им невыносима сама мысль, что ты ускользнула без... что ускользнула. Но я думала: он выберет меня.

Фанни придвинулась к сестре как можно ближе и теперь, обняв Джейн обеими руками, она уткнулась лицом в её прикрытое ситцем плечо.

— Пвофти меня, — прошептала она.

— Не за что, золотко.

Джейн похлопала Фанни по ноге, но в лице старшей сестры появилась ожесточённость.

— Ты не виновата. И никогда — никогда! — так не думай.

Горло Уильяма перехватило от отвращения при мысли, что эту красивую, с нежным, как цветок, лицом, девочку, взял...

— Её девственность стоит десять фунтов, — напомнила ему Джейн. — Миссис Эббот берегла её, ожидая кого побогаче — любителя невинных пташек. Капитан Харкнесс предложил ей двадцать.

Она впервые прямо посмотрела на Уильяма.

— Но таких денег-то у меня не было, — просто сказала Джейн. — Поэтому я попросила миссис Эббот послать нас наверх вместе. Я сказала, что со мной Фанни не станет шуметь. Видишь ли, я знала, что этот Харкнесс собой представляет. — Джейн на миг невольно поджала губы. — Он не из тех, кто сунул-плюнул — да и делу конец! Он забавляется с тобой, заставляет понемногу оголяться, и — и делать всякое-разное, — пока рассказывает всё, чем собирается с тобою заняться.

И поэтому, пока он не сводил глаз с Фанни, Джейн незаметно подошла к нему сзади с ножом, который она взяла на кухне и спрятала в складках нижней юбки.

— Я собиралась ударить его в спину, — сказала она, снова опустив взгляд. — Я однажды видела, как вот так зарезали человека. Но Харкнесс по лицу Фанни увидел, что я... Она не виновата — она ничего не могла с собой поделать, — быстро добавила Джейн. — Но он сразу обернулся, и у меня не оставалось выбора.

Она вонзила нож в глотку Харкнессу и выдернула его, собираясь ударить снова. Но этого не потребовалось.

— Всё было в крови.

Пока Джейн рассказывала, она всё больше бледнела и, не переставая, наматывала фартук на кулаки.

— Меня выввало, — деловито добавила Фанни. — Там было мефиво.

— Догадываюсь, — сухо заметил Уильям.

Он попытался не представлять себе эту сцену: горящие свечи, брызжущая кровь, перепуганные девочки, — но картина так и стояла у него перед глазами.

— Как вы сбежали?

Джейн пожала плечами.

— Это произошло в моей комнате — он запер дверь. И никто не удивился, когда Фанни начала кричать, — добавила она с горечью.

В комнате были тазик и кувшин с водой, обычные для борделя тряпки — девушки наскоро помылись, переоделись и вылезли в окно.

— Нам подвернулась попутная фермерская повозка, и... остальное ты знаешь.

Джейн на миг закрыла глаза, будто возвращаясь в памяти к «остальному», а когда открыла, подняла на Уильяма мрачный, словно затенённые воды, взгляд.

— Что теперь? — спросила она.

***

УИЛЬЯМ ЗАДАВАЛСЯ ЭТИМ вопросом последние несколько минут. Он и сам встречал Харкнесса, поэтому с большим пониманием отнёсся к тому, что сотворила Джейн, но...

— Ты это спланировала, — заявил он, пристально глядя на неё.

Джейн низко наклонила голову, распущенные волосы скрывали её лицо.

— Ты взяла нож, подготовила одежду, чтобы переодеться, ты знала, как вылезти из окна и сбежать.

— И фто? — спросила Фанни на удивление равнодушно для девочки её лет.

— Так зачем было его убивать? — спросил Уильям, обращаясь к Фанни, но продолжая внимательно смотреть на Джейн. — Вы всё равно собирались скрыться. Почему бы не улизнуть, пока он не пришёл?

Джейн подняла голову и поглядела ему прямо в глаза.

— Я хотела его убить, — сказала она совершенно трезвым голосом, от которого Уильям, несмотря на дневную жару, похолодел.

— Я... понял.

Он представил себе, как Джейн, с изящными белыми запястьями, вонзает нож в толстую красную шею капитана Харкнесса, а младшая сестра в этот момент пронзительно кричит. И вдруг среди листвы, всего в шести футах, он заметил бледное лицо Рейчел и понял, что та всё слышала.

Уильям прочистил горло.

— А, хм, как себя чувствует мистер Мюррей? — вежливо осведомился он.

Широко раскрыв глаза, Джейн с Фанни резко обернулись.

— Он потерял сознание, — ответила Рейчел.

Она смотрела на девушек так же, как и они на неё, — с неодолимым ужасом.

— У него сильно воспалилось плечо. Я пришла узнать, нет ли у тебя бренди.

Пошарив в кармане, Уильям извлёк маленькую серебряную фляжку с выгравированным гербом Греев.

— Виски подойдёт? — спросил он, протягивая спиртное.

Рейчел удивилась. Виски не пользовался популярностью, но лорд Джон всегда был к нему неравнодушен, и Уильям тоже пристрастился к этому напитку. Хотя теперь, зная правду о постыдной примеси шотландской крови в своих жилах, он вряд ли когда-либо снова решится отведать виски.

— Подойдёт, благодарю.

Рейчел постояла с фляжкой в руках, явно желая вернуться к Мюррею, но и не смея уйти. Уильям даже почувствовал, что благодарен ей за нерешительность. Он предпочёл бы не оставаться наедине с Джейн и Фанни, — или, точнее, не хотел в одиночку решать, что, дьявол их возьми, с ними делать.

Судя по всему, Рейчел верно истолковала умонастроение Уильяма, потому что, коротко бросив: «Я сейчас же принесу фляжку назад», — исчезла в направлении дороги.

Все молчали. Джейн больше не смотрела прямо в глаза Уильяму — она опять наклонила голову и сидела тихо, хотя всё снова и снова беспокойно разглаживала рукой ткань юбки на округлом бедре.

Фанни бережно гладила Джейн по макушке, абсолютно невозмутимо глядя на Уильяма. Оказалось, это действует ему на нервы.

Что ему с ними делать? Разумеется, в Филадельфию девушкам возвращаться нельзя. Внезапно ему захотелось просто бросить их на произвол судьбы, но он понимал, что это было бы подло, и отогнал эту мысль. Однако...

— Почему бы вам не отправиться в Нью-Йорк вместе с армией? — спросил он голосом, показавшимся ему самому неестественно громким и резким. — Почему вы вчера сбежали?

— О!

Джейн медленно подняла на него глаза, взгляд был немного рассеянный, словно она о чем-то мечтала.

— Я опять его видела. Драгуна в зелёном мундире. Позавчера вечером он хотел, чтобы я пошла с ним, а я отказалась. Но вчера утром я заметила его снова и решила, что он меня ищет. — Она сглотнула. — Я тебе говорила: я сразу вижу тех, кто не отступит.

— А ты очень проницательная, — Уильям не без уважения взглянул на Джейн. — Он легко не сдаётся. Значит, ты его сразу невзлюбила? — поинтересовался он.

Элсмир ни на миг не сомневался: если уж ей вздумается вновь торговать собой, его запрет её не остановит.

— Не в этом дело, — Джейн махнула рукой, отгоняя воображаемого Банастра Тарлетона, словно насекомое. — Но он приходил в бордель раньше, в прошлом году. Тогда он со мной не пошёл, а выбрал другую девушку, однако я знала: если он пробудет со мной дольше, то, скорее всего, вспомнит, почему я кажусь ему знакомой. Он так и сказал, когда подошёл ко мне в очереди за едой, — добавила Джейн, — что уже где-то меня встречал.

— Понятно.

Уильям помолчал.

— Поэтому ты хочешь попасть в Нью-Йорк, но не с армией. Верно?

Джейн раздражённо пожала плечами:

— Разве это важно?

— А почему, чёрт возьми, нет?

— Когда это было важно — чего хочет шлюха?

Она вскочила на ноги и припустила через поляну, а Уильям изумлённо уставился ей вслед.

— Что это с ней? — спросил он, оборачиваясь к Фанни.

Сомкнув губы, девочка с сомнением поглядела на него, но потом слегка пожала плечами.

— Она думает, фто ты вдаф её конфтеблю или в магиф-тат, — сказала она, слегка запнувшись на слове «магистрат». — Или, мовэт быть, авмейфким. Она ведь убила военного.

Уильям провёл рукой по лицу. Под влиянием потрясения, когда он только узнал о преступлении Джейн, у него действительно мелькнула мысль о том, чтобы передать девушку в руки правосудия. Однако эта мысль умерла, едва успев родиться.

— Я бы так не поступил, — сказал он Фанни, стараясь говорить убедительно.

Девочка скептически взглянула на него из-под ровных тёмных бровей.

— Почему?

— Отличный вопрос! — сухо заметил он. — И у меня нет на него ответа. Но думаю, он мне и не нужен.

Приподняв бровь, Уильям взглянул на Фанни, и та насмешливо фыркнула. Джейн бродила по дальнему краю поляны, каждые несколько секунд посматривая на Фанни. Её намерения были ясны, но она не хотела уходить без сестрёнки. Он был в этом уверен.

— Раз уж ты здесь со мной, — заметил Уильям, — а не там с сестрой... значит, ты не хочешь бежать и знаешь, что она не уйдёт без тебя. Ergo[320], я делаю вывод: ты не боишься, что я сдам её властям.

С глубокомысленным видом, словно умудрённая сова, Фанни медленно покачала головой.

— Двэйн гововит, что я ещё ничего не внаю о мувфинах, но я внаю.

Уильям вздохнул.

— Видит Бог, Фрэнсис, ты права.

***

ДО ВОЗВРАЩЕНИЯ РЕЙЧЕЛ они больше не произнесли ни слова.

— Я не могу его поднять, — прямо сказала она Уильяму, не обращая внимания на девушек. — Ты мне поможешь?

Радуясь возможности поразмяться, Уильям сразу же вскочил на ноги, но оглянулся на Джейн, всё так же порхающую, будто колибри, на дальнем краю поляны.

— Мы будем вдефь, — тихо сказала Фанни.

Он кивнул ей и пошёл.

Мюррей лежал на обочине дороги рядом с повозкой. Он был в сознании, но явно страдал от жара: взгляд туманился, а язык заплетался.

— Я м-гу идти.

— Чёрта с два, — кратко отозвался Уильям. — Держись за мою руку.

Он помог Йену сесть и сам осмотрел раненое плечо. Ранение само по себе не было тяжёлым: кости, очевидно, не сломаны, и крови потеряно немного. Однако плоть покраснела, опухла и уже загноилась. Уильям наклонился ближе и украдкой принюхался. Украдкой не получилось: Рейчел заметила.

— Гангрены нет, — сказала она. — Думаю, и не будет. Наверняка всё заживёт, если мы его поскорее покажем доктору. А что ты собираешься делать со своими девушками? — неожиданно спросила она.

Похоже, без толку снова заявлять, что они не его. Очевидно, всё-таки его, поскольку, по крайней мере, сейчас он несёт за них ответственность.

— Не знаю, — признался Уильям, поднимаясь на ноги.

Он поглядел на рощу, но поляна находилась достаточно далеко, и отсюда не было заметно ни мелькания одежды, ни движения.

— Они не могут ехать в Филадельфию, а я не могу отвезти их обратно в армию. Лучшее, что можно придумать прямо сейчас, — это найти им пристанище в одной из маленьких деревенек в округе и спрятать их там, пока я всё не устрою, чтобы перевезти в... в более безопасное место.

«Где бы оно, чёрт возьми, ни оказалось. В Канаде?» — бешено размышлял он.

Рейчел решительно покачала головой.

— Ты понятия не имеешь, насколько болтливы люди в маленьких местечках — и насколько быстро распространяются там новости и слухи.

Она поглядела на Мюррея: он сидел с полузакрытыми глазами, покачиваясь из стороны в сторону.

— Девушки не знают другого ремесла, — сказала Рейчел. — И для всех вокруг скоро станет очевидно, чем именно они занимаются. Им нужно не просто пристанище, а приют у людей, которые не выгонят их, как только тайна раскроется.

Голубой ситцевый чепчик, свалившийся с головы Рейчел, когда она боролась с Джейн, висел теперь у неё за плечами, и стало заметно, как побледнело её загорелое лицо при взгляде на Мюррея.

Сжав кулаки, она на миг закрыла и вновь распахнула глаза, выпрямилась во весь рост и посмотрела на Уильяма в упор.

— Где-то в двух часах езды отсюда есть небольшое поселение квакеров. Не более трёх-четырёх ферм. Я слышала о нём от одной из женщин, которая приходила с мужем в Вэлли-Фордж. Девочки будут там в безопасности хотя бы некоторое время.

— Нет! — вмешался Мюррей. — Ты не можешь...

Глаза его подёрнулись дымкой, он замолчал и оперся на здоровую руку, продолжая покачиваться. Йен с трудом сглотнул.

— Нет! — повторил он. — Это... опасно.

— Да, — согласился Уильям. — Три юных женщины на дороге, одни? И даже без пистолета, чтобы защитить себя в случае надобности?

— Будь у меня пистолет, я всё равно бы не стала из него стрелять, — довольно резко заметила Рейчел. — И даже из пушки, если на то пошло!

Мюррей засмеялся — или, по крайней мере, издал звук, который мог сойти за смех.

— Да, — выдавил он и замолчал, чтобы перевести дух, прежде чем продолжить. — Их отвезёшь ты, — сказал он Уильяму. — А я... спокойно... побуду здесь...

— Чёрта с два, как бы не так! — яростно возразила Рейчел.

Она схватила Уильяма за руку и подтащила его ближе к Мюррею.

— Посмотри на него! Скажи ему ты, если уж он отказывается верить мне.

Уильям неохотно взглянул на лицо Мюррея, бледное как мел и лоснящееся нездоровой испариной. Мухи толстым слоем облепили плечо Мюррея, а ему даже не хватало сил смахнуть их.

— Merde[321]— еле слышно пробормотал Уильям.

Затем громче, хотя так же нехотя согласился:

— Она права. Если хочешь попытаться сохранить себе руку, тебе нужно к доктору.

Очевидно, об этом Мюррей ещё не задумывался; о смерти — да, об ампутации — нет. Он повернул голову и хмуро посмотрел на рану.

— Чёрт тебя дери, — пробурчал Уильям и повернулся к Рейчел. — Ладно, — решился он. — Скажите мне, где это поселение. Я их отвезу.

Она поморщилась и, сжав кулачки, подбоченилась.

— Даже Друзья-квакеры могут плохо воспринять внезапное появление незнакомца, который просит приютить на какое-то время убийцу. Меня они знают, и я лучше тебя смогу упросить их дать девочкам кров.

Так глубоко вздохнув, что у неё заметно приподнялась грудь, Рейчел взглянула на Мюррея, а затем, повернув голову, пронзительно посмотрела на Уильяма.

— Если я займусь девушками, ты должен приглядеть за ним.

— Я должен?!

— Рейчел! — просипел Мюррей, но она не обратила на него внимания.

— Да. Нам с девушками придётся взять повозку.

Уильям тоже вздохнул, но видел, что она права.

Он также видел, чего стоило Рейчел решение спасти Джейн.

— Хорошо, — односложно ответил Уильям.

Он поднял руку и, сняв с шеи горжет, протянул его девушке.

— Отдайте его Джейн. Он может ей понадобиться, если они окажутся без поддержки.

Как ни странно, Уильяму показалось, что избавление от горжета сняло и камень с души. Даже возможность ареста, если кто-нибудь в Филадельфии его узнает, не особо тревожила.

Он собирался снять приметный мундир и жилет — придётся их где-нибудь спрятать, — когда Рейчел шагнула ближе и положила ладонь ему на руку.

— Я люблю этого человека всем сердцем и всей душой, — просто сказала она, глядя Уильяму в лицо. — И он твой родственник, как бы ты сейчас к этому ни относился. Я вверяю тебе его жизнь, позаботься о нём ради всех нас.

Уильям долго смотрел на неё, обдумывая ответ, но так ничего и не сказал, а лишь сдержанно кивнул.

— Куда мне его отвезти? — спросил он. — К моей... То есть, к леди Дж... я имею в виду, к миссис Ф... Чёрт! — запутался он, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — К его тёте?

Рейчел оторопело посмотрела на него.

— Разве ты не знаешь?! Ну, конечно, нет! Откуда тебе знать?!

Она нетерпеливо всплеснула руками, злясь на собственную недогадливость.

— Во время боя его тётю зацепило пулей. Около Теннентской церкви, где она оказывала помощь раненым.

Раздражение Уильяма тут же погасло, будто его с головы до ног окатили холодной водой и ледяная струя хлынула по жилам.

— Она умерла?!

— По милости Господа нашего, нет, — ответила Рейчел, и Уильям почувствовал, как тугой узел в груди немного ослаб. — Или, по крайней мере, была жива вчера, — хмуро поправила себя Рейчел. — Хотя пострадала очень серьёзно.

Грудь снова стиснуло.

— Она в доме Макенов в деревне Фрихолд, около шести миль в ту сторону. — Рейчел кивком указала на дорогу. — Мой брат тоже там или поблизости; там до сих пор лечат изувеченных в сражении. Он сможет обработать рану И-йена.

Впервые её голос дрогнул, когда она перевела взгляд на жениха.

Глаза у Мюррея запали и блестели от жара, но он достаточно хорошо владел собой и протянул Рейчел здоровую руку. От этого движения вес тела переместился на больное плечо, и Йен поморщился, но девушка мгновенно встала перед ним на колени и обняла его.

Уильям кашлянул и тактично отвернулся, давая им попрощаться без свидетелей. Йен и Рейчел это заслужили, что бы он сам при этом ни чувствовал.

Уильям видел много ран, от которых погибали, и решил, что шансов выжить у Мюррея не выше среднего. С другой стороны, этот малый, несомненно, грёбаный шотландец, да к тому же ещё и могавк, а оба народа славятся своей живучестью.

Уильям отошёл от дороги, и его глаз уловил, как за кустом колышется розовая ткань.

— Джейн! — позвал он. — Это ты?

— Да, — ответила она.

Выйдя на открытое место, девушка скрестила руки и вскинула подбородок.

— Что ты собираешься делать? В смысле, со мной.

— Мисс Хантер отвезет вас с Фанни в безопасное место, — как можно мягче произнес он.

Несмотря на показную браваду, Джейн напомнила ему оленёнка: блики света, проникая сквозь деревья, испещрили пятнышками её лицо и платье, отчего она казалась нереально-призрачной — того и гляди растворится в лесу.

— Когда я всё... как следует подготовлю, я вас извещу.

— Она?

Джейн метнула удивлённый взгляд на дорогу.

— Почему? Почему нас не можешь отвезти ты? Разве она не хочет остаться со своим... с индейцем?

— Мисс Хантер всё объяснит тебе по пути.

Он замолчал, не зная, что ещё добавить. С дороги доносились еле слышные голоса Рейчел и Йена Мюррея. Уильям не мог разобрать слов, но и без того было ясно, что именно они говорили друг другу. Он почувствовал слабый укол под третьей пуговицей жилета и покашлял, стараясь прогнать эту боль.

— Фпафибо, фэв! — произнёс негромкий голос за спиной, и, повернувшись, совсем рядом он увидел Фанни.

Девочка взяла его за руку, повернула ладонь кверху и легко коснулась её середины маленькими тёплыми губами.

— Я... Всегда к вашим услугам, мисс Фанни, — сказал Уильям, улыбаясь ей, несмотря ни на что.

Она с большим достоинством кивнула и зашагала к дороге, оставив его с Джейн.

Какое-то время они стояли и смотрели друг на друга.

— Я предлагала тебе гораздо больше, чем поцелуй, — тихо напомнила Джейн. — Ты не захотел. Больше мне нечем тебя отблагодарить.

— Джейн, — сказал он. — Это не... я не...

И замолчал, отчаянно сожалея, что не может ничего придумать в ответ.

— Счастливого пути, Джейн, — сказал он наконец, ощущая ком в горле. — Прощай.

### Глава 90. И мудрый сын отца признает


Иллюстрация: @kelogsloops. «Ничего не говори».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

Было совершенно очевидно, что даже такой крепкий мул, какой достался им от Рейчел, не мог везти на себе двух мужчин комплекции Уильяма Элсмира и Йена Мюррея. А хоть бы и смог, вряд ли бы им удалось двигаться быстрее, чем просто идти пешком; сошлись на том, что Йен поедет верхом, а Уильям пойдёт рядом и проследит, чтобы этот прохвост не свалился.

Мюррею удалось взобраться в седло, невзирая на то, что действовать пришлось одной рукой; другую, раненую, Рейчел наскоро забинтовала и вложила в самодельную перевязь, соорудив её из оторванного края нижней юбки. Уильям не предложил ему помощи, полагая, — и не без основания, — что такому предложению вряд ли обрадуются, а помощь отвергнут.

Наблюдая за тем, как Йен с трудом усаживается на мула, Уильям с интересом подметил, что, хотя ткань, из которой соорудили перевязь, была застиранной и выцветшей, по краю она расшита лучистыми сине-жёлтыми солнышками. Неужели у всех женщин-квакеров под строгими платьями такое очаровательное нижнее бельё?

Когда, наконец, молодые люди со всеми предосторожностями тронулись в путь, сквозь шелест листвы до них всё еще доносился звук удаляющейся повозки.

— У тебя есть оружие? — внезапно спросил Мюррей.

— Есть кое-что...

В кармане Уильяма по-прежнему был нож, который Джейн сунула ему в руку, а так как ножен не было, он просто завернул его в носовой платок. Элсмир пальцами нащупал деревянную рукоятку, гадая, не этим ли ножом девушка... Ну, конечно же!

— А у меня ничего нет. Можешь найти для меня что-то вроде дубинки?

— Не доверяешь мне? Думаешь, не смогу тебя защитить? — язвительно спросил Уильям.

Плечи у Мюррея поникли, голова подалась вперёд и покачивалась в такт шагам мула, однако, когда он повернулся и посмотрел на кузена отяжелевшими от лихорадки глазами, Уильяма поразил его ясный, бдительный взгляд.

— Ну, на тебя-то я могу положиться. А вот типам, вроде тех, с которыми ты недавно сражался, я не доверяю.

И действительно, дороги не отличались безопасностью. Осознав это, Уильям ощутил жгучий укол совести: ведь по этим самым дорогам он только что отправил трёх девушек — безоружных и беззащитных — да ещё и на ценной, запряжённой мулом повозке. «Мне следовало отправиться с ними, надо было настоять и поехать всем вместе...»

— Моя мама считает, что нет большего упрямца, чем дядя Джейми, — вполголоса заметил Мюррей, — Но, скажу тебе, квакерская барышня, вбившая себе что-то в голову, может потягаться даже с ним. Я бы не смог её переубедить — и ты тоже.

Уильям был не в настроении обсуждать любого из упомянутых Мюррем лиц или вступать в философские дискуссии об упрямстве его сородичей. Потянув за поводья, он остановил мула.

— Побудь здесь. Я поищу что-нибудь подходящее.

Элсмир уже заметил, что вдоль обочины упавших веток почти не было. Обычное дело: их никогда не оставалось после армейских фуражиров. Но чуть в стороне от дороги виднелся фруктовый сад, а за ним — фермерский дом.

Подходя к саду, Уильям понял, что через него протащили артиллерийские орудия: в земле пролегли глубокие борозды, а со многих деревьев свисали сломанные ветки, видом напоминавшие покалеченные ручища огородных пугал.

Среди уродливо змеящихся корней большой яблони скорчился мертвец, судя по замшевой охотничьей рубахе и домотканым бриджам, — американский ополченец.

— Надо бы уже давно выкорчевать это дерево, — вслух произнёс Уильям, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

От старых яблонь мало проку; через пятнадцать-двадцать лет их вырубают и сажают новые. Он отвернулся от тела, но недостаточно быстро, и поэтому увидел, как жадно жужжащее облако мухвзмыло вверх с того месива, которое осталось от лица. Уильям сделал несколько шагов в сторону, и его вырвало.

Басовито гудящие в саду осы, пожирающие сочные плоды, вне всякого сомнения, слетелись на приторный запах гниющих яблок, который заглушал ещё витавшую в воздухе горчинку чёрного пороха. Сняв носовой платок с ножа, который дала ему Джейн, и даже не поглядев, есть ли на лезвии пятна крови, Уильям сунул его за пояс. Утерев рот, он какое-то время колебался, затем подошёл к мёртвому мятежнику и прикрыл его лицо платком. Труп успели обчистить: сняли обувь и прихватили оружие.

***

— ТАКАЯ ПОДОЙДЁТ?

Уильям положил на луку седла яблоневую ветку длиной фута в три. Он обломал её с обоих концов, так что получилась вполне пригодная дубинка толщиной примерно в его собственную руку.

Мюррей словно вышел из полузабытья — медленно выпрямившись, взялся за палицу и кивнул.

— Да, сойдёт, — негромко произнёс он.

Голос его прозвучал хрипло, и Уильям пристально посмотрел на своего попутчика.

— Попей-ка лучше ещё, — сказал он, снова передавая Йену быстро пустеющую фляжку; содержимого в ней оставалось, вероятно, не более четверти.

Мюррей взял её вяло, почти безучастно и, отхлебнув, со вздохом вернул обратно.

Около получаса они двигались молча, так что Уильяму наконец-то представилась возможность поразмыслить над произошедшими утром событиями. Перевалило за полдень; солнце раскалённым утюгом давило ему на плечи. Что там говорила Рейчел? Сколько до Фрихолда? Шесть миль?

— Так ты хочешь узнать или нет? — внезапно заговорил Мюррей.

— Узнать?.. О чем?

Йен то ли хохотнул, то ли закряхтел от боли.

— Насколько ты на него похож.

Возможные ответы стремительно пронеслись в голове, сталкиваясь друг с другом, и сложились, будто карточный домик. Он выбрал первый попавшийся — самый очевидный.

— С какой стати это должно меня интересовать?

Уильям умудрился произнести это настолько холодно, что кого угодно пробрало бы до костей. Однако Мюррей полыхал таким жаром, что только квебекская вьюга могла бы его остудить.

— Меня бы заинтересовало, — беззлобно сказал Йен.

Эти слова мгновенно разрядили обстановку, не дав вспыхнуть зарождавшемуся гневу.

— Ну, это тебя, — ответил Уильям, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Может, его ты и хорошо знаешь, но обо мне не имеешь ни малейшего представления.

На сей раз точно послышался весёлый смех — хриплый и скрипучий.

— Десять лет тому назад я помог выловить тебя из выгребной ямы, — сказал Мюррей. — Тогда-то до меня и дошло, понял?

От потрясения Уильям лишился дара речи, впрочем, не насовсем.

— Что... в том месте... в горах... Во Фрейзерс-Ридже?..

Ему почти удалось выбросить из памяти то злополучное происшествие со змеёй в уборной, а вместе с ним и полное печали путешествие через горы Северной Каролины.

Приняв гнев Уильяма за смущение, Мюррей поспешил объясниться.

— Когда ты выбрался из дерьма, видок у тебя был ещё тот: синие глаза в бешенстве, на лице жажда крови — вылитый дядя Джейми в ярости.

Голова Йена опасно дёрнулась вперёд, но он удержался в седле и с глухим стоном выпрямился.

— Если собираешься упасть, сделай милость, падай на другую сторону, — нарочито вежливо попросил Уильям.

— Ммфмм...

Они прошли ещё почти сотню ярдов, прежде чем Мюррей снова очнулся и продолжил разговор, — если это вообще можно назвать разговором, — как будто и не прерывал его.

— Так что когда я нашёл тебя в болоте, то знал, кто ты. И, кстати, не припоминаю, чтобы ты тогда поблагодарил меня за спасение.

— Зато теперь ты можешь сказать спасибо мне, что я не привязал тебя ремнями к волокуше вместе с дохлой пумой и не стану тащить несколько десятков миль по грязи, — огрызнулся Уильям.

Мюррей хохотнул, слегка задыхаясь.

— Ты бы уж не преминул так сделать, будь у тебя дохлая пума.

Казалось, на то, чтобы засмеяться, ушли все его силы; он зашатался и едва не потерял равновесие, встревожив своего кузена.

— Попробуй упади, — я так и поступлю, — и не важно, с дохлой пумой или без неё, — пригрозил Уильям и, не давая Йену упасть, схватил его за бедро. Господи Иисусе! Тело полыхало; жар чувствовался даже через кожу оленьих леггинов.

Невзирая на мутный туман в голове Мюррей заметил его реакцию.

— Ты справился с лихорадкой, — сказал он, втягивая в грудь побольше воздуху, — и я смогу; dinna fash[322].

— Если этими словами ты хочешь сказать, что мне не стóит переживать о том, что ты умрёшь, — холодно промолвил Уильям, — то я и не собираюсь.

— Меня это тоже не особо волнует, — заверил его Мюррей.

Его била лёгкая дрожь, поводья болтались в одной руке, и у Уильяма закралась мысль, не хватил ли кузена солнечный удар.

— Ты дал слово Рейчел, помнишь?

— Да, - ответил Элсмир и почти нехотя добавил: — Ей и её брату я обязан жизнью так же, как и тебе.

— Ммфм, — пробормотал Мюррей, соглашаясь, и снова замолчал.

Казалось, его загорелая кожа прямо на глазах приобретала зловещий пепельный оттенок. На этот раз он не мог выговорить ни слова добрых минут пять, прежде чем снова ожил.

— А ты не допускаешь, что я многое о тебе узнал, пока ты целыми днями в лихорадке нёс бессвязную бредятину?

— Вряд ли, — ответил Уильям. — Не больше, чем я узнаю о тебе, пока довезу тебя до Фрихолда.

— А может, и больше, чем рассчитываешь... Эй, остановись. Меня сейчас стошнит.

— Тпру!

Мул послушно остановился, хотя ему определённо не нравилось то, что происходило у него за головой — в попытке отделаться от неприятных звуков и запахов, он стал заворачивать вбок, двигаясь по кругу.

Уильям дождался, пока всё закончится, и молча протянул Йену фляжку. Мюррей осушил её и вернул обратно. Рука его тряслась, и Уильям забеспокоился всерьёз.

Оба они были без головных уборов; свою шляпу Элсмир оставил в рощице, свернув её вместе с мундиром и спрятав под кустом.

— Мы остановимся, как только я найду воду, — пообещал он. — Посидишь в тени.

Мюррей не отозвался; он ещё не бредил, но, казалось, мысленно разговаривал: то ли сам с собой, то ли с невидимым собеседником.

— Может, я и не слишком хорошо тебя знаю, зато Рейчел знает.

С этим трудно было не согласиться, и Уильяма захлестнули противоречивые чувства, — стыда, гордости и одновременно злости. Да, Рейчел и её брат хорошо его знают: они спасли ему жизнь, а затем выходили; несколько недель кряду путешествовали вместе с ним, разделяя еду и напасти.

— Она считает тебя достойным человеком.

Сердце Уильяма защемило.

— Я благодарен ей за лестное мнение обо мне.

Уильям видел, что вода, которую влил в себя Мюррей, особо не помогла: глаза Йена слипались, его болтало в седле из стороны в сторону.

— Если ты умрёшь, — почти прокричал Элсмир, — на ней женюсь я.

Это сработало: веки Мюррея сразу же приоткрылись. Он даже сподобился на улыбку, хотя и весьма слабую.

— Не сомневаюсь, — ответил он. — Но знай, я не намерен умирать... К тому же, ты обязан мне жизнью, англичанин.

— Ошибаешься, долг уплачен. Я тоже спас твою чёртову жизнь: избавил вас обоих от того маньяка — Бага, кажется? Ну того, с топором, в Филадельфии... Мы квиты.

Прошла вечность, прежде чем Мюррей снова поднял голову и сказал:

— Это вряд ли.

### Глава 91. Подбивая итоги


Иллюстрация: Касаткин Николай. «Семейный портрет».

© перевод Коровина Юлия.

Джейми проводил Греев и вернулся в дом с видом мрачной удовлетворенности. Я бы рассмеялась, если бы это не было так больно, но тем не менее улыбнулась ему.

— Твой сын, твой племянник, твоя жена, — сказала я. — 3:0 в пользу Фрейзера.

Джейми удивился, но потом его лицо впервые за последние дни по-настоящему расслабилось.

— Значит, тебе лучше, — заметил он, пересек комнату и, наклонившись, поцеловал меня. — Скажи еще какую-нибудь глупость, ага?

Тяжело усевшись на табурет, Джейми облегченно вздохнул.

— Заметь, — добавил он, — я совсем не представляю, как мне тебя содержать, не имея ни денег, ни патента на чин, ни профессии. Но я смогу.

— «Не имея профессии» — скажешь тоже, — попыталась утешить я. — Назови хоть что-нибудь, чего ты не умеешь делать.

— Петь.

— О. Ладно. Кроме этого.

Джейми положил руки на колени, критически оглядывая шрамы на искалеченной правой руке.

— Сомневаюсь также, что смогу зарабатывать как жонглер или карманник. Не говоря уже о писаре.

— Тебе не обязательно писать, — сказала я. — У тебя есть печатный станок — по имени Бонни.

— Что ж, да, — признал Джейми, и его глаза даже как-то засветились. — Есть. Но Бонни сейчас в Уилмингтоне.

Мы отправили печатный станок из Эдинбурга в Америку под присмотром Ричарда Белла, который предположительно держал Бонни в доверительной собственности, пока ее истинный владелец за ней не придет.

— Мы поедем и заберем ее. А потом...

Но я умолкла, боясь сглазить будущее слишком далекими планами. Времена сейчас для всех неопределенные, и никто не знает, что принесет завтрашний день.

— Но сначала, — поправилась я и сжала руку Джейми, — ты должен отдохнуть. Ты выглядишь так, будто вот-вот умрешь.

— Нет, вот таких глупостей ты мне не говори.

Он засмеялся и одновременно зевнул, чуть не вывихнув челюсть.

— Ложись, — твердо сказала я. — Поспи. По крайне мере, до тех пор, пока не объявится лейтенант Биксби с новой партией сыра.

Армия американцев отступила в Инглиштаун, находившийся примерно в семи милях отсюда — всего в часе езды. Британцы все ушли, но, так как срок службы многих подразделений американского ополчения вскоре истекал, дороги по-прежнему были забиты людьми, идущими домой, — в основном, на своих двоих.

Джейми на удивление почти без возражений лег на свой тюфяк (хороший признак того, насколько он действительно устал) и через несколько секунд заснул.

И сама очень уставшая (я все еще была очень слаба и легко изнемогала, даже от чего-то вроде визита Греев), я легла на спину и задремала, периодически пробуждаясь от какого-нибудь звука, но Джейми спал глубоко, и мне становилось легче на сердце, когда я слышала его тихий ровный храп.

Через некоторое время меня разбудил донесшийся снизу негромкий стук в дверь. Поднимая затуманенную голову с подушки, я услышала, как кто-то прокричал: «Эй, есть кто дома?!». Я тут же полностью проснулась, потому что узнала голос.

Я быстро глянула на пол, но Джейми спал мертвым сном, свернувшись калачиком, будто ежик. С мучительной медлительностью мне удалось свесить ноги с койки. Двигаясь, словно престарелая больная черепаха, и цепляясь за спинку кровати, я сделала два шага к окну и схватилась за подоконник.

Во дворе стоял красивый гнедой мул с лежащим поперек седла полуобнаженным телом. Я ахнула и тут же согнулась пополам от боли, но подоконник не отпустила и, чтобы не закричать, сильно прикусила губу. На теле были леггины из оленьей кожи, а в длинных каштановых волосах торчала пара потрепанных индюшачьих перьев.

— Иисус Твою Рузвельт Христос, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста, Господи, только бы он не был...

Но ответ на молитву пришел прежде, чем я закончила ее произносить: дверь внизу открылась, из нее вышли Уильям и лейтенант Макен, которые сняли Йена с мула, положили его руки себе на плечи и внесли парня в дом.

Повернувшись, я инстинктивно потянулась за медицинской сумкой и чуть не упала, но успела ухватиться за спинку кровати, непроизвольно застонав. Джейми резко сел, дико озираясь по сторонам.

— Все... нормально, — сказала я, силой воли заставляя мускулы живота не двигаться. — Я в порядке. Это... Йен. Он вернулся.

Джейми вскочил на ноги, потряс головой, чтобы прояснить ее, и сразу же шагнул к окну. Я увидела, как он напрягся, и, схватившись за бок, тоже подошла. Из дома вышел одетый в грязные рубашку и бриджи Уильям; солнце рыжими отблесками играло на его темно-каштановых волосах. Он собирался сесть на мула, но миссис Макен что-то сказала ему с порога, и Уильям повернулся, чтобы ответить ей. Уверена, я не издавала ни звука, но что-то заставило его внезапно поднять глаза, и он замер. Я почувствовала, что Джейми тоже застыл, когда их глаза встретились.

Выражение лица Уильяма не изменилось, и через некоторое время он снова повернулся к мулу, сел на него и уехал. И только мгновение спустя Джейми выдохнул.

— Давай я помогу тебе лечь в кровать, — спокойно сказал он. — Мне нужно найти Дэнни, чтобы он занялся Йеном.

### Глава 92. Я не оставлю тебя одного


Иллюстрация: Логинова Аннет. «Я с тобой».

© перевод Сикунда Анастасия.

Кто-то дал ему настойку опиума, прежде чем заняться раной на плече. Опиум — странная штука. Йен подумал, что уже пробовал его раньше, — давным-давно, хотя в то время и не знал, как зелье называется. Теперь, лежа на спине, он медленно моргал, ожидая пока наркотик освободит его разум, и пытался понять, где находится и какие из видений реальны. Парень был уверен, что большая часть того, что он сейчас видел, не существовала в действительности.

Боль. Она настоящая, и ее можно использовать в качестве якоря. Боль еще не полностью исчезла — Йен осознавал ее, но как бы со стороны: будто противную грязно-зеленую нить, похожую на поток мутной воды, пронизывающий его сны. Хотя сейчас он не спал, и с каждой минутой боль становилась все более неприятной. Сфокусировать взгляд еще не получалось, но Йен заставил себя осмотреться в поисках чего-нибудь знакомого.

Он нашел это сразу.

Девушка. Милая. Черт, кто же она?

— Рейчел, — прохрипел он, и она мгновенно оставила свою работу, подойдя к нему; ее лицо выглядело обеспокоенным, но сияющим.

— Рейчел? — переспросил Йен неуверенно, и она взяла его за здоровую руку, прижимая ее к своей груди.

Вглядываясь в его лицо, девушка тихо сказала:

— Я вижу, ты очнулся. Но тебя все еще лихорадит: кожа такая горячая. Как ты себя чувствуешь?

— Увидел тебя, милая, и стало лучше. — Он попытался облизнуть сухие губы. — Может быть, найдется глоток воды?

Рейчел огорченно вздохнула из-за того, что ему пришлось просить об этом, и поспешила поднести чашку к его губам. Возможно, это было лучшее, что Йен когда-либо пробовал, подслащенное тем, что, пока он пил, Рейчел поддерживала его голову, которая сильно кружилась. Йен не хотел останавливаться, но девушка отняла чашку.

— Чуть позже дам еще, — пообещала она. — Ты не должен пить слишком много и слишком быстро, иначе тебя вырвет. Ты и так уже устроил немалое месиво из грязи и крови, — улыбнулась Рейчел.

— Ммфмм, — произнес Йен, откидываясь назад.

Он обнаружил, что был довольно чистым. Кто-то смыл остатки оленьего жира и краски, а заодно и потёки пота и крови. На его плечо наложена какая-то припарка; она пахла чем-то терпким и знакомым, но затуманенный разум Йена еще не позволял вспомнить название травы.

— Это тетушка Клэр перевязала мне рану? — спросил он.

Рейчел посмотрела на него, нахмурив брови.

— Твоя тетя больна, — осторожно сказала она. — Ты помнишь, я говорила тебе, что ее ранили — подстрелили — во время битвы?

— Нет, — ответил Йен, чувствуя пустоту и растерянность, поскольку не помнил ни последние пару дней, ни самого сражения. — Нет. Что... она в порядке?

— Дэнни вынул пулю, и твой дядя Джейми сейчас с ней. Они оба твердо убеждены, что с твоей тетей все будет хорошо.

Губы Рейчел слегка дрогнули на полпути между улыбкой и беспокойством. Йен приложил усилия, чтобы улыбнуться в ответ.

— Тогда она точно поправится, ведь дядя Джейми оч-чень упрямый человек. Можно мне еще воды?

На этот раз Йен пил медленнее и успел выпить больше до того, как Рейчел убрала чашку. Где-то неподалёку раздавался привычный звенящий шум; какое-то время Йен принимал это как слуховую галлюцинацию, оставшуюся от сновидений, но сейчас шум на мгновение прекратился, прерванный громким ругательством.

— Что... где мы? — спросил Йен, чувствуя, что снова способен видеть.

Расплывающийся взгляд убедил его, что он действительно находится в тесном коровнике: тут было свежее сено (чувствовался его аромат) и теплый запах свежего коровьего навоза. Йен лежал на одеяле, расстеленном на куче сена, а вот корова на данный момент отсутствовала.

— Это место называется Фрихолд. Битва велась неподалеку; Вашингтон и армия отступили в Инглиштаун, но многие раненые солдаты нашли приют здесь. Сейчас мы наслаждаемся гостеприимством местного кузнеца, джентльмена по фамилии Хьюэн.

— О.

Кузница. Вот откуда лязг и ругань. Йен закрыл глаза; это помогло справиться с головокружением, но тени сновидений еще мелькали у него перед глазами, и он снова открыл их. Рейчел все еще была рядом; это хорошо.

— Кто выиграл сражение? — спросил Йен.

Рейчел нетерпеливо пожала плечами.

— Поскольку никто ничего толкового по этому поводу не говорит, то победителя нет. Конечно, американцы хвастаются, что их не разбили, но британская армия тоже не потерпела поражение. Все, что меня волнует, это ты. И с тобой все будет хорошо, — ответила она и нежно положила руку ему на лоб. — Я так сказала. И я такая же упрямая, как любой шотландец, которого ты сможешь назвать, включая и себя самого.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, любимая.

Йен не хотел говорить этого, но слова казались таким знакомыми во рту, как будто он произносил их раньше.

— Что-нибудь непохожее на то, что прежде?

Рейчел поворачивалась, но остановилась с настороженным взглядом.

— Прежде? Я что-то говорил тебе, пока был...

Он пытался проиллюстрировать сказанное, взмахнув здоровой рукой, но даже она была тяжелой, словно свинец.

Рейчел закусила верхнюю губу, глядя на него.

— Кто такая Гейлис? — резко спросила она. — И что, во имя... всего святого, она сделала с тобой?

Йен испуганно моргнул, и все же испытал облегчение, услышав это имя. Да, именно она ему и привиделась... О, Иисусе. Облегчение сразу испарилось.

— Что я сказал? — осторожно спросил Йен.

— Если ты не помнишь, я не хочу напоминать тебе.

Шурша юбками, Рейчел опустилась на колени рядом с ним.

— Я помню, что случилось, я просто хочу понять, что я говорил об этом.

— Что случилось, — медленно повторила Рейчел, наблюдая за его лицом. — В твоих снах, ты хочешь сказать? Или... — она замолчала, и Йен увидел, как сжалось ее горло, когда она сглотнула.

— Скорее, и там, и там, милая, — прошептал Йен и попытался взять за ее руку. — Но я же говорил о Гейлис Абернати?

— Ты только сказал: Гейлис, — ответила девушка и накрыла его ладонь обеими руками, крепко сжав их. — Ты боялся. И ты кричал от боли, но, конечно же, тебе было больно, поэтому... но потом... это... что бы ты ни видел, это...

Румянец медленно поднялся от шеи и окрасил лицо девушки. И на короткий миг обратно впав в дремоту, Йен увидел Рейчел иначе: она показалась ему орхидеей с темной горловиной, в которую он мог бы погрузить свой... Он отбросил это видение и понял, что его дыхание участилось.

— Казалось, что ты испытывал еще кое-что, помимо боли, — сказала она, хмурясь.

— Да, так и было, — ответил он, сглотнув. — Можно мне еще воды?

Рейчел подала ему воду, но глядела пристально взглядом, давая понять, что не позволит его физическим потребностям отвлечь ее от истории.

Йен вздохнул и снова лег.

— Это было давным-давно, a nighean, и теперь не о чем переживать. Меня забрали — похитили — на короткое время, когда мне было лет четырнадцать. Я был на Ямайке у женщины по имени Гейлис Абернати, пока мой дядя не нашел меня. Это было не очень приятно, но я и не пострадал.

Рейчел выгнула изящную бровь. Йену нравилось смотреть, как она это делает, но сегодня это оказалось не так приятно, как бывало.

— Там были и другие парни, — продолжил он, — и им не так повезло.

В течение долгого времени после этого Йен боялся засыпать, потому что видел во сне их лица. Но они постепенно исчезали, и теперь он испытывал приступ вины, потому что позволил им погрузиться во тьму.

— Йен, — прошептала Рейчел и погладила его по щеке.

Когда она коснулась его небритой щетины, он почувствовал, как по челюсти и плечам приятно пробежали мурашки.

— Тебе не нужно об этом говорить. Я не хочу, чтобы ты вспоминал.

— Все в порядке, — ответил Йен и немного сглотнул. — Я расскажу тебе, но позже. Это старая история, которую тебе не обязательно слушать прямо сейчас. Но...

Он осекся, и Рейчел наморщила лоб.

— Но то, что я должен сказать тебе, милая...

И он поведал ей. Многие события двух последних дней по-прежнему казались смутными, но он ясно помнил двоих абенаки, охотившихся на него. И то, чем все завершилось в британском лагере.

Девушка молчала так долго, что Йен задался вопросом, действительно ли он проснулся и говорил наяву или все это ему приснилось.

— Рейчел? — позвал он, беспокойно ворочаясь на своей постели из колючего сена.

Дверь хлева была открыта, и внутрь проникало достаточно света, но парень не мог прочитать что-либо на ее лице. Однако Рейчел не отрывала от него своих карих глаз, и взгляд ее казался отстраненным, как будто она глядела сквозь него. Йен боялся, что именно так и было.

Он слышал, как снаружи кузнец Хьюэн ходил туда-сюда и издавал бряцающие звуки, прерываясь, чтобы грубо выругать какой-нибудь неподатливый инструмент. Йен так же слышал биение своего сердца — неприятный, резкий стук.

Наконец Рейчел встрепенулась, будто встряхиваясь ото сна, и положила руку ему на лоб. Откидывая назад его волосы, она глядела ему в глаза, а взгляд ее собственных теперь был нежным и бездонным. Девушка медленно провела большим пальцем по татуированной линии на его скуле.

— Я думаю, нам как можно скорее нужно пожениться, Йен, — мягко сказала она. — Я не хочу, чтобы ты боролся со всем этим в одиночку. Сейчас плохие времена, и мы должны быть вместе.

Йен закрыл глаза, и, казалось, весь воздух покинул его. Когда он снова вздохнул, то ощутил вкус мира.

— Когда? — прошептал Йен.

— Как только ты сможешь ходить без посторонней помощи, — ответила Рейчел и ее поцелуй был легким, словно упавший лист.

### Глава 93. Дом на Честнат-стрит


Иллюстрация: Шабат Пьер. «Особняк».

© перевод Буртан Елена, Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

Из трубы в западной части особняка курился дымок — в доме кто-то жил. Но дверь была заперта, и к тому же на засов.

— Что случилось со старой дверью? Она была зелёной, — поинтересовался Джон у Хэла, на всякий случай снова подёргав ручку.

— Постучись в эту. Вполне возможно, кто-нибудь выйдет и объяснит, — предложил Хэл.

Братья сменили военные мундиры на штатское платье, однако Хэл был заметно на взводе. Он не переставал нервничать с тех пор, как они нанесли визит генералу Арнольду.

По вполне понятным причинам генерал вёл себя сдержанно, но вежливо. Прочитав письмо от Фрейзера три или четыре раза, он согласился выдать им пропуска. Теперь Грей и Пардлоу могли остаться в городе и выяснить всё, что сочтут нужным.

— Но имейте в виду...

Даже подчеркнуто официальная манера речи губернатора не могла скрыть присущее ему высокомерие.

— ...если я услышу о вас хоть что-нибудь неподобающее, прикажу обоих арестовать и выдворить из города верхом на жерди.

— На чём? — не веря своим ушам, переспросил Хэл.

Раньше он и не слыхивал о таком исключительно американском способе дать понять гостям, что им не рады.

— На жерди, — благодушно улыбаясь, повторил Арнольд.

— Это такие длинные колья, из которых делают заборы, я правильно понимаю?

Приподняв бровь, Хэл повернулся к Джону, словно предлагая ему перевести речь какого-нибудь случайно встреченного готтентота[323]. Джон в глубине души вздохнул, но объяснил.

— Неугодную особу усаживают верхом на эту самую штуковину, — сказал он, — как на коня. Затем несколько человек поднимают оба конца жерди, шествуют с ней по улицам и скидывают седока за городом. Насколько я знаю, иногда бедолагу могут предварительно вымазать дёгтем и вывалять в перьях, хотя, как правило, результат физического воздействия жерди на организм считается вполне достаточным.

— Мошонка у вас сплющится, словно по ней потопталась лошадь, — добавил Арнольд, не переставая улыбаться. — Ну и заду не поздоровится.

— Подумать только! — вежливо произнёс Хэл.

Лицо у него раскраснелось сильнее обычного, но ничто более не выдало, насколько он оскорблён. Выдержка Хэла явно свидетельствовала о том, как важна для него их миссия. Впрочем, Грей и так об этом знал.

Воспоминания Джона прервал скрежет отодвигаемого засова. Дверь распахнулась, и на пороге с ружьем наперевес показалась миссис Фиг — экономка и кухарка Грея.

— Лорд Джон! — охнула она, с грохотом уронив оружие.

— Он самый, — ответил тот, входя и подбирая ружьё.

Он улыбнулся, чувствуя, как при виде её — солидной, опрятно одетой и, как всегда, разукрашенной лентами, — в груди разливается тепло.

— Очень рад снова видеть вас, миссис Фиг. Позвольте познакомить вас с моим братом...

— Мы знакомы, — с иронией в голосе перебил Хэл. — Как поживаете, мадам?

— Судя по вашему виду, лучше, чем ваша светлость, — миссис Фиг, прищурившись, посмотрела на герцога. — Однако, как погляжу, вы ещё дышите, — произнесла она таким тоном, словно её огорчил сей прискорбный факт, но Хэл широко улыбнулся.

— Вы успели закопать серебро? — спросил он.

— Разумеется, — с достоинством ответила экономка и, обернувшись к Джону, спросила. — Вы пришли за серебром, милорд? Я могу распорядиться, чтобы его тотчас выкопали.

— Пожалуй, прямо сейчас не стоит, — отозвался Джон.

Он огляделся, отметив отсутствие поручней у перил на верхней площадке, испачканную стену вдоль лестницы с вмятинами от ударов и...

— А что случилось с люстрой?

Миссис Фиг вздохнула и мрачно покачала головой.

— Дело рук молодого хозяина Уильяма, — ответила она. — Как он, милорд?

— Боюсь, не знаю, миссис Фиг. Я тешил себя надеждой, что он, возможно, здесь, — но, как понимаю, напрасно?

Эти слова её встревожили.

— Да, сэр. Мы не видели его с тех пор... Ну, с того дня, как вы сами куда-то запропастились.

Она окинула его пристальным взглядом, от которого не укрылись ни коротко остриженные волосы, ни поблекшие синяки, ни скромный костюм. Покачав головой, экономка снова вздохнула, но затем расправила широкие плечи, решив не предаваться унынию.

— И мы так рады видеть вас, сэр! И вашу светлость, — немного подумав, добавила она. — Присаживайтесь, а я через пару минут принесу вам по чашечке чудесного чаю.

— У вас есть чай? — просияв, спросил Хэл.

— Ящик с чаем мы закопали в первую очередь, — сообщила миссис Фиг. — Но я как раз достала плитку чая для мисс Дотти, так что...

— Дотти здесь?

— Совершенно верно, — сказала миссис Фиг, довольная, что принесла добрые вести. — Я сейчас схожу на кухню и позову её.

Этого не понадобилось: сначала стукнула открывшаяся задняя дверь, а вскоре показалась и сама Дотти. Она шла с огорода, неся полный фартук каких-то округлых плодов. Завидев отца, девушка бросилась ему в объятия, выпустив фартук, и оттуда на пол хлынул жёлто-зелёный поток кабачков.

— Папà!

На мгновение лицо Хэла полностью изменилось, озарившись нежностью и любовью. К удивлению и смущению Грея, он и сам растрогался до слёз.

Джон, моргая, отвернулся и прошёл к буфету, чтобы дать отцу и дочери возможность поговорить с глазу на глаз.

Серебряного чайного сервиза, разумеется, не было, но тарелки мейсенского фарфора стояли на своём привычном месте — на узкой полочке. Грей коснулся прохладной кромки блюдца с золочёной каймой, чувствуя себя до странности бесплотным. «И место его не будет уже знать его»[324].

Но сейчас Дотти обращалась и к отцу, и к дяде. Грей с улыбкой повернулся к ней.

— Я так счастлива, что вы оба уцелели и оба сейчас здесь!

Щёки у неё раскраснелись, глаза сияли. И сердце у Грея сжалось: он знал, что через минуту переполнявшее её счастье развеется как дым, стоит лишь Хэлу сказать, зачем они приехали в город. Но, прежде чем тот произнёс роковые слова, Дотти перехватила инициативу и завела речь совершенно о другом.

— Раз уж вы здесь... Дядя Джон, мы можем воспользоваться твоим домом? Я имею в виду — для свадьбы. Пожалуйста-пожалуйста!

— Для свадьбы? — Хэл осторожно высвободился из её объятий и кашлянул. — Для твоей свадьбы?

— Разумеется, я говорю о своей свадьбе, папà! Не глупи.

Лучезарно улыбнувшись дяде, она кокетливо положила ему на рукав ладошку.

— Можно, дядя Джон? Мы не можем пожениться в Доме собраний, но, по правилам квакеров, свадьба должна быть засвидетельствована Друзьями. И я абсолютно уверена: папà не захочет, чтобы я выходила замуж в общем зале таверны. Правда ведь? — повернулась она к Хэлу.

Тот вновь насторожился.

— Ну конечно, можно, дорогая, — ответил Джон, окидывая взглядом гостиную. — Если только я останусь хозяином этого дома до твоей свадьбы. Когда состоится церемония? И сколько свидетелей потребуется разместить?

Доротея задумалась, постукивая ногтем по зубам.

— Точно не знаю. Будет несколько Друзей, которых, как и Денни, изгнали из Собрания, когда они по соображениям совести пошли служить в Континентальную армию. И ещё несколько друзей — друзей с маленькой буквы, не сочтите это за неуважение, — если они остались в Филадельфии. И... близкие родственники?

Она снова запнулась, искоса поглядывая из-под ресниц на отца.

Джон подавил улыбку.

Хэл глубоко вздохнул и закрыл глаза, но, смирившись, тотчас открыл их.

— Да, я буду у тебя на свадьбе, — сказал он. — И Генри тоже, даже если мне придётся притащить его за шиворот. Полагаю, и миссис Вудкок придётся пригласить, — добавил он без особого энтузиазма. — Но, конечно, Адам... и... и Бен...

Джону на миг показалось, что брат сейчас всё расскажет, но Хэл решительно сжал губы. Он не смотрел на Джона, но его молчаливый посыл «Только не сейчас, ради Бога. Позволь ей ещё немного побыть в счастливом неведении» — был таким красноречивым, будто Хэл произнёс эти слова вслух.

— ...не придут. Ужасно обидно! — огорчённо произнесла Дотти и посмотрела отцу в глаза. — Жаль, что мамы не будет. Но я ей написала.

— Правда, милая? — стараясь говорить ровно, спросил Хэл. — Какая ты чуткая!

Не отводя от неё взгляда, он наклонил голову набок и чуть прищурился:

— Что-то ещё?

— Да.

Лицо её вновь вспыхнуло румянцем, и Дотти принялась рассеянно загибать одной рукой складки на фартуке.

— Ну... Ты знаешь, что Рейчел, сестра Дэнзелла, помолвлена с Йеном Мюрреем? Это племянник мистера Джеймса... Ой, нет, мы не говорим «мистер», прошу прощения... Йен — племянник Джеймса Фрейзера. Ты знаешь...

— Знаю, — перебил Хэл, не желая слушать дальнейшие уточнения. — То есть я знаю, кто он. Что ты хочешь сказать, Дотти? Говори прямо, не ходи вокруг да около.

Она фыркнула, но, судя по всему, нисколько не смутилась.

— Ну, ладно. Рейчел с Йеном хотят как можно скорее пожениться, и мы с Денни тоже. Раз уж соберутся все свидетели, почему бы сразу не сыграть обе свадьбы?

На этот раз Хэл всё же посмотрел на Джона. Тот ответил озадаченным взглядом.

— Э-э... хорошо. В таком случае гостей будет больше? Включая вышеупомянутого мистера Фрейзера? Уверен, дорогая, ты извинишь меня за то, что я его так называю. Я привык к подобным излишествам при упоминании кого-либо в обществе.

— Ну, да. Рейчел говорит, что миссис Фрейзер достаточно окрепла, чтобы завтра-послезавтра вернуться в Филадельфию. Кроме того, на свадьбе, конечно же, будут и Фергюс с женой, с Марсали. И, может быть, дети. Не знаю, есть ли у них ещё какие-нибудь друзья, которые... Не думаю, что кто-то из близких Йену могавков находится неподалёку, но...

— Один, два, три, четыре, пять...

Джон отвернулся и начал пересчитывать небольшие позолоченные стулья, аккуратно выстроившиеся в ряд вдоль обшитой деревянными панелями стены.

— Наверное, нам будет тесновато, Дотти, но если...

Миссис Фиг кашлянула, причём настолько выразительно, что все замолчали и посмотрели на неё.

— Прошу прощения, господа, — сказала она, и лёгкий румянец окрасил её круглое лицо. — Не хочу показаться назойливой или самонадеянной... Но так получилось, что я рассказала преподобному Фигу о том, что мисс Дотти и друг Дэнзелл ищут место для свадьбы.

Миссис Фиг снова откашлялась; тёмная кожа залилась таким румянцем, что экономка на удивление живо напомнила Джону раскалённое пушечное ядро. И это сравнение его весьма позабавило.

— И... ну, короче говоря, мэм и джентльмены, преподобный со своей паствой будут рады, если вы согласитесь провести церемонию бракосочетания в новой церкви, тем более что вы были так добры и внесли свою лепту в её строительство. Особой роскоши там нет, но...

— Миссис Фиг, вы чудо!

Грей крепко сжал ей руки, и от такого знака внимания она чуть не потеряла дар речи. Джон это заметил и выпустил их, но тут уже Дотти подлетела к экономке и, рассыпаясь в благодарностях, расцеловала её. Всё бы ничего, но, когда и Хэл коснулся губами руки миссис Фиг, бедная женщина едва не задохнулась. Вырвав свою руку, она торопливо удалилась, бормоча что-то несвязное насчёт чая и чудом не споткнувшись о кабачок.

— Вам можно жениться в церкви? — спросил Хэл у Дотти, как только миссис Фиг отошла подальше. — Это же не как у евреев? Нам не придётся делать обрезание только для того, чтобы поприсутствовать на свадьбе? А то ведь тогда список ваших гостей может существенно сократиться.

— О, я уверена, это не... — довольно нерешительно начала Дотти, но тут её внимание привлекло что-то за окном. — Господи, это же...

Не потрудившись закончить фразу, она бросилась к незапертой двери и распахнула её. На пороге стоял удивлённый Уильям.

— Дотти! — воскликнул он. — Что...

И только тут заметил Джона с Хэлом. По спине Грея до самого копчика пробежал озноб: он увидел, как лицо Уильяма полыхнуло молнией. По крайней мере сотню раз Джон наблюдал точно такое же выражение лица у Джейми Фрейзера, но никогда прежде — у Вилли.

Так выглядит мужчина, которому нисколько не нравится то, чем ему предстоит заняться в ближайшее время, однако он не сомневается, что эта задача ему по плечу. Усилием воли Уильям уклонился от объятий Дотти. Он снял шляпу и поклонился девушке, затем отвесил чопорные поклоны Джону и Хэлу.

— К вашим услугам, мэм. Господа.

Хэл фыркнул, оглядывая племянника с головы до ног.

Джон заметил, что Уильям одет, так же как и они с братом, в гражданскую одежду, однако хорошего покроя и качественную, — явно свою собственную.

— Позволь спросить: где тебя черти носили последние три дня?

— Не позволю, — отрезал Уильям. — А что здесь делаете вы?

— Во-первых, ищем тебя, — как можно спокойнее начал Джон, не дожидаясь, пока в разговор вмешается Хэл.

Грей успел положить охотничье ружьё на каминную полку, и, хотя Хэл мог легко до него дотянуться, у Джона были веские основания думать, что оружие не заряжено.

— А во-вторых — капитана Ричардсона. Ты давно его не видел?

Заметив удивление на лице Уильяма, Джон мысленно с облегчением вздохнул.

— Давно.

Уильям перевёл испытующий взгляд с отца на дядю.

— Вы для этого и ходили в штаб Арнольда? Искали Ричардсона?

— Да, — озадаченно подтвердил Джон. — Как ты... а! Ты следил за штабом. — Джон улыбнулся. — А я-то гадал, как тебе удалось так вовремя здесь появиться. Ты шёл следом за нами от генерала Арнольда.

Уильям кивнул и, протянув длинную руку, вытащил один из выстроенных вдоль стены стульев.

— Вот именно. Сядьте. Надо поговорить.

— Звучит довольно угрожающе, — пробормотала Дотти. — Принесу-ка я бренди.

— Будь так добра, Дотти, — отозвался Джон. — И скажи миссис Фиг, что мы бы не отказались от бренди пятьдесят седьмого года. Если его надёжно не припрятали, разумеется.

— Думаю, всё спиртное в колодце. Сейчас достану.

В этот момент появилась сама миссис Фиг с позвякивающим чайным подносом. Она извинилась за скромный фаянсовый чайник, в котором заваривался бодрящий напиток, и через несколько минут все получили по дымящейся чашке чаю и по стаканчику бренди 1757 года.

— Спасибо, милая, — сказал Хэл, принимая у дочери стакан, и многозначительно добавил. — Нет нужды тебе здесь с нами оставаться.

— А я бы предпочёл, чтобы ты осталась, Дотти, — негромко произнёс Уильям, глядя прямо в глаза Хэлу. — Думаю, ты должна кое о чём узнать.

Дотти подбирала рассыпавшиеся кабачки. Мельком взглянув на отца, она присела на оттоманку, как раз напротив кузена.

— Ну рассказывай, — просто сказала девушка.

— Ничего из ряда вон выходящего, — наигранно будничным тоном заверил её Уильям. — Недавно я обнаружил, что являюсь внебрачным сыном некоего Джеймса Фрейзера, который...

— О! — Дотти взглянула на кузена с удвоенным интересом. — А я-то думала: кого мне напоминает генерал Фрейзер! Конечно, тебя! Господи, Вилли, вы похожи как две капли воды!

Уильям опешил, но быстро взял себя в руки.

— Разве он генерал? — спросил он у Хэла.

— Был генералом, — ответил тот. — Он подал в отставку.

Уильям невесело хохотнул.

— Неужели? Ну, прямо как я.

Последовала долгая пауза. Джон аккуратно поставил чашку, и она звякнула о блюдце.

— Почему? — осторожно спросил он.

В тот же миг Хэл, прищурившись, поинтересовался:

— А ты можешь уйти в отставку, будучи формально военнопленным?

— Не знаю, — односложно ответил Уильям, очевидно, сразу на оба вопроса. — Но я это сделал. Что же касается капитана Ричардсона...

Он поведал о своей невероятной встрече с Дэнисом Рэндаллом-Айзексом на дороге.

— Или, скорее, с Дэнисом Рэндаллом, как он себя теперь называет. Вероятно, хочет откреститься от своего отчима-еврея.

— Разумно, — коротко заметил Хэл. — Я с ним не знаком. Что ещё тебе о нём известно, Уильям? И что его связывает с Ричардсоном?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Уильям.

Он допил чай и, взяв заварник, снова наполнил чашку.

— Но что-то их явно связывает. В прежние времена я бы решил, что Рэндалл работает с Ричардсоном. Или на него.

— Может, он до сих пор работает, — с лёгким раздражением в голосе заявил Джон.

В течение нескольких лет он и сам служил в разведке и предпочитал не принимать на веру слова тех, кого он подозревал в шпионаже.

Уильям на мгновение опешил, но потом нехотя кивнул.

— Допустим, — согласился он. — Но с какой стати, чёрт подери, вы оба так интересуетесь Ричардсоном?

И они ему всё рассказали.

Закончив повествование, обеспокоенный Хэл примостился на оттоманке рядом с Дотти и обнял её за вздрагивающие плечи. Девушка молча плакала, а отец промокал ей лицо своим носовым платком. Платок успел послужить парламентёрским флагом и превратиться в грязную тряпицу.

— Я в это не верю, — в шестой или седьмой раз упрямо повторил Хэл. — Слышишь, детка, совершенно не верю, и не хочу, чтобы верила ты.

— Д-да, — покорно вымолвила она. — Да, я не стану верить. О, Бен!

Надеясь как-то отвлечь племянницу, Джон снова обратился к Уильяму.

— Позволь полюбопытствовать, а тебя-то что привело в Филадельфию? Вряд ли поиски капитана Ричардсона: ведь когда ты уходил из лагеря, то ещё не знал, что он исчез.

— Я здесь по личному делу.

Тон, которым был дан ответ, пресекал дальнейшие расспросы — личное дело таковым и останется.

— И, кроме того...

На миг он сжал губы, и Джон снова испытал странное ощущение, будто на месте Уильяма оказался Джейми Фрейзер.

— Я собирался оставить здесь для тебя вот это... На случай, если ты вернёшься в город. Или попросить миссис Фиг переслать его в Нью-Йорк, если...

Не договорив, из глубины своего тёмно-синего сюртука Уильям вынул письмо.

— Но теперь в этом нет нужды, — твёрдо закончил он и убрал своё послание. — В нём лишь то, о чём я уже рассказал.

Однако скулы его порозовели; пряча глаза от Джона, молодой человек повернулся к Хэлу.

— Я съезжу и выясню насчёт Бена, — просто сказал Уильям. — В армии я больше не служу. Опасности, что меня арестуют как шпиона, нет. И мне гораздо проще путешествовать, чем вам.

— О, Уильям!

Дотти взяла у отца платок и негромко, как подобает леди, высморкалась. Она посмотрела на кузена, и её глаза вновь наполнились слезами.

— Ты и правда съездишь? Ах, спасибо тебе!

Этим, разумеется, дело не кончилось. Грей всегда знал, что Уильям упрям, — это качество он, несомненно, унаследовал от своего родного отца, — и никому, кроме Хэла, даже в голову бы не пришло спорить с юношей. Но и Хэл долго не продержался.

Когда настало время уходить, Уильям поднялся.

— Передай, пожалуйста, миссис Фиг мои самые добрые пожелания, — попросил он Джона и слегка поклонился Дотти. — До свиданья, кузина.

Джон пошёл проводить Уильяма до двери, но у порога коснулся его рукава ладонью.

— Вилли, — мягко попросил он. — Отдай мне письмо.

Впервые Уильям слегка заколебался. Он поднял руку к груди, но застыл в нерешительности.

— Я не стану его читать...Только если ты не вернешься... Но если я тебя не дождусь... Я хочу, чтобы оно у меня осталось. Я его сохраню.

Уильям со вздохом кивнул, сунул руку за пазуху и, достав запечатанный пакет, протянул его лорду Джону. Тот увидел, что Уильям не воспользовался своей печаткой, а предпочёл оттиснуть собственный большой палец, крепко прижав его к толстой блямбе горячего свечного воска.

— Спасибо, — ощущая комок в горле, вымолвил Джон. — Храни тебя Господь. Сын.

### Глава 94. В присутствии собравшихся


Иллюстрация: Макнелли Ричард. «Праздничная церковь».

© перевод Буртан Елена, а также Карпухина Елена, Коровина Юлия, Момот Валентина, Музыка Мария, Ромодина Наталья.

Скромное деревянное здание методистской церкви с простыми стеклянными окнами могло бы сойти за квакерский молельный дом, если бы не алтарь да три картины в рамах: вышитые крестиком стихи из Библии висели на одной из стен. Я услышала, как Рейчел, зайдя внутрь и оглядевшись вокруг, с облегчением выдохнула.

— Совсем без цветов? — вознегодовала миссис Фиг накануне. — Я понимаю, что должно быть скромно, но цветы создал Господь!

— Друзья не стали бы украшать молельный дом цветами, — улыбнувшись, ответила Рейчел. — Мы считаем их чем-то языческим, и они отвлекают от внутренней молитвы. Но мы у тебя в гостях, а гости не вправе указывать хозяину, что ему делать в собственном доме.

Услышав слово «языческие», миссис Фиг моргнула и протестующе заворчала, но затем добродушно сказала:

— Что ж, ладно. У милорда в саду три отличных куста роз, а в каждом городском дворе растут подсолнухи... И много жимолости, — задумчиво добавила она.

И действительно, в городе росло много жимолости, — её высаживали около уборных.

Однако из уважения к чувствам квакеров в помещении оставили только одну простую стеклянную вазу с цветами между двумя деревянными скамейками, расположенными в передней части зала. Лёгкое благоухание жимолости и бледно-пурпурных махровых роз смешивалось со смолистым ароматом разогретых сосновых досок и острым запахом чистых, но вспотевших тел.

Мы с Рейчел снова вышли наружу, чтобы присоединиться к расположившимся в тени под липой остальным участникам предстоящего действа, — этой не совсем обычной свадебной церемонии. Люди всё прибывали — по одному, по двое. Я то и дело ловила полные любопытства взгляды, направленные в нашу сторону, однако внимание привлекали не только две невесты.

— Ты выходишь замуж в... этом? — спросил Хэл, уставившись на Дотти, одетую в свое лучшее выходное платье из неброского серого муслина, украшенное лишь бантом на поясе сзади да белой ажурной косынкой, прикрывающей шею.

— Ха, — отрезала она, и, подняв ровную светлую бровь, смерила его взглядом. — Мама рассказывала мне, во что была одета, когда ты женился на ней в одной из таверн Амстердама. И про твою первую свадьбу, — бриллианты, белоснежные кружева и собор святого Джеймса не очень-то и помогли, так ведь?

— Доротея, — мягко пожурил её Дэнзелл, — не груби отцу. Ему и так со многим пришлось смириться.

Хэл, и так покрасневший от едких замечаний дочери, после слов Дэнни почти побагровел. Он с грозным хрипом втянул воздух, но смолчал. Хэл и Джон облачились в парадную форму и своей пышностью затмевали обеих невест. Мне было жаль, что Хэлу не представится возможность повести Дотти через весь храм к алтарю. Ему заранее рассказали о том, как будет проходить свадьба; выслушав и, получив от брата резкий толчок локтем по рёбрам, он только глубоко вздохнул, и заверил, что присутствие на предстоящем событии сочтёт за честь.

Джейми, в отличие от Греев, форму не надел. Увидев его в полном облачении шотландского горца, миссис Фиг — да и не только она — удивлённо вытаращилась.

— Добрый Пастырь Иудейский... — пробормотала она, поворачиваясь ко мне. — Этот мужчина вырядился в шерстяную юбку? И что это за ткань такая узорчатая? Ослепнуть можно!..

— В местах, откуда он родом, это называется Feileadh beag, - пояснила я. — А по-английски обычно используют слово «килт»... Что касается рисунка, — это шотландский тартан, у каждой семьи свои цвета.

Миссис Фиг долго смотрела на Джейми, и на её щеках заиграл румянец. Повернувшись ко мне, она уже почти собралась задать вопрос и даже открыла рот, но, поразмыслив, решительно его закрыла.

— Нет, — рассмеялась я. — Больше ничего.

Миссис Фиг фыркнула.

— В любом случае он окочурится от жары, — предрекла она. — Как и те два бойцовых петуха.

Она кивнула в сторону Джона и Хэла, исходящих потом в тёмно-красных с золотыми позументами мундирах. Генри тоже пришёл в форме, но его лейтенантский наряд выглядел гораздо скромнее. Ведя под руку Мэри Вудкок, он дерзко смотрел на отца, не позволяя тому сказать ни слова.

— Бедняга Хэл, — шепнула я Джейми, — Дети для него — сущее испытание.

— Ну, да, а у кого не так? — ответил Джейми. — Ты как, Сассенах? Что-то совсем бледная. Может, лучше зайдёшь в церковь, присядешь?

— Нет, со мной всё в порядке, — заверила я его. — Я бледная, потому что просидела взаперти целый месяц. Хорошо на свежем воздухе.

Я могла опереться на палку, да и Джейми был со мной рядом, и, если не обращать внимания на лёгкое покалывание в боку на месте шва, то чувствовала себя совсем неплохо. Я наслаждалась возможностью двигаться, хотя необходимость напялить на себя корсет и нижние юбки в такое пекло несколько омрачала удовольствие. Когда собрание начнётся и все усядутся вплотную друг к другу, наверняка станет ещё жарче: паства преподобного мистера Фига, разумеется, тоже почтит церемонию в своём храме, так что на скамьях будет не повернуться.

В церкви не было колокола, но зазвонил отбивающий время колокол собора Святого Петра, расположенный всего в нескольких кварталах отсюда. Пришло время занять свои места — мы с Джейми и братья Грей поспешили внутрь. Атмосфера наполнилась лёгким гулом негромких разговоров и любопытства, которое подогревалось не только предстоящим событием, но и видом яркой униформы офицеров Британской армии, и шотландским нарядом Джейми. Впрочем, в знак уважения к обычаям квакеров, они оставили свое оружие дома.

Интерес и разговоры разгорелись с новой силой, когда зашёл Йен. Он надел новую миткалевую рубашку — белую, с фиолетовыми и синими тюльпанами, леггины из оленьей кожи, набедренную повязку и мокасины. На руке Йена красовался браслет-вампум из белых и голубых ракушек, и я почти не сомневалась, что сделала его Вакьотейеснонса, — Работающая Своими Руками, — индейская жена Йена.

Я услышала, как Джон прошептал Хэлу:

— А вот и шафер, собственной персоной...

Не обращая ни малейшего внимания на вызванный им переполох, по пятам за Йеном шествовал Ролло. Йен бесшумно опустился на одну из двух скамеек, поставленных в передней части церкви, и оказался лицом к прихожанам. Ролло сел у его ног, лениво почесался, а потом улёгся и, часто дыша, принялся лениво-оценивающе озирать толпу желтоватым взглядом, будто прикидывая, насколько окружающие пригодны в пищу.

Зашёл Дэнзелл. Он выглядел немного бледным, но твёрдо прошагал к скамейке и сел около Йена. Доктор поприветствовал собрание улыбкой, и многие что-то бормотали или улыбались ему в ответ. У Денни было два костюма; сегодня он надел свой лучший — тёмно-синий, из шелковистого тонкого сукна, с оловянными пуговицами. Хантер, ниже Йена ростом и не так ярко разодетый, нисколько не проигрывал своему диковинно наряженному без пяти минут зятю.

— Ты не заболела, милая? — обратился Джейми к Рейчел. Она зашла вместе с Дотти, но обе задержались у стены.

Белая как полотно, Рейчел вцепилась руками в ткань юбки; и только сияющие глаза неотрывно смотрели на Йена. Он тоже не отводил от неё взгляд, вложив в него всю любовь своего сердца.

— Нет, — прошептала Рейчел. — Пойдём, Дотти.

Она протянула руку, и девушки прошли ко второй скамье, сев рядышком. По щекам Дотти разлился румянец, но голову она держала высоко. Всё так же неотступно вглядываясь в Йена, Рейчел сложила руки на коленях. Я почувствовала, как Джейми выдохнул с еле заметным облегчением и немного расслабился. Дженни, сидевшая по другую руку от брата, вытянула шею, огляделась вокруг и удовлетворённо улыбнулась.

Наряд для своей невестки она сшила собственноручно. Гардероб Рейчел изрядно поизносился за последние напряженные месяцы, превратившись в непригодные лохмотья. И сама отдавая предпочтение скромной одежде, Дженни определённо знала, как выгодно подчеркнуть фигуру. Платье из бледно-зелёного ситца с мелким узором из вьющихся виноградных лоз изумрудного цвета, сидело на девушке как влитое. С рассыпавшимися по плечам блестящими волосами глубокого каштанового цвета и огромными карими глазами Рейчел казалась мне диковинным лесным духом — древесной нимфой.

Только я собралась поделиться с Джейми своей причудливой фантазией, как преподобный мистер Фиг прошествовал к алтарю и, развернувшись, с улыбкой обратился к пастве.

— Благослови вас Господь, братья и сёстры, собравшиеся в этом месте, и в этот час, — произнёс он, и в ответ послышались сердечное «Благослови тебя, брат» и сдержанное «Амэн!»

— Что ж, начнём, — он посмотрел на Йена и Денни, перевёл взгляд на девушек, затем на прихожан, — Мы собрались здесь, дабы присутствовать при вступлении в брак. Но поскольку семейный союз заключают леди и джентльмены, принадлежащие к Обществу Друзей, свадебная церемония будет отличаться от тех, что вы видели раньше, и пройдёт так, как это принято у квакеров. Я позволю себе рассказать, как именно.

По залу пробежал шумок любопытствующих предположений и догадок, который преподобный остановил одним взмахом руки. Мистер Фиг, маленький, щеголевато одетый в чёрный сюртук с высоким белым воротником, обладал сильным авторитетом, и все как один повернулись к нему, ожидая дальнейшего объяснения.

— Нам выпала честь принимать у себя собрание — так Друзья называют своё богослужение. А свадьба — обычная часть такого собрания. Для бракосочетания не нужен пастор или священник; леди и джентльмен просто... берут друг друга в супруги, когда чувствуют, что пришло время сделать это.

Его слова вызвали удивление, — и даже некоторое неодобрение, и я увидела, как вспыхнуло лицо Дотти. Мистер Фиг, всё так же улыбаясь, взглянул на девушек, потом снова обратился к прихожанам.

— Думаю, лучше кому-то из наших Друзей-квакеров рассказать о сути их встреч. Я уверен, что они знают об этом больше меня.

Он выжидающе повернулся к Дэнзеллу Хантеру, но поднялась Рейчел. Она заговорила, и не видевший её мистер Фиг вздрогнул от удивления. Все засмеялись.

— Доброе всем утро, — заговорила Рейчел мягким чистым голосом, когда смех улёгся. Благодарю вас всех за то, что вы пришли. Ибо Господь сказал: «Где двое или трое собрались во Имя Мое, там и Я с ними». Вот и вся суть собраний Друзей: Господь среди нас и внутри нас. — Она немного развела руки и продолжила: — То есть, мы встречаемся, чтобы услышать друг друга и увидеть свет внутри нас. Когда Дух сподвигает нас высказаться, тогда мужчина или женщина обращается ко всем.

— Или поёт, если хочется, — вставила Дотти, с улыбкой глядя на Джона.

— Или поёт, — улыбнулась Рейчел, соглашаясь. — Но и молчания мы не боимся, потому что громче всего Господь говорит в тишине наших сердец.

Закончив, она невозмутимо опустилась на скамейку.

Начавшееся было оживлённое шарканье и переглядыванье уступило место выжидательной тишине, которую прервал Денни. Он неторопливо, но решительно поднялся и начал:

— Я весьма тронут и хотел бы поблагодарить всех за доброе отношение к нам. Меня и мою сестру изгнали из Собрания за моё намерение служить в Континентальной армии. По этой же причине нас не допустили на Собрание Друзей в Филадельфии.

Он посмотрел на Рейчел сквозь поблёскивающие стёкла очков.

— Это мучительно для Друга, — продолжил он тихо. — Встречи Друзей — то место, где, радуясь, пребывают наши жизни и души. А когда квакеры вступают в брак, то все без исключения собравшиеся должны его одобрить и засвидетельствовать событие: лишь тогда община поддержит их союз. По моей вине сестра лишилась такого одобрения и поддержки, и я молю её о прощении.

Рейчел совсем не по-женски фыркнула.

— Ты следовал голосу своей совести, и, если бы я сочла, что ты не прав, я бы об этом сказала.

— На меня возложена обязанность заботиться о тебе.

— Ты и заботился! — возразила Рейчел. — Разве, глядя на меня, скажешь, что я голодаю? Или мне нечем прикрыть тело?

Лёгкое оживление всколыхнуло публику, но никто из Хантеров этого даже не заметил.

— Я лишил тебя дома и Собрания, которое опекало тебя, и заставил последовать за мной в мир насилия, в армию, полную жестоких людей.

— Думаю, это можно сказать и обо мне, — прервал его Йен и прокашлялся. Он посмотрел на остолбеневшего мистера Фига, затем на затаивших дыхание людей на скамьях. — Вы знаете, сам я не из квакеров. Я шотландский горец и могавк, а в жестокости им нет равных. И если уж совсем начистоту, я не должен жениться на Рейчел, и её брат вправе запретить мне это.

— Хотелось бы посмотреть, как у него получится запретить мне... Да и у тебя тоже, Йен Мюррей, — вмешалась Рейчел.

Сжав кулаки на коленях, она сидела как натянутая струна.

Казалось, Дотти находила этот разговор забавным; я видела, как она изо всех сил старалась не засмеяться. Кинув искоса взгляд на скамью впереди, точно такое же выражение веселья я увидела на лице у Хэла.

— Ну, это из-за меня ты не можешь выйти замуж как полагается, на Собрании, — запротестовал Йен.

— Ты виновен не больше меня, — поморщился Денни.

— Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa[325], — пробормотал Джейми прямо мне в ухо. — Как думаешь, может надо сказать, что это я во всём виноват — оставил Йена у могавков, и вообще, подавал ему плохой пример?

— Только если твой дух сподвигает тебя, — сказала я, не отрываясь от разворачивающегося действия. — Но я лично советую тебе и твоему духу не встревать.

Миссис Фиг, напротив, не собиралась оставаться в стороне. Она громко прочистила горло и начала:

— Простите, что вмешиваюсь, но из всего сказанного я поняла: вы, Друзья, считаете, что женщина и мужчина равны, верно?

— Да, так и есть, — одновременно подтвердили Рейчел и Дотти, и все опять рассмеялись.

Миссис Фиг зарделась, как спелая черносливина, но не потеряла самообладания.

— В таком случае, — продолжила она, — если эти леди желают выйти замуж за вас, джентльмены, почему вы считаете себя вправе отговаривать их? Или вы сами в чём-то сомневаетесь?

Присутствующие женщины одобрительно загомонили, и Денни, всё ещё стоящий перед собранием, изо всех сил старался сохранять самообладание.

— «У него есть член?» — послышался громкий шёпот с отчётливым французским акцентом, а вслед — смущённое хихиканье Марсали. — «Если члена нет, жениться нельзя!..»

Я тоже вспомнила необычную свадьбу Фергюса и Марсали на Карибском берегу и, чтобы не прыснуть со смеху, закрыла рот кружевным носовым платком. Джейми затрясся, едва сдерживая хохот.

— У меня действительно есть сомнения, — с глубоким вздохом сказал Дэнзелл. — Нет, — поспешно добавил он, взглянув на Дотти, — Я уверен в том, что желаю взять в жёны Доротею, — также, как и в чистоте своих намерений по отношению к ней. Мои сомнения, — как, вероятно, и у друга Йена, — хотя я не должен говорить за него, — совершенно иного рода. Это значит, что я... или, может быть, мы... чувствуем себя обязанными рассказать о наших слабостях и недостатках как... как мужей... — Сказав это, он впервые тоже покраснел. — Чтобы Доротея и Рейчел... имели возможность... принять правильное... э-э...

— Чтобы понимали, во что они ввязываются? — завершила за него миссис Фиг. — Ну, доктор Хантер, это правильная мысль.

— Друг, — пробормотал он.

— Друг Хантер, — чуть закатив глаза, поправилась она. — Но я вот что скажу: во-первых, ваша юная леди, скорее всего, знает о вас больше, чем вы сами. — Опять зазвучал смех. — А во-вторых, вот вам мнение женщины, у которой есть кой-какой опыт. Вступая в брак, никто не имеет ни малейшего представления, что его поджидает после.

И всем своим видом давая понять, что закончила, она под одобрительный гул вновь уселась на скамью.

Сидевшие рядком в левой части церкви несколько мужчин принялись переглядываться, затем послышалась приглушённая возня. Я видела, как эти мужчины вместе с женщинами, — по всей вероятности, их жёнами, заходили в зал. По внешнему виду они ничем не отличалась от других прихожан — работников и торговцев, но, судя по тому, что женщины отделились и проследовали в правую часть церкви, они были квакерами. Я видела, что к этому моменту мужчины пришли к некоему молчаливому соглашению, и один из них встал.

— Моё имя Уильям Спрокетт, — официально представился он и прокашлялся. — Мы здесь для того, чтобы высказаться в поддержку друга Хантера. Ибо мы тоже принадлежим к тем квакерам, что последовали зову своей совести и присоединились к мятежу и другим деяниям, которых в обычной жизни Друзья стараются избегать. И вследствие этого... нас исключили из Собрания.

Он в замешательстве нахмурился, очевидно, не зная, как продолжить. На другой половине поднялась маленькая одетая в жёлтое женщина и звонко произнесла:

— Мой муж пытается донести до вас, друзья, что, если мужчина не следует своему внутреннему зову, то он и не мужчина вовсе. Жить с совестливым человеком не всегда бывает удобно, но это отнюдь не делает его плохим мужем.

Она улыбнулась мистеру Спрокетту и села.

— Да, — с благодарностью подхватил мистер Спрокетт, — как великодушно заметила моя жена, то, что мы стали солдатами и пошли воевать, не мешает нашему браку. Вот почему мы все пришли, — он широким жестом обвёл своих спутников и их жён, сидевших по другую сторону от прохода, — чтобы засвидетельствовать и одобрить твой брак, друг Хантер.

— А мы поддерживаем твоё замужество, Доротея, — добавила миссис Спрокетт, кивая, — И твоё, Рейчел.

Пока шло обсуждение, Денни Хантер продолжал стоять.

— Я... благодарю вас, друзья, — произнёс он и сразу же опустился на скамью, а за ним, чуть помедлив, присел и Спрокетт.

В церкви воцарилось молчание, и какое-то время доносились лишь приглушённые звуки с улицы. Иногда кто-то покашливал или прочищал горло, но потом опять все затихало. Джейми накрыл мою ладонь своей, и наши руки переплелись. Кончиками пальцев я чувствовала биение его пульса, твёрдые кости фаланг и суставов. Его измученная правая рука, отмеченная шрамами самопожертвования и труда несла знаки моей любви, вынужденно жестокого лечения, полного боли и отчаяния.

Кровь от крови моей, плоть от плоти моей...

«Интересно, — размышляла я, — присутствуя на чужом бракосочетании, вспоминают ли свои свадьбы те, кто оказался несчастлив в семейной жизни? Потому что те, кто счастлив, всегда вспоминают...»

Дженни склонила голову, мыслями погрузившись в себя, но её лицо казалось спокойным и даже умиротворённым; думала ли она о Йене и о том дне, когда шла с ним к алтарю? Да, в глубине души она была там: чуть отвернувшись и едва касаясь скамейки рукой, она улыбалась призраку, сидевшему рядом с ней.

Хэл и Джон расположились перед нами чуть наискосок, — я краем глаза видела их лица, — такие похожие, и в то же время такие разные. У обоих было по два брака.

Я слегка оторопела, вспомнив, что во второй раз Джон был женат на мне, потому что сейчас он ощущался совершенно чужим, и наша совсем короткая совместная жизнь представлялась в таком далёком прошлом, что стала почти нереальной. А ещё... ещё был Фрэнк.

Фрэнк. Джон. Джейми. «Искренние намерения? Одних только искренних намерений мало...» — думала я, вглядываясь в молодых людей, сидящих на скамейках перед алтарём. Они не смотрели друг на друга: потупившись, изучали свои сомкнутые руки, уставились под ноги или просто сидели с закрытыми глазами. Возможно, каждый из них сейчас осознавал, что, как сказала миссис Фиг, брак состоит не столько из ритуалов или слов, сколько из совместного бытия.

Из задумчивости меня вывело движение: Денни встал и протянул руку Дотти. Она поднялась навстречу как завороженная и, сжала его ладони своими, — так утопающий хватается за соломинку.

— Ощущаешь ли ты Божественное присутствие, Доротея? Ясно ли тебе общее настроение собрания? — спросил он мягко и после её утвердительного кивка продолжил. — Перед лицом Господа нашего и наших друзей, собравшихся здесь, я беру тебя, Доротея, в жёны, обещая с Божьей помощью быть тебе любящим и преданным супругом, пока смерть не разлучит нас.

Лицо её сияло, когда она отвечала ему тихо, но очень отчётливо:

— Перед лицом Господа нашего и наших друзей, собравшихся здесь, я беру тебя, Дэнзелл, в мужья, обещая с Божьей помощью быть тебе любящей и преданной супругой, пока смерть не разлучит нас.

Я услышала, как Хэл, слегка всхлипнув, перевёл дыхание, и церковь взорвалась аплодисментами. Денни посмотрел на окружающих в некотором смятении, но затем расплылся в ослепительной улыбке и, взяв за руку радостную Дотти, повёл её через весь зал к последнему ряду у выхода из церкви, где они и сели, тесно прижавшись друг к другу.

Гул голосов, громкие вздохи и тихие смешки... И вот в церкви вновь всё замерло. Но нет, эта тишина не выражала раздумья и размышления, — ожидание, смешанное с неясным беспокойством, дрожало в воздухе. Теперь всё внимание обратилось на Йена и Рейчел: они больше не глядели друг на друга, а склонили глаза долу.

Йен вздохнул так, что его услышали даже в самых дальних уголках, затем поднял голову и, вытащив нож из пояса, положил его на скамью рядом с собой.

— Что ж, мой черёд... Рейчел знает: я уже был когда-то женат на женщине из клана Волка племени Канъен`кехака. Есть что-то общее в том, как женятся могавки и квакеры. На церемонии мы сидели рядом, а все остальные напротив нас, и наши родители — её и мои, то есть те, кто принял меня в свою семью, — рассказывали о нас, расписывая наши положительные качества... Ну, то, что знали, конечно, — добавил он извиняющимся тоном.

По залу прокатился смех.

— Невеста держала на коленях корзину с фруктами, овощами и другой едой: она обещала заботиться обо мне и кормить меня тем, что растёт у неё на полях. А я... — Йен сглотнул и, наклонившись, положил руку на свой нож. — У меня был нож, и лук, и шкуры пойманных мной выдр. И я пообещал охотиться и дарить ей меха добытых мною животных, чтобы согревать её. И все решили, что мы должны стать мужем и женой... и мы стали.

Йен замолчал, кусая губы, потом прокашлялся и продолжил.

— Но могавки не соединяют свои жизни навсегда: двое остаются вместе, пока этого хочет женщина. Моя жена решила расстаться со мной, — не потому, что я плохо с ней обращался или причинял боль... нет... На то были другие причины.

Он снова прочистил горло и прикоснулся к украшению из ракушек на руке.

— Мою жену звали Вакьотейеснонса, что значит, Работающая Своими Руками, и она сделала этот браслет для меня в знак своей любви.

Длинные загорелые пальцы нащупали тесёмки, и лента связанных вместе ракушек легко скользнула вниз, скатившись на ладонь.

— Я снимаю его с себя как доказательство того, что я пришёл сюда как человек, не связанный более никакими узами: моя жизнь и сердце принадлежат только мне. И я надеюсь, что сегодня мне будет позволено отдать их навсегда.

Йен опустил на скамейку бело-голубые ракушки, и они тихонько звякнули. На мгновение задержав на них пальцы, он убрал руку.

Я прислушалась. Хэл дышал ровно, с едва уловимой хрипотой, а Джейми — сипло, будто проталкивая воздух через сжатое спазмом горло.

Я почти растворилась в густой, застывшей атмосфере церкви, осязая призрачное марево, сотканное из сентиментальности, сочувствия, сомнений, понимания... Ролло тихонько зарычал и молчаливо замер у ног своего хозяина, бдительно поведя вокруг жёлтыми глазами.

Мы ждали. Рука Джейми непроизвольно дёрнулась в моей, и я взглянула на него. Он плотно сжал губы и, не отрываясь, смотрел на Йена. Я чувствовала, что мой муж уже был готов встать и высказаться в защиту своего племянника, убеждая прихожан — и Рейчел — в добродетельности и достоинствах характера Йена. Джейми поймал мой взгляд и, слегка тряхнув головой, вопросительно повёл подбородком в сторону Рейчел. Слово было за ней, если только она захочет говорить.

Рейчел, без кровинки в лице, застыла как камень. Она не отрывала от Йена горящих глаз. Но молчала.

Плоть замерла — движение происходило в глубине; я видела, как некое внутреннее озарение пробежало по её лицу, и даже тело, казалось, распрямилось и обрело опору. Она вслушивалась.

Мы вслушивались вместе с ней. И тишина начала таять, исподволь превращаясь в свет.

В воздухе появился... даже не звук, а еле заметный трепет, — и вынырнувшие из безмолвия люди принялись оглядываться. Колибри — крошечная ало-зелёная птичка, залетевшая в открытое окно, — появилась сперва как неясное пятнышко и промелькнула между передними скамейками, порхая над коралловыми соцветиями жимолости.

Церковь встрепенулась в едином выдохе: решение собрания стало очевидным.

Йен поднялся, и Рейчел подалась ему навстречу.

Кода[326] в размере 3/2


ДЭНЗЕЛЛ И ДОРОТЕЯ


Иллюстрация: Джиротто Уолтер. «Поцелуй меня».

Это был самый замечательный званый вечер в жизни Доротеи Жаклин Бенедикты Грей. Она танцевала на балах с графами и виконтами в лучших залах Лондона, вкушала изысканные лакомства — от золочёных павлинов до начинённой креветками форели, плывущей по искусно приготовленному морю из заливного, откуда вздымался вырезанный изо льда Тритон, потрясающий копьём. А наряды Доротеи были такими роскошными, что мужчины, завидев её, только диву давались да в изумлении поднимали брови.

Её молодой муж изумления не выказывал. Стоя на другом конце зала, он так пристально вглядывался в неё сквозь оправленные в сталь очки, что, казалось, взгляд его прожигал до кожи, и даже скромное нежно-серое платье не было тому помехой. У Дотти мелькнула мысль, что она вот-вот лопнет от счастья и тысячей кусочков разлетится по всему залу таверны «Белый Верблюд». А случись такое, вряд ли хоть кто-то заметит почку или желчный пузырь, валяющиеся под ногами: в комнату набилось множество людей, и все они пили, говорили, пили, пели и опять пили.

И ей подумалось, что пара человек запросто могла бы сбежать с этой чудесной вечеринки, — никто и не хватится.

Она с трудом пробиралась к Дэнзеллу сквозь разделявшую их толпу, — гости наперебой стремились их поздравить, — но Дэнни протянул ей руку, и через пару мгновений они выбрались наружу. Стоя под ночным небом в тени молитвенного дома анабаптистов, который располагался рядом с таверной, они целовались и смеялись как полоумные.

— Пойдём домой прямо сейчас, Доротея? — переводя дыхание спросил Дэнни. — Ты... готова?

Она не только не отстранилась от него, но прижалась ещё сильнее, сдвинув ему очки, и с наслаждением вдохнула запах его тела, аромат мыла для бритья и накрахмаленного белья.

— Мы и вправду теперь женаты? — прошептала она. — И я действительно твоя жена?

— Женаты. Ты моя жена. — Хрипотца в его голосе выдавала волнение. — А я твой муж.

Ей показалось, он хотел придать своим словам торжественности, но по его лицу расплылась улыбка неудержимой радости, и Дотти снова залилась смехом.

— Мы не сказали «одна плоть», когда произносили клятву. — Она отступила на шаг, но всё так же крепко держала Дэнни за руку. — Но ты ведь согласен, что в сущности это так? По большому счёту?

Поправив очки на переносице, Дэнзелл одарил жену сосредоточенным сияющим взглядом. Затем коснулся пальцем её груди и произнёс:

— Очень на это надеюсь, Доротея.

***

ЕЙ И ПРЕЖДЕ доводилось у него бывать. Сначала как гостье, потом как помощнице; она часто сопровождала Дэнни и перед тем, как отправляться на вызовы, Дотти собирала корзинку с перевязочными материалами и мазями. Но сейчас всё было по-другому.

Второй этаж здания за день накалялся на солнце так, что дышать становилось невозможно, и Дэнни заранее распахнул все окна, нимало не переживая ни о летающих насекомых, ни из-за того, что по соседству находится мясная лавка. Лёгкий ночной бриз, проникавший внутрь, охлаждал воздух и, как парное молоко, мягко и влажно овевал кожу. Мясные запахи из лавки начисто исчезли: их перебил ночной аромат садов у Бингэм-Хаус, расположенных в двух улицах отсюда.

Дэнни заранее убрал всё, что напоминало бы о его профессиональной деятельности, пламя зажжённой им свечи безмятежно высветило просто обставленную, но удобную комнату. Два небольших кресла с подголовниками расположились у камина, на столике между ними лежала книга.

Через распахнутую дверь виднелась застеленная свежим бельём кровать: аккуратно накрытая стёганым покрывалом, с соблазнительно взбитыми белыми подушками, она так и манила к себе.

Выпила Дотти совсем мало, но кровь бурлила в её теле, как вино. Она испытывала необъяснимую робость и на миг остановилась на пороге, словно ожидая приглашения войти. Дэнни зажёг ещё две свечи, обернулся и посмотрел на застывшую в нерешительности жену.

— Иди ко мне, — мягко сказал он, протягивая ей руку, и Дотти зашла.

Они долго, до истомы, целовались, руки медленно блуждали по телам, освобождая их от тесноты одежды. Её рука как бы невзначай скользнула вниз и прикоснулась к выпуклости под тканью бриджей. У Дэнни перехватило дыхание; он собрался что-то сказать, но Дотти его опередила.

— Одна плоть, — напомнила ему жена, улыбаясь и накрывая ладошкой то самое место. — Я хочу увидеть твою половину.

***

— ТЕБЕ УЖЕ ДОВОДИЛОСЬ это видеть, — сказал Дэнни. — Я уверен. Во-первых, у тебя есть братья. Ну и, конечно... когда ты ухаживала за ранеными...

Обнажённые, они лежали на кровати, и Дотти ласкала обсуждаемый объект, который казалось, в полную силу наслаждался уделяемым ему вниманием. Дэнни забавлялся с мочками её ушей, и волосы струились меж его пальцев.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я делала нечто подобное с кем-либо из моих братьев, — ответила Дотти, с удовольствием вдыхая его запах. — А раненые обычно не в том состоянии, чтобы их мужские достоинства рассматривали или оценивали.

Дэнни чуть кашлянул и не то, чтобы смущённо заёрзал, а только слегка потянулся.

— Полагаю, ты позволишь мне полюбоваться твоим телом, — сказал он, — если рассчитываешь, что сегодня я смогу сделать тебя своей женой.

— О! — Дотти посмотрела на его член, потом, преисполненная удивления, на себя. — Что... что ты имеешь в виду? Почему бы ты не смог?

— А!

Денни выглядел довольным, — а без очков совсем молодо, — и, не скрывая нетерпения, соскочил с кровати и устремился в соседнюю комнату; в отблеске свечи промелькнули упругие бледные ягодицы.

К полному изумлению Дотти, он вернулся с книгой, которую она заметила на столике ранее, и протянул ей изобилующий закладками том. Он открылся в её руках, демонстрируя изображения мужского тела в поперечном разрезе и его интимных органов на разных стадиях полового возбуждения.

Дотти в недоумении посмотрела на Дэнни.

— Я думал... Я знаю, ты девственница... Я не хочу, чтобы ты испугалась или оказалась неподготовленной, — он зарделся как роза.

Ей хотелось смеяться до слёз, но вместо этого она тихо закрыла книгу и ладонями обняла его лицо.

— Ты тоже девственник, Дэнни? — нежно спросила она.

Под её пристальным взглядом он покраснел до ушей, но глаз не отвёл.

— Да. Но... я знаю, как это делается. Я ведь доктор.

Это было уже чересчур, и она всё-таки засмеялась; поначалу сдавленно захихикала, но потом, не выдержав, к ней присоединился и Дэнни, и уже через несколько секунд, они, обнявшись, упали на кровать и затряслись в безмолвном веселье. Иногда кто-то из них повторял, прыская: «Я ведь доктор», — и это вызывало новые приступы хохота.

В какой-то момент она оказалась под Дэнни, — лёжа на спине, тяжело дыша; скользкие их тела блестели пóтом. Дотти подняла руку, коснулась его поросшей тёмными волосками груди, и под взъерошенными курчавинками кожа Дэнни покрылась мурашками. Дотти дрожала, но не от страха и не от смеха.

— Ты готова? — шёпотом спросил он.

— Одна плоть, — прошептала она в ответ.

И они стали одной плотью.

***

СВЕЧИ ПОЧТИ ДОГОРЕЛИ, и нагие силуэты на стене едва двигались.

— Доротея!

— Наверное, тебе лучше помолчать, — сказала она, отстранившись от него, чтобы заговорить. — И не отвлекай меня: я никогда раньше такого не делала.

И, прежде чем он смог произнести хотя бы слово, она продолжила волнительно-возбуждающие действия. Дэнни застонал — не смог удержаться — и в беспомощной нежности положил руки ей на голову.

— Это называется фелляция, ты знал о таком? — осведомилась она, прерываясь на мгновение, чтобы сделать вдох.

— Знал... Но как... То есть... О, Господи!..

— Что ты сказал? — в свете догорающей свечи было видно, как разрумянилось её прекрасное лицо, влажные губы ярко алели...

— Я сказал — О, Господи...

Скрытая полумраком, она просияла счастливой улыбкой и продолжила с ещё бóльшим пылом; тень Дэнни на стене затрепетала.

— Хорошо, — торжествующе хихикнула она и наклонилась, чтобы своими острыми белыми зубками сокрушить его окончательно.


ЙЕН И РЕЙЧЕЛ


ЙЕН СТЯНУЛ С неё платье — зелёная ткань слабо зашелестела, и Рейчел хорошенько тряхнула головой: шпильки разлетелись в разные стороны, с лёгким звоном падая на пол. Рейчел улыбнулась мужу, её темные локоны влажными волнами устремились вниз, а Йен засмеялся и вынул из волос ещё несколько закрученных проволочек.

— Думала, умру, — сказала она, запуская пальцы в копну волос, которую Дженни накануне вечеринки в таверне «Белый Верблюд» уложила в причёску. — Шпильки искололи всю голову, а в корсете ни вдохнуть, ни выдохнуть. Освободишь меня от него... муж мой?

Рейчел повернулась спиной к Йену, поглядывая на него через плечо искрящимися от смеха глазами.

Он не думал, что это возможно — ещё больше тронуть его чувства или возбудить тело, но одно только слово «муж» сделало и то, и другое. Йен обнял жену за талию, — Рейчел пискнула, — и развязал узел на корсаже. Затем легонько прикусил ей шею сзади и Рейчел запищала громче, забилась у него в руках, а он зажал её и со смехом продолжал распускать шнуровку. Тонкая, как ивовое деревце, и такая же гибкая, Рейчел вертелась, норовя ускользнуть, и эта шутливая борьба ещё больше распаляла Йена. Если бы не самообладание, он уже пригвоздил бы её к кровати, и будь прокляты и чулки, и корсет, и сорочка.

Но он умел владеть собой и позволил ей вырваться, спустил с её плеч бретельки, потом стащил через голову и сам корсет. Рейчел снова отряхнулась, приглаживая сверху донизу влажную сорочку, потом выпрямилась, прихорашиваясь перед ним. Сквозь мягкую ткань просвечивали её отвердевшие соски.

— Я помогла тебе выиграть пари.

Она провела рукой по изящной синей атласной ленте, которая стягивала горловину сорочки, и колыхнула подолом, расшитым голубыми, жёлтыми и розовыми цветами.

— Как ты узнала? — Йен потянулся к ней и обеими руками сжал прикрытый одной лишь тонкой материей зад. — Господи Иисусе, у тебя такая аппетитная круглая попка...

— Богохульствуешь в нашу брачную ночь?

Но он знал, что ей приятно.

— Это не богохульство, а благодарственная молитва. Кто рассказал тебе о пари?

Фергюс поспорил с ним на бутылку портера, что у квакерской новобрачной будет самое простое полотняное белье. Когда они бились об заклад, Йен не знал наверняка, но надеялся на то, что Рейчел принарядится, и не из тщеславного желания покрасоваться перед всем миром, а чтобы порадовать мужа.

— Джермейн, конечно. — Ответно улыбаясь, она точно так же обняла его ягодицы. — А твоя и не маленькая, и не круглая, но тоже хороша. Помочь тебе с застёжками?

Йен видел, что Рейчел этого хотелось, поэтому позволил ей опуститься на колени и расстегнуть застёжки, которыми штанины прикреплялись к ремню. Склонившись, она усердно принялась за дело, и, глядя на тёмную взъерошенную макушку, Йен поддался внезапному порыву и осторожно коснулся её головы; исходящее от жены тепло вызывало желание притронуться к её коже.

Леггины упали на пол, Рейчел поднялась и начала целовать Йена, поглаживая рукой его отвердевший член, будто ненароком про него вспомнив.

— У тебя там такая нежная кожа, — сказала она, прильнув к его губам. — Как бархат.

Её ласки не были робки, но едва ощутимы; Йен опустил руку и, туго обхватив её пальцы своими, показал, как надо действовать.

— Мне нравится, когда ты постанываешь, Йен, — прошептала Рейчел, прижимаясь всем телом и лаская гораздо смелее.

— Я не стону.

— Нет, стонешь.

— Это я вздохнул... Погоди... Мне нравится... но... иди-ка сюда.

Сглотнув, Йен подхватил её — она чуть слышно шаловливо ахнула — и в два шага добрался до кровати. Затем бросил на постель — Рейчел вскрикнула громче — и, упав рядом, сгрёб её в охапку. Какое-то время они дурачились: хихикали, бессвязно лопоча, сплетались телами и увёртывались друг от друга, пока наконец Рейчел не стащила с него миткалевую рубашку, не дав снять свою, и теперь её сорочка болталась на талии, обнажая тело сверху и снизу.

— Я победила, — заявила Рейчел.

Вильнув бёдрами, она стянула измятую сорочку через ноги и пинком отбросила её в сторону.

— Ты уверена, а?

Он склонился над ней, захватывая сосок ртом. Рейчел охнула от удовольствия и вцепилась ему в волосы. Йен слегка боднул её под подбородок, опустил голову и стал посасывать сильнее, по-змеиному двигая языком.

— Мне нравится, как стонешь ты́, Рейчел. — Он прервался, чтобы вдохнуть и довольно осклабился. — Хочешь, заставлю тебя кричать?

— Да, — выдохнула она и прикрыла рукой свой влажный сосок. — Пожалуйста.

— Погоди чуток.

Йен приподнялся над ней, давая себе отдышаться и позволяя воздуху охладить их разгорячённые тела: в маленькой комнате было жарко. Потянувшись, Рейчел дотронулась до его груди и провела большим пальцем по соску — острое ощущение тотчас отозвалось внизу, в его возбуждённой плоти.

— Позволь мне, — тихо сказала Рейчел.

Привстав, она рукой обняла его за шею и нежно прильнула к соску губами.

— Ещё, — прохрипел Йен, прижимаясь к ней всем телом. — Сильнее. Зубами.

— Зубами? — осеклась Рейчел, отпуская его.

— Зубами, — подтвердил он, и, почти не дыша перекатился на спину, увлекая её за собой.

Она перевела дыхание и наклонилась, волосы разметались по его груди.

— Оу!

— Ты сам сказал зубами. — Рейчел выпрямилась и с тревогой взглянула на него. — О, Йен, прости. Я не хотела сделать тебе больно...

— Я... ты и не... да, сделала... но... Я хочу сказать, сделай так ещё раз, а?

Она непонимающе посмотрела на него, и ему пришло в голову, что, когда дядя Джейми советовал не торопиться и быть нежным со своей девственницей, он имел в виду не только то, что нужно как можно осторожней лишить её невинности.

— Иди ко мне, mo nighean donn, — сказал он, укладывая жену рядом с собой.

Сердце его гулко билось, тело обливалось по́том. Убрав волосы у неё с виска, он ткнулся ей носом в ухо.

— Не будем спешить, ладно? А позже я покажу тебе, как ласкать зубами.

***

К НЕМАЛОМУ УДИВЛЕНИЮ Рейчел, Йен просто пылал в её руках; от него исходили ароматы вина и виски, и терпкий дух мужского тела, — отдалённо напоминавший о скунсе, но гораздо приятнее, — и Рейчел, погрузившись лицом ему в подмышку, с удовольствием вдыхала исходящий от мужа запах. Она всё так же обжимала ладошкой его член... Но любопытство пересилило, и она подалась дальше; двигаясь наощупь, пальцами зарылась в густые заросли волос на лобке. Когда она горстью накрыла мошонку, Йен резко выдохнул, а Рейчел спрятала улыбку у него плече.

— Ты же не возражаешь, Йен? — прошептала она, перекатывая в ладони его очаровательно округлые яички.

Ей не раз приходилось видеть мошонку, — обвислую и морщинистую. Она не вызывала у неё отвращения, но и не порождала особого интереса. Эта же была чудесной — тугой от напряжения, с шелковистой кожей, такой горячей на ощупь. Осмелевшими пальцами Рейчел пробиралась всё ниже, опускаясь промеж его ног.

Рука на её плече сжалась, но Йен не остановил Рейчел, напротив, немного раздвинул ноги, позволяя познавать своё тело. Ей сотни раз приходилось подтирать мужские зады, и мельком подумалось, что далеко не все мужчины держат это место в опрятности... Но его курчавые волосы были такими чистыми, что бёдра её сами собой подались вперёд, а кончиком пальца она робко проскользнула между его ягодиц. Он дёрнулся, непроизвольно напрягся и задрожал — Рейчел застыла в недоумении. Йен трясся в беззвучном смехе.

— Тебе щекотно? — спросила она, приподнявшись на локте.

Мерцающий свет единственной свечи плясал по его лицу, заострял тени на впалых щеках, искорками отражался в глазах; он улыбался ей.

— Ну, можно сказать и так.

Йен грубовато провёл рукой по её спине, ухватил сзади за шею, и, не сводя глаз с Рейчел, медленно покачал головой. Его не стянутые завязкой волосы заколыхались тёмными волнами.

— Я тут весь из себя такой... пытаюсь не спешить, стараюсь быть нежным... а в ответ ты хватаешь меня за причинное место и суёшь мне пальцы в задницу!

— Я делаю что-то не так? — чуть растерянно спросила она. — Я не хотела быть... э-э... слишком бесстыжей.

Йен притянул её себе и крепко обнял.

— Со мной ты не можешь быть слишком бесстыжей, милая, — зашептал он ей прямо в ухо, проводя рукой по её спине — всё ниже, и... ниже.

У Рейчел перехватило дыхание.

— Ш-ш, — еле слышно отозвался он и его рука медленно — очень медленно — потянулась вниз. — Я думал, тебе будет страшно, в первый-то раз... Но тебе ни капельки не страшно, а?

— Я боюсь. Уж-жасно...

Её распирало от смеха, но голос не смог скрыть правду, и Йен это почувствовал. Рука его замерла. Откинувшись назад, он искоса на неё посмотрел.

— Да неужели?

— Ну, не то чтобы совсем ужасно... Но... — Она сглотнула, внезапно сконфузившись. — Просто... это так чудесно. Но я знаю, что, когда ты... когда мы... Ну, я знаю, в первый раз будет больно... И я немного боюсь, что... Знаешь, я не против заниматься тем, чем мы сейчас занимаемся, но... я бы хотела поскорее покончить с той, необходимой частью, чтобы я об этом не переживала.

— Покончить, — повторил он.

Краешек рта дрогнул в полуулыбке, но рука по-прежнему ласково придерживала её поясницу.

— Ну, тогда...

Йен опустил вторую руку и осторожной ладонью накрыл её между бёдер.

Она была там совсем мокрой и очень скользкой — с тех пор как он снял с неё платье, она увлажнилась ещё больше. Пальцы его двигались: один, потом второй, — дразня, играя, и... и...

Ощущение, известное ей и прежде, но гораздо более мощное, накрыло внезапно, и Рейчел полностью отдалась наслаждению.

Покоряясь чувственной волне, она истомно затрепетала. Всем телом. Йен притронулся к ней лёгким поцелуем.

— Много времени не потребовалось, правда? — пробормотал он. — Возьмись за меня руками mo chridhe[327], да покрепче.

Он двигался над ней, проворный, как большой кот, жарко проскользнул между её ног, — неспешно, но неотступно. Слишком настойчиво. В попытке уклониться, Рейчел инстинктивно сжалась, но её плоть была приветственно взмокшей; впрочем, никакое сопротивление не остановило бы Йена.

Она почувствовала, как ногтями впилась ему в руки, но пальцы не разжала.

— Тебе больно? — тихо спросил он и застыл; погрузился в неё на всю глубину, пугающе переполняя.

«Что-то порвалось», — подумала она; внутри немного саднило.

— Да, — сказала Рейчел, чуть дыша, — но я... не против.

Йен медленно наклонился и легонько коснулся губами её лица, носа, век, всё время остро ощущая, как заполнил — собой — её лоно.

Выждав совсем немного, он подался назад и снова вперёд. В её слабом, почти бесшумном возгласе послышалась боль, и то ли протест, то ли одобрение... Сочтя это за согласие, Йен задвигался быстрее.

— Не волнуйся, малышка, — сказал он, переводя дыхание, — Я тоже долго не продержусь. Только не сейчас.

***

РОЛЛО ПОХРАПЫВАЛ В углу; из-за жары он лежал на спине, поджав лапы, будто жук.

Исходивший от Рейчел её собственный сладковато-мускусный запах смешивался с другим, остро-терпким, животным — по-видимому его семенем. Йен зарылся в неё лицом и глубоко вдохнул слегка солоноватый привкус крови, который напомнил ему вкус свежевыловленной форели, слегка прихваченной на огне, — розовая скользкая плоть, нежная и горячая во рту. Рейчел удивлённо встрепенулась и выгнулась под ним, но он только крепче обхватил её, бормоча что-то невразумительно-успокаивающее.

Он запустил руки ей под бёдра и в полудрёме подумал, что это сродни рыбалке. Поначалу, только угадывая лоснящиеся тёмные очертания в глубине, осторожно забрасываешь наживку... Рейчел резко втянула воздух... Затем рыба клюёт... Внезапное изумление... И, наконец, когда туго натягивается леска, приходит неистовое осознание, что ты и рыбина так сосредоточены друг на друге, как будто нет ничего важнее на свете...

— О, Господи, — еле слышно произнёс он, чувствуя пустоту в голове, ощущая только слабые движения тела Рейчел, её руки на своей голове, её запах и вкус...

Она что-то шептала, совсем невнятно, и её нежность захлестнула Йена.

— Я люблю тебя, Йен...

И не было в мире никого, кроме неё...


ДЖЕЙМИ И КЛЭР


Иллюстрация: Гиачетти Сильвия. «Отдаю тебе тело мое».

Жёлтый свет низко висящего полумесяца просачивался между деревьями, тускло мерцая в тёмных стремительных водах реки Делавэр. Была поздняя ночь, свежий ветерок с реки приятной прохладой касался лиц и тел, разгорячённых танцами, обильной едой, выпивкой, теснотой, в которой сотня, а то и более возбуждённых людей вместе провели последние шесть или семь часов.

Обе парочки молодожёнов сбежали с вечеринки довольно рано: Дэнзелл и Дотти скрылись совсем незаметно, а Йен и Рейчел — под громкие грубоватые советы и намёки веселящихся на свадьбе гостей, заполнивших зал таверны. Отсутствие молодых не помешало празднованию, — наоборот, веселье безудержно понеслось дальше: гости пили, не отвлекаясь на бесконечные свадебные тосты.

Распрощавшись с братьями Грей, мы ушли сразу после полуночи. Пиршество устраивал Хэл — отец одной из невест. Он сидел в кресле у окна, дыша чуть с присвистом из-за дыма, и был совершенно пьян. Однако ему достало сил подняться и склониться над моей рукой.

Сквозь шум затихающей вечеринки я прислушалась к его хриплому дыханию.

— Вам пора домой, — не удержалась я. — Спросите Джона, может, у него найдется ещё марихуана. И если есть, то покурите. Вам станет легче.

«И не только в физическом плане», — подумала я.

— Благодарю вас за добрый совет, мадам, — сухо сказал он.

Спохватившись, я припомнила наш последний разговор, при котором я окуривала его дымом марихуаны: тогда Хэл не находил себе места, тревожась о своём сыне Бенджамене. Если и он подумал об этом, то предпочёл промолчать, — просто поцеловал мне руку и кивнул Джейми на прощанье.

Джон находился около брата почти весь вечер и сейчас, когда мы прощались, тоже стоял позади Хэла. На какое-то мгновение наши глаза встретились, и Джон улыбнулся, однако не шагнул ко мне, не взял за руку: рядом был Джейми. «Увижу ли я кого-нибудь из них снова?» — промелькнуло у меня в голове.

Мы не вернулись в печатную мастерскую, а направились к реке: гуляя и наслаждаясь свежим ночным воздухом, болтали о молодожёнах и волнительной суете прошедшего дня.

— Думается, их ждёт не менее захватывающая ночка, — заметил Джейми. — Полагаю, наутро девчушки будут совсем разбитыми, бедняжки.

— Достаться может не только девчушкам, — возразила я, и Джейми игриво хмыкнул в ответ.

— Ага. Может, ты и права. Помню, на следующий день после свадьбы, когда я проснулся, поначалу не мог сообразить, с кем это я сражался накануне. А потом, когда увидел тебя рядом, сразу всё и прояснилось.

— Однако, твой пыл это ни капли не умерило, — заметила я, обходя едва заметный на тропинке булыжник. — Помнится, на следующее утро кое-кто довольно грубо меня разбудил.

— Грубо? Да я был оч-ч-чень нежен. По крайне мере, намного нежнее, чем ты со мной, — ухмыляясь, добавил он. — Я так и сказал Йену.

— Ты рассказал об этом Йену?

— Ну, понимаешь... Он пришёл за советом, и я...

— За советом? Йен?

Я совершенно точно знала, что Йен начал свою сексуальную жизнь в четырнадцать лет с проституткой такого же возраста в одном из борделей Эдинбурга и с тех пор не останавливался. Помимо его индейской жены из племени могавков, у него было ещё по крайней мере полдюжины любовных связей, о которых я знала наверняка; уверена, имелись и другие, мне неизвестные.

— Ну, да. Он хотел спросить, как обращаться с Рейчел, чтобы ей понравилось, — она ведь девственница. Ему в диковинку, — криво усмехнулся Джейми.

Я засмеялась.

— Ну, тогда у них будет интересная ночка!.. У всех.

И я рассказала Джейми о просьбе Дотти, о том, как позже к нам присоединилась Рейчел, и о нашем спонтанном сеансе добрачного консультирования.

— Что ты им сказала? — явно забавляясь, фыркнул он. — Ты постоянно заставляешь меня произносить «О, Господи», Сассенах, и чаще всего — совсем не в постели.

— Ну, а что я могу поделать, если тебе так нравятся эти слова. — ответила я. — Да и в постели ты их частенько произносишь. И в нашу брачную ночь ты их повторял. Многократно. Я всё помню.

— Ну, совсем неудивительно, Сассенах, учитывая, что именно ты вытворяла со мной в ту ночь.

— И что же я вытворяла? — возмутилась я. — Что, чёрт подери, такое я с тобой делала?

— Ты кусала меня, — тут же нашёлся Джейми.

— Да ну? Не было такого! И в какие такие места я тебя кусала?

— В разные, — уклончиво ответил он, и я ткнула его локтем. — А! Если хочешь знать, ты укусила меня за губу, когда я тебя целовал.

— Я такого не припоминаю, — возразила я, уставившись на него.

Черты лица Джейми еле угадывались в темноте, но в отражавшемся от воды лунном свете резко выделялся его профиль с прямым носом.

— Я помню, что ты долго меня целовал, когда пытался расстегнуть пуговицы на платье. Но я абсолютно уверена, что тогда тебя не кусала.

— Верно, — задумчиво произнёс он и, едва касаясь, пробежал рукой по моей спине. — Это было позже. Я уже сходил за едой и вином, а Руперт и Мурта успели надо мной поизгаляться. Я знаю точно, ведь потом я глотнул немного вина и заметил, как обожгло ранку на губе. А пил я уже после того, как снова уложил тебя в постель, — наверняка тогда ты меня и укусила.

— Ха! — сказала я. — К тому времени ты бы уже ничего и не заметил, даже если бы я откусила тебе голову, как самка богомола. Возомнил, что знаешь всё на свете. Задрал нос и кое-что пониже.

Джейми обнял меня рукой за плечи, притянул поближе и зашептал прямо в ухо:

— Так из-за тебя и задралось-то, a nighean. И именно ты ничего не замечала. Ну, кроме того, что происходило у тебя между ног.

— Довольно сложно было остаться равнодушной к тому, что ты проделывал, — нарочито чопорно отозвалась я.

Джейми хохотнул и, остановившись под деревом, схватил меня в охапку и поцеловал. Губы его были чудесно мягкими.

— Ладно, не стану отрицать, — ты научила меня любовным утехам, Сассенах, — пробормотал он, — и с ролью наставницы справилась мастерски.

— Ты всё хватал на лету, — сказала я. — Несомненно, у тебя врождённый талант.

— Если бы этому надо было специально учиться, Сассенах, человечество давно бы уже вымерло.

Джейми снова поцеловал меня, долго не отпуская.

— Как думаешь, Дэнни знает, что надо делать? — спросил он, оторвавшись от моих губ. — Он такой целомудренный молодой человек.

— О! Уверена он обладает нужными знаниями, — запротестовала я. — В конце концов, он же доктор.

Джейми цинично ухмыльнулся.

— Ага. Время от времени он мог встречаться с проституткой, хотя, учитывая профессию Дэнни, вряд ли это он посещал её, скорее, она — его. Кроме того...

Джейми придвинулся ближе и, запустив руки в прорези для карманов на моей юбке, крепко и интригующе сжал мой зад.

— Разве в ваших медицинских колледжах учат, как раздвигать ляжечки своей жены и вылизывать её от копчика до пупка?

— Я не учила тебя этому!

— Конечно, нет. А ведь ты тоже доктор, так?

— Это... это не имеет никакого значения. Ты что, пьян, Джейми?

— Не знаю, — сказал он, смеясь. — Но я уверен, что ты пьяна, Сассенах. Идём-ка домой, — прошептал он, наклоняясь ниже и проводя языком по моей шее. — Я хочу, чтобы ты заставила меня сказать «О, Господи».

— Это... это можно устроить.

Пока мы гуляли, я немного остыла, но последние пять минут распалили меня, как свечу, и если раньше я просто хотела прийти домой и снять корсет, то теперь засомневалась, смогу ли дождаться, пока мы туда доберёмся.

— Ладно, — сказал он, вытаскивая руки из моей юбки. — А потом поглядим, какие слова заставлю тебя сказать я, mo nighean donn.

— Посмотрим, заставишь ли ты меня сказать «Не останавливайся!»

## ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. Связующие узы

### Глава 95. Тело электрическое


Иллюстрация: Родригес Кальзадо Эдуардо. «Вместе».

© перевод Селина Юлия.

Редондо-Бич, штат Калифорния

5 декабря 1980


Если бы не марки, она бы ни за что не поехала на почту. Можно было прикрепить письма к своему почтовому ящику, чтобы их забрал почтальон, или опустить в ящик на углу, когда они с детьми поехали на пляж посмотреть на пеликанов. Но ей нужны были марки, и еще куча дел требовала ее внимания: заверить документы у нотариуса, сделать ксерокопии, подать налоговую декларацию...

— Вот «гэ», — пробормотала Бри, выходя из машины, — чертово слово на букву «гэ!»

После этих слов тревога и подавленность чуть отступили. Это и правда нечестно! Кому, как не матери маленьких детей, так необходимо время от времени крепко выругаться?!

Возможно, стóит попробовать взять на вооружение мамино «Иисус твою Рузвельт Христос». Джему еще не было четырех, когда он пополнил этим выражением свою коллекцию ненормативной лексики, а потом научил ему Мэнди. Эта фраза не должна их покоробить.

В прошлый раз было не так тяжело. «Хотя нет, — поправила она себя, — было сложнее в самом важном вопросе. Но эта... эта... эта прорва выматывающих мелочей: собственность, банковские счета, договоры аренды, уведомления...» Брианна с раздражением пролистала пачку запечатанных конвертов, лежащих у бедра. В какие-то дни у нее появлялось желание взять Джема и Мэнди за руки и не уйти, а убежать сквозь камни, при этом не испытывая ничего, кроме облегчения, оттого, что бросит здесь всё это чертово Имущество.

В первый раз у нее не было столько Имущества. И, конечно, ей было кому его доверить. Сердце слегка сжалось при воспоминании о том дне, когда она заколотила гвоздями крышку упаковочного ящика, в котором находились вещи, относящиеся к скромной истории ее семьи: фамильное столовое серебро и собрание сочинений отца, кабинетные фотографии родителей ее матери, мамина фуражка Королевского сестринского корпуса королевы Александры времен Второй мировой войны, еще хранившая слабый запах йода. А еще очень тяжело было написать сопроводительную записку Роджеру: «Однажды ты сказал, что... у каждого должна быть история. Здесь находится моя».

Бри была почти уверена, что больше никогда не увидит Роджера, — не говоря уж о серебре.

Крепко зажмурившись, она снова открыла глаза и с такой силой пихнула дверь почтового отделения, что та с грохотом врезалась в стену, а люди у окошек обернулись и уставились на вошедшую. Покраснев, Брианна взялась за дверную створку и с преувеличенной осторожностью закрыла ее, а затем пошла по залу, мягко ступая и стараясь ни на кого не смотреть.

По одному опуская в прорезь ящика письма, она испытывала какое-то мрачное удовлетворение оттого, что избавляется от очередного утомительного дела. Когда просто отправляешься в прошлое, бросив все, — это одно, а если думаешь, что однажды можешь вернуться и тебе снова понадобятся всё это Имущество, или твои дети вернутся без тебя через двадцать лет... Бри сглотнула. Как говорил ее отец, — это совсем другое дело. Она не могла просто бросить все на дядю Джо, он не...

Повернувшись, Бри автоматически взглянула на свой почтовый ящик у противоположной стены помещения и замерла: там лежало письмо. Волоски на руках встали дыбом, пока она шла по грязному линолеуму к ящику и тянулась к ручке. Только тогда Брианна по-настоящему поняла, что письмо не выглядело как счет за коммунальные услуги, форма заявки на получение кредитной карты или другая официальная корреспонденция.

G-H-I-D-E-I... Колесики замка с буквенным кодом повернулись, и, когда он открылся, маленькая тяжелая дверца распахнулась. И прямо там, на почте, Бри почувствовала запах вереска, дыма горящего торфа и дыхание гор — такой сильный, что слезы навернулись на глаза и стало трудно дышать.

Письмо в обычном белом конверте адресовано ей и подписано круглым уверенным почерком Джо Абернати. Внутри было что-то еще: другой конверт с бугорком — с какой-то печатью? Прежде чем вскрыть письмо, Брианна села в арендованную машину.

Там оказался не конверт, а лист бумаги, сложенный и запечатанный воском, черные чернила просочились сквозь бумагу в тех местах, где перо сильнее обычного царапало ее. Письмо из восемнадцатого века. Бри прижала его к лицу, пытаясь уловить запах, но аромат дыма и вереска бесследно исчез. А не почудился ли он ей? Теперь письмо пахло лишь старой хрупкой бумагой, а запах галловых чернил не ощущался совсем.

Еще была короткая записка от дяди Джо — небольшой свернутый листок бумаги, вложенный в конверт вместе с письмом.

«Дорогая Бри!

Надеюсь, ты успеешь получить это письмо. Оно пришло от агента в Шотландии. Он говорит, что когда новый арендатор Лаллиброха собрался передать мебель на хранение, они не смогли вынести большой письменный стол из кабинета, потому что он не проходил в дверь. Тогда они пригласили антиквара, чтобы разобрать этот стол. Агент заверил, что это было сделано очень аккуратно. Тогда-то и нашли три марки с изображением королевы Виктории и это письмо.

Я не читал его. Если ты еще не уехала, сообщи, нужны ли тебе марки. Если нет, Ленни-младший с радостью поместит их в свою коллекцию.

С любовью,

дядя Джо».

Брианна аккуратно свернула записку, прогладив места сгибов, и положила ее в сумку. Ей хотелось прочитать письмо в другом месте, в тишине и уединении, чтобы никто не заметил, как она поддастся чувствам. Печать не сургучная, а из серого свечного воска со вкраплениями сажи. Роджер оставил отпечаток большого пальца, хотя в этом не было необходимости: Бри сразу узнала его почерк, но на отпечатке явно проступал крошечный шрам в виде крючка. Он появился у Роджера после того, как он чистил лосося, которого они с Джемом поймали в озере Лох-Несс, и нож внезапно соскочил. Она целовала этот порез, пока он заживал и еще десятки раз потом.

Но ждать Брианна не могла. Дрожащими руками она открыла карманный нож и аккуратно срезала печать, стараясь не сломать ее: она была старой и хрупкой, за многие годы свечное сало впиталось в бумагу и образовало ореол вокруг воска, но в итоге печать все-таки рассыпалась в ее руках. Бри судорожно сжала в кулаке ее фрагменты и развернула сложенную бумагу.

На лицевой стороне было написано: «Брианне Рэндалл Фрейзер МакКензи. Хранить до востребования».

Последняя фраза заставила ее рассмеяться, но смех прозвучал, как всхлипывание. Бри провела по глазам тыльной стороной ладони, всей душой жаждая читать дальше.

Однако на первых же словах она отбросила письмо, будто оно загорелось.

«15 ноября 1739 г»

Брианна снова схватила письмо. Чтобы она не пропустила дату, Роджер намеренно подчеркнул ее: 1739 г.

— Какого черта ты... — произнесла Бри и, прижав руку ко рту, продолжила читать.

«Любимая моя!

Я догадываюсь, о чем ты думаешь, и сам ничего не могу объяснить. Лучшая догадка заключается в том, что я отправился на поиски Джеремайи и нашел его. Или мог бы найти, но это не тот человек, за которым я сюда отправился.

Я попросил о помощи в Лаллиброхе, где я познакомился с Брайаном Фрейзером (он бы понравился тебе, а ты — ему), и через него — благодаря известному капитану Джеку Рэндаллу (из всех людей на свете!) — стал обладателем комплекта жетонов военнослужащего ВВС Великобритании. Я узнал информацию на них.

Мы (Бак все еще со мной) искали Джема с момента нашего прибытия сюда, но не нашли и следа. Я не сдамся, и ты знаешь об этом, но, поскольку наши расспросы в землях северных кланов не принесли плодов, мне кажется, что я должен воспользоваться имеющейся у меня подсказкой и выяснить, где находится владелец этих жетонов.

Я не знаю, что может случиться, но счел необходимым оставить тебе весточку, каким бы ничтожным ни был шанс, что ты ее получишь.

Да благословит Господь тебя и Джема (где бы он ни находился, бедняга, я могу лишь надеяться, что он в безопасности, и буду молиться за него) и мою маленькую Мэнди.

Я люблю тебя. И буду любить тебя всегда.

Р.»

Брианна не понимала, что плачет, пока слезы, скатившись по лицу, не упали ей на руку.

— Ох, Роджер! — произнесла она. — О, Господи!

***

ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ, КОГДА дети спокойно спали, а сквозь открытую балконную дверь доносился шум прибоя Тихого океана, Брианна взяла новенький толстый блокнот и ручку «Fisher Space Pen» (как утверждала реклама, она должна писать в перевернутом положении, под водой и даже в невесомости), которая, по ее мнению, идеально подходила для сочинения такого рода.

Включив лампу поярче, Бри села за стол, посидела немного, а затем поднялась, чтобы налить себе холодного белого вина в бокал, который поставила на стол рядом с блокнотом. В течение дня она много думала, что именно написать, поэтому начать не составило труда.

Брианна и предположить не могла, сколько лет будет детям, когда (или если) они прочтут это, поэтому она даже не пыталась писать простыми словами. Дело-то отнюдь не простое.


«ПРАКТИЧЕСКОЕ РУКОВОДСТВО ДЛЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ ВО ВРЕМЕНИ. ЧАСТЬ II

Так. Папа записал все, что нам было известно: о частоте таких случаев, физическом воздействии и принципах морали. Эта часть будет посвящена предположениям об основах: как могут работать путешествия во времени. Я бы назвала ее научной частью, но на самом деле научный метод нельзя применить широко из-за скупости имеющихся данных.

Любой научный подход основывается на наблюдениях. У нас их достаточно, чтобы вывести ряд примерных предположений. Их проверка...»

При мысли о проверке рука задрожала так сильно, что Брианна была вынуждена отложить ручку. Пару минут она медленно дышала, чтобы черные пятна перестали виться перед глазами. Стиснув зубы, она написала:

«Гипотеза 1. Временные коридоры/вихри/черт знает, что это такое/ появляются под действием лей-линий или находятся в местах их пересечения. (Здесь имеются в виду геомагнитные линии, а не прямые линии на картах, на которых, согласно народным представлениям, расположены древние постройки, например, крепости на холмах, круги камней и другие места поклонения древних (включая священные источники). Линии, описанные в фольклоре, могут совпадать с геомагнитными линиями или идти параллельно им, но объективных доказательств этому нет.)

Доказательства в поддержку гипотезы: есть. Но для начала нам неизвестно, являются ли стоячие камни частью этого вихря или просто отмечают места, где одни древние люди увидели, как другие древние люди становятся на траву прямо... там... и — хлоп!»

— Хлоп, — пробормотала она и потянулась за бокалом вина.

Брианна планировала выпить его после того, как закончит, — в качестве награды. Но почувствовала, что сейчас ей требовалась скорее неотложная помощь, чем награда.

— Хотелось бы, чтобы все так и происходило: «Хлоп!»

Один глоток, другой. Затем она отставила бокал. Во рту оставалось приятное цитрусовое послевкусие вина.

— Так, где мы остановились? Ах да, хлоп...

«Папа смог установить связь между лей-линиями в народном понимании и кругами камней. Теоретически, можно проверить геомагнитную полярность породы в местах нахождения менгиров: таким образом можно было бы найти доказательства Гипотезы 1, но это сложно выполнить. Так, можно измерить магнитное поле Земли — примерно в 1835 г. Карл Фридрих Гаусс придумал, как это сделать, — но обычным людям тяжело этим заниматься.

У государственных организаций, проводящих геологические исследования, имеется необходимое оборудование; я знаю, что оно есть в Обсерватории Эскдалемуир, относящейся к Британской геологической службе: мне попадалась обзорная статья о ней. И цитирую: «Такие обсерватории могут измерять и прогнозировать магнитные условия, например, магнитные бури, которые способны оказывать влияние на связь, получение электроэнергии и другие виды деятельности человека».

— Другие виды деятельности человека, — пробормотала она. — Не то слово...

«Такие измерения может проводить и армия», — подумав, записала Брианна эту мысль.

— Да, вот бы у кого-нибудь получилось застать военных за этим занятием...

Пока она думала, ручка замерла над страницей, но Бри не пришло в голову больше ничего ценного по этому вопросу, поэтому она перешла к следующему пункту:

«Гипотеза 2. Вход в вихрь времени с драгоценным камнем (желательно ограненным, см. замечания Гейлис Дункан) обеспечивает некоторую степень защиты путешественника от физических воздействий.

Вопрос: какую роль играет огранка? Большинство камней, которые мы использовали, возвращаясь через камни в Окракоке, были неограненными, и нам известно о других путешественниках, проходивших с помощью таких камней.

Предположение. Джо Абернати поведал мне об одном из своих пациентов, археологе, который рассказывал, что в ходе исследования менгиров в графстве Оркни в Шотландии выяснилось, что эти камни обладают интересным тембром: если ударить по ним палкой или другим камнем, они издают звук, похожий на музыкальную ноту. При ударе любой кристалл (а все драгоценные камни имеют кристаллическую структуру) начинает характерно вибрировать. Именно этот принцип лежит в основе работы кварцевых часов.

Что, если имеющиеся у вас кристаллы вибрируют в унисон и таким образом резонируют с вибрацией стоячих камней поблизости? Если это так... то в чем может заключаться их физическое воздействие? Ч. Е. З.*»

Внизу страницы Бри написала краткое примечание: «*Ч. Е. З. — Черт его знает», а затем вернулась к основному тексту.

«Доказательство. На самом деле никакого, кроме ранее упомянутых замечаний Гейлис Дункан (хотя она могла записать в своих дневниках немало непроверенной информации. Эти дневники хранятся в большой ячейке в Королевском банке Шотландии в Эдинбурге. У дяди Джо есть ключ, или он оставит указания о том, как получить его).

NB. В первые два раза бабушка Клэр проходила вообще без камней (но в первый раз у нее было золотое обручальное кольцо, а во второй — золотое и серебряное кольца).

Бабушка говорит, что переход с камнями казался ей немного легче, но с учетом субъективности этого опыта я не знаю, можно ли полагаться на эту информацию. У меня проход с камнем оставил самые ужасные впечатления...»

Возможно, лучше этого не писать. Брианна некоторое время сомневалась, но потом решила, что ее собственный опыт тоже представлял собой данные, а их так мало... Она закончила предложение и продолжила писать.

«Гипотеза 3. Путешествие с камнем позволяет лучше контролировать, когда/где человек окажется».

Бри остановилась, и, нахмурившись, зачеркнула слово «где». Не существовало доказательств, что люди могли появиться где-то в другом месте. Но, черт побери, это было бы удобно... Бри вздохнула и продолжила писать.

«Доказательство. Весьма приблизительное из-за недостатка данных. Нам известно о еще нескольких путешественниках, помимо нас самих. Среди них — пятеро коренных американцев (членов политической группировки, которые называли себя «Пятерка из Монтока»), которые прошли сквозь камни. Известно, что один из них погиб во время перехода, один выжил и попал в прошлое на 200 лет назад, а третий, человек по имени Роберт Спрингер (по прозвищу Зуб Выдры), прошел в прошлое дальше, чем обычно: на 250-260 лет назад. Мы не знаем, что произошло с остальными двумя людьми из этой группы; возможно, они попали в другое время, и мы не слышали упоминаний о них (сложно проследить путь странников во времени, если не знать, в какое время они могли уйти, как их звали и как они выглядели). По неизвестным причинам их могло выкинуть из вихря времени или они могли умереть в нем».

Вероятность этого лишила Бри присутствия духа. Ей пришлось положить ручку и сделать несколько больших глотков вина, прежде чем она нашла силы продолжить.

«Согласно дневниковым записям Зуба Выдры, эти люди путешествовали с драгоценными камнями, а он сам добыл крупный опал, с помощью которого намеревался вернуться. (Это тот самый камень, который Джемми взорвал в Северной Каролине, вероятно, потому, что в огненных опалах содержится значительное количество воды.)»

Брианне тогда не пришло в голову (и размышляя об этом, она задавалась вопросом, почему?) проверить, мог ли Джемми вскипятить воду, дотронувшись до нее. Оглядываясь назад, она поняла причину: ей меньше всего хотелось, чтобы у ее детей появилось более опасное умение, ведь довольно безобидные у них уже были.

— Интересно, какова вероятность того, что два путешественника во времени создадут семью? — произнесла она вслух.

Не говоря уже о распространенности такого гена (если это был ген, но Бри готова была биться об заклад, что это так): большинство этой способностью не обладало, и она не могла быть широко распространенной, иначе люди каждый день уходили бы к Стоунхенджу или к камням в Калланише и — хлоп!..

— На это бы обратили внимание, — заключила Брианна и в задумчивости начала вертеть ручку.

Вышла бы она когда-нибудь за Роджера, если бы не эти путешествия во времени? Нет, потому что именно ее матери понадобилось тогда ехать в Шотландию, чтобы разузнать, что случилось с людьми из Лаллиброха.

— Что ж, я ни о чем не жалею, — сказала она вслух, обращаясь к Роджеру. — Несмотря ни на что.

Брианна несколько раз согнула и разогнула пальцы, взяла ручку, но не продолжила писать сразу. Она еще не придумала свои гипотезы дальше и хотела, по меньшей мере, четко сформулировать мысли. Она имела смутное представление о том, как можно объяснить явление вихря времени с точки зрения единой теории поля, но если Эйнштейн не смог объяснить этого, то и она не в состоянии была сделать этого прямо сейчас.

— Но объяснение где-то рядом, — произнесла вслух Бри и потянулась за вином.

Эйнштейн пытался создать теорию, которая объединяла бы относительность и электромагнетизм. Очевидно, что мы имеем дело с относительностью, но в данном случае ограничением не может выступать скорость света. А что тогда? Скорость времени? Форма времени? Изменяют ли эту форму электромагнитные поля, пересекающиеся в определенных местах?

Что насчет дат? То немногое, что они знали, говорило: переход происходил легче и безопасней в праздники солнца и огня; в дни солнцестояния и равноденствия... По спине Бри пробежали мурашки. О кругах камней известно мало, и распространенным представлением было то, что их строили для прогнозирования астрономических событий. Свидетельствовал ли луч света, падающий на определенный камень, о том, что Земля достигла определенного положения среди планет, которое влияет на магнитное поле в этом районе?

— Тьфу, — сказала Брианна, сделала глоток и снова склонилась над написанными страницами. — Что за мешанина?

Все это не слишком полезно: лишь разрозненные мысли, которые даже не похожи на настоящие предположения.

Тем не менее, ее мозг продолжал работать в этом направлении. Электромагнетизм... У тел есть свои электромагнитные поля, она об этом прекрасно знала. Возможно, поэтому человек не распадается во время перехода? Может ли собственное электромагнитное поле удерживать тело в целости, пока ты не появишься в другом времени? Брианна предположила, что эта мысль может объяснять действие драгоценных камней: если тебе повезет, можно совершить переход благодаря силе собственного поля, но энергия, освобождающаяся при разрушении кристаллических молекулярных связей, может увеличивать силу этого поля и, возможно...

— Фигня какая-то, — выругалась Брианна.

Мозг ее перенапрягся и уже больше не хотел думать. Она виновато взглянула в коридор в сторону спальни детей. Они оба знали это слово, но им не следует знать, что мама тоже его использует.

Брианна откинулась на стуле, попивая вино. Мысли ее текли свободно под далекий шум прибоя. Но Бри не слышала его, похоже, что она все еще думала об электричестве.

— О теле электрическом я пою, — произнесла она тихо, — легионы любимых меня обнимают[328].

Ага, а вот это мысль. Возможно, Уолт Уитмен знал что-то... Если электрическое притяжение дорогих тебе людей может воздействовать на путешествие во времени, это бы объясняло результат фиксирования внимания на конкретном человеке, правда?

Она представила, что стоит среди камней Крейг-на-Дун и думает о Роджере. Или на Окракоке, сосредоточившись на мысли о родителях. Бри уже прочитала все их письма и точно знала, где они находятся... Будет ли это иметь значение? Она попыталась представить лицо отца, и на нее нахлынула паника. И еще большая паника охватила ее, когда она попыталась вспомнить лицо Роджера...

«Выраженье лица превосходно, — в голове успокаивающе промелькнул отголосок следующей строки. — Но сложенный хорошо человек выражен не только в лице;

Он выражен в членах, суставах своих, изящно выражен в бедрах, запястьях,

В походке своей, в осанке, в гибкости стана, колен, - его не скрывает одежда,

Сила и ловкость его пробивается сквозь все ткани,

Он идет, восхищая вас, словно поэма, иль даже больше,

Помедлив, взгляните вы на спину его, на затылок, лопатки»[329].

Дальше Брианна не помнила, но в этом не было необходимости: разум ее успокоился.

— Я узнаю тебя везде, — нежно сказала она своему мужу и подняла бокал с остатками вина. — Slàinte[330].

### Глава 96. В Шотландии не жалуются на нехватку волос


Иллюстрация: Моррисон Джеймс. «Непогода в Грампианских горах».

© перевод Фадеева Елена.

Мистер Камберпэтч оказался высоким аскетичным мужчиной с неопрятной копной рыжих кудрей, напоминавших сидящего на голове маленького любознательного зверька. Оказалось, что жетоны он взял в обмен на молочного поросенка, за которого к тому же получил жестяную кастрюлю с прожженным дном (но его легко было залатать), шесть подков, зеркало и половину комода.

— По профессии я не то чтобы странствующий лудильщик, понимаете? — сказал он. — Я мало куда езжу. Но вещи сами как-то находят меня.

Очевидно, так оно и было. Крошечный домик мистера Камберпэтча оказался до самых потолочных балок забит предметами, которые когда-то были полезны и могут пригодиться снова, когда мистер Камберпэтч соберется их починить.

— Много продаете? — спросил Бак, вздернув бровь при виде разобранных каретных часов, стоявших на камине, детали механизма которых были аккуратно сложены в потертую серебряную конфетницу.

— Всяко бывает, — лаконично ответил мистер Камберпэтч. — Присмотрели что-нибудь?

И чтобы подогреть желание сотрудничать, Роджер, из вежливости поторговавшись, приобрел помятую флягу и холщовый спальный мешок с несколькими маленькими обугленными дырочками на одном конце — результат того, что какой-то солдат отдыхал слишком близко к костру. А в придачу узнал имя человека, от которого мистер Камберпэтч получил жетоны, и пояснение, где его искать.

— Какое-то дешевое украшение, — пожал плечами хозяин дома. — К тому же, моя старуха отказалась держать его в доме. А вдруг все эти цифры связаны с магией? Колдовство и тому подобное она не одобряет.

По прикидкам Роджера, упомянутой «старухе» было лет двадцать пять: крошечная и похожая на мышь полевку темноглазая женщина, которая, когда ее попросили сделать чай, окинула их проницательным взглядом и навязала им маленький кусочек клеклого сыра, четыре репы и большой пирог с изюмом — все по грабительской цене. Но цена включала в себя ее собственные наблюдения за сделкой муженька, и, по мнению Роджера, они того стоили.

— Это украшение — странная штука, не так ли? — прищурившись, она поглядела на карман, куда Роджер положил жетоны. — Человек, который продал его Энтони, сказал, что получил его от волосатого мужчины, одного из тех, что живут на стене.

— А что за стена, хозяюшка? — спросил Бак, осушая свою чашку и протягивая ее за добавкой.

Женщина зыркнула на него своими блестящими глазами-бусинками, явно принимая его за дурачка, но в конце концов они были клиентами и платили денежки...

— На Римской, на какой же еще, — ответила она. — Говорят, ее построил старый король римлян, чтобы не пускать шотландцев в Англию. — «Старуха» ухмыльнулась, обнажая мелкие блестящие зубы. — Как будто она кому-то нужна, эта Англия!

Дальнейшие расспросы больше ни к чему не привели; миссис Камберпэтч понятия не имела, что значит «волосатый человек»: просто муж так сказал, а она и не задумывалась об этом. Отклонив предложение мистера Камберпэтча купить еще и нож, Роджер и Бак завернули припасы в спальный мешок и собрались было отправиться дальше. Но тут Роджер заметил глиняное блюдо с кучей спутанных цепочек и потускневших браслетов, а в луче дождливого света вдруг вспыхнуло крошечное красноватое сияние.

Должно быть, именно то, что мистер Камберпэтч описал жетоны как украшение — обычный способ для обозначения любой подвески — сделало Роджера более восприимчивым. Он замер и, покопавшись указательным пальцем в горе безделушек на блюде, подцепил маленький кулон, почерневший, потрескавшийся и с разорванной цепочкой (похоже, он побывал в огне), но украшенный довольно большим гранатом, покрытым золой, но ограненным.

— Сколько хотите за это? — поинтересовался он.

***

К ЧЕТЫРЕМ ЧАСАМ уже стемнело, и долгие холодные ночи приходилось проводить под открытым небом, но Роджеру не терпелось двигаться дальше. Поэтому на ночлег они встали на пустынной дороге, где не нашлось иного укрытия, кроме искривленной ветром каледонской сосны. Разжечь костер с помощью трута и влажных сосновых иголок — дело не шуточное, но, в конце концов, размышлял Роджер, мрачно пытаясь в сотый раз высечь искру, чиркая кремнем и кресалом, и в двадцатый раз попадая по пальцу, — чего-чего, а времени у них навалом.

Бак, наученный горьким опытом, предусмотрительно захватил мешок торфа, и после четверти часа неистового раздувания искр и подбрасывания стеблей травы и сосновых иголок в зарождающийся огонь, им удалось добиться небольшого пламени, достаточно жаркого, чтобы поджарить — или, по крайней мере, опалить репу и согреть хотя бы пальцы, если не все остальное.

Они не разговаривали с тех пор, как покинули дом мистера Камберпэтча: невозможно было болтать, когда холодный ветер свистел у них в ушах, а во время борьбы за огонь и пищу не хватало дыхания.

— Что ты будешь делать, если мы найдем его? — вдруг спросил Бак, пережевывая репу. — Если Дж. У. МакКензи действительно твой отец, я имею в виду.

— Я думг... — горло Роджера перехватило от холода, он закашлялся и сплюнул, хрипло продолжив, — думал об этом последние три дня, но все еще не знаю.

Бак хмыкнул, достал из спального мешка пирог с изюмом, аккуратно разделил его и протянул Роджеру половину.

Пирог был неплох, хотя нельзя сказать, что миссис Камберпэтч была отменным пекарем.

— Сытный, — заметил Роджер, аккуратно подхватывал крошки с сюртука и отправляя их в рот. — Значит, ты не хочешь идти дальше?

Бак покачал головой.

— Нет, я не о том, других-то вариантов у нас нет. Ты же сам сказал, что это единственная зацепка, даже если она не имеет никакого отношения к мальчонке.

— Ммфм. И еще одно — мы можем направиться прямо на юг к стене; нам не нужно терять время на поиски человека, от которого Камберпэтч получил жетоны.

— Да, — с сомнением сказал Бак. — А что потом? Пойдем вдоль стены, расспрашивая о волосатом человеке? Думаешь, там таких мало? В Шотландии вроде как не жалуются на нехватку волос.

— Если придется, — коротко ответил Роджер. — Но, если сам этот Дж. У. МакКензи, а не просто его опознавательные жетоны, побывал где-нибудь поблизости, я думаю, его появление наверняка вызвало пересуды.

— Ммфм. Не знаешь, длинная эта стена?

— Знаю, длинная. Вернее, — поправился Роджер, — я знаю, какой длины она была, когда ее построили: восемьдесят римских миль. Римская миля чуть короче английской. Хотя я понятия не имею, сколько от этой стены сохранилось. Скорее всего, почти вся.

Бак поморщился.

— Ну, скажем, мы можем проходить пятнадцать-двадцать миль в день — идти будет несложно, шагай себе вдоль чертовой стены. Потребуется всего четыре дня, чтобы покрыть такое расстояние. Хотя...

Тут какая-то мысль пришла ему в голову, и он нахмурился, откидывая назад влажный чуб.

— Это если идти от одного конца до другого. А если мы наткнемся на стену где-нибудь по середине, что тогда? Пройдем одну половину, а там — ничего, и придется поворачивать и топать обратно, откуда начали. — Он бросил на Роджера осуждающий взгляд.

Роджер потер лицо рукой. Начинался дождь, морось покрыла кожу мелкими каплями.

— Я подумаю об этом завтра, ладно? — сказал Роджер. — У нас будет достаточно времени, чтобы все спланировать по дороге.

Он потянулся к холщовому спальному мешку, вытряхнул из него вялый лист репы и съел его, затем натянул мешок на голову и плечи.

— Хочешь укрыться этим мешком вместе со мной или поищешь кровать?

— Нет, обойдусь.

Бак натянул пониже свою широкополую шляпу и сел, сгорбившись и придвинув пальцы ног так близко к остаткам костра, как только мог.

Роджер подтянул колени к груди и получше подоткнул края спального мешка. Дождь тихонько стучал по холстине. Усталый и замерзший, но зато с полным желудком, Роджер позволил себе предаться утешительным мыслям, представляя Бри. Он делал это только по ночам, и ждал этого момента с бóльшим нетерпением, чем ужина.

Он вообразил ее в своих объятиях: сидящую между его колен, откинув голову ему на плечо, уютно устроившуюся под холстиной рядом с ним, а в ее мягких волосах блестят капли дождя, в которых отражается слабый свет костра. Теплая, крепкая, она дышит, прильнув к его груди, и их сердца начинают биться в такт...

— Интересно, что бы я сказал своему отцу, — вдруг проговорил Бак. — Разумеется, если бы когда-нибудь встретился с ним.

Он моргнул, взглянув на Роджера из-под затеняющих лицо полей шляпы.

— А твой... он знал, то есть... он знает о тебе?

Роджер подавил раздражение из-за того, что его отвлекли от фантазий, но все же коротко ответил:

— Да. Я родился до того, как он пропал.

— О.

С задумчивым видом Бак слегка откинулся назад, но больше ничего не сказал. Однако Роджер обнаружил, что из-за вопроса Бака образ жены исчез. Он сосредоточился, пытаясь вновь вызвать его, представляя, как Бри стоит на кухне в Лаллиброхе, вокруг нее поднимается пар от готовки, отчего пряди рыжих волос вьются вокруг ее лица, а длинный прямой нос блестит от влаги...

Но вместо этого услышал их с Брианной спор о том, стóит ли рассказывать Баку правду о его рождении.

— А ты не думаешь, что он имеет право знать? — спросила она. — Разве тебе самому не хотелось бы знать о таком?

— Вообще-то, думаю, что вряд ли, — сказал он тогда.

Но сейчас...

— Ты знаешь, кем был твой отец? — внезапно спросил Роджер.

Этот вопрос не выходил у него из головы уже несколько месяцев, и он не был уверен, имеет ли право задавать его.

Бак бросил на него озадаченный, чуть враждебный взгляд.

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду? Конечно, я знаю, вернее, знал. Теперь он уже мертв.

Его лицо внезапно исказилось, когда он понял.

— Или...

— Или нет, раз ты еще не родился. Теперь дошло, наконец?

Очевидно, до Бака и правда дошло. Он вскочил на ноги и зашагал куда то. Он отсутствовал добрых десять минут, и Роджер уже успел пожалеть о сказанном. Наконец Бак вернулся из темноты и снова устроился у тлеющего торфа. Он сидел, прижав колени к груди и обхватив их руками.

— Что ты имел в виду? — резко спросил он. — Знал ли я своего отца и все такое?

Роджер глубоко вдохнул запах влажной травы, сосновых иголок и торфяного дыма.

— Я имею в виду, что ты родился не в том доме, где вырос. Ты знал об этом?

Бак выглядел настороженным и слегка озадаченным.

— Да, — медленно произнес он. — Вернее... не то, чтобы знал, но подозревал. У родителей не было других детей, кроме меня, вот я и думал, что, возможно, я... в общем, внебрачный сын папиной сестры. Говорили, что она умерла как раз тогда, когда я родился, и еще она не была замужем, так что...

Бак пожал одним плечом.

— Так что, нет, не знал. — Он повернул голову и бесстрастно посмотрел на Роджера. — А тебе-то кто об этом сказал?

— Мать Брианны.

Роджер вдруг почувствовал такую острую тоску по Клэр, что даже удивился.

— Она была путешественницей во времени. И примерно в то время жила в Леохе. Она-то и рассказала нам, что произошло.

Внутри образовалась пустота, как у человека, который вот-вот прыгнет с обрыва в воду, глубины которой не знает, но отступать уже было поздно.

— Твоим отцом был Дугал МакКензи из замка Леох, военачальник клана МакКензи. А матерью — ведьма по имени Гейлис

Лицо Бака не выражало абсолютно никаких эмоций, лишь слабый отблеск пламени костра мерцал на широких скулах, доставшихся ему от отца. Роджеру вдруг захотелось подойти и обнять этого человека, откинуть волосы с его лица, утешить его, как ребенка — ребенка, которого он так ясно видел в этих широко раскрытых изумленных зеленых глазах. Вместо этого Роджер встал и ушел в ночь, предоставив своему четырехкратному прадеду возможность побыть одному и переварить услышанное.

***

РОДЖЕР ПРОСНУЛСЯ ОТ кашля. Боли не было. От движения щекотно покатились капли влаги по вискам. Роджер предпочел спать под пустым холщовым мешком, а не на нем, ценя его непромокаемость больше, чем потенциальный комфорт, если бы он был набит травой. Но укрыться с головой казалось невыносимым.

Он осторожно поднес руку к горлу, потрогав грубый шрам от веревки там, где он пересекал нижнюю часть гортани. Роджер перевернулся на другой бок, приподнялся на локте и прочистил горло. И снова не почувствовал боли.

«Вы знаете, что такое подъязычная кость?»

Еще бы не знать: Роджер обошел немало врачей из за поврежденного голоса и теперь прекрасно разбирался в строении горла. Он отлично понимал, что имел в виду доктор МакЮэн. Роджеру повезло, что подъязычная кость у него располагалась чуть выше и дальше, чем у большинства людей, и это счастливое обстоятельство спасло ему жизнь во время казни, поскольку, сломайся эта маленькая косточка, он задохнулся бы.

Что ему снилось — МакЮэн? Или виселица? Да, точно, виселица. Первое время после казни Роджер часто видел сны об этом, хотя с годами они приходили все реже. Однако он помнил, как смотрел вверх сквозь кружевное сплетение ветвей и видел, во сне, привязанную к ветке над ним веревку и как отчаянно боролся, пытаясь закричать сквозь кляп во рту. Затем неотвратимое выскальзывание лошади под ним... Но на этот раз он не чувствовал боли. Роджер ощутил ногами землю и проснулся, но сегодня — без удушья или острой, жгучей боли, от которых он всегда задыхался и стискивал зубы.

Он осмотрелся. Да, Бак все еще был там, свернувшись калачиком под рваным пледом, который купил у Камберпэтча. Разумная покупка.

Роджер снова улегся на бок, натянув холстину так, чтобы прикрыть лицо и в то же время свободно дышать. Он признался сам себе, что почувствовал облегчение, увидев Бака; он почти ожидал, что тот сбежит и направится прямо в замок Леох, узнав правду о своей семье. Хотя, надо отдать Баку должное, он был не из тех, кто делает что-либо украдкой. Если бы он решился на это, то, скорее всего, так бы и сказал, сначала врезав Роджеру по носу за то, что тот не открыл ему правду раньше.

Как бы то ни было, когда Роджер вернулся, Бак сидел на том же месте, уставившись в пепел костра. Он не поднял головы, и Роджер ничего ему не сказал, а только сел и достал иголку с ниткой, чтобы заштопать дыру в шве сюртука.

Через некоторое время, однако, Бак пришел в себя.

— Почему ты сказал мне только сейчас? — тихо спросил он.

В его голосе не было осуждения.

— Почему не сказал, когда мы были еще рядом с Леохом и Крейнсмуиром?

— Я вообще не собирался тебе ничего говорить, — резко ответил Роджер. — Я просто подумал о... ну, о том, что мы делаем и что может случиться. Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, тебе стоит знать. И... — он на мгновение заколебался. — Я этого не планировал, но, наверное, так оно и лучше. У тебя будет время поразмыслить, хочешь ли ты найти своих настоящих родителей, пока мы здесь.

Бак только хмыкнул в ответ и промолчал. Но в данный момент Роджера волновал не ответ Бака, а кое-что другое.

Ему не было больно, когда он прочистил горло, разговаривая с Баком, хотя в тот момент он этого не заметил.

Неужели это благодаря МакЮэну, его прикосновению? Роджер пожалел, что не видел, как рука МакЮэна источала голубоватое свечение, когда он коснулся поврежденного горла Роджера.

И что это за свет? Кажется, Клэр как-то упоминала о чем-то подобном. А, точно: когда описывала, как мастер Реймонд исцелил ее после выкидыша, случившегося у нее в Париже. Кажется, она говорила, что видела, как от костей внутри тела исходит голубое сияние.

Это была ошеломляющая мысль — а вдруг это семейная черта, свойственная путешественникам во времени? Роджер широко зевнул, а потом попробовал сглотнуть. Никакой боли.

Роджер не мог уследить за своими разбегающимися мыслями. Он чувствовал, как сон растекается по его телу, словно хороший виски, согревая его. Роджер поддался ему, напоследок гадая, что бы он сказал своему отцу. Если бы...

### Глава 97. Как и положено мужчине


Иллюстрация: @ФРЗ-2012. «Мой лев».

© перевод Коровина Юлия.

Бостон, штат Массачусетс

8 декабря 1980 года


Гейл Абернати на скорую руку соорудила сытный ужин из спагетти с фрикадельками, салатом и чесночным хлебом и (проницательно взглянув на Брианну и не слушая ее протесты) достала бутылку вина.

— Переночуете у нас, — заявила Гейл тоном, не терпящим возражений, и указала на бутылку, — и сегодня ты выпьешь. Не знаю, чем ты занимаешься, девонька, — и можешь мне не рассказывать, — но с этим пора завязывать.

— Если бы я могла.

Однако, как только она вошла в знакомую дверь, на сердце стало легче и тревога ослабла, хотя полностью не исчезла. А вино и правда помогло.

Еще больше помогли Джо и Гейл. Бри чувствовала, что она с детьми (и со всеми своими страхами и неопределенностью) теперь не одна, что с ней друзья. Ее настроение менялось ежесекундно: хотелось то плакать, то смеяться, то вновь подступали слезы, и если бы не супруги Абернати рядом, то единственное, что ей оставалось бы, — это запереться в ванной, включить душ и орать в скомканное полотенце. В последние несколько дней это был ее единственный способ выпустить пар.

По крайней мере, теперь появился тот, с кем можно было поговорить. Брианна не знала, удастся ли Джо как-то помочь, но он внимательно выслушает ее, а в данный момент это дороже всего на свете.

За ужином хозяева непринужденно болтали с детьми. Гейл спрашивала Мэнди, нравится ли той Барби и есть ли у ее Барби машинка, а Джо обсуждал с Джемом, что круче — футбол или бейсбол. Джем был закоренелым фанатом «Ред Сокс»[331], и ему разрешили безбожно долго бодрствовать по ночам, чтобы вместе с матерью слушать драгоценные радиотрансляции матчей. Брианна лишь изредка улыбалась и чувствовала, как медленно расслабляются шея и плечи.

Напряжение вернулось, хотя и не такое сильное, как раньше, когда закончился ужин. Мэнди, ковырявшаяся в тарелке руками, спала на ходу, и Гейл унесла ее в спальню, напевая низким, как у виолончели, голосом «Jesu, Joy of Man’s Desiring»[332]. Бри встала, чтобы убрать грязные тарелки, но Джо, поднимаясь со стула, жестом остановил ее.

— Брось их, милая. Пойдем ко мне в берлогу и поговорим. Захвати с собой остатки вина, — добавил он, а потом улыбнулся Джему. — Джем, иди-ка и спроси у Гейл, можно ли тебе посмотреть телек в спальне, ага?

У Джема в уголке рта осталось пятно от соуса для спагетти, а на голове с одной стороны, как иглы у дикобраза, торчали волосы. Он был немного бледен с дороги, но еда восстановила его силы, и глядел он ясным и настороженным взглядом.

— Нет, сэр, — вежливо произнес он и отодвинул свой стул. — Я останусь с мамой.

— Иди отдыхай, солнышко, — сказала Брианна. — Нам с дядей Джо нужно обсудить взрослые вещи. Ты...

— Я остаюсь.

Бри сердито посмотрела на сына, но тут же одновременно с ужасом и с восхищением узнала мужчину-Фрейзера, который уже принял решение.

Его нижняя губа немного дрожала, и, крепко сжав рот, чтобы остановить дрожь, Джем серьезно посмотрел сначала на мать, потом на Джо и снова на Бри.

— Папы здесь нет, — сказал он и сглотнул. — И дедушки тоже. Я... Я остаюсь.

Бри не смогла выдавить ни слова. Джо кивнул — также серьезно, как и Джем, — и, взяв из холодильника банку колы, повел всех в свой кабинет. Брианна последовала за мужчинами, прихватив бутылку вина и два бокала.

— Бри, милая, — повернулся Джо, — достань-ка еще одну бутылку из шкафа над плитой. Думаю, разговор затянется.

Так и оказалось. К тому времени, как Брианна закончила рассказ обо всех событиях, обрисовала сложившуюся ситуацию и поведала о том, что собирается делать, вторая бутылка вина уже опустела на треть, а Джем допивал еще одну банку колы (вопрос о том, чтобы отправить его в кровать и, тем более, заставить спать, был явно из разряда теоретических).

— Окей, — почти обыденно произнес Джо. — Поверить не могу, что говорю такое, но тебе предстоит решить, где проходить сквозь камни: в Северной Каролине или в Шотландии, чтобы в любом случае очутиться в XVIII веке. Так?

— Ну... примерно.

Бри глотнула вина, которое как будто действовало укрепляюще.

— Но это только начало. Понимаешь, я знаю, где мама и Па сейчас, — где они были в конце 1778 года. И именно в этом году мы и очутимся, если все сработает так, как, судя по всему, действовало раньше. Они либо возвратились во Фрейзерс Ридж, либо будут на пути туда.

Тут лицо Джема чуть просветлело, но он ничего не сказал. Бри посмотрела ему прямо в глаза.

— Я собиралась провести вас с Мэнди сквозь камни на Окракоке — там, где мы проходили в прошлый раз, помнишь? На острове?

— Дррынь, — очень тихо произнес Джем и вдруг расплылся в улыбке, заново переживая свою первую встречу с автомобилем.

— Да, — Бри тоже невольно улыбнулась. — И тогда мы могли бы добраться до Фрейзерс Риджа, где я бы оставила вас с бабушкой и дедом, а сама отправилась бы в Шотландию искать папу.

Улыбка Джемми потускнела, и он сдвинул свои рыжие брови.

— Прости, что напоминаю очевидное, — вмешался Джо, — но не шла ли там, в 1778 году, война?

— Шла, — кратко ответила Бри. — И, да, скорей всего, будет непросто найти корабль из Северной Каролины в Шотландию, но можешь мне поверить, уж я смогу.

— О, я верю, — ответил Джо. — Полагаю, так будет проще — и безопаснее, — чем пройти сквозь камни в Шотландии, чтобы искать там Роджера, одновременно присматривая за Джемом и Мэнди, но...

— За мной не нужно присматривать!

— Может быть, и нет, — сказал ему Джо, — но тебе понадобится еще лет шесть, пара футов роста и фунтов шестьдесят веса, прежде чем ты́ сможешь заботиться о своей матери. Пока не вырастешь настолько, что никто не сможет просто подхватить тебя и унести, ей есть, о чем переживать.

Казалось, Джема так и тянет поспорить, но логика в его возрасте иногда брала верх, и, к счастью, сегодня был тот самый случай. Все еще хмурясь, он откинулся на спинку дивана и пробурчал «ммфм», поразив Бри этим тихим горловым звуком.

— Но ты не можешь идти туда, где бабушка и дедушка, — указал Джемми, — потому что папа не там, — то есть, не тогда, — где ты думала. Он не в том же времени, в каком они.

— В точку, — подтвердила Бри.

Она осторожно вытащила из кармана кофты письмо Роджера, бережно спрятанное в целлофановый пакет, и передала его Джо.

— Прочитай это.

Джо достал из кармана очки для чтения и, водрузив их на нос, внимательно прочитал письмо; потом поднял на нее широко раскрытые глаза, снова наклонил голову и перечитал послание еще раз, после чего несколько минут совершенно неподвижно сидел, уставившись в пространство и держа открытое письмо на колене.

Наконец Джо вздохнул и, аккуратно сложив листок, отдал его Бри.

— Значит, теперь мы имеем дело с пространством и временем, — сказал он. — Ты когда-нибудь смотрела «Доктор Кто» на PBS?[333]

— Постоянно смотрю, — с иронией ответила Бри, — только на BBC. И не сомневайся, я бы душу продала за ТАРДИС[334].

Джем снова тихо пробурчал «ммфм», и Брианна искоса взглянула на него.

— Ты специально так делаешь?

Удивленный, он посмотрел на мать.

— Что?

— Не бери в голову. Когда тебе стукнет пятнадцать, я запру тебя в подвале.

— Что? Почему это? — возмутился он.

— Потому что именно в этом возрасте твои отец и дед начали влипать в настоящие неприятности, а ты явно пойдешь по их стопам!

— О, — Джему, похоже, это понравилось, и он успокоился.

— Так, учитывая, что вряд ли нам удастся раздобыть настоящий ТАРДИС... — наклонившись, Джо подлил вина в оба бокала, — всё равно существует возможность пройти дальше, чем ты думала, потому что Роджер и этот парень Бак смогли. Надеешься, что у тебя тоже получится?

— Должно, — просто сказала Бри. — Роджер ни за что не вернется без Джема, так что мне нужно найти его.

— Ты знаешь, как ему удалось? Ты говорила, что для этого требуются драгоценные камни. У него что, был какой-то типа особенный камень?

— Нет.

Бри нахмурилась, вспоминая, с каким трудом при помощи ножниц для разделки птицы она разрезала старинную брошь с небольшой россыпью похожих на осколки бриллиантов.

— У каждого из них было по несколько малюсеньких граненых алмазиков. Но когда в первый раз Роджер уходил в прошлое, то использовал один большущий бриллиант. Он сказал, что тогда все произошло так же, как и в другие попытки, о которых мы знаем: камень взорвался или как-то испарился, и осталась лишь горстка пепла в кармане.

— Хм-м.

Джо отхлебнул вина и, задумавшись, подержал его во рту, а потом проглотил.

— Тогда гипотеза первая: количество имеет бόльшее значение, чем размер: то есть, ты уйдешь дальше, если в твоем кармане несколько камней.

Брианна чуть оторопело посмотрела на него.

— Я об этом не думала, — медленно произнесла она. — Однако, когда Роджер пытался пройти в самый первый раз, он использовал медальон своей матери, усыпанный гранатами. Камешков точно было много. Но Роджер не смог пройти: его отбросило обратно, и он загорелся.

Вздрогнув от внезапного видения лежащей на земле и охваченной огнем Мэнди, Бри глотнула вина и кашлянула.

— Так что неизвестно, ушел бы Роджер дальше во времени, если бы ему удалось пройти.

— Я просто размышляю, — мягко поглядел на нее Джо. — Теперь... В письме Роджер упоминает Джеремайю и говорит так, будто есть кто-то, помимо Джемми, с таким же именем. Ты знаешь, о ком он?

— Да.

Страх пополам с предвосхищением пробежал по ее спине маленькими ледяными ножками. Подкрепив себя вином, Брианна глубоко вздохнула, прежде чем рассказать Джо о Джерри МакКензи, обстоятельствах его исчезновения и о том, что ее мать поведала Роджеру.

— Мама думала, что Джерри, скорее всего, случайно прошел сквозь камни. Что он из тех, кто... не смог вернуться, — Бри сделала еще один быстрый глоток.

— Это мой другой дедушка? — спросил Джемми.

Он раскраснелся от возбуждения и, зажав коленями ладони, подался вперед.

— А если мы отправимся туда, где папа, мы тоже его встретим?

— Я даже думать об этом не могу, — честно ответила сыну Бри, хотя от одной только мысли об этом у нее все внутри сжалось.

В нынешней ситуации, с её миллионом непредвиденных обстоятельств и поводов для тревоги, возможность встретиться с покойным свекром лицом к лицу занимала примерно 999999-е место в списке Оснований Для Беспокойства. Но очевидно, что в списке она все же была.

— Однако, что Роджер имел в виду, говоря о том, что искал Джеремайю? — спросил Джо, упрямо возвращаясь к теме разговора.

— Мы считаем, что именно так ты... управляешь своим перемещением, — ответила Брианна. — Фокусируясь на определенном человеке, который сейчас в том времени, куда ты планируешь уйти. Хотя полной уверенности у нас нет, — добавила она, подавив легкую отрыжку. — Каждый раз, когда мы — или мама — проходили, то всегда попадали на двести два года назад. И на такое же время мама ушла в самый первый раз. Хотя, если подумать, — нахмурившись, добавила Бри, — мама считала, что это получилось из-за того, что там был Блэк Джек Рэндалл — предок папы. Он был первым, кого мама встретила, пройдя сквозь камни. Она сказала, что он очень похож на папу.

— Ага.

Джо налил себе полбокала вина и некоторое время вглядывался в него, словно загипнотизированный сиявшим изнутри красноватым светом.

— Но. — Он снова умолк, пытаясь разложить мысли по полочкам. — Но ведь кое-кому действительно удалось пройти дальше. Эта Гейлис, о которой упоминала твоя мать, и Бак? Неужели он... неважно. На этот раз Роджер и Бак точно сумели. Так что это возможно; мы просто не знаем, как.

— Я совсем забыла про Гейлис, — медленно проговорила Бри.

Она видела эту женщину всего один раз и очень недолго. Высокая стройная фигура, светлые волосы развеваются в потоке горячего воздуха от смертоносного огня, ее огромная растянутая тень падает на один из стоящих камней.

— Однако теперь, когда вспомнила... Не думаю, что у нее были драгоценные камни, когда она уходила в прошлое. Гейлис считала, что это потребует... э-э... жертвы.

Брианна взглянула на Джема, потом перевела взгляд на Джо, опустив брови с многозначительным видом, который говорил: «Не спрашивай».

— И огонь. Она так и не вернулась обратно, хотя и собиралась — с драгоценными камнями.

И внезапно все сошлось, хотя Бри и не подозревала, что знала об этом.

— Это Гейлис рассказала маме об использовании камней, а не наоборот. Значит, ей сказал... кто-то другой.

Джо пару секунд это переваривал, затем потряс головой, чтобы сосредоточиться на главном.

— Так. Окей. Гипотеза вторая: концентрация мыслей на конкретном человеке помогает вам попасть туда, где он находится. Джем, как думаешь, это возможно? — спросил он, повернувшись к Джемми, который кивнул.

— Конечно. Если это кто-то знакомый.

— Ага. Ладно. Тогда... — Джо вдруг умолк, глядя на Джема. — Если это кто-то знакомый?

По позвоночнику Бри поднялась ледяная сороконожка и впилась ей в волосы, отчего кожа на голове дернулась.

— Джем, — голос, хриплый и приглушенный, звучал странно даже для ее ушей. — Мэнди говорит, что может тебя слышать — у себя в голове. А ты... слышишь ее? — Бри с трудом сглотнула, и голос прочистился. — А папу ты сможешь вот так же услышать?

Маленькие рыжие брови озадаченно сошлись к переносице.

— Конечно. А ты разве нет?

***

ДЖЕМ ЗАМЕТИЛ, ЧТО появившаяся вчера глубокая морщинка между бровями дяди Джо никуда не исчезла. Он по-прежнему выглядел дружелюбно: кивнул Джему и через стол пододвинул ему чашку горячего шоколада, но взглядом он все время возвращался к маме, и всякий раз морщинка становилась глубже.

Мама намазывала для Мэнди тост маслом. Джему показалось, что она волнуется гораздо меньше, чем раньше, и самому стало немного легче. Впервые за долгое время он проспал всю ночь и подумал, что, может быть, и мама тоже. Каким бы он ни был уставшим, каждые два часа он обычно просыпался: настороженным ухом ловил каждый звук, потом прислушивался сильнее, чтобы убедиться, что Мэнди и мама по-прежнему дышат. В его кошмарах они не дышали.

— Итак, Джем, — сказал дядя Джо.

Отставив чашку с кофе, он вытер губы бумажной салфеткой, оставшейся после Хэллоуина, — на черном фоне красовались скалящиеся оранжевые тыквы-фонари и белые привидения.

— Э-э... на каком расстоянии ты... э-э... ты можешь понять, что твоей сестры нет рядом?

— На каком расстоянии? — неуверенно переспросил Джем и посмотрел на маму.

Ему и в голову не приходило задуматься.

— Если бы ты сейчас пошел в гостиную, — дядя Джо кивнул на дверь, — ты мог бы сказать, что Мэнди тут, даже если бы не знал, что она здесь?

— Ага. То есть, да, сэр. Думаю, да.

Он засунул палец в горячий шоколад — все еще слишком горячий, чтобы пить.

— Когда я был в туннеле, в поезде, то знал, что она была... где-то. Это не похоже на научную фантастику или что-то в этом роде, — добавил он, пытаясь объяснить. — Не из разряда рентгеновских лучей, бластеров тому подобное. Я просто...

Джем старался подобрать правильные слова и, наконец, дернул головой в сторону мамы, которая смотрела на него с серьезным видом, что немного мешало.

— Я имею в виду, если бы вы закрыли глаза, то все равно бы знали, что мама здесь, правда? Ну, вот как-то так.

Мама и дядя Джо переглянулись.

— Хочешь тост?

Мэнди протянула ему свой наполовину обгрызенный тост с маслом. Джем взял его и откусил; это был хороший мягкий белый батон, не похожий на тот домашний черный хлеб с мелкими зернышками, который пекла мама.

— Если он слышал — чувствовал — сестру из туннеля, пока она находилась дома, он может сделать это и с более далекого расстояния, — сказала мама. — Но я не знаю наверняка, была ли она тогда дома, ведь мы с ней ездили повсюду, искали Джема. И той ночью Мэнди почувствовала его, когда мы были в машине. Однако... — теперь ее брови сошлись к переносице, и Джему не понравилась появившаяся там морщинка. — Она говорила, что ей становилось «холоднее», когда мы повернули в Инвернесс, но я не знаю, имела ли она в виду, что совсем его не слышала или...

— Мне кажется, что я не могу чувствовать ее, когда я в школе, — сказал Джем, стремясь быть полезным. — Но я не уверен, потому что не думаю о ней там.

— Как далеко школа от вашего дома? — спросил дядя Джо. — Хочешь «Поп-тартс»[335], принцесса?

— Да!

Круглое и блестящее от масла личико Мэнди просияло, но Джем взглянул на маму, у которой был такой вид, словно ей хотелось пнуть дядю Джо под кухонным столом. Но при взгляде на Мэнди ее лицо смягчилось.

— Ладно, — разрешила она, и в животе у Джема будто бабочки затрепетали.

Мама рассказывала дяде Джо, как далеко от дома находится школа, но Джем перестал слушать. Они сделают это. Они действительно собираются уйти в прошлое!

Потому что единственная причина, по которой мама, не устраивая сыр-бор, позволила бы Мэнди съесть «Поп-тартс», заключалась в том, что мама понимала: дочь может больше никогда их не попробовать.

— А можно и мне тоже, дядя Джо? — спросил он. — Мне нравятся черничные.

### Глава 98. Стена


Иллюстрация: Хилдер Роланд. «Адрианов вал».

© перевод Сикунда Анастасия.

Адрианов вал выглядел почти так же, как и в воспоминании Роджера о давней школьной поездке. Огромное сооружение почти пятнадцать футов высотой и восемь шириной; двойные каменные стены, заполненные в промежутках щебнем, уходящие вдаль.

Люди тоже не сильно отличались — по крайней мере, в плане речи и образа жизни. Они разводили крупный рогатый скот и коз, а нортумберлендский диалект[336], по-видимому, почти не совершенствовался со времен Джеффри Чосера[337]. Хайлендский выговор Роджера и Бака вызывал подозрительные косые взгляды и непонимание, поэтому чаще всего, добывая еду и, время от времени, кров, мужчины использовали мимику и язык жестов.

Методом проб и ошибок Роджер составил приблизительный вопрос на среднеанглийском: «Не появлялся ли здесь необычный человек?». Судя по виду этих мест, — и получаемым взглядам, — он сказал бы, что это маловероятно. Впрочем, так и оказалось. После трёх дней ходьбы они все еще оставались самыми необычными людьми, которых местные когда-либо встречали возле стены.

— Наверняка, человек, одетый в форму РАФ, выглядел бы еще более странно, чем мы? — спросил Роджер.

— Должен бы, если он все еще носит ее, — рассудил Бак.

Роджер заворчал от досады. Он даже думать не мог о том, что Джерри нарочно выбросил свою форму или что первый встречный у него ее отобрал.

На четвертый день пути стена неожиданно изменилась: теперь она была не из камня и щебня, а из сложенных штабелями торфяных пластов. Роджер и Бак встретили человека в летной куртке Джерри МакКензи.

Мужчина стоял на краю наполовину вспаханного поля, угрюмо глядя вдаль, видимо, не думая ни о чем другом, кроме своей трудоемкой и сложной работы.

Роджер застыл, положив руку на плечо Бака, и заставляя его взглянуть.

— Иисусе, — прошептал Бак, хватая Роджера за руку. — Не может быть. Вот оно! Да? — спросил он, подняв брови и, повернувшись к Роджеру, добавил: — Я имею в виду то, как ты описывал...

— Да. Так и есть.

Роджер почувствовал, как горло стиснуло от волнения и страха. Но, была не была, нужно лишь пойти и спросить. Отпустив руку Бака, Роджер бросился сквозь сухую траву, подбрасывая камень, по направлению к фермеру. Если он действительно таковым являлся.

Мужчина услышал их шаги и беззаботно обернулся, но, увидев чужаков, напрягся и стал дико озираться в поисках помощи.

— Ивис! — крикнул он.

Или Роджеру так послышалось. Оглянувшись через плечо, он увидел каменные стены дома, очевидно, встроенного в Вал.

— Подними руки, — велел Роджер Баку, вскидывая свои ладонями кверху и демонстрируя тем самым отсутствие угрозы.

Они медленно продвигались вперед с поднятыми руками, а фермер не двигался с места, хотя смотрел так, словно они могут взорваться, если подойдут слишком близко.

Роджер улыбнулся мужчине и толкнул Бака под ребро, чтобы он поступил так же.

— Доброе утро, — произнес он четко и осторожно. — Не появлялся ли здесь необычный человек? — Роджер указал на свой сюртук, а затем на летную куртку.

Сердце учащенно билось; он хотел повалить мужчину наземь и стащить с него куртку, но так было нельзя.

— Нет! — быстро сказал мужчина, отступая и держась за полы куртки. — Прочь!

— Мы не причиним тебе вреда, дурень, — произнес Бак самым умиротворяющим тоном, какой только смог изобразить, и успокаивающе помахал руками в воздухе. — «Kenst du deе mann?[338]

— Что это, черт возьми, за язык? — спросил Роджер сквозь зубы. — Древнескандинавский?

— Не знаю, но как-то слышал, что так говорил один оркниец. Это значит...

— Я понимаю, что это значит. По-твоему, фермер похож на оркнийца?

— Нет. Но если ты разбираешь значение, тогда, может, он тоже?

— Не-ет! — повторил мужчина и снова завопил, начиная отступать от них. — И-ИВИС!

— Подожди! — позвал Роджер. — Взгляни.

Быстро пошарив в кармане и достав маленький промасленный сверток, в котором лежали армейские жетоны отца, он вытащил их, позвякивая металлом на холодном ветру.

— Видишь? Где тот человек, который их носил?

Фермер выпучил глаза, и, повернувшись, неуклюже побежал, спотыкаясь деревянными башмаками о комья земли, при этом крича: «Ивис!», «Памагити!»[339] — и другие, менее разборчивые слова.

— Мы будем дожидаться появления Ивиса? — спросил Бак, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — Он может оказаться недружелюбным.

— Да, мы подождем, — твердо ответил Роджер.

Кровь прилила к груди и лицу, и он нервно сжал кулаки. Близко. Они были так близко и все же... В течение нескольких секунд радостное настроение Роджера рухнуло от возбуждения к страху и снова взвилось вверх. От его внимания не ускользнул тот факт, что, с большой долей вероятности, Джерри МакКензи могли убить за эту куртку, — такая перспектива показалась более чем возможной, принимая во внимание поспешное бегство их собеседника.

Мужчина скрылся в защищавших поле деревьях, за которыми виднелись сараи. Возможно, Ивис был пастухом или молочником?

Затем послышался собачий лай.

Бак повернулся, глядя на Роджера.

— Как думаешь, это Ивис?

— Господи Иисусе!

Огромная широкомордая коричневая собака с бочкообразной грудью и весьма зубастой пастью выскочила из-за деревьев и помчалась к ним, а сзади следовал ее хозяин с лопатой.

Преследуемые кровожадным Ивисом, наши герои уносили ноги, оббегая дом. Перед Роджером маячил широкий вал зеленой стены, он прыгнул на нее, впившись носками ботинок в дерновую поверхность, и стал карабкаться, цепляясь пальцами, коленями, локтями — и, похоже, зубами тоже. Перелетев через верх и спрыгнув с обратной стороны, он глухо приземлился, — аж зубы клацнули. Роджер пытался отдышаться, когда на него сверху упал Бак.

— Черт, — выругался его предок, скатываясь на землю. — Побежали!

Он рывком поднял Роджера на ноги, и они помчались, слушая проклятия фермера с вершины стены.

Они нашли убежище в подветренной выемке утеса в нескольких сотнях ярдов за стеной и рухнули там, задыхаясь.

— Имп... Император... Адр... риан явно понимал, что за ч-черт... овщину он... затевал, — наконец удалось выговорить Роджеру.

Бак кивнул, вытирая пот с лица.

— Не... очень госте... приимно, — прохрипел он, качая головой и глотая воздух. — И что теперь?

Роджер замахал руками, указывая на потребность в кислороде, прежде чем он сможет генерировать идеи, и они какое-то время сидели в тишине, глубоко дыша. Роджер пытался рассуждать логически, хотя всплески адреналина еще не позволяли мыслить ясно.

Во-первых: Джерри МакКензи был здесь. Это точно почти на 100%: абсолютно за гранью возможного, чтобы в этом времени могли оказаться двое путешественников во времени в летных куртках РАФ.

Во-вторых: сейчас его тут нет. Однако можно ли со спокойной душой сделать такой вывод? «Нет, нельзя», — неохотно заключил Роджер. Джерри мог обменять куртку хозяину Ивиса на еду или что-то еще, и тогда он, вероятно, пошел дальше. Но если это так, почему фермер ничего не сказал, а спустил на них собаку?

А если фермер украл куртку?.. Джерри был либо мертв и похоронен где-то поблизости (от этой мысли у Роджера внутри все сжалось, а волоски на подбородке встали дыбом), либо подвергся нападению и его раздели, но, возможно, он сбежал.

Хорошо. Если Джерри был здесь, то он мертв. И тогда единственный способ выяснить это — утихомирить собаку, а затем выбить информацию из хозяина Ивиса. В данный момент Роджер не чувствовал в себе достаточно сил для этого.

— Его здесь нет, — хрипло произнес Роджер, дыша ровно, но все еще тяжело.

Бак быстро взглянул на него, а затем кивнул. По щеке у него тянулась длинная полоска грязно-зеленого цвета от размазанного мха со стены — такая же зеленая, как его глаза.

— Да. Так что дальше?

Пот остывал на шее Роджера; он рассеянно вытер его концом шарфа, который удивительным образом не потерялся во время погони через стену.

— У меня идея. Учитывая реакцию того нашего друга, — Роджер кивнул в сторону усадьбы, невидимой за зеленой массой стены, — думаю, что расспрашивать о незнакомцах — не самое мудрое решение. Но как насчет камней?

Бак моргнул в недоумении.

— Камней?

— Да. Круг камней. Джерри действительно путешествовал сквозь время, — это мы знаем точно; но каковы шансы, что он прошел через круг? И если так... камни, скорее всего, не очень далеко. Думаю, аборигенов не напугают пара чудаков, расспрашивающие о камнях. Если мы найдем место, через которое он мог перейти, то сможем отталкиваться оттуда и спрашивать в ближайших к камням окрестностях. Осторожно.

Бак задумчиво постучал пальцами по колену, затем кивнул.

— Что ж, хорошо, камни задницу не откусят. Так и порешим. Пошли.

### Глава 99. Радар


Иллюстрация: Б. Сьюик. «Старший брат».

© перевод Пискарева Екатерина.

Бостон.

9 декабря 1980


Джем нервничал, хотя мама с дядей Джо и пытались вести себя как ни в чем не бывало. Но даже Мэнди было ясно: что-то затевалось. На заднем сиденье кадиллака дяди Джо сестра выгибалась, будто у нее в штанах ползали муравьи, а свой застегнутый на пуговицы свитер она натянула на голову так, что ее черные кудряшки топорщились из вóрота, как какая-то пена.

Без особой надежды, что сестра послушается, Джем негромко попросил:

— Сиди спокойно.

Результат был предсказуем.

Дядя Джо управлял автомобилем, а мама держала на коленях развернутую карту.

— Мэнди, что ты там делаешь? — рассеянно поинтересовалась она, делая на карте пометки карандашом.

Мэнди расстегнула ремень безопасности и, встав на колени, высвободила руки из одежды так, что рукава обвисли по бокам, а голова торчала из горловины.

— Я — офьминог!

Девочка задергалась, и рукава свитера заплясали вокруг. Джем не выдержал и рассмеялся. Маме тоже было смешно, но все-таки она усадила Мэнди обратно.

— Ос-сьминог, — поправила Брианна. — Пристегнись немедленно. «Octo» на латыни означает восемь, — добавила она. — У осьминогов восемь ног. Или, может быть, рук.

— А у тебя получилось только четыре, — сказал Джем Мэнди. — Получается, она четвероног, да, мам?

— Возможно, — но та уже отвернулась к своей карте.

— Парк «Коммон», как думаешь? — обратилась мама к дяде Джо. — Это на четверть мили дальше по самой длинной оси. А мы можем пойти в Публичный сад, если...

— Да, неплохая идея. Я высажу вас с Джемом на Парк-стрит, затем поеду по Бейкон до конца «Коммон-парка», а после — объеду вокруг и вернусь обратно.

Было холодно и пасмурно. В воздухе уже порхали несколько снежинок. Джем помнил парк «Бостон Коммон»; и пусть деревья облетели, а жухлая трава стала коричневой, в общем-то, приятно было увидеть это место снова. В парке, как и всегда, гуляли люди: празднично пестрели их разноцветные зимние шапки и шарфы.

Машина притормозила на Парк-стрит, напротив того места, где каждые двадцать минут останавливались туристические троллейбусы. Папа как-то катал их всех на таком: оранжевом, открытом. Тогда было лето.

— Солнышко, варежки не забыл?

Оказавшись на тротуаре, мама заглянула в окно машины.

— Мэнди, ты остаешься с дядей Джо. Всего на несколько минут.

Джем вылез, и, пока он натягивал варежки, они с мамой наблюдали, как отъезжает серый кадиллак.

— Закрой глаза, Джем, — тихо сказала мама и сжала его руку. — Скажи, если чувствуешь, что Мэнди осталась у тебя в голове.

— Конечно. То есть, да, она здесь.

До случая с поездом в туннеле Мэнди не представлялась ему как маленькая красная точка. Но теперь она выглядела для него именно так. Так было проще сконцентрироваться на ней.

— Хорошо. Можешь открыть глаза, если хочешь, — разрешила мама. — Но продолжай думать о Мэнди. Скажи, если вдруг ты потеряешь ее, когда она окажется слишком далеко.

Но до тех пор, пока автомобиль опять не притормозил рядом с ними, Джем продолжал ощущать присутствие Мэнди. Правда, в какой-то момент ее огонек стал чуть бледнее, но потом ярко засиял снова.

Во второй раз дядя Джо и Мэнди доехали до дальнего конца Публичного сада, вдоль всей Арлингтон-стрит. Мальчик продолжал чувствовать сестру, хотя на улице стоять было скучно, а кроме того, он начинал мерзнуть.

— Она отлично слышит его, — сообщил дядя Джо, опуская стекло машины. — Ну, а ты как, приятель? Нормально слышал сестру?

— Да, — терпеливо ответил Джем. — Хочу сказать... вроде как мог определить, где она. Не то чтобы она что-нибудь говорит у меня в голове — ничего подобного.

Джем даже обрадовался. Совершенно не хотелось, чтобы всю дорогу Мэнди болтала у него в мозгах, да к тому же еще и подслушивала его мысли. Мальчик нахмурился. Раньше он об этом не задумывался.

— Ты же не можешь слышать, о чем я думаю, правда? — задал он вопрос, просунув голову в открытое окно.

Сидящая на переднем сидении Мэнди удивленно уставилась на брата. Он заметил, что большой палец сестренки был весь мокрый — она опять сосала его.

— Нет, — немного неуверенно ответила девочка.

Джему стало ясно, что подобная возможность ее немного пугает. Ему самому тоже было не по себе, но он полагал, что не стóит сестре или маме знать об этом.

— Это хорошо, — сказал он и потрепал сестру по голове.

Мэнди терпеть не могла такого обращения и кинулась на брата со свирепым рычанием. Отступив на безопасное расстояние, Джем ухмыльнулся.

— Если будет еще один раз, — обратился он матери, — Может, пусть Мэнди останется с тобой, а я поеду с дядей Джо?

Мама перевела неуверенный взгляд с сына на дочь, но потом, кажется, поняв, о чем он говорит, кивнула. Из открытой двери с облегчением выскочила радостная Мэнди.

Машина развернулась, повернула направо и поехала вдоль по улице, за большой театр и здание франкмасонской ложи. Дядя Джо тихонько напевал про себя. Джему было видно, как тот настолько сильно сжимает руль, что на руках побелели костяшки пальцев.

— Волнуешься, приятель? — спросил дядя Джо, когда они проезжали Лягушачий пруд.

Осушенный на зиму, тот представлял собой печальное зрелище.

— Угу. — Джем сглотнул. — А вы?

Дядя Джо взглянул на него (ему явно было не по себе), потом улыбнулся и опять уставился на дорогу.

— Да, — тихо ответил он. — Но мне кажется, все обойдется. Ты позаботишься о маме и Мэнди, и вы найдете папу. И снова все будете вместе.

— Ага, — согласился Джем и снова сглотнул.

Какое-то время они ехали молча. Снег, похожий на кристаллы соли, тихо поскрипывал под дворниками.

— Мама и Мэнди здорово замерзнут, — наконец выдал Джем.

— Да, это последняя поездка на сегодня, — заверил его дядя Джо. — Все еще чувствуешь ее? Мэнди?

Джем не слушал. Он думал о каменных кругах. И о том, что было в туннеле. И о папе. Живот скрутило болью.

— Нет, — беспомощно произнес мальчик. — Нет! Я не чувствую ее!

От этой мысли он запаниковал и замер в кресле, оттолкнувшись от передней панели ногами.

— Поехали назад!

— Уже еду, приятель, — дядя Джо развернулся на 180 градусов прямо посреди улицы. — Глостер-стрит. Запомнишь? Надо сказать маме, чтобы она могла рассчитать расстояние.

— Угу.

Особо не обращая внимания на слова дяди Джо, Джем выискивал Мэнди. Прежде мальчик не задумывался, чувствует ли он сестру: раньше это никогда не занимало его внимания. Но сейчас это было важно. И, крепко стиснув оба кулака, один из них мальчик прижал к туловищу, под ребра, — туда, где болело.

А потом Мэнди появилась, как будто и не исчезала, а всегда тут и была, вроде ногтя на пальце или чего-то подобного. Джем шумно выдохнул, и дядя Джо быстро взглянул на него.

— Поймал ее?

С невыразимым облегчением Джем кивнул. Дядя Джо вздохнул, его широкие плечи расслабились.

— Хорошо, — сказал он. — Не упускай.

***

ПОДОБРАВ ТРЯПИЧНУЮ ЭСМЕРАЛЬДУ с пола гостиной Абернати, Брианна бережно устроила ее рядом с Мэнди. Четыре мили. Все утро они кругами ездили по Бостону и теперь примерно представляли, как далеко действует детский «радар». Джем ощущал Мэнди на расстоянии чуть дальше мили, а Мэнди слышала его почти за четыре. Джем мог слышать и Бри, но только неясно и недалеко. Мэнди же слышала маму почти на том же расстоянии, как и брата.

Брианна подумала, что стóит записать результаты в Руководство, но после лихорадочных приготовлений, на которые ушел остаток дня, попытка найти карандаш казалась ей подобной поиску истоков Нила или покорения Килиманджаро. Завтра.

Мысль о предстоящем волной адреналина вытолкнула ее из обессиленного оцепенения. Завтра все начнется.

Брианна и Джо обсудили все, когда дети отправились спать. Гейл, устроившаяся в уголке, только молча слушала, лишь белки ее глаз то и дело посверкивали.

— Это должна быть Шотландия, — объясняла Бри. — Сейчас декабрь. Корабли не выйдут в море до весны. Если мы переправимся в прошлое в Северной Каролине, то до апреля не сможем покинуть Колонии, а значит, попадем в Шотландию только летом. Кроме того, я знаю, чтó значит путешествовать морем в восемнадцатом веке. Решиться на такое с детьми я смогу только под дулом пистолета... Невозможно ждать так долго.

Набрав в рот вина, Брианна проглотила его, но комок в горле остался на месте. Как и последние шесть, этот глоток не помог. За полгода с Роджером может произойти всякое. Все, что угодно.

— Я... Я должна найти его.

Супруги Абернати переглянулись, и рука Гейл нежно коснулась колена Джо.

— Ну конечно, найдешь, — произнесла Гейл. — И все же ты уверена насчет Шотландии? А как же те люди, которые хотели похитить Джема? Не устроят ли они засады, когда вы вернетесь?

Бри рассмеялась. Голос ее дрожал, но это был смех.

— Вот и еще одна причина, чтобы уйти, — сказала она. — В восемнадцатом веке я могу жить, не оглядываясь по сторонам.

— Ты никого не заметила... — начал Джо, нахмурившись.

Но Бри покачала головой.

— В Калифорнии — никого. Здесь тоже. Но я не перестаю наблюдать.

Брианна прибегла и к некоторым другим мерам предосторожности, о которых она помнила из кратких и обрывочных рассказов ее отца о службе в армии во время Второй мировой войны, но не стóит вдаваться в подробности.

— И ты уже знаешь, как уберечь детей в Шотландии? — Гейл беспокойно ерзала на краю кресла, словно собираясь вскочить и проверить, как там дети.

Брианне было знакомо это чувство. Вздохнув, она убрала прядь волос с глаз.

— Мне кажется, я могу доверять там двоим... нет, троим людям.

— Тебе кажется, — с сомнением в голосе повторил Джо.

— Единственные люди, которым я могу доверять наверняка, сидят здесь, — просто сказала Брианна и отсалютовала супругам Абернати винным бокалом.

Джо отвернулся и откашлялся. Потом взглянул на Гейл, кивнувшую в ответ.

— Мы поедем с тобой, — решительно заявил он, поворачиваясь к Бри. — Гейл может приглядывать за детьми, а я удостоверюсь, что никто не помешает тебе, пока ты не будешь готова уйти.

Бри закусила губу, чтобы сдержать подступающие слезы.

— Нет.

Брианна сильно закашлялась, чтобы унять дрожь в голосе. Она была благодарна Абернати, однако, представив, как два черных доктора разгуливают по улочкам Ивернесса... Не то чтобы в шотландском Хайленде не видели чернокожих, но, будучи достаточно большой редкостью, они были бы заметны.

— Нет, — повторила она и глубоко вздохнула. — Для начала мы отправимся в Эдинбург. Там я улажу все необходимые дела, не привлекая к себе лишнего внимания. Нет нужды подниматься на север, в Хайленд, до тех пор, пока все не будет готово. Я свяжусь с друзьями в самую последнюю минуту. Никто другой не успеет понять, что мы вернулись, до того момента... до того момента, как мы не перейдем... в прошлое.

Даже одно это слово «перейдем» тяжело ударило в грудь, навалившись воспоминанием о воющей пустоте, разделявшей настоящее и прошлое. Ее с детьми... и Роджера.

Абернати сдались не сразу — и не окончательно. Брианна знала, что следующая попытка будет предпринята за завтраком, но она верила в собственное упрямство, и, сославшись на полнейшее изнеможение, сбежала от добрых забот друзей, чтобы остаться наедине с собой.

Она и правда выбилась из сил. Но в постель, где уже спала Мэнди, ложиться не хотелось. Перед тем, как уснуть, надо было просто немного побыть одной и расслабиться. Бри слышала, как укладывались спать этажом ниже. Разувшись, она потихоньку спустилась на первый этаж, где свет горел только на кухне да в противоположном конце коридора, рядом с кабинетом Джо, где на большом раскладном кресле спал Джем.

Она повернулась пойти и проверить, как там сын, но ее внимание привлек знакомое металлическое: «клик!». Раздвижная дверь кухни была приоткрыта. Бри подошла и заглянула внутрь. Рядом с кухонным столом на стуле стоял Джем. Мальчик тянулся к тостеру за печеньем «Поп-тартс».

Услышав ее шаги, он посмотрел вверх широко раскрытыми глазами. Забытое в руке печенье обожгло пальцы, и Джем выронил его.

— Ifrinn![340]

— Не надо так говорить, — попросила Бри, поднимая упавшее пирожное. — Там, куда мы собираемся, окружающие поймут тебя. Держи... не хочешь молока?

Удивленный, секундой позже он спрыгнул вниз, словно тауи:[341] оттолкнувшись двумя ногами вместе и приземлившись на кафельный пол со негромким стуком.

— Я достану. А ты будешь?

Внезапно Брианне безумно захотелось съесть горячее черничное пирожное с подтаявшей сахарной глазурью и запить его стаканом холодного молока. Она кивнула и, разделив горячее лакомство пополам, разложила половинки на бумажном полотенце.

После перекуса в дружеском молчании Бри, наконец, спросила:

— Не можешь заснуть?

Джем потряс головой, и рыжие волосы разлетелись, как иглы дикобраза.

— Хочешь, чтобы я почитала?

Брианна и сама не поняла, зачем это предложила. Джем был слишком взрослый, чтобы кто-то читал ему. Правда, он всегда крутился поблизости, когда она читала Мэнди. Вначале сын бросил на нее скептический взгляд, но потом неожиданно кивнул и, метнувшись на третий этаж, вернулся с новым изданием «Сказок заповедника» в руке.

Ложиться сразу он не захотел. Просто сидел, тесно прижавшись. Читая, Брианна обняла сына рукой за плечи, а он, привалившись с одной стороны, согревал ее. Его дыхание стало ровнее.

— Папа всегда читал мне, если я, проснувшись, не могла заснуть снова, — тихо сказала Бри, переворачивая последнюю страницу. — Это я о дедушке Фрэнке. Тогда тоже вокруг стояла тишина, почти как сейчас.

Им с папой было так уютно и спокойно наедине друг с другом в оазисе теплого желтого света посреди бескрайней ночи.

Она почувствовала, как сонный Джем заинтересовался.

— Дедушка Фрэнк? Он был похож на Деду?

Брианне не хотелось, чтобы Фрэнк Рэндалл оказался забыт, и она рассказывала о нем детям. Но было ясно, что никогда Фрэнку не стать для них чем-то бóльшим, чем неясным призраком на фоне яркого человеческого тепла другого их деда, — того, к которому, возможно, они вернутся. Внезапно Брианна почувствовала слабый укол в сердце: теперь она ясно поняла мать. Ох, мама...

— Он был другим, — тихо сказала Брианна, ее губы касались огненных волос сына. — Хотя он тоже был солдатом. В этом они схожи. А еще, как папа, он был писателем и ученым. Правда, у них было — есть — одно... общее: все они заботились о людях. Именно так поступают хорошие люди.

— О.

Брианна чувствовала: засыпая, сын изо всех сил пытается удержаться на грани сознания. Но сны уже начинают бродить в его взбудораженных мыслях. Мать уложила Джема в гнездо из одеял и укрыла, пригладив хохолок на макушке.

— Мы увидимся? — неожиданно спросил тот тихим сонным голосом.

— С папой? Конечно, — пообещала Брианна, стараясь, чтобы голос был уверенно твердым.

— Нет, с твоим папой... — полузакрытые глаза Джемми были затуманены сном. — Если мы пройдем через камни, мы сможем встретиться с дедушкой Фрэнком?

Джем заснул, а Брианна так и сидела, слушая, как сопит ее сын, и не находя, что ответить на его вопрос.

### Глава 100. Вот это твое стадо?


Иллюстрация: Грэм Питер. «Блуждающие тени».

© перевод Пискарева Екатерина.

Из очевидной истины, что камни не кусаются, не следует, что они неопасны. Так думал Роджер.

Чтобы найти круг камней, им потребовалось всего полтора дня. Для наглядности Роджер набросал углем очертания стоящих камней на тыльной стороне ладони, и, на удивление, рисунок помог. И в то время как встреченные люди смотрели на путников с любопытством (и многие исподтишка вертели пальцем у виска), все относились к ним всего лишь как к чудакам. А уж где находятся эти камни, знал каждый.

Они миновали крохотную деревушку, где не было ничего кроме церкви, трактира, кузницы и нескольких домов. Хозяин последнего дома, куда они зашли, даже отправил одного из своих младших сыновей, чтобы проводить Бака и Роджера до места, которое они искали.

И вот, наконец, они добрались до стоящих вразброс посреди мелкого заросшего камышами озера приземистых обветренных колонн, покрытых мхом. Неизменная безобидная часть пейзажа. Вид, который наполнил Роджера ужасом и леденящей дрожью, будто он голым стоял на ветру.

— Ты слышишь их? — почти прошептал Бак.

Он не мог отвести от камней глаз.

— Нет, — так же тихо ответил Роджер. — А ты?

— Надеюсь, нет.

И тут же Бак внезапно вздрогнул, будто на него повеяло могильным холодом.

— Вот это твое стадо? — ухмыльнулся мальчик.

Он указал на камни, объясняя, как понял Роджер, местную легенду, что камни — это стадо волшебных коров, застывшее на том месте, где их пастух сильно напился и свалился в озеро.

— Ей-Богу, — торжественно уверил их мальчик, перекрестив грудь в районе сердца. — Тут мастер Хекфорт нашел свой кнут!

— Когда? — резко спросил Бак — И где живет мастер Хекфорт?

— Неделю, может, две назад, — пояснил мальчик, взмахом руки давая понять, что дата не имеет значения.

И если незнакомцам хочется увидеть вещь, то он отведет их к мастеру Хекфорту.

Вопреки фамилии, мастер Хекфорт[342], деревенский сапожник, оказался худощавым светловолосым молодым человеком. Он говорил на том же непроходимом нортумберлендском диалекте. Несмотря на это, с некоторым трудом и при любезном содействии мальчика, которого, по его словам, звали Ридли, желание путников стало понятным. Хекфорт извлек из-под стола волшебный кнут и аккуратно положил его перед ними.

— О, Боже, — произнес Роджер при виде предмета, и, приподняв бровь, словно спрашивая, не возражает ли Хекфорт, осторожно дотронулся до полоски.

Машинного плетения, плотно скрученная, где-то около трех дюймов в ширину и длиной в два фута, упругая поверхность блестела даже при тусклом освещении сапожной мастерской. Часть привязных ремней летчика королевских ВВС. Значит, они нашли верные камни.

Осторожные расспросы мистера Хекфорта, однако, не принесли никакой пользы. Он нашел волшебный кнут на озерной отмели, плавающим в камышах, но больше ничего особенного не увидел.

Правда, Роджер заметил, как при этих словах Хекфорта слегка дернулся Ридли. И после того, как они покинули дом сапожника, Роджер остановился на краю деревни, опустив руку в карман.

— Благодарю вас, мастер Ридли.

При виде появившегося большого двухпенсовика лицо мальчишки просияло. Роджер вложил монетку в руку Ридли, но, когда мальчик уже повернулся, чтобы уйти, взял его за руку.

— Еще кое-что, мастер Ридли, — бросив взгляд на Бака, он вытащил жетоны.

Ридли дернулся под рукой Роджера, его круглое лицо побелело. Бак удовлетворенно хмыкнул и взял мальчика за другую руку.

— Расскажи нам об этом человеке, — ласково попросил Бак. — И тогда твоя шея не пострадает.

Роджер с раздражением посмотрел на Бака, но угроза подействовала. Горло Ридли дернулось, будто он попытался проглотить гриб целиком, а потом мальчишка начал говорить. Потребовалось время, чтобы разобрать обрывки истории: жуткий выговор Ридли усиливался его страхом. Но, в конце концов, Роджер убедился, что самую суть они поняли.

— Пусть идет, — он выпустил руку Ридли и, порывшись в кармане, достал еще один медный пенни, который протянул мальчику.

На лице Ридли боролись страх и обида, но после секундного замешательства мальчишка схватил пенни и, оглядываясь, пустился наутек.

— Он расскажет домашним, — заметил Бак. — Нам стóит поторапливаться.

— Стóит. Но не из-за мальчишки. Уже темнеет.

Солнце опустилось совсем низко. Ослепительный луч желтого света выбивался из-под холодного коричнево-красного неба.

— Пошли. Пока можно, надо двигаться в том направлении.

Насколько Роджер смог разобрать рассказ Ридли, странно одетый человек (кто-то назвал его фейри, кто-то — человеком с Севера, и было непонятно, имелось ли в виду, что тот шотландец, или скандинав, или кто-то еще) имел несчастье попасть на ферму двумя или тремя милями дальше камней. Там на него напали ее жители, члены нелюдимого клана Вэд.

Эти Вэды забрали у парня все, что имело хоть какую-нибудь ценность, избили и бросили в овраг — один из Вэдов хвастался этим проезжавшему мимо погонщику скота, который обмолвился о чужаке в деревне.

Людям в деревне, конечно, было любопытно, но не настолько, чтобы идти на поиски чужака. Однако, когда сапожник Хекфорт нашел этот странный кусок ткани, поползли разнообразные слухи. Возбуждение достигло своего пика сегодня днем, когда один из пастухов мастера Квартона, явившийся в деревню, чтобы бабушка Рэкет вскрыла ему нарыв, рассказал, что незнакомец с непонятной речью пытался стащить пирог с подоконника миссус Квартон, а теперь, пока мастер Квартон раздумывает, как с ним поступить, сидит на ферме под замком.

— А что он может сделать? — поинтересовался Роджер.

Ридли состроил зловещую гримасу и потряс головой.

— Может, убьет, — предположил он. — Может, руку отрубит. Мастер Квартон ворам спуску не дает.

Вот и все, что удалось выяснить, помимо туманных указаний о том, где находится ферма Квартона.

— По эту сторону от стены две мили на запад, немножко южнее, через мост и вниз по течению реки, — угрюмо повторил Роджер, прибавляя шаг. — Если сможем найти речку, пока совсем не стемнеет...

— Ага. — Бак поравнялся и зашагал рядом по дороге к тому месту, где они оставили лошадей. — Думаешь, у Квартона есть собака?

— Здесь у каждого есть собака.

— О, Господи.

### Глава 101. Один единственный шанс


Иллюстрация: @sesroh. «Круг камней».

© перевод Шлензина Наталья.

Луна отсутствовала. Это, безусловно, было хорошо, но имело и свои недостатки. Фермерский дом и хозяйственные постройки погрузились в настолько глубокий мрак, что они не узнали бы, что там что-то есть, если бы не заметили их до того, как погас свет. Тем не менее Роджер и Бак подождали, когда после наступления полной темноты тусклый свет свечи внутри дома был погашен, а затем еще полчаса, чтобы убедиться, что обитатели дома — и их собаки — крепко уснули.

Роджер нес потайной фонарь, но его заслонка все еще была закрыта. Бак натолкнулся на что-то, лежащее на земле, испуганно вскрикнул и полетел вперед головой. Это оказался большой спящий гусь, который испуганно гоготнул, заглушив Бака, и тут же ополчился против него, пытаясь клюнуть и молотя крыльями. Где-то резко и вопросительно гавкнула собака.

— Тише! — прошипел Роджер, приходя на помощь своему предку. — Ты и мертвых разбудишь, не говоря о тех, кто в доме.

Он накинул плащ на гуся, который заткнулся и начал в замешательстве переваливаться из стороны в сторону, будто «живая» куча темной ткани. Роджер зажал ладонью рот, но не смог удержаться и фыркнул через нос.

— Да уж, — прошептал Бак, поднимаясь на ноги. — Если ты думаешь, что я верну тебе плащ, подумай еще раз.

— Гусь скоро сам из него выберется, — прошептал в ответ Роджер. — Ему-то плащ не нужен. Давай к делу: где, черт возьми, они его держат, как думаешь?

— Там, где есть дверь, которую можно запереть.

Бак потер ладони друг об друга, отряхивая грязь.

— Они не будут держать его в доме, верно? Он не слишком-то большой.

И действительно. Роджер подумал, что в Лаллиброхе поместятся штук шестнадцать таких фермерских домов, и почувствовал внезапную острую боль, думая о тех временах, когда он владел — будет владеть — Лаллиброхом.

Однако Бак был прав: в доме не могло быть больше двух комнат и, возможно, мансарды для детей. А учитывая, что обитатели думали, что Джерри (если это был Джерри) — в лучшем случае иностранец, а в худшем — вор и (или) сверхъестественное существо, то маловероятно, что Квартоны будут держать его в доме.

— Ты видел сарай до того, как стемнело? — прошептал Бак, переходя на гэльский.

Он поднялся на носки, как будто это могло помочь ему увидеть сквозь наплывающую тьму, и всматривался во мрак. Теперь, когда глаза Роджера адаптировались в темноте, он мог, по крайней мере, разглядеть приземистые фигуры небольших хозяйственных построек. Амбар, загон для коз, курятник, взъерошенный абрис стога сена...

— Нет, — ответил Роджер на том же языке.

Гусь выбрался и ушел с недовольным гаканьем. Роджер наклонился и подобрал свой плащ.

— Места здесь немного: скорее всего, у них всего-то один бык или мул для вспашки. Хотя я чувствую запах... навоза, наверное?

— Коров, — сказал Бак, вдруг направляясь к каменному сооружению квадратной формы. — Коровник. Здесь точно на двери имеется засов.

Так и оказалось. И коровник запирала задвижка.

— Я не слышу коров внутри, — прошептал Бак, наклоняясь к двери. — И запах застарелый.

Почти наступила зима. Возможно, хозяевам пришлось убить корову (или коров), а может быть, они отогнали их на рынок. Но, корова или нет, внутри кто-то был. Роджер услышал шаркающий звук и что-то похожее на приглушенное проклятие.

— Да, точно, внутри кто-то есть.

Роджер поднял потайной фонарь, нащупывая заслонку.

— Займись засовом, ладно?

Но прежде, чем Бак смог дотянуться до засова, изнутри кто-то крикнул «Эй!», и что-то тяжело навалилось на дверь.

— Помогите! Помогите мне! Помогите!

Говорили по-английски, и Бак сразу перешел на него:

— Ради Бога, да замолкните вы! — раздраженно сказал он человеку внутри. — Вы хотите всех тут собрать? Вот сюда посвети... — попросил он Роджера и, слегка закряхтев, отодвинул задвижку.

Дверь распахнулась, когда Бак опустил засов, и одновременно из открытого фонаря брызнул свет. Хрупкого сложения молодой человек с непослушными светлыми волосами («Того же цвета, что и у Бака», — подумал Роджер) моргнул, ослепленный светом, затем закрыл глаза.

Роджер и Бак быстро переглянулись, а затем дружно вошли в коровник.

«Это он, — подумал Роджер. — Это он. Я знаю, что это он. Боже, он так молод! Почти что мальчик». Как ни странно, он не ощутил вспышки головокружительного волнения. Скорее это было чувство спокойной уверенности, как будто все внезапно пришло в порядок и встало на свои места. Протянув руку, Роджер нежно коснулся плеча мужчины.

— Как вас зовут, дружище? — тихо спросил он по-английски.

— МакКензи, Джей. У, — отрапортовал молодой человек, распрямившись, расправив плечи и резко вскинув подбородок. — Лейтенант Королевских ВВС. Личный номер...

Он замолчал, уставившись на Роджера, который с опозданием понял, что, несмотря на воцарившееся спокойствие, улыбался от уха до уха.

— Что смешного? — требовательно спросил Джерри МакКензи.

— Ничего, — заверил его Роджер. — Эм... Рад... рад видеть вас, вот и все.

У него перехватило горло, и пришлось откашляться.

— Долго вы здесь находитесь?

— Нет, всего несколько часов. Полагаю, еды у вас с собой нет?

Джерри с надеждой переводил взгляд с одного молодого человека на другого.

— Есть, — ответил Бак, — но сейчас не время останавливаться для перекуса, да?

Он бросил взгляд через плечо.

— Давайте уходить.

— Да. Да, давайте.

Но Роджер говорил автоматически, не в силах перестать смотреть на Джей. У. МакКензи, лейтенанта ВВС, двадцати двух лет.

— Кто вы? — спросил Джерри, тоже глядя на Роджера. — Откуда вы? Богом клянусь, что вы не отсюда!

Роджер с Баком быстро переглянулись. Они не планировали, что именно будут говорить. Роджер не желал сглазить всё предприятие, думая, что они и впрямь найдут Джерри МакКензи, а Бак...

— Инвернесс, — вдруг резко произнес Бак.

Джерри перевел взгляд с одного на другого и схватил Роджера за рукав.

— Вы знаете, что я имею в виду! — произнес он и глубоко вздохнул, словно решаясь. — Из какого вы времени?

Роджер дотронулся до руки Джерри — холодной и грязной, с такими же длинными пальцами, как у него самого. Вопрос застрял у него в горле и слишком сильно сдавил голос.

— От вас не близко, — тихо ответил Бак, и впервые Роджер уловил нотку отчаяния в его голосе. — И отсюда тоже. Мы потеряны.

Это поразило его до глубины души. Он действительно немного забыл об их положении, движимый необходимостью найти этого человека. Но ответ Бака заставил грязное лицо Джерри, уже искаженное от голода и напряжения, побелеть.

— Боже, — прошептал Джерри. — И где мы теперь? И... когда?

Бак напрягся. Не из-за вопроса Джерри, а из-за шума снаружи. Роджер не знал, откуда шум, но это был не ветер. Двинувшись, Бак тихо и нетерпеливо зарычал.

— Думаю, сейчас это часть Нортумбрии, — сказал Роджер. — Слушайте, у нас нет времени. Надо идти, пока никто не услышал...

— Да, верно. Тогда уходим.

Джерри поправил концы висевшего на шее грязного шелкового шарфа и засунул их под рубашку.

После запахов коровника воздух снаружи был прекрасен: свежий от недавно вспаханной земли и прелого вереска. Обходя ферму, они торопливо пробрались через двор. Заметив, что Джерри хромает, и сильно, Роджер взял его под руку, чтобы помочь. Откуда-то из темноты донеслось пронзительное тявканье, потом раздался более низкий лай.

Роджер поспешно облизнул палец и поднял его, чтобы понять направление ветра. Собака снова залаяла, а другая вторила ей.

— Сюда, — прошептал он своим спутникам, дернув Джерри за руку.

Он как можно быстрее повел их прочь от дома, стараясь не сбиться с пути. Мужчины ковыляли по вспаханному полю, ощущая, как под их ботинками рассыпаются комья земли.

Бак споткнулся и выругался. Они неуклюже и на полусогнутых метались от борозды к борозде. Роджер цеплялся за руку Джерри, чтобы держать его в вертикальном положении. Нога Джерри казалась шаткой и не выдерживала его веса. «Он был ранен. Я видел медаль...»

Затем начали лаять собаки, их голоса внезапно стали отчетливей... и намного ближе.

— Боже.

Роджер на мгновение остановился, тяжело дыша. Где, черт возьми, был лес, в котором они прятались? Он мог поклялся, что они идут к нему, но... Луч фонаря безумно заметался, освещая неузнаваемые участки поля. Роджер закрыл задвижку фонаря — без него будет лучше.

— Сюда! — Бак рванул прочь, и Роджер с Джерри волей-неволей последовали за ним. Сердце колотилось.

Боже, судя по лаю, с цепи спустили по крайней мере полдюжины собак. А это, что, человеческий голос, который их направляет? Да, черт возьми, так и есть. Роджер не мог понять ни слова, но смысл был кристально ясен.

Они бежали, спотыкаясь и тяжело дыша. Роджер не знал, куда, — он просто следовал за Баком. В какой-то момент он бросил фонарь — тот с лязгом упал, и было слышно, как горючее внутри булькает, вытекая из резервуара. С мягким свистом оно превратилось в блестящее пламя.

— Дерьмо!

Они побежали. Неважно куда, в каком направлении. Подальше от горящего маяка и разгневанных голосов — теперь их стало больше.

Внезапно они оказались под защитой деревьев — в низкой, продуваемой ветром роще, в которой скрывались раньше. Но собаки шли по их следам, азартно лая, и парни не замедлили свой бег, а пробирались сквозь кусты и через них, на крутой холм, заросший вереском. Нога Роджера провалилась сквозь губчатую поросль в лужу, промокнув до щиколотки, и он почти потерял равновесие. Упершись ногами, Джерри дернул Роджера в вертикальное положении, затем сам потерял равновесие, когда его колено подкосилось, — они цеплялись друг за друга, временами опасно покачиваясь, затем Роджер снова дернулся вперед, и они выбрались.

Он думал, что его легкие лопнут, но они продолжали идти... Уже не бежали: на такой холм невозможно подниматься бегом... Настойчиво, поднимая одну ногу за другой, одну за другой... В глазах у Роджера появились вспышки света... Он споткнулся, пошатнулся и упал, а Джерри поднял его на ноги.

Они взмокли, с головы до ног были вымазаны грязью и исцарапаны вереском, когда, наконец, выбрались, шатаясь, к вершине холма, и на мгновение остановились, покачиваясь и задыхаясь.

— Куда... мы идем? — прохрипел Джерри, концом шарфа вытирая лицо.

Все еще запыхавшийся, Роджер покачал головой, но затем уловил слабый блеск воды.

— Мы отведем вас... назад. К камням у озера. Где... вы перешли. Идем!

Они помчались вниз по дальнему склону холма, сломя голову, почти падая, теперь возбужденные скоростью и мыслью о близкой цели.

— Как... вы меня отыскали? — выдохнул Джерри, когда, наконец, они достигли подножия и остановились, чтобы отдышаться.

— Нашли ваши жетоны, — почти грубо ответил Бак. — Проследили их путь.

Роджер сунул руку в карман, собираясь отдать их обратно, но остановился. Его словно камнем в грудь поразило, что, обнаружив, несмотря на все трудности, Джерри МакКензи, он вот-вот расстанется с ним, — вероятно, навсегда. И это только в том случае, если все пройдет хорошо...

Его отец. Папа? Он не мог думать об этом хромающем молодом человеке с бледным лицом, почти на двадцать лет младше его, как о своем отце. Не таким он представлял отца всю свою жизнь.

— Идем.

Бак взял Джерри за руку, едва не оторвав его от земли, и они начали пробираться через темные поля, сбиваясь с пути и снова находя его, руководствуясь светом Ориона над головой.

Орион, Заяц, Большой Пёс. Роджер находил некоторое успокоение в звездах, пылающих в холодном черном небе. Они не изменились: они будут сиять вечно, — или столько, сколько им там положено, — и для него, и для этого человека, независимо от того, где каждый из них может оказаться.

Может оказаться. Холодный воздух горел в его легких. Бри...

И тут же он разглядел их: приземистые столбы, ночью больше похожие на пятна и видимые только потому, что были темными и неподвижными на фоне движущейся воды, волнуемой ветром.

— Так, — сглотнув, хрипло сказал Роджер и вытер лицо рукавом. — Здесь мы вас оставим.

— Да? — Джерри задыхался. — Но... но вы...

— Когда вы прошли... через это. У вас было что-нибудь? Драгоценный камень, какие-нибудь украшения?

— Да, — ответил Джерри, сбитый с толку. — В моем кармане был необработанный сапфир. Но он пропал. Словно...

— Словно сгорел, — закончил за него Бак мрачным голосом. — Да. Ну, и что?

Последнее явно было адресовано Роджеру, который колебался. Бри... Однако не более, чем мгновение. Он сунул руку в кожаную сумку на поясе, вытащил крошечный сверток из промасленной ткани, открыл его и вжал гранатовый кулон в руку Джерри. От его тела гранат был слегка теплым, и холодная рука Джерри рефлекторно сжала его.

— Возьмите. Это то, что нужно. Чтобы пройти, — сказал Роджер, и наклонился к нему, пытаясь впечатлить его важностью наставлений. — Подумайте о своей жене, о Марджори. Думайте изо всех сил, представьте ее в своем воображении и идите прямо к ней. Что бы, черт возьми, с вами не происходило, не думайте о своем сыне. Только о вашей жене.

— Что? — Джерри был ошеломлен. — Как, черт возьми, вы узнали имя моей жены? И где вы слышали о моем сыне?

— Это не имеет значения, — сказал Роджер и повернул голову, чтобы оглянуться через плечо.

— Черт, — тихо сказал Бак. — Они идут. Там свет.

Так и было: одиночное пятно света, ровно качающееся над землей, как если бы кто-то его нес. Но, как ни старался, Роджер не видел никого за ним, и его пронзила сильная дрожь.

— Thaibhse, — пробормотал Бак себе под нос.

Роджер знал это слово достаточно хорошо — оно обозначало «дух». И обычно очень недоброжелательный. Призрак.

— Да, может быть. — Дыхание потихоньку восстанавливалось. — А может, и нет. — Он снова повернулся к Джерри. — В любом случае, дружище, вам нужно идти, и прямо сейчас. Помните, думайте о своей жене.

Джерри сглотнул, его рука крепко сжала камень.

— Да. Да... хорошо. Тогда... спасибо, — добавил он неловко.

Роджер не мог говорить; не смог выдавить ничего, кроме слабой улыбки. Да и Бак был рядом, настойчиво дергая его за рукав и жестами показывая в сторону пульсирующего света, и они отправились в путь, неуклюже прихрамывая после короткой передышки.

Бри... Он сглотнул, сжав кулаки. Один раз он смог раздобыть камень, сможет и еще раз... Но большая часть его разума все еще была с человеком, которого они только что оставили у озера. Роджер оглянулся через плечо и увидел, как Джерри начал идти, сильно хромая. Но при этом решительно, распрямив худые плечи под бледной рубашкой цвета хаки, а конец его шарфа развевался на ветру.

И тогда все в нем взметнулось. Охваченный спешкой, какую он никогда раньше не испытывал, Роджер повернулся и побежал. Бежал, не обращая внимания, куда наступает, на темноту, на испуганный вскрик Бака позади.

Джерри услышал его шаги по траве и резко обернулся. Роджер схватил его обеими руками (сжав их так сильно, что Джерри охнул) и сказал яростно:

— Я люблю тебя!

Это было все, на что хватило времени, — и все, что он в принципе мог сказать. Отпустив Джерри, он быстро отвернулся, его ботинки зашуршали по сухой озерной траве. Роджер посмотрел на холм, но свет исчез. Вероятно, это был кто-то с фермы, теперь успокоившийся, когда злоумышленники исчезли.

Бак ждал, закутавшись в свой плащ и держа плащ Роджера. Должно быть, он бросил его, спускаясь с холма. Бак встряхнул его и накинул на плечи потомка. Пальцы Роджера дрожали, когда он пытался закрепить брошь.

— Ну и зачем ты сказал ему такую чушь? — спросил Бак, помогая застегнуть брошь.

Голова Бака была наклонена, на потомка он не смотрел.

Роджер с трудом сглотнул, и его голос прозвучал чисто, хоть и было больно: слова казались осколками льда в его горле.

— Потому что он не сможет вернуться. Это единственный шанс, который у меня когда-либо мог быть. Пойдем.[343]

### Глава 102. Перерезав пуповину


Иллюстрация: Ван Гог Винсент. «Звездная ночь над Роной».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

Ночь зыбилась. Пространство содрогалось. Земля и озеро, небеса, тьма, звёзды и каждая клеточка его собственного тела. В одночасье обратившись в прах, он был рассеян повсюду, став частью всего и вся. Частью мирозданья. В какой-то миг страха не осталось — один восторг, а после Роджер исчез; его последней мыслью стало едва различимое «Я существую...», — но это было скорее упование, чем уверенность.

К Роджеру вернулось смутное осознание самого себя. Он лежал на спине под чёрным безоблачным небом, и яркие звёзды казались безнадёжно далёкими крошечными крапинками. Он скучал по ним, томился; он уже не был единым целым со звёздным миром, став просто осколком ночи. Раздираемый одиночеством, он тосковал и по тем двум людям, с которыми слился душой в тот полыхающий миг.

Внезапно послышались звуки: рвота выворачивала Бака наизнанку. И Роджер сразу ощутил реальность своего тела. Он лежал в холодной сырой траве: изрядно промокший, окоченевший до костей и покрытый синяками в самых неподходящих местах; от него попахивало грязью и засохшим навозом.

Бак стоял на четвереньках, всего в нескольких шагах, и в темноте казался размытым пятном. Он чудовищно выругался по-гэльски, и его снова стошнило.

— Тебе плохо? — прохрипел Роджер, перекатываясь на бок.

Он вдруг вспомнил про сердечный приступ, случившийся у Бака, когда они совершали свой переход в прошлое на Крейг-на-Дуне.

— Если у тебя снова прихватило сердце...

— А если и так, то, что, чёрт возьми, ты можешь сделать, а? — сипло отозвался Бак, отхаркивая в траву омерзительный комок.

Он с трудом сел и вытер рукавом рот.

— Господи, как же я это ненавижу! Даже и подумать не мог, что нас так накроет, — мы ведь были далеко.

— Ммфм.

Роджер медленно привстал. Он задавался вопросом, испытал ли Бак те же ощущения, что и он? Но сейчас был не самый подходящий момент для метафизических дискуссий.

— Значит, он ушёл.

— Хочешь, чтобы я сходил проверить? — раздражённо буркнул Бак. — Боже! Моя голова!

Пошатываясь, Роджер встал во весь рост и, взяв Бака под руку, с усилием поднял его.

— Идём, — сказал он. — Надо найти лошадей. Чуть отъедем отсюда и станем на ночлег, там я запихну в тебя хоть немного еды.

— Я не хочу есть.

— Зато я, чёрт побери, хочу.

Роджер и на самом деле ужасно проголодался.

Бак покачнулся, но на ногах устоял. Роджер отпустил его и, обернувшись, бросил взгляд на озеро и стоящие вдалеке камни. На одно мгновение, — совсем короткое, — он снова ощутил себя их частью, но это чувство исчезло так же быстро, как и возникло. Мерцающая поверхность воды и каменные глыбы вновь слились со скалистым пейзажем.

Невозможно было понять, который час: к тому времени, когда они отыскали лошадей, по-прежнему стояла безмолвная ночь, чёрная как смоль. Добравшись до укромного местечка под скалой, они нашли воду, развели костёр и, поджарив несколько пресных лепёшек, съели их с вяленой селёдкой.

Они настолько обессилели, что даже не могли говорить. Роджер отогнал прочь само собой напрашивающееся «И что дальше?», позволив мыслям беспорядочно роиться в голове; с планами можно повременить до завтра.

Немного погодя Бак неожиданно поднялся и шагнул в темноту. Пока его не было, Роджер сидел, не отрывая взгляда от огня. Он снова и снова прокручивал в голове каждое мгновение, проведённое с Джерри МакКензи, пытаясь запечатлеть в памяти мельчайшие детали. Как жаль, что им не довелось встретиться днём: в свете потайного фонаря он так и не смог как следует рассмотреть лицо своего отца.

Роджера терзало жестокое осознание, что Джерри не вернётся назад - или, по крайней мере туда, откуда он исчез. Господи, а что если он оказался в совершенно другом, чужом ему времени? Возможно ли такое? Но, несмотря на все сожаления, душу Роджера согревало одно: он успел сказать отцу несколько важных слов... И куда бы теперь ни забросило Джеремайю МакКензи, они навсегда останутся в его сердце.

Роджер завернулся в плащ, лёг у тлеющих угольков, унося в свой сон теплоту произнесённых слов.

***

УТРОМ РОДЖЕР ПРОСНУЛСЯ с тяжёлой головой, но в общем чувствовал себя более-менее сносно. К этому времени его попутчик уже развёл огонь и поджаривал бекон, аромат которого заставил Роджера окончательно пробудиться: он сел и потёр глаза, прогоняя остатки сна.

Бак лепёшкой ухватил кусок бекона прямо со сковородки и протянул ему. Судя по всему, от недомоганий, вызванных переходом Джерри через камни, Бак уже оправился: он был небрит и несколько взъерошен, но ясные глаза оценивающе смотрели на Роджера.

— Ну, что оклемался? — в голосе Бака прозвучало участие.

Роджер кивнул и взял еду. Он попытался было что-то произнести, однако из сдавленного спазмом горла не вырвалось ни звука; он начал надрывно, с усилием прокашливаться, но Бак покачал головой, давая понять, что не стоит утруждаться с ответом.

— Полагаю, мы снова двинемся на север, — с ходу начал Бак. — Ты наверняка захочешь продолжить поиски своего паренька, а я бы направился в Крейнсмуир.

Роджер тоже стремился туда, хотя и по другим причинам. Он пристально посмотрел на Бака, но предок отвёл взгляд.

— К Гейлис Дункан?

— А ты что бы сделал на моём месте? — в голосе Бака не осталось и следа дружелюбия.

— Я уже всё сделал, — сдержанно сказал Роджер. — Конечно, тебе стóит её увидеть.

Намерение Бака ничуть не удивило Роджера. Он медленно жевал свой походный бургер, размышляя, как много можно рассказать Баку о Гейлис.

— Твоя мать... — начал он и снова прочистил горло.

Бак выслушал Роджера не перебивая, и потом ещё некоторое время сидел молча, не отрывая взгляда от последнего ломтика бекона, который постепенно превращался в шкварку.

— Господи Иисусе, — произнёс он.

Роджер с некоторой тревогой отметил, что в голосе предка звучало больше глубокой заинтригованности, чем потрясения. Зелёные, цвета сочного мха, глаза Бака выжидающе уставились на Роджера.

— А что тебе известно о моём отце?

— Многое. В несколько минут не уложишься. А нам пора в путь.

Роджер встал, стряхивая крошки с колен.

— Не хочу объяснять никому из этих волосатых ублюдков, почему мы всё еще здесь. К тому же, я изрядно подзабыл староанглийский язык.

— «Sumer is icumen in» — пробормотал Бак и обвёл взглядом молодые деревца, кое-как уцепившиеся за скалы: нещадно продуваемые всеми ветрами, они давно уже стояли без листьев. — «Lhude sing cuccu...»»[344]. Ну, что, идём?..

### Глава 103. Солнцестояние


Иллюстрация: Эйд Джерри. «Вселенская гармония».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

19 декабря 1980

Эдинбург, Шотландия


ПРАКТИЧЕСКОЕ РУКОВОДСТВО ДЛЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ ВО ВРЕМЕНИ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Совсем скоро. День зимнего солнцестояния уже послезавтра. Мне постоянно кажется, что я ощущаю, как неторопливо движется во тьме Земля, как смещаются под ногами тектонические плиты и... как выстраивается в невидимую линию всё сущее. Луна выросла почти на четверть. Не знаю, имеет ли это значение.

Утром мы сядем на поезд до Инвернесса. Я позвонила Фионе; она встретит нас на станции, мы пообедаем и переоденемся у неё дома. А затем она отвезёт нас к Крэйг-на-Дуну... Там мы с ней и попрощаемся. Я всё думаю и думаю, — может, мне попросить её задержаться? Или хотя бы наведаться туда через час: вдруг кто-то из нас или все мы там и останемся, — обожжённые или без сознания. Или мёртвые.

Почти час я колебалась, но всё-таки решилась позвонить Лайонелу Мензису, попросив его понаблюдать за Робом Кэмероном. Инвернесс — городок маленький; нельзя исключать возможность, что кто-то увидит, как мы выходим из поезда или из дома Фионы. Слухи разносятся быстро. Я не хочу, чтобы меня застали врасплох, если что-то замышляется.

Иногда — совсем ненадолго — темнота отчаяния отступает, и, едва сдерживая дрожь предвкушения, я надеюсь на то, что всё сложится благополучно. Но бо́льшую часть времени меня гложет мысль, что я просто сошла с ума, и вот тогда меня колотит по-настоящему.

### Глава 104. Суккуб из Крейнсмуира[345]


Иллюстрация: @Girlfrog. «Гейлис».

© перевод Фадеева Елена.

Крейнсмуир, Шотландия


Роджер и Бак стояли на дальней стороне крохотной площади в центре Крейнсмуира, глядя на дом прокурора. Роджер бросил мрачный взгляд на постамент в центре площади с деревянным позорным столбом. По крайней мере, там были отверстия только для одного преступника; значит, роста преступности в Крейнсмуире не наблюдалось.

— Чердак, говоришь?

Бак пристально смотрел на окна верхнего этажа. Это был солидный дом с витражными окнами, и даже на чердаке имелось несколько окошек, хотя и поменьше, чем на нижних этажах.

— Кажется, я вижу растения, свисающие с потолка.

— Да, Клэр так и говорила. Что там ее... ее... — на ум пришло слово «логово», но все-таки вместо этого Роджер предпочел сказать иначе: — ее кабинет. Там она делает свои снадобья и зелья.

Он осмотрел свои манжеты, которые все еще были влажными после поспешного обтирания губкой в деревенской конюшне, чтобы удалить самые значительные следы их путешествия, и проверил, в порядке ли лента в волосах.

Дверь открылась, и из нее вышел человек, — возможно, купец или адвокат, хорошо одетый, в теплом пальто, защищавшем от измороси. И пока дверь за ним не захлопнулась, Бак отодвинулся в сторону, пытаясь рассмотреть, что внутри дома.

— У дверей служанка, — доложил он. — Пожалуй, я постучу и спрошу, могу ли я видеть... миссис Дункан, так ведь ее зовут?

— На данный момент именно так, — ответил Роджер.

Он прекрасно понимал желание Бака увидеться с матерью. По правде говоря, ему и самому было любопытно познакомиться с этой женщиной — с его прабабушкой в пятом колене и одной из немногих путешественников во времени, о которых он знал. Однако он также был достаточно наслышан о ней, чтобы к предвкушению примешивалась и некоторая тревога.

Роджер кашлянул, прижав кулак ко рту.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? Конечно, если она дома.

Бак открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его, задумался и кивнул.

— Да, хочу, — тихо ответил он, искоса взглянув на Роджера, и в его взгляде мелькнула искорка юмора. — Поможешь поддержать беседу.

— Рад помочь, — сказал Роджер. — Но мы договорились: ни слова о том, кто ты такой. Или что ты такое.

Бак снова кивнул, хотя теперь его взгляд был прикован к двери, и Роджеру показалось, что он не слушает.

— Хорошо, — сказал он. — Ну, пошли, — и зашагал через площадь, подняв голову и расправив плечи.

— Миссис Дункан? Ну, не знаю, джентльмены, — сказала горничная. — Она дома. Я узнаю, примет ли она вас. В данный момент у нее доктор МакЮэн.

Сердце у Роджера заколотилось.

— Она больна? — резко спросил Бак, и служанка удивленно моргнула.

— Что вы, нет. Они пьют чай в гостиной. Не хотите ли зайти, чтобы не мокнуть под дождем? А я пойду спрошу, примет ли она вас.

Служанка отступила назад, впуская их, и Роджер воспользовался этим, чтобы коснуться ее руки.

— Доктор МакЮэн — наш друг. Будьте так добры, передайте ему, что Роджер и Уильям МакКензи к его услугам.

Они осторожно отряхнули свои шляпы и пальто от влаги, а через несколько мгновений вернулась улыбающаяся служанка.

— Миссис Дункан приветствует вас и приглашает подняться, джентльмены, — сказала она. — Прошу, вверх по лестнице, а я пока приготовлю для вас чай.

Небольшая гостиная находилась этажом выше, комната была довольно тесная, но теплая и ярко обставленная. Однако обоих мужчин интересовало совсем не убранство.

— Мистер МакКензи, — изумленно, но вполне сердечно произнес доктор МакЮэн. — И мистер МакКензи.

Он пожал обоим руки и повернулся к женщине, поднявшейся со своего кресла у камина.

— Моя дорогая, позвольте представить вам моего бывшего пациента и его родственника. Джентльмены, миссис Дункан.

Роджер почувствовал, как Бак слегка напрягся, — и неудивительно. Он надеялся, что и сам не слишком пялится.

Наверное, Гейлис Дункан не обладала классической красотой, но это не имело значения. Она определенно была хороша собой, с белокурыми, золотистого отлива волосами, убранными под кружевной чепчик. Но в первую очередь поражали ее глаза. Такие глаза, что Роджеру захотелось закрыть свои и ткнуть Бака в спину, чтобы тот последовал его примеру, ведь наверняка либо она, либо МакЮэн заметят...

МакЮэн действительно обратил внимание, но совсем не на глаза. Он угрюмо посмотрел на Бака, слегка нахмурившись от неудовольствия, когда тот, сделав большой шаг вперед, схватил руку женщины и дерзко запечатлел на ней поцелуй.

— Миссис Дункан, — сказал он, выпрямляясь и с улыбкой глядя прямо в эти ясные зеленые глаза. — Ваш покорнейший слуга, мэм.

Она улыбнулась в ответ, приподняв одну белокурую бровь и взглянув на Бака с озорством, как будто принимая его вызов. Даже с того места, где он стоял, Роджер почувствовал возникшее между ними притяжение, — как будто пробежала искра статического электричества. Не укрылось это и от МакЮэна.

— Как ваше здоровье, мистер МакКензи? — язвительно спросил Бака МакЮэн и пододвинул стул. — Прошу, присядьте и позвольте мне вас осмотреть.

Бак либо не слышал, либо делал вид, что не слышит его: он по-прежнему держал руку Гейлис Дункан, а она не убирала ее.

— Вы очень любезны, что приняли нас, мэм, — сказал он. — И уж простите, что помешали вашему чаепитию. Мы наслышаны о вашем даре целительницы и пришли, можно сказать, по профессиональному вопросу.

— По профессиональному, — отозвалась она, и Роджера поразил ее голос: звонкий, почти девичий.

Затем она вновь улыбнулась, и иллюзия юной девушки исчезла. Гейлис убрала руку, но с томным видом и как бы неохотно, продолжая смотреть на Бака с явным интересом.

— И чью же профессию вы имеете в виду, свою или мою?

— Ах, я всего лишь скромный стряпчий, мэм, — сказал Бак с такой насмешливой напускной серьезностью, что Роджеру захотелось его стукнуть.

Затем он добавил, повернувшись к Роджеру:

— А мой родич — ученый и музыкант. Как видите, в результате печального происшествия его горло пострадало и...

Теперь уже Роджеру всерьез захотелось ударить его.

— Я... — начал он, но по жестокой прихоти судьбы в этот момент его горло перехватило, и протест вышел похожим на бульканье, словно звук, вырывающийся из ржавой трубы.

— Как я уже говорил, мы наслышаны о вас, госпожа, — продолжал Бак, сочувственно положив руку на плечо Роджера и крепко сжав его. — И, как я уже сказал, нам хотелось бы узнать...

— Дайте-ка я взгляну.

Гейлис подошла вплотную к Роджеру, внезапно оказавшись в нескольких дюймах от его лица. У нее за спиной МакЮэн все больше багровел.

— Я осматривал этого мужчину, — сказал он ей. — Это неизлечимая травма, хотя я смог немного облегчить боль. Однако...

— Действительно, неизлечимая.

В считанные секунды Гейлис развязала шейный платок Роджера, расстегнула рубашку, и теплые легкие пальцы коснулись шрама. Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Но я бы сказала, что вам повезло. Вы остались живы.

— Да, — сумел выдавить он, хотя голос звучал по-прежнему хрипло. — Я выжил.

О, Боже, ее близость выбивала из колеи. Клэр очень точно описала ее, но Клэр была женщиной. Гейлис все еще касалась его шеи, и, хотя ее прикосновение не было неприличным, оно казалось чертовски интимным.

Бак все больше нервничал: как и МакЮэну, ему не нравилось, что женщина прикасается к Роджеру. Он прочистил горло.

— Простите, госпожа, может быть, у вас есть какие-нибудь снадобья, лекарства? Не только для моего родственника, но... и...

Он откашлялся, как бы намекая, что его деликатные проблемы требуют разговора с глазу на глаз.

От женщины пахло сексом. Недавним сексом. Она источала его, как благовония.

На мгновение Гейлис задержалась перед Роджером, все еще пристально глядя ему в лицо, а потом улыбнулась и убрала руку, отчего на горле сразу возникло ощущение холода и уязвимости.

— Конечно, — сказала Гейлис, переключая улыбку и внимание на Бака. — Соблаговолите пройти на мой маленький чердак, сэр. Уверена, мы найдем там что нибудь от ваших недугов.

Роджер почувствовал, как, несмотря на жарко пылающий в камине огонь, по его груди и плечам пробежали мурашки. Оба, Бак и МакЮэн, слегка вздрогнули, и Гейлис, черт побери, прекрасно это знала, хотя лицо ее оставалось невозмутимым. Роджер пристально сверлил Бака взглядом, призывая своего предка оглянуться. Но Бак не обернулся, а придвинулся к Гейлис и взял ее под руку. Медленный горячий румянец заливал его шею сзади.

Из горла МакЮэна вырвался очень слабый придушенный звук.

А потом Бак и Гейлис ушли, стук их шагов и оживленные голоса затихали по мере того, как они поднимались по лестнице на чердак, оставив Роджера и МакЮэна в гостиной. Оба они молчали, каждый по своим причинам.

***

РОДЖЕР ПОДУМАЛ, ЧТО у доброго доктора вот-вот может случиться апоплексический удар, хотя вряд ли это был верный медицинский термин для «слетит с катушек». Какими бы ни были его собственные чувства по поводу внезапного ухода Бака и Гейлис, — а они были весьма неоднозначными, — они меркли рядом с багровым лицом Гектора МакЮэна.

Доктор недовольно пыхтел, лицо его было пунцовым. Судя по всему, он хотел бы последовать за этой парочкой, но его явно сдерживало то, что он понятия не имел, что может сделать, когда догонит их.

— Это не то, что вы думаете, — сказал Роджер, моля Бога и надеясь, что так оно и было.

МакЮэн резко повернулся и бросил на него свирепый взгляд.

— Черта с два, — огрызнулся он. — Вы ее не знаете.

— Ну, уж точно не так хорошо, как вы, — многозначительно отозвался Роджер, изогнув бровь.

МакЮэн в ответ пробурчал какое-то ругательство, схватил кочергу и стал злобно тыкать ею в куски торфа в камине. Не выпуская свое оружие, он посмотрел на дверь таким взглядом, что Роджер вскочил и схватил его за руку.

— Остановитесь, дружище, — сказал он, стараясь говорить как можно более тихим и ровным голосом в надежде успокоить МакЮэна. — Ничего хорошего это не принесет. Присядьте. Я скажу вам, почему он... почему этот человек так интересуется ею.

— По той же причине, по какой каждый деревенский пес интересуется сукой в период течки, — ядовито заметил МакЮэн.

Тем не менее он все же позволил Роджеру забрать у него кочергу. И, хотя доктор не стал садиться, однако он сделал несколько глубоких вдохов и более менее обрел некое подобие спокойствия.

— Ладно, говорите уж, хуже-то не станет, — сказал он.

Это была не та ситуация, чтобы разводить дипломатию или витиевато изъясняться.

— Она его мать, и ему это известно, — напрямик сказал Роджер.

МакЮэн ожидал услышать что угодно, но только не это, и на мгновение, к удовольствию Роджера, на его лице отразился полнейший шок. Правда, всего на секунду. Да уж, это будет почище, чем душеспасительные беседы с паствой.

— Вы знаете, кто он, — сказал Роджер, вновь беря доктора за руку и подталкивая его к обитому парчой креслу. — Или, скорее, кто мы такие. Cognosco te?[346]

— Я... — голос МакЮэна замер, хотя он несколько раз открывал и закрывал рот, беспомощно подыскивая слова.

— Да, понимаю, — успокаивающе сказал Роджер. — Это трудно. Но вы ведь знаете, не так ли?

— Я... да.

МакЮэн резко опустился в кресло. Он перевел дыхание, пару раз моргнул и посмотрел на Роджера.

— Его мать. Его мать?

— Я знаю это из надежных источников, — заверил его Роджер.

Но тут его осенила мысль.

— Ах... вы ведь знали, не так ли? Что она... одна из нас?

МакЮэн кивнул.

— Она никогда в этом не признавалась. Просто... просто смеялась надо мной, когда я рассказывал, откуда пришел. И я долго этого не понимал. До тех пор... — его губы резко сжались в тонкую ниточку.

— Полагаю, у вас не было случая лечить ее от чего-нибудь, — осторожно предположил Роджер. — Она... то есть... э-э... это, случайно, не связано с голубым сиянием?

Он изо всех сил старался отбросить мысленную картину, где Гейлис и доктор МакЮэн, обнаженные и потные, купались в лучах бледного голубого сияния. Как ни как, а эта женщина была его прабабкой по восходящей линии, что бы там ни говорили о ней.

МакЮэн мрачно посмотрел на него и покачал головой.

— Не... совсем. Она прекрасно разбирается в травах и неплохо ставит диагнозы, но она не умеет... этого.

Доктор быстро пошевелил пальцами, как бы демонстрируя, что имеет в виду, и Роджер вспомнил то ощущение тепла, когда МакЮэн коснулся его горла.

Доктор вздохнул и провел рукой по лицу.

— Полагаю, нет смысла увиливать. Она от меня забеременела. И я мог... «видеть» — не совсем подходящее слово, но лучшего я подобрать не могу. Я увидел момент, когда мое... семя... достигло ее яйцеклетки. И... э-э... плод. Он светился в ее чреве; я чувствовал это, когда прикасался к ней.

Лицо Роджера покраснело.

— Простите, что спрашиваю, но... откуда вы знаете, что это произошло, потому что она... та, кем является? Разве с обычной женщиной было бы иначе?

При слове «обычная» МакЮэн очень мрачно улыбнулся и покачал головой.

— У меня было двое детей от одной женщины в Эдинбурге — в... в мое время, — тихо сказал он и опустил глаза. — Это... стало одной из причин, почему я не пытался вернуться.

Своим поврежденным горлом Роджер издал звук, которым хотел выразить сожаление и сочувствие, но, то ли его чувства взяли над ним верх, то ли гортань не обманешь, это прозвучало как довольно суровое «Хм!», и МакЮэн снова начал багроветь.

— Я знаю, — сказал он несчастным голосом. — Я не ищу... оправданий.

«Вот и хорошо, — подумал Роджер. — Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь, ты... ты...»

Но что было толку сейчас от обвинений и упреков? Поэтому Роджер воздержался от них, вместо этого вернувшись к теме Гейлис.

— Вы сказали, что она, — он вздернул подбородок и указал вверх, туда, где над головой слышались шаги и стуки, — забеременела от вас. Где же ребенок?

МакЮэн глубоко и прерывисто вздохнул.

— Не говорил ли я к тому же... что она очень хорошая травница?

— Господи Иисусе, — сказал Роджер. — Вы знали, что она собиралась это сделать?

МакЮэн громко сглотнул, но промолчал.

— Боже мой, — сказал Роджер. — Боже мой. Я знаю, не мне судить вас, но, если бы это было так, гореть бы вам в аду.

Закончив отповедь, он спустился вниз по лестнице и вышел на улицы Крейнсмуира, предоставив оставшихся в доме самим себе.

***

ОН СДЕЛАЛ ШЕСТНАДЦАТЬ кругов по деревенской площади (это была маленькая площадь), прежде чем смог подавить свое чувство негодования. Роджер стоял перед парадной дверью Дунканов, сжав кулаки и делая глубокие и размеренные вдохи.

Он должен вернуться. Нельзя бросать утопающих, даже если они угодили в трясину по собственной вине. Он и думать не хотел о том, что может случиться, если предоставленный самому себе МакЮэн, охваченный тоской или яростью, бросится к этой парочке на чердаке. А уж мысль о том, что Бак — или, не дай Бог, Гейлис — могут сделать в этом случае, и вовсе приводила его в ужас.

Роджер не стал утруждать себя стуком. Артур Дункан — фискальный прокурор, и его дверь всегда открыта. При звуке его шагов маленькая служанка высунула голову из-за внутренней двери, но, увидев Роджера, вновь исчезла, без сомнения решив, что он просто за чем-то выходил.

Он чуть ли не бегом поднялся по лестнице, чувствуя себя виноватым и уже представляя, как Гектор МакЮэн висит на небольшой люстре в гостиной, беспомощно дергая ногам в воздухе.

Но когда он стремительно вошел в комнату, то увидел, что МакЮэн сидит, откинувшись на спинку кресла и закрыв лицо руками. Он даже не взглянул на Роджера и не поднял головы, когда тот легонько потряс его за плечо.

— Ну же, приятель, — хрипло сказал Роджер и откашлялся. — Вы по-прежнему доктор, не так ли? И вы нужны людям.

Мужчина вздрогнул и поднял голову. Его лицо отражало целую гамму эмоций — гнев, стыд, отчаяние, похоть. Интересно, можно ли похоть считать эмоцией? Роджер на мгновение задумался, но тут же отбросил эту мысль, как не имеющую в данный момент практического значения. МакЮэн расправил плечи и с силой потер лицо обеими руками, словно пытаясь стереть те чувства, которые так ясно на нем проступали.

— Кому же я нужен? — спросил он и поднялся на ноги, изо всех сил пытаясь сохранять самообладание.

— Мне, — ответил Роджер и снова откашлялся, — будто булыжники падали.

Да и ощущения были такие же; сильные эмоции буквально душили его.

— Давайте-ка выйдем на улицу, хорошо? Мне нужно подышать воздухом, да и вам не повредит.

МакЮэн бросил последний взгляд на потолок, откуда уже не доносился шум, а затем, поджав губы, кивнул и, взяв со стола шляпу, последовал за Роджером.

Они с доктором уходили все дальше от площади, миновали последний дом и поднялись по коровьей тропинке, огибая кучи навоза, пока не добрались до сухой каменной стены, на которой можно было присесть. Роджер сел и жестом пригласил МакЮэна последовать своему примеру; доктор послушно сел. Прогулка вернула доктору некоторое подобие самообладания, и он сразу же повернулся к Роджеру и распахнул воротник, который затрепетал на ветру. Роджер вспомнил прикосновение Гейлис Дункан к своему горлу и вздрогнул, но на улице было холодно, и МакЮэн не обратил на это внимания.

Доктор приложил пальцы к шраму и склонил голову набок, как будто прислушивался. Затем он слегка отвел руку и осторожно потрогал двумя пальцами выше, после чего переместил их чуть ниже, сохраняя выражение сосредоточенности и слегка хмурясь.

А затем Роджер почувствовал это. То же самое странное легкое тепло. Он почти не дышал, пока доктор осматривал его, но, ощутив это, внезапно — и вполне свободно — выдохнул.

— Господи, — сказал он и приложил руку к горлу.

Слово также вырвалось без усилий.

— Так лучше? — МакЮэн пристально смотрел на него, его недавние переживания сменились профессиональным интересом.

— Да... лучше.

Шрам все еще бугрился под его пальцами, но что-то изменилось. Роджер покашлял для пробы. Немного побаливало, слегка сжимало горло, но в целом было заметно лучше. Он опустил руку и уставился на МакЮэна.

— Спасибо вам. Как, черт возьми, вы это сделали?

Напряжение, не отпускавшее МакЮэна с тех пор, как Роджер и Бак вошли в дом Дунканов, наконец-то ослабло, — как и скованность в горле Роджера.

— Не знаю, смогу ли я точно вам объяснить, — сказал доктор извиняющимся тоном. — Просто я знаю, какой должна быть на ощупь нормальная гортань, и какова ваша...

Он слегка пожал плечами.

— Я положил на вашу пальцы и... мысленно представил ее себе такой, какой ей полагается быть.

МакЮэн снова осторожно прикоснулся к горлу Роджера, осматривая его.

— Я почти уверен, что сейчас гортань немного лучше. Но повреждения очень серьезные. Не могу сказать, можно ли ее вылечить полностью; по правде говоря, я сомневаюсь в этом. Но если бы я повторил лечение, — похоже, между процедурами должно пройти некоторое время, — то ткань, без сомнения, зажила бы, так же, как заживают внешние раны. Насколько я могу судить, оптимальное время между сеансами лечения составляет около месяца; Гейлис полагает... — и тут его лицо дернулось: он совсем забыл о недавних событиях, однако усилием воли взял себя в руки и продолжил. — Гейлис полагает, что на этот процесс могут влиять фазы Луны, но она же...

— Ведьма, — закончил за него Роджер.

На лице МакЮэна вновь появилось несчастное выражение, и он опустил голову, чтобы скрыть его.

— Возможно, — мягко сказал он. — Конечно, она... она необычная женщина.

— И хорошо для человечества, что таких, как она, больше нет, — сказал Роджер, но тут же одернул себя.

Если он мог молиться за бессмертие души Джека Рэндалла, то почему бы ему не помолиться за собственную прапрабабку, — даже если она одержима манией убийства. Однако насущная проблема заключалась в том, чтобы попытаться вырвать несчастную душу Гектора МакЮэна из ее когтей прежде, чем она полностью уничтожит его.

— Доктор МакЮэн... Гектор, — тихо обратился Роджер и положил руку на плечо доктора. — Вам нужно немедленно убираться отсюда, подальше от нее. Она может не только принести вам большое несчастье или подвергнуть опасности вашу душу — она вполне может убить вас.

Печаль в глазах МакЮэна на мгновение сменилась удивлением. Он отвел глаза, поджал губы и снова искоса взглянул на Роджера, словно опасаясь смотреть ему прямо в глаза.

— Безусловно, вы преувеличиваете, — сказал доктор, но не слишком уверенно.

Кадык МакЮэна заметно дернулся, когда он сглотнул.

Роджер сделал глубокий, ничем не стесненный вдох и почувствовал, как холодный влажный воздух проникает в грудь.

— Нет, — мягко ответил он. — Не преувеличиваю. Подумайте об этом, ладно? И молитесь, если можете. Господь милосерден, верно? И он дарует прощение.

МакЮэн тоже вздохнул, но облегчения в его вздохе не чувствовалось. Он опустил глаза, устремив их на грязную тропинку и пузырящиеся от дождя лужи в рытвинах.

— Я не могу, — произнес он тихим и полным отчаяния голосом. — Я... пытался. Ничего не получается.

Рука Роджера все еще лежала на руке МакЮэна. Он крепко сжал ее и сказал:

— Тогда я буду молиться за вас. И за нее, — добавил он неохотно, надеясь, что доктор не заметил его тона.

— Благодарю вас, сэр, — сказал доктор. — Я очень ценю это.

Но будто против своей воли он поднял взгляд и обратил его в сторону дымящихся труб Крейнсмуира, и Роджер понял, что надежды нет.

***

ОН ВЕРНУЛСЯ В Крейнсмуир и ждал на площади, пока дверь дома Дунканов не открылась и оттуда не вышел Бак. Увидев Роджера, тот слегка удивился, но не рассердился и молча кивнул ему. Они вместе пошли в трактир, где сняли комнату, и поднялись наверх, чтобы освежиться перед ужином. В трактире не было ванны, но они смогли привести себя в более-менее приличный вид с помощью горячей воды, мыла, бритвы и полотенец.

Бак почти не говорил, но вид у него было странный — и довольный, и виноватый одновременно. Он то и дело искоса поглядывал на Роджера, словно желая, что то рассказать ему, но не решаясь.

Роджер налил себе воды из кувшина, выпил половину и поставил чашку на стол с видом покорности судьбе.

— Скажи мне, что ты этого не сделал, — вымолвил он наконец. — Прошу тебя.

Бак бросил на него быстрый взгляд, одновременно шокированный этими словами и слегка удивленный.

— Нет, — ответил он, помолчав достаточно долго, чтобы у Роджера свело живот. — Нет, не сделал. Хотя мог бы, — добавил он. — Она... была не против.

Роджер и сказал бы, что не хочет этого знать, но себя не обманешь.

— А ты пытался?

Бак кивнул, затем взял чашку с водой и выплеснул остатки себе в лицо, стряхнув их с хриплым вздохом.

— Я поцеловал ее, — сказал он. — Положил руку ей на грудь.

Роджер вспомнил эту грудь, похожую на холмы, возвышающиеся над корсажем ее темно-зеленого шерстяного платья; грудь округлую и белую, словно подснежники, но размером гораздо больше цветов. Немалым усилием воли он удержался от вопроса: «И что было потом?»

Впрочем, и спрашивать нужды не было: Бак явно живо вспоминал пережитое и больше всего на свете хотел поговорить об этом.

— Она положила свою руку на мою, но не убрала ее. Не сразу. Она продолжала целовать меня...

Он замолчал и взглянул на Роджера, приподняв одну бровь.

— Ты целовал многих женщин?

— Я не считал, — сказал Роджер с легким раздражением. — А ты?

— Четверых, не считая Гейлис, — задумчиво произнес Бак и покачал головой. — С ней было совсем по другому.

— Ну, еще бы. Ты ведь целовал свою мать...

— Не в этом смысле.

Бак коснулся губ двумя пальцами — легонько, как девушка.

— По другому. Я не совсем это имел в виду. Однажды я целовался со шлюхой, и ощущения были совсем не такие.

Он рассеянно похлопал себя по губам, потом понял, что делает, и убрал руку, на мгновение смутившись.

— Ты когда-нибудь был со шлюхой?

— Нет, — ответил Роджер, стараясь, чтобы его голос не звучал осуждающе, но ему это не слишком удалось.

Бак пожал плечами, как бы отбрасывая эту мысль.

— Так вот. Целуя меня, она удерживала мою руку у себя на груди. А потом... — Бак сделал паузу и покраснел, что совершенно изумило Роджера.

Чтобы Бак краснел?

— И что было потом? — не удержавшись, спросил Роджер.

— Ну, она очень медленно потянула ее вниз вдоль своего тела и все еще целовала меня, и... Ну, и затем я услышал, как зашуршали ее юбки, понимаешь? Но я не обращал внимания, а потом она взяла мою руку и положила ее туда... э-э... на самое интимное место, и я подумал, что тут же потеряю сознание от шока.

— Она... она была... то есть... голая?

— Голая, как яйцо, — и такая же гладенькая, — заверил его Бак. — Ты когда-нибудь слыхал о таком?

— Ну, да, слыхал.

Бак уставился на него широко раскрытыми зелеными глазами.

— Ты имеешь в виду, что твоя жена...

— Черт возьми, нет, — отрезал Роджер. — Не смей говорить о Брианне, an amaidan[347], или я голову тебе оторву и скажу, что так и было.

— Ой, напугал! — машинально начал Бак, а потом махнул рукой, чтобы успокоить Роджера. — Почему ты не сказал мне, что моя мать была шлюхой?

— Я бы не сказал тебе ничего подобного, даже если бы знал это наверняка, а я этого не знал, — ответил Роджер.

Бак некоторое время молча смотрел на него в упор.

— Из тебя никогда не выйдет хорошего священника, — вымолвил он наконец, — коли ты не можешь быть честным.

Бак сказал это объективно, без эмоций, и, будучи правдивыми, эти слова больно ранили. Роджер сделал глубокий вдох и выдохнул через нос.

— Хорошо, — сдался Роджер.

И рассказал Баку все, что знал — или думал, что знает, о Джиллиан Эдгарс, так же известной как Гейлис Дункан.

— Господи Иисусе, — произнес Бак, моргая.

— Точно, — коротко ответил Роджер.

Рассказ Бака о встрече с матерью вызвал у Роджера будоражащий образ Брианны, и он не никак не мог вытеснить его из головы. Он так страстно желал ее, что подмечал все движения Бака, вызванные образом Гейлис: рука Бака рассеяно двигалась в воздухе, его пальцы медленно сжимались, словно проникая внутрь. Господи, Роджер как будто даже чувствовал ее запах на теле Бака, острый и дразнящий.

— Ну вот, теперь ты встретился с ней, — вдруг сказал Роджер, отводя взгляд. — Теперь ты знаешь, какая она. Как думаешь, этого достаточно?

Он старался, чтобы это прозвучало ненавязчиво, и Бак кивнул, но не в ответ на его вопрос, а скорее, как будто вел внутренний разговор — с самим собой или с Гейлис, Роджер не знал.

— Мой отец, — задумчиво произнес Бак, не отвечая прямо. — Судя по тому, что он сказал, когда мы встретились с ним на ферме МакЛаренов, я подумал, что он, возможно, еще не знаком с ней. Но он явно заинтересовался.

Внезапно он взглянул на Роджера, будто его осенила мысль.

— Как думаешь, может, эта встреча с нами подтолкнула... подтолкнет его, — поправил он самого себя, поморщившись, — искать встречи с ней?

Бак опустил глаза, а затем снова взглянул на Роджера.

— А вдруг меня не существовало бы, если бы мы не отправились искать твоего мальчонку?

Роджер, как обычно, ощутил ужас от этой мысли, будто ледяные пальцы внезапно коснулись его спины.

— Может, и так, — сказал он. — Но вряд ли нам суждено узнать об этом наверняка.

Он был рад оставить тему Гейлис Дункан, хотя обсуждение второго родителя Бака было не менее опасной темой.

— Думаешь, тебе стоит поговорить с Дугалом МакКензи? — осторожно поинтересовался Роджер.

Он не хотел приближаться ни к замку Леох, ни к МакКензи, но Бак имел на это полное право, будь у него такое желание, а сам Роджер был обязан — как родственник, и как священник, — помочь ему, если бы он захотел. И как бы ни сложился такой разговор, Роджер очень сомневался, что он будет столь же обескураживающим, как встреча с Гейлис.

А что касается опасности...

— Не знаю, — тихо ответил Бак, словно разговаривая сам с собой. — Не знаю, что бы я сказал ему — каждому из них.

Это встревожило Роджера, и он встрепенулся.

— Ты ведь не хочешь сказать, что ты собираешься снова пойти к ней? К... своей матери?

Рот Бака слегка скривился.

— Ну, мы толком так ничего и не сказали друг другу, — заметил он.

— Как и я, — отрывисто бросил Роджер, — своему отцу.

Бак что-то неразборчиво буркнул в ответ, и они замолчали, прислушиваясь к нарастающему стуку дождя, барабанящего по сланцевой черепице крыши. Едва теплящийся огонек затрепетал из-за дождя, проникающего через дымоход, и потух, оставив после себя лишь слабый теплый запах. Спустя некоторое время Роджер завернулся в плащ и свернулся калачиком на краю кровати, надеясь, что, когда его тело согреется достаточно, он заснет.

Сквозь треснутое окно проник резкий и холодный воздух, который был пронизан запахом мокрого папоротника и сосновой коры. Аромат Хайленда ни с чем не спутаешь — это терпкое благоухание действовало на Роджера успокаивающе. Он уже погружался в сон, когда в темноте раздался тихий голос Бака.

— И все же я рад, что ты сказал ему те слова.

### Глава 105. Не очень хороший человек


Иллюстрация: Казаков Александр. «Костер в лесу».

© перевод Королькова Полина.

Роджер настоял на том, чтобы разбить лагерь за городом, решив, что лучше увести Бака как можно дальше от Гейлис Дункан. Сегодня дождя не было, и им удалось собрать достаточно хвойных веток для приличного костра: обычно сосна горела, даже если была влажной — из-за смолы.

— Я не очень хороший человек.

Слова прозвучали тихо, и потребовалось время, чтобы осознать их. Роджер поднял взгляд на Бака, который, ссутулившись, сидел на камне, беспорядочно тыкая длинной палкой в огонь. Роджер потер подбородок. Он чувствовал себя уставшим, расстроенным, и у него не было настроения для долгих душеспасительных бесед.

— Я встречал и похуже, — ответил он, помолчав: прозвучало неубедительно.

Бак посмотрел на него из-под светлой челки:

— Я не ждал возражений или утешений, — сухо ответил он. — Это была констатация факта. Назови это вступлением, если хочешь.

— Хорошо, — Роджер потянулся, зевнув, потом устроился поудобнее. — Вступление к чему? К извинениям? — и, заметив вопрос на лице предка, раздраженно коснулся горла. — За это.

— Ах, за это... — Бак слегка откинулся назад и поджал губы, не сводя глаз со шрама.

— Да, за это! — рыкнул Роджер: раздражение внезапно полыхнуло гневом. — Ты хоть представляешь, что отнял у меня, ублюдок?

— Может быть. В какой-то мере.

Бак снова принялся тыкать в костер, дожидаясь, пока конец палки загорится, а потом снова загасил его о землю. Он молчал, и некоторое время не было слышно ни звука, кроме шелеста ветра в сухом папоротнике. «Призрак прошел мимо», — подумал Роджер, заметив, как бурые листья в круге света пошевелились, а потом замерли.

— Чтоб ты знал: я говорю это не в качестве оправдания, — сказал наконец Бак, не отрывая глаз от огня. — Здесь дело в намерениях. Я не планировал, чтобы тебя повесили.

В ответ на это Роджер издал низкий свирепый звук. Больно. Он чертовски устал от того, что ему больно говорить, петь и даже хмыкать.

— Да пошел ты! — резко сказал он, поднимаясь. — Просто... убирайся! Видеть тебя не хочу!

Бак долго смотрел на него, словно раздумывая, стоит ли что-то отвечать, но потом пожал плечами, встал и убрался. Однако через пять минут он вернулся и сел с видом человека, которому есть, что сказать.

«Отлично, — подумал Роджер. — Выкладывай давай».

— Разве вам двоим не приходило в голову, пока вы читали те письма, что есть другой способ прошлому говорить с будущим?

— Ну, конечно, — нетерпеливо сказал Роджер, втыкая свой дирк в одну из реп — проверить готовность, но она была все еще тверда, как камень. — Мы думали о самых разных вариантах: дневниках, оставленных под камнями, газетных заметках, — он поморщился, — и о других менее подходящих возможностях. Но большинство из этих вариантов были либо слишком ненадежными, либо слишком рискованными. Вот почему мы договорились использовать банки. Но...

Он умолк. Бак так и светился самодовольством.

— Полагаю, ты придумал кое-что получше? — заключил Роджер.

— Да ведь это же очевидно, парень.

Бак, ухмыляясь, наклонился — проверить свою собственную репу, и, видимо, обнаружив результат приемлемым, вытащил ее из золы на острие кинжала.

— Если ты думаешь, что я буду выспрашивать тебя...

— Кроме того... — продолжал Бак, прерываясь, чтобы подуть на репу, — это единственный способ для будущего говорить с прошлым.

Он пристально посмотрел на Роджера, и тот почувствовал себя так, словно его пронзили отверткой.

— Что... ты? — выпалил он. — Ты имеешь в виду, что ты...

Бак кивнул, рассеяно глядя на дымящийся овощ.

— Ты ведь не можешь, не так ли? — он внезапно поднял взгляд, и его зеленые глаза блеснули в свете костра. — Ты не пойдешь, потому что не доверил бы мне продолжать поиски.

— Я... — слова застряли у Роджера в горле, но он прекрасно понимал, что они отражаются на его лице.

Лицо Бака исказилось в кривой ухмылке.

— Я бы не бросил поиски, — сказал он. — Но я же вижу: ты мне не доверяешь.

— Не в этом дело, — Роджер прочистил горло. — Просто... я не могу уйти из этого времени, пока Джем, вероятно, здесь. Ведь я не знаю наверняка, смогу ли вернуться, если его... не будет на другом конце, — он беспомощно развел руками. — Как я уйду, зная, что, возможно, оставляю его навсегда?

Бак кивнул, опустив взгляд. Роджер увидел, как дернулось горло спутника, и его пронзила острая боль осознания.

— Твой Джем... — тихо сказал Роджер. — По крайней мере, ты знаешь, где он. Вернее, «когда».

Все лежало на поверхности: если Бак готов снова рискнуть и пройти сквозь камни, почему бы ему не сделать это в поисках собственной семьи, а не для того, чтобы передать послание Бри?

— Вы все мои, не так ли? — хрипло проговорил Бак. — Моя кровь. Мои... сыновья.

Вопреки всему, Роджера это тронуло. Слегка. Он кашлянул и не ощутил боли.

— И тем не менее, — сказал он, прямо взглянув на Бака. — Почему? Ты в курсе, чем это могло для тебя закончиться: прошлый раз мог оказаться для тебя последним, если бы там не оказалось МакЮэна.

— Ммфм, — Бак снова потыкал репу и сунул ее обратно в огонь. — Да. Ну, как я уже говорил, я не очень хороший человек. Так что невелика потеря, если я не смогу вернуться, — его губы слегка скривились, когда он взглянул на Роджера. — Возможно, ты сможешь дать этому миру немного больше.

— Я польщен, — сухо ответил Роджер. — Если уж на то пошло, то мир вполне может обойтись и без меня, полагаю.

— Наверное. Но твоя семья вряд ли сможет.

Пока Роджер переваривал услышанное, воцарилось долгое молчание, нарушаемое лишь треском горящих веток и отдаленным уханьем токующих сов.

— А как же твоя семья? — наконец тихо спросил он. — Кажется, ты думаешь, что твоя жена была бы счастливее без тебя. Почему? Что ты ей такого сделал?

Бак издал короткий раздосадованный хмык, но прозвучало это как ироничный смешок.

— Влюбился в нее, — он вздохнул глубоко, глядя на огонь. — Хотел ее.

Он познакомился с Мораг Ганн в то самое время, когда стал учеником адвоката в Инвернессе. Адвоката вызвали на ферму близ Эссиха, чтобы составить завещание для одного старика, и он взял с собой ученика, чтобы тот посмотрел, как это делается.

— Это заняло три дня, потому что старик был так болен, что не мог бодрствовать более нескольких минут за раз. Так что мы жили в этой семье, и я помогал со свиньями и курами, когда был не нужен при оформлении бумаг, — Бак пожал плечами. — Я был молод, недурен собой и знал, как понравиться женщинам. Я ей понравился, но влюблена она была в Дональда МакАлистера, молодого фермера из Давиота.

Однако Бак не мог забыть девушку и всякий раз, когда у него выдавался свободный от работы в конторе день, отправлялся в гости. Он пришел на Хогманай[348], и там был cèilidh[349], и...

— Малыш Дональд выпил рюмку, — а, может, две, или три, или четыре, — в общем, больше, чем нужно, и его застукали в стойле в тот момент, когда он сунул руку под корсаж Мэри Финли. Боже, ну и переполох же там начался! — на лице Бака промелькнула грустная улыбка. — Братья Мэри с восторгом наваляли Дональду и уложили его, словно макрель. Девицы все визжали, а парни вопили, будто настал Судный день. Ну а бедняжка Мораг стояла позади коровника с разбитым вдребезги сердцем.

— И ты, гм-м... утешил ее, — предположил Роджер, не пытаясь скрыть скептическую нотку в голосе.

Бак бросил на него острый взгляд и пожал плечами.

— Я подумал, это мой единственный шанс, — просто ответил он. — Да, утешил. Она была весьма пьяненькой и жутко расстроенной... Я не насиловал ее, — его губы сжались, — но и отказа не принял. И через некоторое время она сдалась.

— Ну да. А когда она проснулась на следующее утро и все поняла?..

Бак приподнял бровь.

— Тогда она никому ничего не сказала. Только через два месяца она поняла, что...

Как-то в марте Бак зашел в кабинет к мистеру Фергюсону и увидел, что его дожидаются отец Мораг и трое ее братьев. И как только было зачитано оглашение о помолвке, он сразу же стал женатым человеком.

— Вообще, — Бак глубоко вздохнул и растер рукой лицо, — мы... ладили. Я был безумно влюблен в нее, она понимала это и старалась быть доброй ко мне. Но я прекрасно знал, что она хотела именно Дональда... и это не изменилось. Он все еще был там, понимаешь, и она время от времени видела его на праздничных вечеринках или на торгах скота.

Именно это и заставило Бака воспользоваться случаем и отплыть в Северную Каролину с женой и маленьким ребенком.

— Я думал, она забудет, — проговорил он с легкой печалью. — Или, по крайней мере, мне не придется видеть выражение ее глаз, когда она смотрит на него.

Но в Новом Свете дела у МакКензи пошли плохо: адвокатскую практику Баку основать не удалось, ни денег, ни земли у них не было, и не к кому было обратиться за помощью.

— Вот почему мы вернулись, — сказал Бак, выкатив репу из огня и тыкая в нее палкой: черная кожура треснула, и засочилось белым.

Он с минуту смотрел на овощ, потом наступил на него, растирая в прах.

— И Дональд, конечно, был по-прежнему там. Он женился?

Бак покачал головой и смахнул волосы с глаз костяшками пальцев.

— Так что все оказалось напрасно, — тихо сказал он. — Мой рассказ о том, как я прошел сквозь камни, — правда. Но как только я пришел в себя и понял, что произошло, я решил: Мораг будет лучше, если я никогда не вернусь. Либо она через некоторое время объявит, что я умер, и выйдет замуж за Дональда, либо, в худшем случае, отец заберет ее и детей обратно. У них все будет отлично — ее папаша унаследовал ферму, когда умер его старик.

У Роджера перехватило горло, но это не имело значения. Он протянул руку и крепко сжал плечо Бака. Тот слегка фыркнул, но не отстранился.

Через некоторое время он вздохнул и выпрямился, повернувшись к Роджеру.

— Вот видишь, — сказал он. — Если я вернусь и передам твоей жене, что делать, а если повезет, вернусь и сообщу тебе, то, может, это единственное доброе дело, что я смогу совершить. Для моей семьи... для твоей.

Роджеру потребовалось некоторое время, чтобы взять под контроль свой голос и заговорить.

— Что ж, — сказал он. — Хорошо. Давай переспим с этим. Я планирую сходить до Лаллиброха. А ты можешь съездить в Леох и встретиться с Дугалом МакКензи. Если твои намерения... не изменятся... тогда у нас будет достаточно времени, чтобы решить.

### Глава 106. Брат масон


Иллюстрация: @sketchyartbloggy. «Крейг-на-Дун».

© перевод Пискарева Екатерина.

Крейг-на-Дун, Северо-Шотландский Хайленд.

21 декабря 1980


Рыжий цвет волос куклы Эсмеральды был слишком ярким. На это могли обратить внимания, пошли бы разговоры. «Идиотка, о чем ты вообще думаешь?..» Барби в бикини в горошек заметили бы гораздо раньше... На секунду Брианна зажмурила глаза, чтобы выкинуть из головы вид тряпичной куклы с огненно-рыжими волосами, цвет которых был гораздо ярче всех возможных оттенков красного восемнадцатого века. Споткнувшись о камень, она вполголоса выругалась «Блин!» и, широко раскрыв глаза, крепко сжала руку Мэнди. Другая рука девочки была занята Эсмеральдой.

Брианна очень хорошо понимала, почему ее так тревожит цвет волос куклы. Если не занять мысли чем-то несущественным, она развернется и понесется вниз по каменистому склону, как испуганный заяц, увлекая за собой Джема и Мэнди сквозь засохший дрок.

«Мы собираемся сделать это. Мы должны это сделать. Мы умрем, мы все умрем там, в темноте... О, Боже, о, Боже...»

— Мам?

Нахмурив лоб, Джем взглянул на нее снизу вверх. Брианне показалось, что ободряющая улыбка вполне удалась, но, судя по встревоженному выражению лица сына, она получилась не сильно убедительной.

— Все хорошо, — Бри стала серьезной, вложив в эти слова всю ту крохотную уверенность, которую смогла изобразить. — Все хорошо, Джем.

— Угу.

Он все еще беспокоился, но, отвернувшись, посмотрел вверх, на вершину холма, и тревога у него на лице сменилась напряженным вниманием.

— Я слышу их, — тихо произнес Джем. — А ты, мам?

От этого «мам» она еще сильнее сжала его руку, и мальчик вздрогнул, хотя, как показалось Бри, даже не заметив этого. Он слушал. Брианна остановилась, и вслушиваться начали все трое. Она слышала только порывы ветра и легкое шуршание, будто короткий дождь шумел в засохшем дроке. Мэнди что-то напевала Эсмеральде. Лицо Джема, обращенное вверх, было серьезным, но не испуганным. Брианна уже могла разглядеть острую верхушку одного из камней, едва заметную над вершиной холма.

— Нет, солнышко, — ответила она, подавляя глубокий вздох. — Пока не слышу.

«А что, если я так и не услышу их? Что, если я больше не могу слышать их? Пресвятая Мария, Матерь Божья, молись за нас...»

— Давай... подойдем поближе.

В последние двадцать четыре часа внутри нее все застыло. Она не могла ни есть, ни спать, но продолжала действовать, отметая все иное в сторону, убирая поглубже, — отказываясь верить в то, что они собираются предпринять, но с чудовищным спокойствием занимаясь необходимыми приготовлениями.

Висевшая на плече сумка негромко позвякивала, убеждая в незыблемой реальности происходящего. Возможно, сумка была тяжеловата, но она помогала противостоять порывам дождя и ветра, прижимая Бри к земле. Джем выпустил руку матери, и та, непроизвольно засунув руку в разрез юбки, нащупала на поясе мешочек, а в нем — три твердых маленьких комочка.

Она побоялась использовать синтетические камни, испугавшись, что они не сработают или с силой взорвутся, как тот большой опал, разлетевшийся на куски в руках Джема в Северной Каролине.

Внезапно Брианне так отчаянно захотелось увидеть Фрейзерз Ридж и родителей, что на глазах вскипели слезы. Она крепко зажмурилась и вытерла влагу рукавом, притворившись, что причиной слез стал ветер. Это не имело значения: никто из детей не обратил на нее внимания. Сейчас они оба уставились вверх, и, наконец, Бри с легким ровным толчком ужаса поняла, что тоже слышит камни. Они гудели, а вмести с ними гудела и Мэнди.

Брианна непроизвольно оглянулась, просто чтобы убедиться, что их никто не преследует, но увидела, что по тропинке вслед за ними быстро шел Лайонел Мензис.

— Твою налево... — громко сказала она, и Джем обернулся, чтобы понять, что происходит.

— Мистер Мензис! — воскликнул он и облегченно заулыбался. — Мистер Мензис!

Бри твердым жестом велела Джему оставаться на месте и сделала пару шагов навстречу Лайонелу. Мелкие камешки отскочили от ее башмаков и покатились вниз по тропинке, ему навстречу.

— Не бойтесь, — запыхавшись, произнес мужчина, подойдя ближе, и остановился чуть ниже нее. — Я... Я должен был прийти и убедиться, что вы в безопасности. Что вы... что вы... ушли.

Глядя ей за спину, Мензис кивнул в направлении вершины. Брианна не обернулась. Теперь тихое пока еще жужжание камней проникало внутрь.

— С нами все хорошо, — на удивление, ее голос прозвучал совершенно спокойно. — Правда. Э-э... спасибо, — добавила Бри, запоздало вспомнив о правилах приличия.

Мужчина был бледен и немного напряжен, но ему удалось выдавить улыбку.

— Не за что, — он тоже был вежлив.

Но Мензис не развернулся и не ушел. Какое-то время Брианна стояла, не двигаясь, понимая, что внутреннее оцепенение начинает спадать. Она снова ожила и была готова ко всему.

— Есть что-то, что угрожает нашей безопасности? — поинтересовалась Бри, наблюдая за выражением его заслоненных очками глаз.

Лайонел состроил гримасу и оглянулся.

— Черт, — сказала Бри. — Кто? Роб Кэмерон?

Слова прозвучали резко, и тут же заскрипел гравий под ботинками Джема, когда тот обернулся, услышав имя похитителя.

— Да. Он с приятелями. — Лайонел кивнул, указывая вверх, на вершину холма. — Вам, эм... стоит уходить. И прямо сейчас.

Брианна выругалась на гэльском по-настоящему (отчего Джем нервно хихикнул) и взглянула на Мензиса.

— И что вы собираетесь делать, если Роб и его банда подонков кинутся за нами?

— То, что уже сделал, — просто ответил он. — Предупредил вас. Будь я на вашем месте, я бы уже ушел. Ваша, эм, дочь?..

Бри обернулась и увидела, что Мэнди, зажав Эсмеральду на сгибе локтя, старательно ковыляет вверх по тропинке.

— Джем!

Одним прыжком Бри оказалась рядом с сыном, схватила его за руку, и вдвоем они бросились вверх по холму вслед за Мэнди, оставив Лайонела Мензиса позади.

Они настигли Мэнди как раз на границе круга. Брианна попыталась схватить дочь за руку, но промахнулась. Она слышала, как по тропинке бегом поднимается Мензис.

— Мэнди!

Задыхаясь, Брианна стояла в центре круга, прижав к себе дочь. Звук камней стал выше, от него у Бри заломило зубы. Раз или два она с силой сжала челюсти, стараясь избавится от этого ощущения, а потом увидела, как моргнул Мензис. Хорошо.

А потом снизу послышался шум автомобильного двигателя, и Мензис встревожился по-настоящему.

— Идите! — закричал он. — Пожалуйста!

Дрожащими руками Бри порылась под юбкой и наконец вытащила все три камня. Это были небольшие изумруды одинакового качества, только немного разной огранки. Она выбирала их, вспоминая глаза Роджера. Мысль о нем успокоила.

— Джем, — Брианна передала сыну камень. — И, Мэнди, вот твой. Положите в карманы и...

Но Мэнди, зажав свой изумруд маленьким кулачком, повернулась к самому большому из стоящих камней. Девочка на секунду открыла рот, а потом ее лицо просияло, словно кто-то зажег внутри свечу.

— Папочка! — взвизгнула она и, вырвав руку, кинулась прямо к расщелине в камне, а потом — внутрь нее.

— Господи! — только и успел испуганно воскликнуть Мензис.

Брианна рванулась к камню и, споткнувшись об Эсмеральду, растянулась во весь рост на траве. У нее перехватило дыхание.

— Мама! — позади на секунду замешкался Джем.

Он смотрел то на мать, то на камень, где только что исчезла сестренка.

— Я... в порядке, — выдавила Бри.

Успокоенный, Джем крикнул: «Я поймаю ее, мам!» — и бросился через поляну.

Брианна набрала воздуха, чтобы закричать сыну вслед, но получился только свистящий хрип. Услышав топот, она испуганно оглянулась, но это всего лишь Лайонел подбежал к границам круга и начал всматриваться в происходящее у подножия холма. Было слышно, как где-то хлопнули дверями машины. Дверями. Их было несколько...

Брианна поднялась, шатаясь. Упав на сумку, она ушибла ребра, но это не имело значения. Она похромала к расщелине в камне, машинально подобрав Эсмеральду. «Боже, Боже, Боже...» — единственное слово крутилось у нее в голове, как агония невысказанной молитвы.

И неожиданно мольба была услышана. Оба ребенка — бледные и шатающиеся — стояли пред ней. Мэнди стошнило. Мешком осевший Джем начал раскачиваться.

— О, Боже...

Брианна подбежала и крепко обняла их, несмотря на рвоту. На секунду Джем прижался к ней, а потом отстранился.

— Мам, — его голос прерывался от радости. — Мам, он там. Мы его чувствуем. Мы сможем найти его! Пошли, мам!

— Вам надо уходить, — это снова был Лайонел. Запыхавшийся и испуганный, он дергал плащ Брианны, пытаясь расправить его. — Их трое. Они поднимаются.

— Да, я... — в эту секунду Брианна осознала случившееся и в панике обернулась к детям. — Джем, Мэнди... где ваши камни?

— Сгорели, — торжественно объявила Мэнди и плюнула в траву. — Бе-е-е! Фу.

Девочка вытерла рот.

— Ты хочешь сказать...

— Да, мамочка, сгорели. Видишь?

Джем, вывернув карман бриджей, показал темное пятно с черным угольным ореолом по краям. Сильно запахло паленой шерстью.

В исступлении Бри обшарила одежду Мэнди, обнаружив на юбке такую же обгорелую отметину в том месте, где испарившийся камень прошел через ткань кармана.

— Он не обжег тебя, солнышко? — спросила Брианна, проведя рукой по маленькому крепкому бедру дочери.

— Не сильно, — успокоила ее Мэнди.

— Брианна! Ради всего святого... у меня не получится...

— Я не могу! — она обернулась к нему, стиснув кулаки. — Камни детей пропали! Они... они не перейдут без них!

Бри не совсем была уверена в истинности этого утверждения, но при мысли позволить детям совершить переход туда... туда... без защиты камней, сводило живот, и она чуть не разрыдалась от страха и злости.

— Камни, - озадаченно повторил Мензис. — Имеете в виду драгоценные?.. Драгоценные камни?

— Да!

Секунду Мензис стоял с открытым ртом, потом упал на колени, сдернув что-то с левой руки. В следующую секунду он изо всех сил принялся бить другой рукой по наполовину торчащему из травы камню.

С минуту Бри беспомощно смотрела на него, а потом побежала к границе круга. Пригнувшись, она выглянула, прячась в тени камня. Были видны три человеческих фигуры, которые быстро поднимались по боковой дорожке. Им оставалось пройти всего полпути.

По другую сторону Мензис застонал — то ли от боли, то ли от разочарования, и чем-сильно саданул по камню. Раздался тихий хруст.

— Брианна! — позвал он настойчиво, и Бри кинулась назад, опасаясь, что дети попытаются совершить переход.

Тревога оказалась напрасной: они стояли перед Лайонелом Мензисом, который, наклонившись к Мэнди, держал девочку за руку.

— Сожми кулачок, малышка, — почти нежно попросил он. — Да, вот так. А теперь ты, Джем, протяни руку.

Теперь Брианна подошла достаточно близко, чтобы увидеть, как Мензис вложил в ладонь Джема маленький блестящий предмет. И что в кулачке Мэнди сжимала большое довольно помятое кольцо с ониксом, на котором вырезана эмблема масонского ордена. Рядом с камнем было пустое углубление от такого же по величине маленького бриллианта, теперь блестевшего в руке Джема.

— Лайонел, — сказала она, и Мензис, обернувшись, дотронулся до ее щеки.

— Ступайте немедленно, — велел он. — Я не смогу уйти, пока вы здесь. Как только вы перейдете, я убегу.

Брианна коротко кивнула, потом наклонившись, взяла детей за руки.

— Джем, положи камень в другой карман, хорошо?

Она набрала воздуха и повернулась к большой расщелине в камне. Грохот отдавался у нее в крови, и она чувствовала эти толчки, пытающиеся разодрать ее на части.

— Мэнди, — Брианна едва себя слышала. — Давай найдем папу. Думай о нем.

И только услышав пронзительный вопль камней, Бри вспомнила, что не поблагодарила Лайонела. А потом она больше не думала.

### Глава 107. Кладбище


Иллюстрация: @ALiahnto. «Лаллиброх».

© перевод Коровина Юлия.

Бри любила Лаллаиброх зимой. Казалось, что утесник, дрок и вереск не столько умирали, сколько просто растворялись в пейзаже: сиреневый вереск превращался в мягкую коричневатую тень самого себя, а дрок — в пучок сухих веток с длинными плоскими стручками, которые тихо бряцали на ветру. Сегодня воздух был холодным и неподвижным, и теплый сизый дым из труб поднимался прямо к нависающему небу.

— Дом! Мы дома! — прыгая вверх-вниз, воскликнула Мэнди. — Класс-класс-класс! А можно мне колу?

— Это не дом, глупышка, — откликнулся Джем.

Между шерстяной шапкой и намотанным вокруг шеи шарфом едва торчал кончик носа, мелькали ресницы да белыми облачками выходило дыхание.

— Мы — в прошлом. Сейчас у них нет кока-колы. Кроме того, — рассудительно добавил он, — слишком холодно, чтобы пить газировку. Твой животик замерзнет.

— А?

— Ничего, лапочка, — ответила Брианна, покрепче сжав ладошку Мэнди.

Они стояли на гребне холма за домом, рядом с остатками форта железного века. Подъем наверх дался им тяжело, но Бри не хотела подходить к дому по открытой местности с парадного входа, где бы их увидели за добрую четверть мили.

— Чувствуете где-нибудь поблизости папу? — спросила она детей.

Когда они поднялись на холм, Брианна по привычке поискала на подъездной аллее старый оранжевый «Моррис» Роджера и, не увидев ни машины, ни гравийной дорожки, пала духом, но тотчас осознала всю нелепость своих ожиданий. Джем покачал головой, а Мэнди не ответила: ее внимание привлекло донесшееся снизу слабое блеяние.

— Овечка, — обрадовалась она. — Пофли смотлеть овечку!

— Это не овечка, — довольно сердито ответил Джем. — Это козы. Они в башне. Мам, пойдем уже вниз, а? У меня сейчас нос отмерзнет.

Брианна все еще колебалась, глядя на усадьбу. Всем сердцем, каждой жилочкой её тянуло туда. Но сейчас это был не ее дом. Ох, Роджер. «Сильное, милое, гибкое тело его, которое не прячет одежда...»[350]

Конечно, Бри понимала, что, скорее всего, его здесь нет: они с Баком где-то ищут Джерри МакКензи. «А что если они его найдут?» — кольнуло изнутри тревогой и страхом.

Именно страх удерживал ее от того, чтобы помчаться вниз по склону, постучать в дверь и встретиться с кем-нибудь из ее семьи, оказавшимся сегодня дома. Последние несколько дней в дороге и оставшиеся часы пути от того места, где их высадил возница, Бри провела, пытаясь понять, как поступить. И по-прежнему колебалась.

— Пошли, — сказала она детям: не могла же она заставлять их стоять здесь на холоде, пока принимает решение. — Давайте сначала заглянем к козам.

Как только она открыла дверь башни, в нос ударил запах — острый, теплый и знакомый. Но самое главное — теплый. Все трое с облегчением и удовольствием вздохнули, когда жар от животных окатил их, и улыбнулись, когда козы радостно ринулись к ним, громко ме-екая и приветствуя вошедших.

Судя по шуму, эхом отдававшемуся от каменных стен, казалось, что внутри башни было не меньше пятидесяти животных, однако Брианна насчитала всего полдюжины козочек, вислоухих и грациозных, четверых или пятерых подрастающих козлят с круглыми животиками и одного крепкого козла, который направил на гостей рога и с подозрением уставился на них желтыми глазами. Животные находились в грубо сколоченном загоне, занимавшем половину первого этажа башни. Бри взглянула наверх, почти ожидая увидеть над головой высокое открытое пространство со стропилами, но там оказался потолок: над ними был ещё один этаж.

Ребятишки («То есть, мои ребятишки», — мысленно улыбнулась она) уже просовывали через забор пучки сена и играли с козлятами, которые, стоя на задних копытцах, разглядывали посетителей.

— Джемми, Мэнди, — позвала Бри, — снимите свои шапки, шарфы и варежки и сложите их возле двери, чтобы эти оглоеды их не сжевали!

Она оставила Джема распутывать пушистый шарф Мэнди и поднялась по лестнице, чтобы посмотреть, что находится на втором этаже.

Бледный зимний свет из окон исполосовал выпуклые «спины» холщовых мешков, заполнявших бóльшую часть пола. Бри вдохнула и слегка закашлялась: в воздухе летала мучная пыль. Но чувствовалась и сладость сушеной кукурузы, — они называли ее маисом, — и более глубокий, ореховый запах спелого ячменя. Ткнув ногой в мешок с бугорками покрупнее, Брианна услышала, как внутри с негромким шуршанием перекатываются лесные орехи. Этой зимой Лаллиброх голодать не будет.

Сгорая от любопытства, она поднялась еще на один пролет и на верхнем этаже обнаружила множество маленьких деревянных бочонков, рядком стоявших у стены. Здесь было намного холоднее, но пьянящий аромат хорошего виски наполнял воздух иллюзией тепла. Несколько мгновений Бри стояла, вдыхая алкогольные пары, и ей отчаянно хотелось опьянеть от запаха, забыть о своих мыслях, перестать думать, черт возьми, хотя бы на несколько минут.

Но это последнее, что она могла себе позволить. Ей придется действовать, и совсем скоро.

Брианна вернулась на узкую лестницу, вьющуюся между внутренней и внешней стенами башни, и посмотрела в сторону дома, живо вспомнив, как в последний раз сидела здесь в темноте, скорчившись на лестнице с дробовиком в руках, и наблюдала за чужаками с фонариками в ее доме.

Теперь здесь тоже были незнакомые ей люди, хотя и родня. А что если... Брианна сглотнула.

Если Роджер нашел Джерри МакКензи, то оказался намного старше своего отца, которому чуть перевалило за двадцать. А вдруг ее собственный отец сейчас тут...

— Это невозможно, — прошептала она и не была уверена, как: с надеждой или с сожалением.

Впервые Бри встретила его в Северной Каролине, ему было за сорок, ей — двадцать два. Он стоял у дерева, справляя малую нужду.

Нельзя оказаться в том времени, в котором ты уже жил или живешь: невозможно существовать одновременно с самим собой. Они думали, что знают это наверняка. Но что если ты дважды войдешь в чужую жизнь, только в разное время?

Именно от этого стыла в жилах кровь и дрожали сжатые кулаки. Что случится? Изменит ли события то или иное твое появление? Может ли второе перечеркнуть первое? И, если она столкнется с Джейми Фрейзером сейчас, вдруг все выйдет иначе и она уже не повстречает отца в Северной Каролине?

Но она должна найти Роджера. Неважно, что произойдет потом. И единственное, что ей было известно наверняка: он появлялся в Лаллиброхе. Бри сделала глубокий-преглубокий вдох и закрыла глаза.

«Пожалуйста, — взмолилась она. — Пожалуйста, помоги мне. Да будет воля Твоя, но, пожалуйста, подскажи, что мне делать...»

— Мам! — в узком каменном коридоре громко звучали шаги бегущего по лестнице Джемми. — Мам!

Он появился перед ней: круглые от волнения глаза и вздыбившиеся вихры.

— Мам, спускайся! Мужчина идет!

— Как он выглядит? — тут же спросила Бри, хватая сына за рукав. — Какого цвета его волосы?

Джем удивленно моргнул.

— По-моему, черные. Он у подножия холма, так что лица я не разглядел.

Роджер.

— Хорошо, иду.

Дыхание перехватило, но Бри словно очнулась: что бы там ни было, но это началось. И по венам забурлила энергия.

Она мчалась вниз по лестнице вслед за сыном, хотя рассудок подсказывал ей, что это не Роджер, — ведь Джемми узнал бы своего отца с любого расстояния. Однако нужно убедиться.

— Оставайтесь здесь, — велела она таким командным голосом, что от неожиданности дети даже спорить не стали.

Брианна распахнула и тут же решительно затворила за собой дверь. Она увидела идущего по тропинке мужчину и пошла ему навстречу.

С первого взгляда она поняла, что это не Роджер, но разочарование тут же сменилось облегчением оттого, что это и не Джейми. И ее охватило сильное любопытство, потому что, скорей всего, это...

Брианна побежала вниз, чтобы на всякий случай отойти подальше от башни, и теперь пробиралась между надгробиями семейного кладбища, не сводя глаз с человека, поднимавшегося по крутой каменистой тропинке.

Высокий, крепкий на вид мужчина, его темные распущенные по плечам волосы немного поседели, но все еще оставались густыми и блестящими. Он смотрел под ноги, не отрывая взгляда от неровной земли. Поднявшись наверх, он направился по холму к одному из каменных надгробий. Там он опустился на колени и положил рядом с могилой то, что принес.

Бри сместила вес на другую ногу, не зная, окликнуть пришедшего или подождать, пока он закончит свои дела с мертвыми. Мелкие камешки под ее ногами тоже сдвинулись, скатываясь вниз с легким перестуком, услышав которое, мужчина поднял глаза и резко вскочил на ноги, взметнув черные брови.

Черные волосы, черные брови. Брайан Дью. Черный Брайан.

«Я познакомился с Брайаном Фрейзером (он бы тебе понравится, а ты — ему)...»

Несколько секунд она не видела ничего, кроме его глаз — красивых, глубоко посаженных карих глаз, широко раскрытых от изумления и ужаса.

— Брайан, — начала Брианна, — я...

— A Dhia![351] — он стал белее галечной штукатурки стоящего внизу дома. — Эллен!

Ошеломленная, она на миг лишилась дара речи, и тут же послышались легкие шаги на холме, позади нее.

— Мам! — позвал запыхавшийся Джем.

Брайан посмотрел вверх, за ее спину, и при виде Джема его рот открылся, а лицо озарилось сияющей радостью.

— Вилли! — крикнул он. — A bhalaich! Mo bhalaich! — он обернулся к Брианне и протянул к ней дрожащую руку. — Mo ghràidh... mo chridhe...[352]

— Брайан, — тихим, полным искреннего сочувствия голосом произнесла Бри.

Как могла она ответить на устремление его души, которое так ясно светилось в его глазах? Лишь откликнуться. И когда она произнесла его имя во второй раз, Брайан застыл на мгновение, покачнулся, а потом глаза его закатились, и он упал.

***

И, НЕ УСПЕВ осознать, что делает, она уже опустилась в хрустящий сухой вереск рядом с Брайаном Фрейзером. Губы его слегка посинели, но Брайан дышал, и Бри сама с облегчением выдохнула, увидев, как медленно вздымается его грудь под поношенной льняной рубашкой.

Уже не в первый раз ей страстно хотелось, чтобы рядом была ее мать, но к чему пустые сожаления? Повернув голову Брайана в сторону, Бри положила два пальца на жилку, которая пульсировала на его шее. Ее пальцы были холодными, а его кожа невероятно горячей. Однако Брайан не очнулся и не пошевелился от ее прикосновения, и Брианна начала опасаться, что он не просто упал в обморок.

Он умер — умрет — от инсульта. А если в мозгу уже зрела болезнь... Боже. Неужели она преждевременно убила его?

— Не умирай! — вслух обратилась к нему Бри. — Ради Бога, не умирай здесь!

Брианна быстро взглянула на дом внизу, но оттуда никто не шел. Снова опустив глаза, она увидела то, что принес Брайан: маленький букетик вечнозеленых веточек, перевязанный красной нитью. Тис — Бри узнала диковинные красные ягоды цилиндрической формы — и падуб.

А потом она посмотрела на надгробие. Брианна хорошо его знала: часто сидела на земле рядом с ним, созерцая Лаллиброх и тех, кто упокоился на его склоне.


Эллен Катрина Шилиз МакКензи Фрейзер

Возлюбленная мать и жена

Родилась 1681, умерла в родах 1729


И ниже буквами поменьше:


Роберт Брайан Гордон МакКензи Фрейзер.

Новорожденный сын

Умер при рождении, 1729


А рядом:


Уильям Саймон Мурта МакКензи Фрейзер

Любимый сын

Родился 1716, умер от оспы 1727


— Мам! — Джем проскользил последние несколько футов, почти упав рядом с ней. — Мама, мам... Мэнди говорит... Кто это?

Он переводил взгляд с бледного лица Брайана на лицо матери и обратно.

— Его зовут Брайан Фрейзер. Он твой прадедушка.

Ее руки дрожали, но, к своему удивлению, произнося эти слова, Брианна вдруг почувствовала себя спокойно, как будто попала в центр головоломки и поняла, что именно она и является тем самым недостающим кусочком.

— Так что там Мэнди?

— Я его напугал? — обеспокоенный, Джем присел на корточки. — Он посмотрел на меня перед тем, как упасть. Он... умер?

— Не волнуйся, я думаю, он просто пережил шок. Он принял нас за... кого-то другого.

Бри дотронулась до скулы Брайана, ощутив мягкое покалывание щетины, и убрала за ухо взъерошенные волосы. Уголок рта дернулся, когда она это сделала, — слабый призрак улыбки, — и ее сердце подпрыгнуло. Слава Богу, он приходит в себя.

— Так что говорит Мэнди?

— О! — распахнув глаза, Джем быстро встал. — Она говорит, что слышит папу!

### Глава 108. Реальность не исчезает, даже когда перестаешь в нее верить


Иллюстрация: Логинова Аннет. «К свету».

© перевод Пискарева Екатерина.

Не зная, куда двинуться дальше, Роджер повернул лошадь к Лаллиброху. Шесть недель назад, прощаясь с Брайаном Фрейзером и считая, что они расстаются навсегда, он опечалился. Сейчас на душе стало немного легче при мысли о том, что вновь предстоит увидеться с Брайаном — человеком, который выслушает с сочувствием, хотя о многом придется умолчать.

Конечно же, нужно будет сказать Брайану о том, что поиски Джема не увенчались успехом. Эта мысль занозой сидела в сердце, напоминая о себе каждое мгновение. События последних недель немного отвлекли Роджера от жуткой боли из-за пропажи Джема. Он надеялся, что еcли обнаружится Джерри, то каким-то образом найдется и Джем. Надежда оказалась напрасной.

Было совершенно непонятно, что, к дьяволу, из этого следовало. Был ли найденный Джеремайя единственным Джеремайей, которого можно было отыскать здесь? Но если так... Куда же делся Джем?

Роджеру хотелось рассказать Брайану, что он нашел человека, которому принадлежали жетоны. Все равно тот спросит о нем. Но как рассказать, не объяснив, кто такой Джерри, кем он доводится Роджеру или что с ним произошло? Вздохнув, он направил лошадь в обход огромной лужи на дороге. Может быть, проще сказать, что Дж. У. МакКензи найти не удалось? Как же не хотелось обманывать такого чистосердечного человека, как Брайан.

Не мог рассказать Роджер и о Баке. Если оставить в стороне мысли о Джеме, то думать о Баке было тяжелее всего.

«Не получится из тебя священник, если не можешь быть честным». Он старался. С его собственной, эгоистичной, точки зрения истинная правда заключалась в том, что Роджеру зверски не хватало общества Бака. Кроме того, внутри кипела зависть из-за того, что Бак мог вернуться к Брианне, а еще («И не в последнюю очередь», — уверял он себя) Роджер боялся, что у Бака не получится в очередной раз пройти сквозь камни. Он мог погибнуть в пустоте или снова затеряться в каком-то неизвестном времени.

Истина состояла в том, что, хотя об этом и можно было (и даже очень сильно) поспорить, Баку следовало бы раз и навсегда распрощаться с Гейлис Дункан. Однако переход сквозь камни был, пожалуй, последним из возможных способов достижения этой цели.

И все-таки было искушением принять мужественный жест Бака. Если бы тому удалось пройти сквозь камни и рассказать Бри, куда занесло Роджера... Хотя Роджер понимал, что Бак может не вернуться. Отрицательное воздействие путешествий во времени постепенно накапливалось, и вряд ли в следующий раз поблизости окажется Гектор МакЮэн.

Но если Бак, несмотря на крайне высокий риск для его собственной жизни, захочет попробовать совершить переход, разве Роджер не обязан попытаться убедить спутника вернуться не к Брианне, а к собственной жене?

Он дотронулся до губ тыльной стороной ладони, вспоминая, как коснулись его щеки мягкие каштановые волосы Мораг, когда он наклонился поцеловать ее в лоб на берегу реки Аламанс. Искреннее доверие в ее глазах. И как, черт возьми, несколькими мгновениями позже женщина спасла ему жизнь. Пальцы на секунду задержались на горле. Со вспышкой удивления, какая бывает при осознании вещей давно известных, Роджер понял, что, как ни горько ему было потерять голос, он ни на секунду не пожалел, что Мораг спасла его самого.

В определенной степени рискуя жизнью, Роджер спас от гибели сына Мораг, которого Стивен Боннет собирался вышвырнуть за борт. Но ее поступок на берегах Аламанса не казался Роджеру оплатой долга. Она просто не желала его смерти.

Что ж. А он не желал смерти Бака.

Но хотела ли Мораг возвращения Бака? Считая, что жене он не нужен, его предок мог и ошибаться. Роджер был искренне уверен, что Бак до сих пор любит свою жену и что его самопожертвование было следствием его, Бака, чувства вины за утраченные (как он считал) мечты Мораг.

— Но, даже если это и так, — произнес Роджер вслух, — не пора бы перестать пытаться управлять людскими жизнями?

Покачав головой, он поехал вперед сквозь легкую дымку, сотканную из обрывков тумана, через влажную колкость зарослей дрока. Дождя не было, что утешало, хотя небо под тяжестью облаков сползло, накрыв вершины близлежащих гор.

Роджер никогда не спрашивал приемного отца о том, каково это — быть священником. Кем-кем, а священником он быть не собирался. Но он вырос в доме преподобного и видел, как каждый день в небогатый уютный кабинет за помощью или советом шли прихожане. Он помнил, как отец (живое ощущение физического присутствия Джерри МакКензи придавало сейчас этому слову непривычную странность) со вздохом садился в кухне пить чай с миссис Грэм и в ответ на ее вопросительный взгляд лишь качал головой и говорил: «Иногда я могу только выслушать и помолиться».

Пытаясь обрести мгновение покоя в хаосе собственных мыслей, Роджер резко остановился и закрыл глаза. И завершил свои раздумья так, как, без сомнения, делал любой священник со времен Аарона, — вскинув руки и вопрошая:

— Чего ты хочешь? Как, дьявол тебя побери, я должен поступить с этими людьми?

Задав вопрос, Роджер открыл глаза, но вместо ангела со светящимся свитком перед ним на дороге оказалась жирная чайка с желтыми глазами-бусинками, сидевшая в нескольких футах от его лошади. Совершенно не заботясь присутствием живого существа в сотни раз больше ее самой, птица с укоризной посмотрела на него, а потом, расправив крылья, взлетела с пронзительным «скрииик!». Со стороны холма ей откликнулись несколько медленно кружившихся чаек, едва различимых на фоне бумажно-белого неба.

По крайней мере, появление чайки заставило отступить чувство одиночества. Дальше Роджер ехал в более спокойным, решив, что, пока время не придет, ни о чем тревожном он думать не будет.

Скорее всего, до Лаллиброха осталось немного. Если повезет, он доберется туда до темноты. При мысли о чае в животе заурчало, и Роджер почувствовал себя лучше. Независимо от того, что он мог или не мог рассказать Брайану Фрейзеру, сама мысль о встрече с этим человеком и его дочерью Дженни успокаивала.

Высоко над головой, кружась, перекликались чайки, и Роджер посмотрел вверх. Так и есть: он различил невысокие развалины крепости железного века. Развалины, которые он восстанавливал... или будет восстанавливать? Что если ему не суждено вернуться обратно к... «Господи, даже не думай об этом, мужик, а то станешь более безумным, чем сейчас».

Роджер слегка пришпорил коня, и тот с неохотой чуть прибавил шаг. А когда прямо наверху, на склоне, послышался ужасный треск, поскакал еще быстрее.

— Тпру! Стой, идиот! Стоять, я сказал!

Эти «заклинания» вкупе с рывком поводьев вверх, чтобы повернуть коня, возымели эффект, и, в конце концов, они развернулись в ту сторону, откуда приехали. И тут Роджер увидел, что посреди дороги стоит запыхавшийся мальчик, чьи рыжие, почти каштановые в неярком свете волосы торчат в разные стороны.

— Папа, — сказал этот мальчик, и лицо его просияло, словно освещенное неожиданно выглянувшим солнцем. — Папочка!

***

КАК ОН СЛЕЗАЛ с коня, как бежал по дороге и обо всем остальном Роджер совершенно не помнил. Сидя в грязи и тумане на мокром папоротнике, он прижимал к груди сына. И все остальное не имело значения.

— Папа, — повторял, задыхаясь от рыданий, Джем, — Папочка, папочка...

— Я здесь, — зарывшись лицом в волосы Джема, шептал отец, лицо его заливали слезы. — Я здесь, я здесь. Не бойся.

Судорожно вздохнув, Джем смог произнести: «Я не боюсь», — и снова разрыдался.

В конце концов, вместе с ощущением пропитавшей на заднице бриджи влаги медленно вернулось чувство времени. Роджер вздохнул, немного встряхнулся и, пригладив волосы Джема, поцеловал его в макушку.

— От тебя пахнет козой.

Он перевел дыхание и рассмеялся, слегка вытерев глаза тыльной стороной ладони.

— Где, к дьяволу, тебя носило?

— В башне с Мэнди, — ответил Джем, будто это было самым разумным объяснением в мире.

Мальчик окинул Роджера слегка осуждающим взглядом.

— А тебя где носило?

— С Мэнди? — озадаченно повторил Роджер. — Что ты имеешь в виду под «Мэнди»?

— Мою сестру, — с терпеливостью детей, случайно обнаруживших недалекость собственных родителей, пояснил Джем. — Ты же знаешь.

— Так... и где в таком случае Мэнди?

В этом состоянии невероятной растерянности Роджер вполне допускал, что Мэнди может выскочить рядом с Джемом, словно гриб из-под земли.

На миг на лице Джема появилась смущенная озадаченность, и мальчик оглянулся, будто ожидал в любой момент появления сестры среди мха и вереска.

— Не знаю, — слегка расстроенно ответил Джем. — Она побежала искать тебя, а потом мама упала и что-то сломала... А потом...

Роджер отпустил Джема, но тут же снова схватил его, отчего тот охнул.

— Мама тоже здесь?

— Ну конечно, — по тону Джема было ясно, что мальчику это уже слегка надоело. — В смысле, ну вот не прям «здесь». Она там, наверху, в старой крепости. Она споткнулась о камень, когда мы побежали за Мэнди.

— Господи Боже, — с жаром произнес Роджер, сделав шаг по направлению к крепости, но резко остановился. — Подожди: ты сказал, она что-то сломала... Она ранена?

Джем пожал плечами. Он снова начал оглядываться, хотя без особой тревоги. Отец был рядом, значит, все будет хорошо.

— Вряд ли что-то серьезное, — заверил мальчик отца. — Правда, ходить она не может, и потому велела мне бежать и поймать Мэнди. Но тебя я нашел первым.

— Хорошо. Значит, она в сознании и может разговаривать?

Слегка напуганный, что у него начались галлюцинации, Роджер держал Джема за плечи, — как для того, чтобы тот снова не исчез, так и чтобы получить от сына ответ.

— Угу, — чуть нахмурив брови Джем осмотрелся. — Мэнди где-то здесь...

Он выскользнул из рук отца и медленно повернулся, а его лицо свело от напряженной сосредоточенности.

— Мэнди! — позвал Роджер.

Он сложил ладони рупором и крикнул снова:

— БРИ!

Он беспокойно вглядывался в очертания крепости и холма, ожидая увидеть в развалинах голову Бри или какие-нибудь признаки движения среди растительности, которое могла бы вызвать перемещающаяся трехлетка. Головы он не увидел, а поднявшийся легкий ветерок привел в движение весь холм.

— Мэнди убежала вниз по этому склону? — спросил Роджер, и после кивка Джема посмотрел за спину сына.

За дорогой холм переходил в болото, но никаких следов Мэнди не было видно. Если только она не упала и не лежит в овраге...

— Оставайся здесь, — велел Роджер, сильно сжав плечо Джемми. — Я поднимусь наверх и поищу. И принесу маму.

Он быстро побежал по тропинке из гравия, которая была ближе всего к дороге, выкрикивая через равные интервалы времени имя Мэнди. Его одновременно обуревало чувство огромной радости и ужасающей паники: как бы все происходящее не оказалось обманом, как бы он и правда не сорвался, просто придумав себе появление Джема. Через каждые пару шагов Роджер оборачивался, чтобы удостовериться, что сын все еще стоит там, на дороге.

Бри. Мысль о том, что она там, на вершине холма...

— Мэнди! — крикнул Роджер снова, и голос сорвался.

Но сорвался он от волнения, и, на миг ошарашенный, Роджер понял, что уже несколько минут кричит в полную силу... и не чувствует боли.

— Благослови тебя Господь, Гектор, — с жаром прошептал Роджер и продолжил прочесывать холм, теперь уже двигаясь зигзагами, продираясь через ветки ракитника и молодых березовых деревцев, ногой раздвигая кусты дрока и засохшего папоротника на случай, если Мэнди упала и лежит на камнях без сознания.

Где-то высоко тонко и пронзительно кричали чайки. Он поднял глаза, надеясь увидеть над стеной форта Брианну. Жены там не было, но Роджер услышал, как кто-то закричал: тонко и пронзительно — и это была не чайка.

— Па-а-а-па-а-а...

Он повернулся, едва удержавшись на ногах, и увидел Джема, бегущего по дороге, и Бака, выезжающего из-за поворота верхом на лошади. Одной рукой мужчина с трудом удерживал отчаянно извивающийся сверток с черными кудряшками.

Когда Роджер добежал до них, он не мог произнести ни слова.

— Сдается мне, ты кое-что потерял, — хрипло заметил Бак и аккуратно вручил ему Мэнди.

Руки оттянуло дергающейся ношей, пахнущей козами.

— Папочка! — широко улыбаясь, воскликнула она, словно отец просто вернулся с работы. — Чмок! Чмок!

Девочка шумно расцеловала его и прижалась к груди. Ее волосы щекотали ему подбородок.

— Ты куда делась? — осуждающе спросил Джем.

— А ты? — парировала Мэнди и показала язык. — Бе-е-е...

Не в силах сдержаться, Роджер опять заплакал. К волосам и курточке Мэнди прицепились репьи и лисохвосты. Кроме того, было очевидно, что совсем недавно она описалась. Бак дернул за повод так, будто собирался развернуть коня и уехать, но Роджер, вытянув руку, взялся за стремя.

— Подожди, — прохрипел он. — Скажи, что это все происходит на самом деле.

Бак издал какой-то малопонятный звук, и, поглядев сквозь слезы вверх, Роджер понял, что Бак и сам безуспешно пытается справиться с эмоциями.

— Да. — как и Роджера, Бака душили слезы.

Мужчина закрутил поводья петлей и, соскользнув с лошади на дорогу, бережно обнял Джема.

— Да, это взаправду.

### Глава 109. Фроттаж[353]


Иллюстрация: Бергрен Кетти. «Семья».

© перевод Буртан Елена, Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

Доктор Макюэн жил холостяком, и кровать у него была односпальной. Сейчас на неё улеглись четверо, и, хотя двое из них занимали не так уж много места, картина напоминала лондонскую подземку в час пик. Жара, давка со всех сторон и явная нехватка кислорода.

Брианна вся изъёрзалась: в комнате было не продохнуть. Она лежала на боку, вжимаясь спиной в стену; тяжело сопящая Мэнди плотным комом втиснулась между родителями. Роджер кое-как примостился на другом краю кровати, а обмякший Джем навалился всем телом на отца. Порой сын судорожно подёргивал ногами, пиная Бри по икрам. И всем в нос лезли огненно-рыжие нитки волос куклы Эсмеральды, занимавшей бо́льшую часть единственной подушки.

Роджер не спал: стоило ему уснуть — он тут же оказался бы на полу.

— Знаешь, что такое фроттаж? — шёпотом спросила Бри у мужа.

— Знаю. А что, хочешь попробовать прямо сейчас?

Он осторожно потянулся через Джема к жене и легонько погладил её по голой руке. В тусклом свете очага Бри увидела, как приподнялись у неё на предплечье тонкие волоски.

— Меньше всего я хотела бы этим заниматься с малышнёй под боком. Мэнди видит третий сон. А Джем спит крепко? Можно его передвинуть?

— Сейчас посмотрим. Если не получится, я точно задохнусь.

Роджер осторожно выбрался из-под сына, тот громко замычал, но, почмокав губами, затих. Роджер ласково погладил Джема, наклонился проверить, не проснулся ли он, и выпрямился.

— Вот и хорошо.

Уже совсем стемнело, когда они заявились к МакЮэну. Роджер и Бак поддерживали с двух сторон Брианну, дети шли следом. Хотя доктор явно удивился ночному вторжению многочисленных МакKензи, но воспринял его спокойно. Усадив Бри у себя в приёмной, он поместил её ногу в таз с холодной водой, а затем позвал хозяйку дома, чтобы та нашла что-нибудь на ужин Джему и Мэнди.

— Всего лишь растяжение, и даже не очень сильное, — успокоил доктор Брианну, вытирая её ногу льняным полотенцем и умело ощупывая опухшую лодыжку.

Проведя большим пальцем по повреждённому сухожилию, он заметил, что Бри поморщилась.

— Понадобится время, чтобы всё зажило, но, думаю, я смогу немного облегчить боль... Если пожелаете.

Приподняв бровь, он вопросительно взглянул на Роджера, и Брианна шумно втянула носом воздух.

— Это моя́ лодыжка, — слегка раздражённо заявила она. — И я́, конечно, была бы признательна за всё, что вы сделаете.

К вящему неудовольствию Брианны, Роджер кивнул, и МакЮэн положил её стопу себе на колено. Видя, как жена вцепилась в края табурета, чтобы удержать равновесие, Роджер встал сзади на колени и обнял её.

— Обопрись на меня, — тихо сказал он ей на ухо. — Просто дыши. Гляди, что будет.

Брианна озадаченно посмотрела на Роджера, но тот лишь тронул губами её ухо и кивнул МакЮэну.

Доктор нагнулся над ступнёй, слегка придерживая её обеими руками, и положил на подъём стопы большие пальцы. Он стал медленно водить ими по кругу, а потом сильно нажал. Щиколотку пронзила резкая боль, но сразу же исчезла — Брианна даже охнуть не успела.

На её озябшей коже руки доктора казались необыкновенно тёплыми. Это удивило Бри: ведь МакЮэн погружал их в ту же холодную воду, где находилась и её нога. Одной рукой врач обхватил ей пятку, непрерывно массируя опухшую плоть большим и указательным пальцами, вначале легко, затем чуть сильнее. От ощущения удовольствия пополам с болью Брианне стало не по себе.

МакЮэн вдруг поднял глаза и улыбнулся Брианне.

— Потерпите немного, — пробормотал он. — Постарайтесь расслабиться.

Ей на самом деле это удалось. Впервые за сутки Бри не испытывала голода. Впервые за несколько дней она начала отогреваться душой и телом, — и впервые за несколько месяцев она перестала бояться. Брианна выдохнула и откинула голову назад, на плечо Роджеру. Тот кашлянул и покрепче обнял жену, устраиваясь поудобнее.

Брианна слышала, как в задней комнате, куда хозяйка отвела детей перекусить супом с хлебом, Мэнди рассказывает Джему путаную историю о приключениях Эсмеральды. Убедившись, что опасность семейству не грозит, Бри позволила себе наслаждаться простыми радостями: нежилась в объятиях мужа и с удовольствием вдыхала запах его кожи.

«Но сложенный хорошо человек выражен не только в лице; он выражен в членах, суставах своих, изящно выражен в бедрах, запястьях...»[354]

— Бри, — спустя какое-то время шепнул ей Роджер. — Бри... Гляди.

Она открыла глаза и поначалу увидела лишь изгиб его запястья на своей груди, строгое изящество костей, округлость мускулистого предплечья. Но затем поле зрения расширилось, и Брианна слегка вздрогнула. От пальцев на ноге исходил голубоватый свет, едва заметный в промежутках между ними. Чтобы убедиться в реальности происходящего, она крепко зажмурилась и вновь открыла глаза, но Роджер гортанно хмыкнул, подтверждая, что видит то же самое.

Почувствовав её изумление, доктор МакЮэн поднял глаза и снова улыбнулся, на этот раз радостно. Затем быстро перевёл взгляд на Роджера и опять на неё.

— И вы тоже?.. — промолвил он. — Я так и думал.

Он ещё долго держал её ступню, пока Бри не стало казаться, что она чувствует, как пульс в его пальцах отражается эхом у неё между косточками. А затем доктор аккуратно забинтовал ей лодыжку и осторожно опустил ногу Брианны на пол.

— Сейчас лучше?

— Да. — Бри услышала хрипотцу в собственном голосе. — Спасибо.

Ей хотелось засыпать доктора вопросами, но тот поднялся и надел сюртук.

— Вы меня очень обяжете, если останетесь здесь на ночь, — не допускающим возражений тоном заявил он, продолжая улыбаться Брианне. — Я заночую у приятеля.

Повернувшись к Роджеру, он приподнял шляпу, кивнул на прощанье и ушёл, а Бри с мужем стали укладывать детей спать.

Как и следовало ожидать, Мэнди раскапризничалась: она не хотела спать в чужой комнате, в чужой постели. Она жаловалась, что странные запахи в приёмной совсем не нравятся Эсмеральде, а ещё кукла боится большого шкафа: ведь там могут жить келпи.

— Келпи живут только в воде, дурёшка, — возразил Джем, но и он с лёгкой опаской посматривал на огромный тёмный шкаф с потрескавшейся дверцей.

В конце концов, они все вместе улеглись на узкой кровати. В тесной близости друг с другом как родителям, так и детям было спокойно и уютно.

Брианна чувствовала, как мягкая тёплая пелена выдыхаемого воздуха окутывает её измученное тело, как всё её существо тянет погрузиться в глубины сна. Но ничто не могло сравниться с её мощной тягой к Роджеру.

«В походке своей, в осанке, в гибкости стана, колен, — его не скрывает одежда...»

Она лежала, опустив ладонь на спину Мэнди, осязая медленное биение детского сердечка. Бри наблюдала, как Роджер, подхватив Джема, развернулся и переложил его на одно из дополнительных одеял, которые хозяйка комнат МакЮэна принесла вместе с супом.

«Сила и ловкость его пробивается сквозь все ткани...»

Сейчас на Роджере были только рубашка и бриджи; сбрасывая домотканые штаны, он чуть замешкался и заодно с облегчением почесал зад. Длинная льняная рубашка на миг задралась, обнажив выпуклость отощавшей ягодицы. Он подошёл к Мэнди и, улыбнувшись жене, приподнял сопящую во сне дочку.

— Как думаешь, может, оставим кровать детям? А себе соорудим постель в медицинском кабинете: возьмём плащи, если они немного подсохли, и одеяла.

Роджер сгрёб Мэнди в охапку, словно тюк белья, и Бри смогла сесть и переползти через кровать. Она чувствовала, как восхитительно струится воздух сквозь влажную от пота сорочку, как легко касается груди мягкая ткань, и соски у неё тотчас отвердели.

Брианна перестелила постель, а Роджер перенёс детей обратно на кровать. Затем мать укрыла их и поцеловала сонные мордашки, чмокнув заодно и Эсмеральду, прежде чем сунуть куклу в руки Мэнди. Роджер повернулся к закрытой двери в медицинский кабинет и, улыбаясь, оглянулся на Бри. В свете очага виднелись очертания его тела, просвечивающего сквозь льняную рубашку.

«Он идёт, восхищая вас, словно поэма, иль даже больше... Помедлив, взгляните вы на спину его, на затылок, лопатки».

— Ляжешь ли со мной, де́вица? — негромко спросил он и протянул ей руку.

— О, да, — ответила она и подошла к мужу.

***

ПОСЛЕ ВЛАЖНОЙ ЖАРЫ спальни в медицинском кабинете их обдало холодом, и они сразу придвинулись друг к другу, стремясь оказаться в тёплых объятиях и припасть к тёплым губам. Огонь в этой комнате погас, но они не стали разжигать его заново.

Роджер едва не до крови зацеловал ей губы ещё в форте. Увидев лежащую на земле Брианну, он схватил и крепко обнял её, чудом не сломав ей рёбра. Впрочем, она не возражала. Теперь же он мягко и нежно прильнул ко рту Бри, а его щетина легко касалась её кожи.

— Быстро? — прошептал он ей прямо в губы. — Или медленно?

— Горизонтально, — тоже шёпотом ответила она, хватая его за ягодицы. — Скорость значения не имеет.

Она стояла на одной ноге, элегантно (как она надеялась) отведя повреждённую ступню назад. Манипуляции доктора МакЮэна немного ослабили пульсирующую боль, но Бри по-прежнему могла опираться на эту ногу не дольше секунды.

Негромко рассмеявшись, Роджер виновато взглянул на дверь спальни. Внезапно нагнувшись, он подхватил жену и, пошатываясь, донёс её через комнату к вешалке. Брианна схватила висевшие там плащи и бросила их на пол около стола — самое чистое свободное место, которое ей удалось разглядеть. Роджер присел на корточки, и в спине у него что-то хрустнуло, но он, мужественно сдержав стон, аккуратно опустил жену на ворох одежды.

— Поосторожнее там! — всерьёз забеспокоившись, прошептала Брианна. — Сорвёшь себе спину — что тогда?

— Тогда ты будешь сверху, — вполголоса откликнулся он и провёл рукой вверх по её бедру, задирая сорочку. — Но я ничего себе не сорвал, так что ты — снизу.

Роджер поддёрнул свою рубашку и, раздвинув Бри ноги, вошёл в неё с блаженным стоном.

— Надеюсь, сегодня тебе и правда было неважно, быстро или медленно, — пробормотал он ей в ухо спустя несколько минут.

— Ага, — рассеянно ответила она и обняла Роджера обеими руками. — Ты... только... побудь ещё там.

Она отпустила его вскоре, — как только смогла, — и, ласково обняв голову мужа ладонями, стала покрывать поцелуями его гладкую тёплую шею. Почувствовав шрам от верёвки, Бри нежно провела вдоль него кончиком языка — по спине и плечам у Роджера побежали мурашки.

— Ты что, спишь? — некоторое время спустя недоверчиво осведомился он.

Брианна приоткрыла глаз: Роджер, встав рядом с ней на колени, укрывал её одним из одеял, за которыми успел сходить в спальню. От них попахивало затхлостью и мышами, но её это не волновало.

— Нет, — сказала она и перекатилась на спину.

Чувствовала себя Брианна замечательно, невзирая на твёрдый пол, растянутую лодыжку и внезапно мелькнувшую мысль, что доктор МакЮэн, очевидно, проводит операции и даже ампутации именно на этом столе: на его нижней стороне, над головой Бри, темнело пятно.

— Просто... сил уже нет.

Она медленно протянула к Роджеру руку, увлекая его к себе под одеяло.

— А ты как?

— Я не сплю, — заверил он, скользнув вниз и прижимаясь к ней. — И, если думаешь, я признаюсь, что обессилел, подумай ещё раз.

Негромко рассмеявшись, она бросила взгляд на дверь, перекатилась на живот и уткнулась лбом в грудь Роджеру.

— Я думала, что никогда больше тебя не увижу, — прошептала она.

— Ну, да, — тихо сказал он, легко касаясь длинных волос Бри, её спины. — Я тоже.

Они долго молчали, вслушиваясь в дыхание друг друга. Брианна заметила, что муж стал дышать легче и ровнее. И потом он, наконец, попросил:

— Расскажи, что было.

Брианна рассказала — без обиняков и как можно бесстрастнее. Она решила, что эмоций Роджера хватит на них обоих.

Дети спали, поэтому ни крикнуть, ни выматериться он не мог. Она чувствовала, как кипит в нём бешенство: его трясло, а кулаки сжались так, что напомнили твёрдые костяные набалдашники.

— Я убью его, — сказал он еле слышным в тишине голосом.

Она перехватила его взгляд: в тусклом свете полыхающие яростью глаза казались чёрными.

— Всё уже хорошо, — мягко успокоила она его и, сев, взяла обе его руки в свои и поднесла одну, а затем другую к губам.

— Теперь всё хорошо. Мы все живы-здоровы. И все мы здесь.

Роджер отвёл взгляд и медленно втянул воздух, потом снова посмотрел на неё, крепче сжав её ладони.

— Здесь, — мрачно повторил он ещё хриплым от гнева голосом. — В 1739 году. Если бы я...

— Ты не мог поступить иначе, — решительно возразила Брианна, стиснув в ответ его руки. — Кроме того, — немного неуверенно добавила она, — думаю, тут мы не останемся. Если, конечно, ты не слишком привязался к кому-нибудь из здешних жителей.

На лице Роджера, стремительно сменяя друг друга, отразились разноречивые чувства: злость, сожаление, смиренное принятие ситуации... и даже невольная смешливость, когда он наконец с собой совладал. Роджер откашлялся.

— Ну, да, — сухо признался он. — К Гектору МакЮэну точно. Но здесь есть и многие другие. Гейлис Дункан, например.

От этого имени Брианну слегка передёрнуло.

— Гейлис Дункан? Ну... да, я предполагала, что она может оказаться в этом времени... А ты... ты с ней встречался?

На лице Роджера появилось выражение, не поддающееся описанию.

— Да, — ответил он, избегая вопросительного взгляда жены.

Он отвернулся и махнул рукой в сторону окна, выходившего на площадь.

— Она живёт как раз напротив.

— В самом деле?

Прижимая к груди одеяло, Брианна встала, но забыла о больной ноге и оступилась. Роджер вскочил и подхватил её под руку.

— Незачем тебе с ней встречаться, — с жаром произнёс он. — Садись-ка, а то упадёшь.

Брианна пристально посмотрела на мужа, но позволила вернуть себя в гнёздышко и укутать плечи одеялом. Теперь, когда они уже не согревали друг друга в объятиях, адский холод в медицинском кабинете пробирал до костей.

— Ладно, — Бри тряхнула волосами, прикрывая ими уши и шею. — Объясни, почему мне не стóит встречаться с Гейлис Дункан.

К её удивлению, муж густо зарделся — это было заметно даже в полумраке кабинета. И по типу кожи, и по складу характера Роджер был не из тех, кто легко заливается румянцем, однако, когда он всё-таки рассказал — коротко, но красочно, — что произошло (или, возможно, не произошло) с Баком, доктором МакЮэном и Гейлис, Брианна всё поняла.

— Святые угодники, — оглянулась она на окно. — Э-э... Когда доктор МакЮэн сказал, что переночует у приятеля?..

Уходя, Бак объявил, что остановится на ночь в таверне в самом конце Хай-стрит, а с МакКензи увидится утром. Возможно, он так и собирался сделать, но...

— Она замужем, — односложно сказал Роджер. — Неужели её муж не заметил бы, пригласи она посторонних к себе на ночь?

— А это как сказать, — поддразнила Бри Роджера. — Она травница, не забыл? Мама делает отменное сонное зелье. Думаю, Гейлис тоже это умеет.

Роджер снова покраснел до корней волос, и Брианне стало ясно, как если бы муж рассказал ей об этом сам, что он представил, как Гейлис Дункан предаётся похоти с тем или иным любовником рядом с храпящим супругом.

— Господи, — выдавил он.

— Ты же помнишь, что случится с её бедным мужем? — осторожно спросила Бри.

По тому, как мгновенно побледнел Роджер, стало ясно, что это совершенно вылетело у него из головы.

— Это ещё одна веская причина, по которой мы не можем здесь остаться, — негромко, но твёрдо сказала она. — Мы знаем слишком много и не представляем, к чему может привести наша попытка вмешаться, однако как пить дать это опасно.

— Да, но... — начал Роджер, однако, взглянув жене в лицо, осёкся. — Лаллиброх. Так вот почему ты не хотела туда идти?

Поначалу, забрав Брианну из форта, он попытался было спуститься с ней с холма к дому. Она же настояла на том, чтобы поискать помощи в деревне, невзирая на перспективу тяжёлой и мучительной трёхчасовой поездки верхом.

Кивнув, Бри почувствовала, как к горлу подступил комочек. Он там и оставался, пока она рассказывала мужу о встрече с Брайаном на кладбище.

— Я не просто боюсь, что встреча с ними может повлиять на... дальнейшие события, — пояснила она, и комочек растаял в слезах. — Это... О, Роджер, видел бы ты его лицо, когда он меня заметил и решил, что я — Эллен. Я... он... он умрёт через год-другой. Этот прекрасный, добрый человек... И мы ниче... ничего не можем сделать, чтобы это предотвратить. — Она всхлипнула и вытерла глаза. — Он... он решил, что видит жену и сына, что они ж-ждут его. И... Боже мой, как он обрадовался! Я не могла лишить его этой радости. Просто не могла.

Она зарыдала, а Роджер обнимал её и ласково гладил по спине.

— Нет, конечно, не могла, — прошептал он. — Dinna fash[355], Бри. Ты всё сделала правильно.

Она зашмыгала носом и, поискав среди плащей, во что бы высморкаться, решила наконец пустить в ход испачканную тряпку со стола доктора МакЮэна. От полотна пахло каким-то едким лекарством, но, слава Богу, не кровью.

— А ведь ещё и Па, — глубоко и прерывисто вздыхая, сказала Бри. — Что ему предстоит пережить... Шрамы у него на спине... Мне... невыносима даже мысль об этом, и что мы ничего не сделаем, но нам...

— Нельзя, — тихо согласился Роджер. — Нам нельзя рисковать. Одному Богу известно, что я мог уже натворить, когда нашёл Джерри и отправил его... Куда бы ни отправил.

Взяв у неё тряпку, Роджер смочил её в ведре с водой и вытер жене лицо. Холодное прикосновение заставило Бри поёжиться, хотя и остудило её горящие щёки.

— Давай-ка ложись, — предложил он, обнимая её за плечи. — Тебе нужно отдохнуть, mo chridhe[356]: день выдался ужасный.

Она прильнула головой к плечу мужа и, ощутив силу и тепло его тела, расслабилась.

— Нет, — еле слышно промолвила она. — День был замечательный. Ты снова со мной.

### Глава 110. Звуки, из которых состоит тишина


Иллюстрация: Смаилов Марат. «Звук тишины».

© перевод Пискарева Екатерина.

Роджер чувствовал, как тело Брианны начинает расслабляться. Совершенно неожиданно, перестав упрямо цепляться за сознание, она, будто вдохнув эфира, мгновенно заснула. Он обнимал жену, вслушиваясь в неясные звуки, из которых состояла тишина: слабое шипение горящего торфа в спальне, постукивание холодного ветра в окошко, шуршание и вздохи спящих детей, медленное биение отважного сердца жены.

«Спасибо», — мысленно поблагодарил он Бога.

Роджер ожидал, что и сам вот-вот уснет: усталость накрыла его свинцовым пологом. Но события этого дня не отпускали, и какое-то время он лежал, уставившись вверх, в темноту.

Успокоенный, Роджер был слишком утомлен, чтобы думать о чем-нибудь связно. Вероятности дальнейшего развития событий медленно и плавно раскручивались вокруг него. Этот круговорот был слишком далек, чтобы причинять беспокойство. Куда же они могут отправиться... и как. Что Бак мог сказать Дугалу МакКензи. Что принесла с собой в неподъемной сумке Бри. Можно ли раздобыть тут каши на завтрак... Мэнди любит кашу.

Мысль о Мэнди заставила Роджера выползти из-под одеял, чтобы проверить, как там дети. Убедиться, что они никуда не делись.

Дети были на месте. А он еще долго стоял у их постели, в безмолвной благодарности разглядывая ребячьи лица, вдыхая их теплый детский аромат, к которому до сих пор примешивался слабый запах коз.

В конце концов, дрожа, он направился к теплой жене и манящей безмятежности сна. Но проходя по приемной доктора, Роджер бросил взгляд на раскинувшуюся за окном ночь.

Деревня Крейнсмуир спала. Туман укрывал улицы, булыжники влажно поблескивали в отсветах тонущей в дымке луны. Правда, на дальнем конце площади, в окошке на чердаке дома Артура Дункана теплился свет.

А легкое движение внизу, в тени площади, выдавало присутствие человека, который чего-то ждал.

Роджер закрыл глаза. Холод поднимался от босых ног вверх по телу, а в мыслях внезапно возник образ зеленоглазой женщины, разметавшейся в объятиях светловолосого любовника... И как на лице у нее появляется сперва изумление, а потом ужас, когда мужчина рядом с ней исчезает, а невидимое голубое свечение разливается у нее по матке.

Сильно зажмурившись, Роджер протянул руку к обледенелому оконному стеклу и для начала произнес молитву.

## ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. Прежде чем я отсюда уйду

### Глава 111. Отдаленная резня


Иллюстрация: Гийсбрехт Корнелис Норбертус . «Quodlibet».

© перевод Шлензина Наталья.

5 сентября 1778 г.


Я сложила ткань в аккуратный квадрат и с помощью щипцов опустила ее в дымящийся котел, затем постояла, осторожно размахивая ей взад и вперед, пока компресс не остыл достаточно, чтобы его можно было отжать и использовать. Джоанни вздохнула, ерзая на стуле.

— Не три глаз, — произнесла я автоматически, видя, как ее свернувшийся кулачок подкрадывается к большому розовому ячменю на правом веке. — Не волнуйся, это не займет много времени.

— Нет, это будет долго, — сказала она сердито. — Целую вечность!

— Ну-ка прекрати пререкаться с бабушкой, — велела ей Марсали, шедшая из кухни в типографию с сырным сандвичем для Фергюса. — Попридержи язык и будь благодарной.

Джоанни застонала и, скорчив рожицу, высунула язык вслед уходящей матери, но, увидев мои приподнятые брови, убрала его и довольно пристыженно сникла.

— Понимаю, — произнесла я с некоторым сочувствием.

Держать теплый компресс на ячмене десять минут действительно по ощущениям — вечность. Особенно, если делать это шесть раз на дню в течение последних двух дней.

— Может, придумаешь, как скоротать время? Ты могла бы рассказать мне таблицу умножения, пока я перемалываю корень валерианы.

— Ну, бабушка! — раздраженно ответила Джоан, и я рассмеялась.

— На-ка вот, держи, — я протянула ей теплые припарки. — Может, ты знаешь какие-нибудь хорошие песни?

Она мрачно выдохнула, раздув ноздри.

— Жалко, что дедушки здесь нет, — сказала она. — Он мог бы рассказать мне историю.

В ее голосе почти звучало обвинение за то, что я — не дедушка.

— Произнеси по буквам «ордеолум»[357], и я расскажу тебе про жену водяного коня, — предложила я.

Ее здоровый глаз с интересом распахнулся.

— Что такое ордеолум?

— Это научное название ячменя.

— А-а.

Казалось, ее это не впечатлило, но я заметила, что, слегка наморщив лоб, она зашевелила губами, произнося слоги. Джоанни и Фелисите хорошо произносили по слогам слова — они играли с изношенными печатными литерами еще будучи малышками и любили ставить друг друга в тупик новыми словечками.

Это была хорошая идея: возможно, мне удастся увлечь ее произношением необычных слов во время компрессов. Ячмень выскочил большой, противный: все веко вначале было красным и опухшим, а глаз выглядел не более чем сверкающей обидой щелью. Теперь же сам ячмень уменьшился до размеров горошины, и стали видны, по крайней мере, три четверти глаза.

— О-о, — начала Джоанни, наблюдая за мной, чтобы понять, все ли правильно, и я кивнула. — Р, Д, — я снова кивнула и увидела, как ее губы бесшумно шевельнулись.

— Ор-де-о-лум, — повторила я, и она кивнула более уверенно.

— Е, О, Л, У, М!

— Отлично! — похвалила я, лучезарно улыбаясь ей. — Как насчет... — я подыскивала другой хороший и длинный, но четко звучащий термин, — «гепатит»?

— Что это такое?

— Вирусная инфекция печени. Ты знаешь, где у тебя находится печень?

Я порылась в аптечке, но, похоже, алоэ там не было. «Если позволит погода, нужно будет завтра наведаться в сады Бартрама», — подумала я. Почти все мои запасы закончилось после битвы. Как обычно, при мысли об этом в боку кольнуло, но я решительно подавила боль. Это пройдет, и мысли об этом тоже уйдут.

Когда Джоанни старательно произносила слово «акантоцитоз»[358], я подняла глаза от ступки, поскольку в дверях кухни внезапно появилась Марсали. Она держала письмо и выглядела обеспокоенной.

— Ты слышала об индейце по имени Джозеф Брант, с которым знаком Йен Младший?

— Полагаю, он знает их немало, — ответила я, откладывая пестик. — Но я слышала, как он упоминал Джозефа Бранта, да. По-моему, его имя на могавкском начинается с буквы «Т», но я не уверена. А что?

Я слегка встревожилась, услышав это имя. Эмили, могавкская жена Йена, жила в поселении в Нью-Йорке, основанном Брантом. Йен очень кратко упоминал об этом после того, как съездил туда навестить ее в прошлом году.

Он не говорил, какова была цель его визита, и ни Джейми, ни я не спрашивали, но я предположила, что это как-то связано с его опасениями о неспособности иметь детей, поскольку все его дети либо рождались мертвыми, либо у Эмили случались выкидыши. Йен расспрашивал меня об этом, и я ответила, как смогла, заверив, что, возможно, с другой женщиной у него все получится.

Я коротко помолилась за Рейчел, а затем вдруг обратила внимание на то, что говорит Марсали.

— Что они сделали?

— Этот джентльмен, — она постучала по письму, — говорит, что Брант и его люди попали в крошечное поселение под названием Эндрюстаун. Там живет только семь семей.

Ее губы крепко сжались, и она взглянула на Джоанни, которая слушала, навострив уши.

— Они разграбили и сожгли это место, — сказала Марсали, — и устроили резн... сделали «ай-яй» многим людям, которые жили там.

— Что это за слово, мам? — спросила Джоанни. — То, которое перед «сделали «ай-яй»?

— Резня, — ответила я, избавив ее мать от смущения. — Это означает беспорядочную и жестокую бойню. Вот возьми.

Я протянула ей свежий компресс, который она приложила без сопротивления, нахмурившись в задумчивости.

— Это отличается от простого убийства?

— Ну, — сказала я рассудительно, — смотря по обстоятельствам. Например, можно убить кого-то случайно, и, хотя это очень плачевно, это не будет резней. Ты можешь убить кого-то, кто пытался убить тебя, и это называется самообороной.

— Рейчел говорит, что так не надо делать, — заметила Джоанни просто ради уточнения. — А что если ты с армией и должен убить солдат другой стороны?

Марсали издала тихий шотландский звук неодобрения, но кратко ответила.

— Если человек ушел в армию, то убивать — его работа, — сказала она. — И он делает это... в основном... — честно уточнила она, подняв бровь и поглядев на меня, — чтобы защитить свою семью и имущество. Так что это больше похоже на самооборону, понятно?

Джоанни, по-прежнему хмурясь, перевела взгляд со своей матери на меня.

— Я понимаю, что такое «же-сто-кую», — сказала она. — Это значит, быть злым, когда в этом нет нужды. Но что такое «бес-по-ря-доч-ную»?

Она обстоятельно произнесла слово, будто собираясь произнести его по буквам.

— Без разбора, — сказала я, пожав плечами. — Это означает, что некий поступок совершают, не обращая особого внимания на то, с кем это делают и, вероятно, без особой причины делать такое с этим конкретным человеком.

— Стало быть, у индейского друга кузена Йена не было причин сжигать то место и убивать людей?

Мы с Марсали обменялись взглядами.

— Мы не знаем, — сказала Марсали. — Но все это не очень хорошо, что бы он ни имел в виду. Ну все, вы тут закончили. Найди Фелисите и начните заполнять корыто.

Взяв компресс у Джоанни, Марсали отправила ее из комнаты и, убедившись, что Джоанни вышла через заднюю дверь, повернулась ко мне и протянула письмо.

Послание было от мистера Йохансена, — по-видимому, одного из постоянных корреспондентов Фергюса, — и в нем содержалось то, о чем и поведала Марсали, хотя и с несколькими дополнительными ужасными подробностями, которые она не упомянула при слушавшей нас Джоанни. Описание было довольно правдоподобным и лишь немного приукрашенным, как это свойственно письмам восемнадцатого века, отчего еще сильнее вставали дыбом волосы. «Причем, буквально», — подумала я, потому что, по слухам, с некоторых жителей Эндрюстауна сняли скальпы.

Марсали кивнула, когда я подняла глаза от письма.

— Да, — сказала она. — Фергюс хочет опубликовать репортаж, но я не уверена, что стóит. Из-за Йена Младшего, понимаешь?

— Что из-за Йена Младшего? — раздался шотландский голос из дверей типографии.

Вошла Дженни с висевшей на одной руке корзиной для покупок. Увидев у меня письмо, она подняла резкие темные брови.

— Он много тебе о ней рассказывал? — спросила Марсали, объяснив ей про письмо. — Об индейской девушке, на которой был женат?

Дженни покачала головой и начала вынимать продукты из корзины.

— Ни слова, кроме того, что он попросил Джейми передать, что не забудет нас.

От воспоминаний по ее лицу пробежала тень, и я на мгновение задумалась, каково это должно было быть для них с Йеном — получить рассказ Джейми об обстоятельствах, при которых Йен стал могавком. Я помнила, как мучительно он писал это послание, и сомневалась, что читать его было легче.

Дженни положила яблоко и жестом попросила письмо. Молча прочитав его, она посмотрела на меня.

— Думаешь, у него все еще есть к ней чувства?

— Думаю, да, — неохотно ответила я. — Но ничего похожего на его чувства к Рейчел, конечно.

Тем не менее, я вспомнила, как он стоял со мной в сумерках на равелине батареи в форте Тикондерога, когда рассказывал мне о своих детях... и об Эмили, его жене.

— Он чувствует себя виноватым из-за нее? — проницательно спросила Дженни, наблюдая за моим лицом.

Я выразительно посмотрела на нее, но кивнула. Она сжала губы и вернула письмо Марсали.

— Ну, мы не знаем, имеет ли его жена какое-то отношение к этому Бранту или его делам, и не она ли попала под резню. Я бы сказала, пусть Фергюс напечатает об этом, но... — Дженни взглянула на меня, — покажи письмо Джейми и попроси его поговорить об этом с младшим Йеном. Он послушает.

Ее лицо немного просветлело, на нем появилась легкая улыбка.

— У Йена теперь хорошая жена, и, я думаю, Рейчел удержит его дома.

***

ПОЧТА ДОСТАВЛЯЛАСЬ В типографию в любое время дня — и нередко ночью — и самими разнообразными способами. Филадельфия прославилась лучшей в Колониях почтовой системой, которую основал Бенджамин Франклин всего три года назад. Почтальоны регулярно ездили между Нью-Йорком и Филадельфией и по более чем тридцати другим маршрутам по стране.

Однако, учитывая времена и характер дел Фергюса, почти столько же писем приходило традиционным образом: послания передавались путешественниками, торговцами, индейцами и солдатами или пропихивались под дверь в ночные часы. Либо передавались члену семьи на улице. Во время британской оккупации города именно такого рода обмен информацией вынудил меня выйти замуж за Джона Грея, чтобы избежать ареста за мятеж и шпионаж.

Тем не менее, собственное письмо Джона чинно прибыло в сумке почтового курьера с надлежащим штампом и печатью на желтом воске, с оттиском печатки в виде улыбающегося полумесяца.

«Миссис Джеймс Фрейзер, типография Фрейзера, Филадельфия

От лорда Джона Грея, Дом Уилбери, Нью-Йорк.

Моя дорогая,

Мы с моим братом и его полком в Нью-Йорке, и, похоже, я останусь здесь на некоторое время. Исходя из этого, я решил упомянуть, что аренда моего дома на Честнат-стрит продлится до конца года, и, поскольку мысль о том, что он будет пустовать, открытый для разорения или разрушения, огорчает меня, я решил предложить его вам еще раз.

Спешу добавить (если ваш непримиримый муж читает это), что предлагаю его не как место жительства, а, скорее, как помещение для медицинского кабинета. Поскольку я знаком с вашей специфической привычкой привлекать лиц, страдающих от болезней, уродств или отвратительных травм, а также представляю, сколько людей в настоящее время живет в типографии молодого мистера Фрейзера, то полагаю, что ваши медицинские авантюры будет легче разместить на Честнат-стрит, чем между печатным станком и огромной кипой шестипенсовых Библий в коленкоровом переплете.

У меня и в мыслях нет, что вы станете тратить свое драгоценное время на домашний труд, и поэтому я позаботился о том, чтобы миссис Фиг и выбранная ею служанка оставались работать до тех пор, пока вам это требуется, получая оплату через мой банк. Вы очень обяжете меня, моя дорогая, приняв мое предложение, так как это поможет мне успокоиться относительно собственности. А мысль о том, как, выполняя свою работу, вы от всей души вставляете клизму генералу Арнольду, значительно оживит скуку моего нынешнего существования.

Ваш самый покорный слуга,

Джон».

— Чему ты улыбаешься, матушка Клэр? — спросила Марсали.

Наблюдая за тем, как я читаю письмо, она улыбнулась, поддразнивая.

— Кто-то прислал тебе любовное письмо?

— О, что-то в этом роде, — ответила я, складывая письмо. — Ты случайно не знаешь, где сейчас Джейми, а?

Задумавшись, Марсали прикрыла один глаз, одновременно приглядывая за Анри-Кристианом, который старательно чернил лучшие ботинки своего отца — и большую часть себя в процессе.

— Он говорил, что вместе с младшим Йеном собирается встретиться с человеком насчет лошади, — сказала она, — а потом в доки.

— В доки? — удивленно спросила я. — Он сказал, зачем?

Марсали покачала головой.

— Хотя я могу догадаться. Хватит, Анри! Боже, в каком ты виде! Иди-ка, найди одну из своих сестер и скажи ей, чтобы вымыла тебе руки, ладно?

Анри посмотрел на свои руки и как будто удивился, обнаружив их совершенно черными.

— Oui, Maman[359], — сказал он, и, весело вытерев о штаны ладошки, выскочил на кухню, со всей мочи крича: — Фелисите! Иди помой меня!

— И зачем же? — спросила я, придвинувшись поближе и немного понизив голос.

Очевидно, Марсали избавилась от Анри-Кристиана из-за того, что «у маленьких кувшинов большие ушки»[360].

— Он говорил с Фергюсом о том, чтобы мы поехали с вами, когда вы вернетесь в Северную Каролину, — ответила она. — Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала, что он ушел выяснить, сколько может стоить перевезти все, — она сделала широкий жест, охватывая все, от печатного станка до чердака, — на корабле.

— Хм, — произнесла я как можно более неопределенно, хотя мое сердце подпрыгнуло — как от известия о скором отъезде в Ридж, так и при мысли, что Фергюс и Марсали поедут с нами. — А вы... хотите? — осторожно спросила я, видя морщинку между ее бровями.

Она была все еще красивой женщиной, светленькой и стройной, но слишком худой, и напряжение обострило ее черты.

Марсали покачала головой, но не отрицая, а в нерешительности.

— Я действительно не знаю, — призналась она. — Стало немного легче сейчас, когда британцы ушли, но они ведь не так далеко, правда? Они могут вернуться, и что потом?

Марсали с беспокойством посмотрела через плечо, хотя типография на данный момент пустовала. В последние месяцы британской оккупации Фергюсу пришлось покинуть дом и скрываться на окраинах города.

Я уже собиралась сказать ей о своих сомнениях: под влиянием марихуаны Хэл Грей открыл мне, что новая британская стратегия состоит в том, чтобы отделить от севера южные колонии и подавить там мятеж, тем самым заставив север подчиниться. Но, передумав, закрыла рот. Лучше не упоминать об этом, пока не спрошу у Джейми, говорил ли он с Фергюсом.

«Почему я, черт возьми, не узнала, что должно произойти?» — в отчаянии спросила я себя — и не в первый раз. — Почему я не подумала освежить историю Америки, когда у меня был шанс?»

Ну, ответ был очевиден: потому что я не ожидала, что окажусь в Америке. Наверное, это лишь доказывает, что бессмысленно тратить слишком много времени на планирование, учитывая склонность жизни без предупреждения совершать неожиданные повороты.

— Было бы замечательно, если бы вы поехали с нами, — сказала я как можно мягче, лукаво добавив: «Так хорошо, когда дети рядом».

Марсали фыркнула, покосившись на меня.

— Да, — с иронией произнесла она. — А уж как я понимаю, насколько ценны бабушки. Но когда уедете вы с Па, бабушка Дженнет тоже уедет.

— Ты так считаешь? — Я не задумывалась об этом. — Но Дженни любит тебя и твоих детей — Фергюс для нее такой же сын, как и любой из ее мальчиков.

— Ну, это, возможно, и правда, — признала она с короткой улыбкой, в которой на миг показалась сияющая пятнадцатилетняя девушка, которая вышла замуж за Фергюса на карибском пляже двенадцать лет назад. — Но младший Йен ее самый младшенький, понимаешь? И она пробыла с ним слишком мало. Теперь он женат, она захочет быть рядом, чтобы помочь с внуками, когда они появятся. И ты знаешь, что Рейчел пойдет туда, куда Йен, а Йен пойдет туда, куда Па.

Это была проницательная оценка, подумала я, и коротко кивнула в знак согласия и уважения.

Глубоко вздохнув и усевшись в кресло для кормления, Марсали взяла самый верхний предмет в корзинке для починки; иголка с вдетой ниткой по-прежнему торчала из одежки в том месте, куда она в последний раз ее воткнула. Мне не хотелось заканчивать разговор, и, пододвинув табуретку, я села рядом с ней и вытащила из корзины чулок Джермейна. Рядом с починкой находилась рабочая корзинка с игольником, клубками ниток и штопальным яйцом, и я ловко вдела себе нитку, радуясь тому, что все еще могу делать это, не надевая очки.

— А как же Фергюс? — прямо спросила я, потому что, очевидно, именно Фергюс был сутью того, о чем беспокоилась Марсали.

— Да, в этом-то и дело, — ответила она откровенно. — Я бы поехала — и с радостью, но ты же помнишь, что было с ним, когда мы жили в Ридже.

Я помнила и слегка поморщилась, растягивая пятку чулка на штопальном яйце.

— Весь прошлый год в городе было опасно, — продолжила она и сглотнула. — Не могу даже вспомнить, сколько раз солдаты приходили, чтобы арестовать Фергюса, и каждый раз, когда не могли его найти, — ломали магазин. А лоялисты иногда приходили и рисовали надписи на внешней стене. Но опасность не волновала его — пока ничего не грозило мне и детям.

— А иногда, даже несмотря на это, — пробормотала я. — И я имею в виду не только Фергюса. Чертовы мужчины.

Марсали весело фыркнула.

— Да. Но всё дело в том, что он мужчина, верно? Фергюс должен чувствовать, что чего-то стóит. Он должен быть в состоянии заботиться о нас, — и это то, что он может делать — и делать хорошо — здесь. Я не представляю, как он сможет достойно жить в горах.

— Верно, — неохотно признала я.

Был жаркий и душный день, на кухне над очагом кипел котел. И невзирая на мух (а в Филадельфии было несметное количество мух), я встала, чтобы открыть заднюю дверь. Не то чтобы на улице было заметно прохладней, хотя, по крайней мере, огонь еще не горел под большим корытом. Девочки до сих пор наполняли его, с трудом таская из колодца свои ведерки.

Анри-Кристиана нигде не было видно, но его явно отчистили: грязная черная тряпка валялась на пороге. Я нагнулась, чтобы поднять ее, и увидела свернутый кусочек бумаги, лежащий на земле рядом со ступенькой. На нем не было адреса, но он выглядел, как послание, поэтому я подняла его и занесла внутрь.

— Тем не менее, — продолжила Марсали, едва дождавшись, когда я сяду. — Я думаю, что, даже если мы не сможем поехать в Ридж, все равно будет лучше нам уехать. На юге должны быть города, где пригодится печатник, — пусть и не такие большие, как Филадельфия.

— Ну, есть Чарльстон, — с сомнением произнесла я, — и Саванна. Летом в них так же жарко и ужасно, как и в Филадельфии, но зимы, я думаю, там помягче.

Марсали бросила на меня быстрый взгляд поверх сорочки, которую зашивала, затем положила ее на колени, будто приняв решение.

— Погода меня не беспокоит, — тихо сказала она.

Наклонившись, Марсали нащупала и вытащила из-под груды рубашек и чулок горстку грязных записок с потертыми буквами. Обращаясь с ними осторожно, будто они заразные, она положила их мне на колени.

— Любой печатник в наши дни получает такие записки, которые суют ему под дверь, — сказала она, глядя на мое лицо, пока я читала несколько первых. — Особенно, если у него есть позиция. Мы не объявляли свою так долго, как могли, но через некоторое время стало просто невозможно больше стоять на перепутье.

Это было сказано так просто и осознанно, что у меня на глазах выступили слезы. А учитывая содержание анонимных записок (поскольку все они были без подписи и написаны разными почерками, хотя несколько из них написал один и тот же человек), нетрудно было догадаться, какова цена того, что ты встал на сторону мятежников.

— Наверное, бывало и хуже, — сказала Марсали, забирая и аккуратно складывая записки, — когда англичане были здесь. Я думала, что все может прекратиться, когда они уйдут, но нет.

— Вряд ли все лоялисты ушли с войсками, — заметила я, глубоко вздохнув, чтобы взять себя в руки.

Казалось, будто меня ударили в живот.

— Только самые богатые, — цинично произнесла Марсали. — Те, кто думал, что их вытащат из своих домов или изобьют и ограбят без армии, которая защищала их. Но это не значит, что более бедные поменяли мнение.

— Зачем ты их хранишь? — спросила я, возвращая записки двумя пальцами, как будто держала их щипцами. — Мне кажется, я бы сразу бросила их в огонь.

— Сначала я так и делала, — ответила она, осторожно убирая кипу гадости обратно на дно корзины. — Но я поняла, что не могу забыть то, что в них сказано, и слова возвращались ко мне ночью, не давая спать.

Марсали выпрямилась, пожала плечами и снова взяла иглу.

— Я рассказала Фергюсу, и он решил, что нужно оставить их и читать по несколько раз в день, одну за другой. Читать их друг другу.

Короткая, печальная улыбка коснулась ее губ.

— Так мы и делали. После того, как дети засыпали, мы садились у камина и по очереди читали. И Фергюс высмеивал их, критикуя грамматику и отсутствие поэзии. Сравнивая их друг с другом, мы оценивали записки от лучших к худшим... а потом убирали их и ложились спать в объятиях друг друга.

Ее рука нежно легла на груду починки, как будто это было плечо Фергюса, и я улыбнулась.

— Что ж, — сказала я и, прочистив горло, извлекла записку, которую подняла на ступеньке. — Я понятия не имею, пополнит ли это вашу коллекцию, но я только что нашла ее на заднем дворе.

Марсали взяла ее и, нахмурив лоб, осмотрела, поворачивая туда-сюда.

— Эта чище, чем большинство из них, — заметила она. — И приличная тряпичная бумага. Возможно, это просто...

Она замолчала, когда открыла записку и начала читать. Я видела, что послание внутри было коротким. Через несколько секунд кровь отлила от лица Марсали.

— Марсали.

Я потянулась к ней, она сунула записку в мою руку и быстро поднялась.

«Божья коровка, божья коровка, — гласила записка, — улетай домой. Твой домик в огне, и твои детки улетели».

— Анри-Кристиан! — голос Марсали был сильным и настойчивым. — Девочки! Где ваш младший брат?

### Глава 112. Кошмар наяву


Иллюстрация: Алиева Елена. «Брецель».

© перевод Коровина Юлия.

Я нашла Анри-Кристиана почти сразу: дальше по улице он играл с двумя самыми младшими девочками из семейства Филлипс. У Филлипсов было десять ребятишек, так что даже Анри-Кристиан мог затеряться среди них, и никто бы особо не заметил.

Некоторые родители старались держать своих детей подальше от Анри-Кристиана: то ли боялись, что карликовость заразна, то ли из-за распространенного суеверия, что его мать прелюбодействовала с дьяволом, раз он появился на свет таким. Я то и дело слышала нечто подобное, хотя ближайшие соседи остерегались произносить это в присутствии Джейми, Фергюса, Йена или Джермейна.

Но Филлипсы были из евреев и, судя по всему, чувствовали некое родство с человечком, чья инаковость выделяла его. Они всегда радушно принимали Анри-Кристиана в своем доме. Оторвавшись от стирки, их служанка-на-все-работы лишь кивнула, когда я спросила, не отведет ли позже его кто-нибудь из старших детей домой. По всей Филадельфии сегодня стирали: пар с запахом хозяйственной соды поднимался от множества кипящих корыт, усиливая и без того влажную духоту городского воздуха.

Я быстро вернулась в типографию, чтобы успокоить Марсали и сообщить ей, где Анри-Кристиан. Затем надела широкополую шляпу и объявила, что собираюсь пойти купить рыбу на ужин. Марсали и Дженни, вооруженные, соответственно, деревянной рогулиной для стирки и большим вальком для перемешивания белья, бросили на меня выразительные взгляды, — обе они прекрасно знали, как сильно я не люблю стирать, — но промолчали.

Разумеется, пока я поправлялась после ранения, меня освободили от домашней работы. И, по правде говоря, я все еще была не в состоянии ворочать и поднимать мокрое горячее белье. Я могла бы, пожалуй, справиться с развешиванием выстиранной одежды, но успокаивала свою совесть тем, что, во-первых, рыбу в прачечный день приготовить легче всего, во-вторых, мне необходимо регулярно гулять, чтобы восстановить силы, и в-третьих, я хотела поговорить с Джейми наедине.

Как и Марсали, меня сильно встревожило анонимное письмо. Уж очень оно отличалось от других угроз, поступавших раньше: те были сугубо политическими. И хотя некоторые нацеливались лично на Марсали (ведь она сама управляла газетой, пока Фергюс прятался), оскорбления не выходили за пределы заурядных разновидностей «мятежной суки». Наряду со «шлюхой Тори» я частенько слышала такие эпитеты (и их эквиваленты на немецком и идише) в менее респектабельных районах Филадельфии.

В последней записке все было иначе: тут чувствовалось утонченная и целенаправленная злоба, и мне вдруг показалось, что за плечом у меня стоит Джек Рэндалл. И таким сильным было это ощущение, что я резко остановилась и обернулась.

Но за мной никто не стоял и, хотя тут и там на оживленной улице виднелись офицеры континентальной армии в сине-коричневой форме, красные мундиры нигде не мелькали.

— Не пошел бы ты, капитан, — пробормотала я чуть слышно, но, видимо, недостаточно тихо.

Кругленькая невысокая женщина с полным лотком брецелей[361] на продажу на шее выпучила на меня глаза. Она оглянулась, любопытствуя, к кому я обращалась, затем с озабоченным видом снова повернулась ко мне.

— С фами фсё ф порядке, мадам? — спросила она с сильным немецким акцентом.

— Да, — смущенно ответила я. — Да, все хорошо. Спасибо.

— Фот, фосьмите, — радушно сказала женщина, протянув мне брецель. — Думаю, фы голодный.

И, отмахнувшись от моей неуклюжей попытки расплатиться, она пошла по улице. Покачивая широкими бедрами и размахивая палочкой с нанизанными на нее крендельками, напоминающими попавшие в цель кольца при игре в койтс, она выкрикивала: «Brezeln! Heiße Brezeln!»[362]

Внезапно почувствовав головокружение, я прислонилась к фасаду здания и, закрыв глаза, надкусила брецель — свежий, с соленой корочкой, которая так вкусно жевалась. Да, женщина оказалась права: я не просто хотела есть — я умирала с голоду.

Еда достигла желудка, теплом разливаясь по телу и мгновенно вызывая ощущение стабильности и благополучия, и моя секундная паника испарилась так быстро, что я почти поверила, что ее и не было. Почти.

Такого со мной уже давно не случалось. Проглотив последний кусок брецеля и проверив пульс, — сильный и ровный, — я снова направилась к реке.

Шла я медленно: была середина дня, и я знала, что любое сильное напряжение вызовет обильное потоотделение, и как пить дать головокружение вернется. Зря я не взяла свою прогулочную трость, легкомысленно решив, что справлюсь без нее. Ненавижу чувствовать себя беспомощной.

Но еще больше я ненавидела... вот это — внезапное ощущение опасности, безотчетного страха... надругательства. Военные называют это флэшбэком, — то есть, будут называть в мое время. Однако испытывать такое мне не доводилось со времен Саратоги, и я почти забыла об этом. Почти.

Конечно, все вполне объяснимо: в меня стреляли, я была близка к смерти и все еще физически слаба. В прошлый раз я оказалась одна в темном лесу рядом с полем боя, потерянная и окруженная безжалостными людьми. Неудивительно, что ощущение вернулось тогда: ситуация была слишком близка к той, когда меня похитили, жестоко избили и...

— Изнасиловали, — решительно и достаточно громко произнесла, я к крайнему изумлению проходящих мимо двух джентльменов.

Мне было не до них. Нет смысла избегать ни слов, ни воспоминаний. Все прошло, я в безопасности.

А до этого... Впервые похожее чувство угрозы накрыло меня на празднике в Речной Излучине. Но тогда неизбежное насилие ощущалось на протяжении всей вечеринки. Слава Богу, в тот раз Джейми оказался поблизости и, увидев, что я в буквальном смысле напугана до смерти, дал мне пригоршню соли, чтобы утихомирить призрака, который меня преследовал.

У горцев Хайленда всегда есть практический ответ на любое затруднение: как поддерживать притушенный на ночь огонь, что делать, когда твоя корова перестала давать молоко или если тебя преследует дух.

Коснувшись языком уголка губ, я нашла крупинку соли от брецеля и чуть не рассмеялась. Оглянувшись через плечо, я поискала женщину, которая помогла мне, но она исчезла.

— Как и положено ангелам, наверное, — пробормотала я. — Спасибо.

Скорее всего, на этот случай также имелся и магический гэльский заговор. Их были десятки, возможно, сотни. Я знала лишь несколько, — в основном те, которые касались здоровья (они успокаивали моих пациентов, говорящих на гэльском). Выбрав наиболее подходящий для данной ситуации, я решительно зашагала вперед, твердо ступая по булыжной мостовой и приговаривая:

— Как давит кит морские воды,

Подавляю вас, хвори и боли,

Скрутившие тело, вступившие в спину,

Подло прокравшиеся за грудину.

И тут я увидела Джейми. Он шел от пристани, смеясь над чем-то, что говорил ему Фергюс. Всё вокруг меня снова встало на свои места.

***

ДЖЕЙМИ ВЗГЛЯНУЛ НА меня, тут же схватил за руку и поволок в небольшую кофейню за углом на Локуст-стрит. В этот час она практически пустовала, и мое появление почти не вызвало удивления. Конечно, женщины пили кофе, — когда его можно было достать, — но, как правило, делали это дома в компании друзей или на небольших вечеринках и в салонах. И хотя в Лондоне и Эдинбурге довольно роскошные кафе не были редкостью и туда время от времени заглядывали женщины, филадельфийские кофейни, как правило, служили мужским пристанищем: там обсуждали политику, обменивались сплетнями, заключали сделки.

— Чем это ты занималась, Сассенах? — осторожно осведомился Джейми, забирая у официанта поднос с кофейными чашками и миндальным печеньем. — Ты выглядишь...

Он покосился на меня, очевидно, подыскивая определение поточнее, которое, однако, не вынудило бы меня вылить на него обжигающий кофе.

— Слегка нездоровой, — помог ему Фергюс. — Вот, миледи.

Не спрашивая, он с помощью щипчиков бросил мне в чашку три больших куска коричневого сахара.

— Говорят, горячие напитки помогают охладиться, — услужливо добавил он.

— Ну, от них сильнее потеешь, — пояснила я, беря ложку. — Однако, если пот не испаряется, то прохладнее тебе точно не станет.

По моим ощущениям, влажность перевалила за тысячу процентов, но я все же налила в блюдце немного подслащенного кофе и подула на него.

— Что касается того, чем я занималась, то я шла купить рыбы на ужин. А вы что делали, джентльмены?

Сидя между Джейми и Фергюсом, я почувствовала себя немного увереннее, и странное ощущение угрозы, охватившее меня на улице, чуть поугасло. Но всё равно, даже несмотря на жару, при мысли об анонимном письме на ступеньке волосы на затылке шевелились.

Джейми переглянулся с Фергюсом, и тот пожал плечом.

— Подсчитывали наши активы, — ответил Джейми. — Посещали склады и общались с капитанами кораблей.

— Правда?

Я сразу же воодушевилась, ведь это выглядело как первые конкретные шаги к возвращению домой.

— А у нас что, есть какие-нибудь активы?

Бóльшая часть наших наличных ушла на оплату лошадей, обмундирования, оружия, продовольствия для людей Джейми и на другие военные нужды. Теоретически, Конгресс возместил бы эти расходы, но, учитывая все, что генерал Арнольд рассказал мне о Конгрессе, я вполне осознавала, что вряд ли нам, предвкушая, стόит сообща раскатывать губу.

— Кое-что, — улыбнулся Джейми: он прекрасно знал, о чем я думаю. — Я нашел покупателя на мерина — четыре фунта.

— Цена как будто неплохая, — неуверенно произнесла я. — Но... разве нам не понадобится лошадь для путешествия?

Прежде чем он успел ответить, открылась дверь, и вошел мрачный Джермейн с пачкой газет под рукой. Но его сердитость как ветром сдуло, как только он заметил нас и подошел, чтобы обнять меня.

— Grand-mère! Что ты здесь делаешь? Маман сказала, что ты отправилась за рыбой.

— О, — ответила я, внезапно почувствовав себя виноватой при мысли о стирке. — Да. Я... э-э, я имею в виду, я как раз шла... Хочешь перекусить, Джермейн?

Я протянула ему тарелку с миндальным печеньем, и его глаза загорелись.

— Одно, — строго велел Фергюс.

Глядя на меня, Джермейн закатил глаза и с преувеличенной манерностью взял двумя пальцами одно печеньице, которое исчезло за два быстрых укуса.

— Папà, думаю, тебе лучше поспешить домой.

Четко очерченные черные брови Фергюса поднялись.

— Почему?

— Потому что, — пожирая взглядом оставшиеся сладости, Джермейн слизнул с губ сахар, — бабушка Дженнет сказала мистеру Соррелу, что, если он не перестанет приставать к маман, она пырнет его рогулиной для белья. И она точно на это способна, — рассудительно добавил он, подбирая пальцем крошки с тарелки.

Фергюс зарычал, и я жутко удивилась, поскольку не слышала от него ничего подобного с тех пор, как в Париже он был бездомным восьмилетним карманником.

— И кто такой этот мистер Соррел? — спросил Джейми обманчиво мягким тоном.

— Владелец таверны, который проходит мимо типографии по дороге на работу и обратно и останавливается, чтобы купить газету и поглазеть на мою жену, — коротко ответил Фергюс, отодвигая скамью и вставая. — Прошу прощения, миледи, — сказал он, кланяясь мне.

— Пойти с тобой? — спросил Джейми, тоже отодвигаясь от стола.

Фергюс покачал головой и надел треуголку.

— Нет. Этот трус сразу даст деру, как только меня увидит. — Он вдруг улыбнулся, обнажив свои очень белые зубы. — Если только твоя сестрица уже от него не избавилась.

Фергюс ушел, оставив печенье на милость Джермейна, который аккуратно сгреб его в карман и направился к прилавку, чтобы положить новые газеты, забрать вчерашние, зачитанные и испачканные кофе, и получить у хозяйки плату.

— Пока вы подсчитывали активы, Фергюс говорил тебе, насколько хорошо идет его печатный бизнес? — спросила я, понизив голос, чтобы Джермейн не услышал.

— Говорил.

Джейми поднес к носу кофейную чашку и слегка поморщился. Формально напиток в чашке мог считаться кофе: несколько настоящих кофейных зерен, по всей видимости, в варево добавили, — но в основном использовали цикорий, добавив и несколько других ингредиентов. Я вытащила из блюдца маленький кусочек обуглившегося желудя и добавила сахара.

Типография действительно приносила неплохую прибыль, — тем более теперь, когда с уходом британской армии главный конкурент Фергюса, лоялист, покинул город.

— Но и расходов много, — объяснил Джейми. — И затраты увеличились с тех пор, как англичане ушли.

Стало труднее доставать бумагу и чернила, поскольку военные больше не охраняли транспорт в городе и за его пределами. А возросшая опасность на больших дорогах означала, что по ним все меньше посылали заказы печатной продукции, а отправленные нужно было либо страховать, либо быть готовым к их потере.

— Кроме того, его имущество застраховано, а это очень дорого, — добавил Джейми.

Легонько зажав нос, он тремя большими глотками выпил кофе.

— Марсали не нравится платить страховку, — шумно выдохнув, продолжил он, — но Фергюс знает, что случилось с моей типографией в Эдинбурге. К тому же, он рассказал мне кое-что, о чем Марсали неизвестно.

— Например?

Я бросила настороженный взгляд на Джермейна, но тому было явно не до нас: он вел игривый разговор со служанкой за прилавком. И хотя девушка была на два-три года старше Джермейна, парень явно ее забавлял.

— О, необычные угрозы со стороны людей, которым не нравилось то, что печатал Фергюс, или от тех, чьи планы он расстроил, отказавшись что-то публиковать. Иногда это было похоже на саботаж: его газеты крали из кофеен и таверн и разбрасывали по улицам... Хотя Фергюс сказал, что с тех пор, как мистер Данфи уехал из города, стало лучше.

— А Данфи и есть тот печатник-лоялист?

— Да. Джермейн! — крикнул Джейми через всю кофейню. — Ты уже все газеты доставил? Потому что если нет, то тебе лучше заняться этим, пока новости не устарели.

Немногочисленные посетители рассмеялись, и у Джермейна слегка порозовели уши. Он покосился на деда, но был достаточно умен, чтобы промолчать, и, бросив на прощанье несколько слов девушке за стойкой, вышел, небрежно сунув в карман маленький кекс, которым она его угостила.

— Ты же не думаешь, что он обчищает карманы, — спросила я, заметив, с какой ловкостью был выполнен этот маневр.

Фергюс научил Джермейна многим своим приемам, чтобы мастерство не утратилось.

— Бог его знает, но тем лучше, если он уедет из Филадельфии. Вряд ли в горах он найдет столько же возможностей для такого специфического таланта.

Джейми вытянул шею, чтобы посмотреть в окно, как Джермейн идет по улице, потом откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Но главное, Фергюс не сказал Марсали о том французском попугае Уэйнрайте.

— О щеголеватом Персивале? — слегка удивившись, спросила я. — Он все еще здесь?

— Да, здесь. Упрямый содомитишка, — бесстрастно заметил Джейми. — Он написал подробный отчет о том, что, по его утверждению, является историей родителей Фергюса, добавив в конце, что Фергюс — наследник какого-то большого поместья во Франции. Фергюс говорит, что, если бы это был любовный роман, его бы раскритиковали как слишком неправдоподобный и ни один издатель на него бы не позарился. — Джейми усмехнулся, но тут же посерьезнел. — Тем не менее. Фергюс не имеет ни малейшего желания связываться со всем этим, так как, даже если все это правда, он не собирается быть пешкой в чьих-то интересах. А уж если неправда, то тем более.

— Хм.

Сейчас я уже просто поедала кусочки сахара, с хрустом разгрызая их, вместо того чтобы смешивать с сомнительным кофе.

— Но почему он скрывает это от Марсали? Она ведь знает, что Уэйнрайт уже подкатывал к нему?

Задумавшись, Джейми барабанил рукой по столу, а я зачарованно наблюдала за ним: он уже давно привык, погрузившись в мысли, стучать двумя негнущимися пальцами правой руки — средним и безымянным, когда-то нещадно переломанным и неумело вправленным. Неуклюже торчащий, малоподвижный безымянный палец ломался снова и снова. Его почти отрубили кавалерийской саблей во время первой битвы при Саратоге, и в конце концов мне пришлось его ампутировать. Однако и после операции Джейми барабанил рукой так, будто тот по-прежнему был на месте, только теперь лишь средний палец ударялся о столешницу.

— Знает, — медленно ответил Джейми. — Но Фергюс сказал, что в назойливости Уэйнрайта появилось... нечто слегка странное... что-то... Не совсем угроза, а просто высказывание, что, конечно, раз Фергюс является наследником поместья Бошан, — если это действительно так, — то после него титул и землю унаследует Джермейн.

Я нахмурилась.

— На мой взгляд, это предлагается, чтобы заинтересовать. Почему это угроза?

Джейми спокойно поглядел на меня поверх чашки с остатками кофе.

— Если Джермейн унаследует это поместье, то доверителям Уэйнрайта Фергюс не так уж и нужен, правда?

— Иисус Твою... Серьезно? Ты... — начала я. — Вернее, Фергюс, считает, что Уэйнрайт и компания могут убить его, а затем использовать Джермейна, чтобы завладеть этой собственностью или что там еще у них на уме?

Джейми едва заметно пожал плечами.

— Фергюс не прожил бы так долго, если бы не чувствовал, когда кто-то хочет причинить ему вред. И если он думает, что с Уэйнрайтом что-то не так, я склонен ему верить. Кроме того, — честно добавил Джейми, — если это заставит парня с большей охотой покинуть Филадельфию и отправиться с нами на юг, я не стану убеждать его, что он ошибается.

— Что ж, тут ты прав.

Я с сомнением посмотрела на кофейную гущу и решила, что допивать не стану.

— Кстати, о Джермейне — или, скорее, о детях вообще, — вот почему я тебя искала.

И в нескольких словах я пересказала содержание записки о божьей коровке и о ее воздействии на Марсали.

Густые рыжие брови Джейми сошлись к переносице, и его лицо приняло выражение, хорошо знакомое его врагам. В последний раз я видела мужа таким при свете зари на склоне горы в Северной Каролине, когда он вел меня по лесной поляне от одного холодного тела к другому, чтобы показать, что люди, причинившие мне боль, мертвы, и заверить, что больше они меня не тронут.

— Вот почему у меня... э-э... мне стало нехорошо на улице, — сказала я извиняющимся тоном. — Мне почудилось, что совсем рядом... зло. Но какое-то утонченное зло, если ты понимаешь, что я имею в виду. Это... Я жутко испугалась.

У мертвых есть свои способы напомнить о себе. Но, вспоминая о мести Джейми, я не почувствовала ничего, кроме тайного облегчения и еще более потаенного благоговения перед сверхъестественной красотой кровавой бойни в том лесу.

— Знаю, — тихо проговорил Джейми и постучал отсутствующим пальцем по столу. — И я хотел бы взглянуть на эту записку.

— Зачем?

— Сравнить почерк с письмом Перси Уэйнрайта, Сассенах, — пояснил он, отодвигаясь от стола и протягивая мне шляпу. — Тебе лучше?

### Глава 113. Спасибо за всю рыбу[10]


@Cend17. «Джейми и Клэр».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина.

Я купила полосатого окуня длиной почти с мою руку, а ещё кучу раков и джутовый мешочек выловленных в устье реки устриц. Теперь на кухне восхитительно пахло свежеиспечённым хлебом и рыбной похлёбкой. Хорошо, что готовили похлёбку: даже если её окажется маловато, всегда можно немного разбавить и накормить больше народу. Как раз пред ужином в типографию забрели Йен с Рейчел, за ними увязался и Ролло. Молодые были так откровенно счастливы, что один их вид вызывал улыбку, а некоторых и в краску вгонял.

Увидев сияющее лицо Йена, Дженни и впрямь заулыбалась, и её худенькие плечи расслабились. Быстро помешав похлёбку, я подошла к сидящей у очага золовке. Прекрасно зная, как после целого дня стирки в теле болит каждая жилочка, я опустила руки ей на плечи и принялась осторожно их разминать.

Она с блаженством выдохнула и опустила голову, а я большими пальцами начала растирать её уставшую шею.

— Как думаешь, наша маленькая квакерша уже понесла? — вполголоса спросила меня Дженни.

Рейчел находилась в другом конце комнаты и непринуждённо болтала о чём-то с младшими детьми, но сама то и дело поглядывала на Йена, рассматривавшего какую-то штуковину, которую Фергюс достал из ящика буфета.

— Они всего месяц как женаты, — также шёпотом ответила я, окидывая Рейчел внимательным взглядом.

— Долго ли умеючи... — сказала Дженни. — Да и парень не промах, своё дело знает. Ты только посмотри на неё.

Плечи Дженни задрожали, — она едва сдерживала смех.

— И это мысли матери о своём сыне! — посмеиваясь, пробормотала я себе под нос, хотя и не собиралась опровергать слова Дженни.

В волшебном свете очага и надвигающихся сумерек Рейчел, казалось, лучилась радостью; её глаза были прикованы к едва различимому силуэту мужа даже тогда, когда она восхищалась новой тряпичной куклой Фелисите.

— Весь в отца... — потешаясь, промолвила Дженни.

Но в этих её словах и в последующем тихом гортанном «мфм...» прозвучали нотки тоски.

Я глазами отыскала мужа: он присоединился к стоящим у буфета Йену и Фергюсу. Слава Богу, Джейми жив. Высокий, статный; в отсвете очага при каждом его движении в складках рубахи скользили тени, мерцание огня отражалось от длинной прямой спинки носа, золотисто-каштановой волны волос. Он со мной. Слава Богу.

— Иди-ка порежь хлеб, Джоан, — позвала Марсали дочку. — А ты, Анри-Кристиан, прекращай свои игры с собакой и принеси масло, слышишь? Фелисите, подними с места свою пятую точку и сходи-ка позови Джермейна.

С улицы доносились голоса игравших поодаль мальчишек, время от времени перемежавшиеся с глухим стуком мяча по фасадной стене типографии.

— Да передай малолетним варварам мои слова: если они разобьют окно, их папаши тут же обо всём узнают.

После непродолжительной всеобщей суматохи все взрослые расселись на скамейках за столом, а дети устроились отдельно — сгрудились у очага со своими деревянными мисками и ложками. Вечерний зной не помешал ощутить благоухающие ароматы лука, молока, морепродуктов, свежеиспечённого хлеба; исходившие от стола запахи заставляли замереть в кратком предвкушении трапезы.

Заранее прервав свои негромкие разговоры, мужчины присоединились к ужину последними. Я бросила вопросительный взгляд на Джейми. Он сел рядом, коснулся моего плеча, и, понизив голос, сказал: «Давай потом», — затем кивнул в сторону очага, мол, не при детях.

Фергюс кашлянул — едва слышно, но дети мгновенно замолчали, склонив маленькие головки над сложенными для искренней молитвы руками. Он улыбнулся и произнёс по-французски:

— Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего.

— Амен, — негромко отозвались все, и беседа потекла своим чередом.

— Тебе скоро нужно возвращаться в армию, Йен? — спросила Марсали, заправляя влажную прядь белокурых волос под чепец.

— Да, — ответил он, — но не под командование Вашингтона. По крайней мере, не сейчас.

Джейми, с удивлением приподняв бровь, потянулся через меня в сторону Йена.

— Так ты переметнулся на другую сторону? — спросил он. — Или просто решил, что англичане платят получше?

В вопросе прозвучала невесёлая ирония: Джейми, сам не получивший ни гроша из денежного довольствия, честно признался мне, что уже и не надеется увидеть обещанное жалование. Конгресс не торопился с выплатами, а временный генерал, да к тому же вышедший в отставку, вероятнее всего, находился в самом конце их списка.

Смакуя устрицу, Йен от удовольствия закрыл глаза; проглотив лакомство, он неспешно открыл их и промокнул каплю молока на подбородке.

— Нет, — спокойно ответил он. — Я отвезу Дотти в Нью-Йорк — повидаться с отцом и лордом Джоном.

Дети продолжали тараторить у очага, а за столом, где сидели взрослые, воцарилась мёртвая тишина. Я увидела, как Дженни метнула взгляд на Рейчел: та держалась невозмутимо, хотя выражение блаженного счастья как водой смыло. Однако на лице её не было и тени удивления: она уже знала об этом и слова Йена не стали для неё сюрпризом.

— Зачем? — любопытство сквозило в голосе Джейми. — Надеюсь, ей не пришло в голову, что Дэнзелл ей не пара? Вряд ли он поднимает на неё руку.

От этих слов Рейчел прыснула со смеху — и напряжение за столом спало.

— Нет, конечно, — сказала она. — Полагаю, Дотти вполне довольна браком; и точно знаю, что мой брат на седьмом небе от счастья.

Глаза её искрились улыбкой, но лицо стало серьёзным. Она взглянула на Йена, а затем обратилась к Джейми.

— У неё умер старший из братьев. Он был в плену, его держали в Нью-Джерси. Вчера Генри, другому брату Дотти, пришло известие с подтверждением его смерти. Сам Генри пока не в силах вынести столь дальнюю поездку, тем более по таким опасным дорогам. Вот Дотти и считает своим долгом поддержать отца.

Дженни зыркнула на невестку и смерила Йена колючим взглядом.

— По таким опасным дорогам, — повторила она ровным голосом, но её спокойный, как у Джейми, тон никого не мог одурачить.

Йен ухмыльнулся ей и, взяв ломоть хлеба, макнул его в похлёбку.

— Dinna fash[363], мам, — сказал он. — Тут на север собирается небольшая группа моих знакомых. Они согласны сделать небольшой крюк и поехать через Нью-Йорк. С ними будет вполне безопасно.

— Что за люди? — настороженно спросила Дженни. — Квакеры?

— Могавки, мама, — ответил Йен, улыбаясь ещё шире. — Хочешь познакомиться? Они будут рады. Пойдём к ним со мной и Рейчел после ужина?

По правде говоря, за всё то время, что я знала Дженни Мюррей, я никогда раньше не видела её настолько обескураженной. Я почувствовала, как Джейми затрясся в беззвучном смехе. Мне самой пришлось потупиться: чтобы не расхохотаться, я уставилась в свою миску.

Но Дженни недаром была из крутого теста. Выдержав долгую паузу, она глубоко вдохнула, отпихнула уткнувшегося ей в колено Ролло и невозмутимо произнесла:

— Да. Отличная идея. Фергюс, не передашь мне соль?

Несмотря на оживление за столом, я не могла избавиться от мыслей о погибшем Бенджамине, брате Доротеи. Новость о его смерти резанула болью, колючим шипом вонзилась в сердце. «Вы когда-нибудь заключали сделки с Богом?» Если несчастный отец пытался договориться с Богом, то Господь, очевидно, не внял его мольбе. Бедный Хэл... Мне так его жалко.

— Ужасно жаль брата Дотти, — вслух сказала я, подаваясь к Рейчел. — Ты не знаешь, что случилось?

Она отрицательно покачала головой, и в бликах огня за спиной копна тёмных волос тенью легла на её лицо.

— Генри получил письмо от их с Дотти брата Адама, который вроде бы узнал об этом в штабе генерала Клинтона. Туда пришло извещение о кончине капитана Бенджамина Грея, британского офицера, который содержался в лагере военнопленных в Мидлбруке, штат Нью-Джерси. Имя сообщившего новость неизвестно; этот человек просил передать печальное известие и соболезнования семье капитана. Родные допускали возможность гибели Бена, но теперь, увы, в этом не осталось никаких сомнений.

— Лагерь Мидлбрук — это как раз то место в горах Уотчунг, куда Вашингтон направил свои войска после сражения у Баунд-Брука, — заинтересовавшись, уточнил Фергюс, и, размышляя вслух, продолжил. — Но армия ушла оттуда в июне прошлого года. Интересно, с какой стати там оказался капитан Грей.

— Думаешь, армия потащит в поход всех пленных? — пожимая плечами, спросил Джейми. — Ну, если только не захватит их во время марша.

Фергюс, казалось, принял доводы и даже согласно кивнул, но всё ещё над чем-то раздумывал. И прежде, чем он успел заговорить, вмешалась Марсали. Махнув ложкой в сторону Йена, она спросила:

— Кстати говоря, а почему твои друзья собрались на север? Не связано ли это с резнёй в Эндрюстауне, а?

Дженни круто развернулась к сыну.

— Да, ты права, связано. Как ты об этом узнала?

Ответ прозвучал достаточно невозмутимо, хотя лицо Йена сразу стало непроницаемым.

Марсали и Фергюс одновременно пожали плечами, и я непроизвольно улыбнулась, хотя и была расстроена из-за гибели сына Хэла.

— Так же, как и о большинстве новостей, которые мы печатаем, — пояснил Фергюс. — Пришло письмо от кого-то, кто слышал об этом деле.

— И что в связи с этим намерены делать твои друзья? — спросила Дженни.

— А главное, — сказал Джейми, поворачиваясь к Йену, — что намерен делать ты?

Я наблюдала не за Йеном, а за Рейчел, сидевшей по другую сторону стола, и заприметила, как морщинкой между её бровей скользнула тревога. Но промелькнувшая тень опасения рассеялась без следа, стоило ей услышать категоричный ответ Йена.

— Ничего.

Возможно, сочтя свой ответ излишне резким, он кашлянул и отхлебнул пива.

— Я никого не знаю из тех, кто там жил... и поскольку у меня нет ни малейшего желания стать перебежчиком и сражаться за англичан с Тайенданегией... Нет, — отрезал он и поставил на стол кружку. — Чтобы с Дотти ничего не случилось, я довезу её до Нью-Йорка, а уже потом вернусь в расположение армии Вашингтона, — где бы она ни находилась.

Он улыбнулся Рейчел, и его симпатичное, но не отличающееся особой красотой лицо вмиг переменилось, став чудо как привлекательно.

— Мне понадобится моё скаутское жалованье: как-никак, мне жену содержать надо.

— Поживи с нами, — обратилась к Рейчел Марсали. — Я имею в виду, пока Йен не вернётся.

Я даже не успела задуматься, где именно она собирается разместить Рейчел, — сообразительная Марсали, несомненно, нашла бы ей местечко, — но Рейчел отрицательно покачала головой. Чепца на ней не было, и её тёмные прямые волосы рассыпались по плечам, мягко шурша по платью при каждом её движении.

— Сначала я отправлюсь с Йеном за Дотти. Потом мы с Ролло останемся в лагере с моим братом и будем там дожидаться Йена. Я найду себе применение.

Демонстрируя свою готовность, Рейчел согнула и разогнула длинные пальцы, словно разминая их, а затем улыбнулась мне.

— Ты же знаешь, Клэр, какая это радость — быть полезной.

Дженни издала невнятный гортанный звук, а Марсали фыркнула, хотя и беззлобно.

— Да, конечно, — сказала я, не отрывая глаз от ломтя хлеба, который намазывала маслом. — И как, по-твоему, ты принесёшь больше пользы: кипятя бельё или вскрывая чирьи на заднице мистера Пинкни?

Рейчел засмеялась, но ответить не успела: подошёл Анри-Кристиан с пустой миской в руках. Он поставил её на стол и, сонно пошатываясь, зевнул.

— Да, уже поздно, детка, — обратилась к нему Марсали и, взяв на руки, стала баюкать. — Опускай головку, засыпай bhalaich[364]. Папà скоро отнесёт тебя наверх.

Принесли ещё пива, девочки собрали пустые миски и положили их в ведёрко с водой, чтобы они не засохли. Джермейн умчался, растворившись в сгущающихся сумерках, чтобы напоследок ещё несколько минут поиграть с друзьями. Ролло уснул, свернувшись калачиком у огня. И беседа возобновилась.

От руки Джейми на моей ноге исходило уютное тепло и покой; я на миг прислонилась к мужу, положив голову ему на плечо. Он опустил на меня взгляд и, улыбнувшись, сжал мне бедро. Захотелось оказаться на нашем спартанском ложе на чердаке, избавиться от жары, раздевшись до сорочки или догола, пошептаться в темноте... Но, пребывая здесь и сейчас, я наслаждалась моментом.

Рейчел разговаривала с Фергюсом; сидящая между ними Марсали тихонько напевала, баюкая Анри-Кристиана, чья круглая темноволосая головёнка с почти закрытыми глазами лежала у матери на груди. Я всматривалась в Рейчел, но было слишком рано для явных признаков беременности, даже если... И вдруг я замерла, уловив кое-что пока незримое.

Я видела Марсали, когда она носила под сердцем Анри-Кристиана. И вот теперь — этот нежный румянец на щеках, вызванный отнюдь не духотой комнаты, и лёгкая припухлость век, и едва заметная округлость лица, и всё её мягко налитое тело. Будь я внимательнее, я могла бы заметить эти признаки и раньше. Интересно, знает ли об этом Фергюс? И, быстро переведя взгляд на край стола, я обнаружила, что он смотрит на Марсали и Анри-Кристиана тёмными, полными любви и нежности глазами.

Джейми чуть сдвинулся, наклонившись к Йену, сидевшему по другую руку от меня. Я тоже повернулась и увидела его устремлённые на Марсали и Анри-Кристиана глаза, наполненные такой отчаянной грустью, что у меня защемило сердце.

Его горечь была мне понятна: я сама тосковала по Брианне. А ещё по Роджеру, Джему, и Мэнди. Я надеялась, что дорогие мне люди в безопасности, но они — не здесь, не со мной. Я сглотнула подступивший комок.

«Ты бы с радостью умер за них, — сказал Хэл в ту бесконечно долгую ночь, когда я, сидя с ним рядом, помогала ему не задохнуться. — За своих родных. Но в то же время думаешь: «Господи, мне нельзя умирать! Что случится с ними, если меня не будет?» — он одарил меня измученной печальной улыбкой. — И ты чертовски хорошо знаешь, что в большинстве случаев не можешь ничем помочь: им придётся сделать — или не сделать — это самостоятельно».

Так и есть. Но ты всё равно не прекращаешь о них тревожиться.

***

НА ЧЕРДАКЕ БЫЛО тесно и жарко, под стропилами витали приятные ароматы вечерней трапезы, которые смешивались с накопившимися за весь день острыми запахами чернил, бумаги, клеёного холста, кожи, а ещё — проникающий везде, во все уголки запашок соломы из-под мулов. Я взобралась по приставной лестнице, и от духоты наверху перехватило дыхание; я поспешила открыть створки грузового окна, выходившего на мощёный переулок позади типографии.

Сильный порыв ветра — словно со всей Филадельфии — ворвался внутрь, взметнув стопки бумаг и привнеся с собой дым из дюжины соседних труб, едкий смрад навоза из платной конюшни, которая располагалась чуть дальше по улице, и пьянящий смолистый запах листьев, коры, кустарников и цветов — наследство Уильяма Пенна[365]. В своей хартии Пенн рекомендовал оставлять один акр деревьев на каждые пять акров расчищенных земель, и, если Филадельфия не вполне следовала его заветам, тем не менее, оставалась необычайно зелёным городом.

— Да благословит тебя Господь, Уильям, — произнесла я, торопливо сбрасывая с себя одежду.

Вечерний воздух не перестал быть жарким и влажным, но он хотя бы двигался, и я не могла дождаться, чтобы позволить ему коснуться моей кожи.

— Спасибо на добром слове, Сассенах, — сказал Джейми, поднимаясь по ведущей на чердак лестнице. — А что это ты вспомнила о парне? Есть на то причина?

— О ком?.. А, Уильям, — дошло до меня. — Я думала не о твоём сыне, хотя, конечно...

Я хотела было пояснить ход своих мыслей, но отказалась от этой затеи: поняла, что Джейми, погружённый в своё, совсем меня не слушает.

— Ты думал о нём?

— Думал, — признался он, подходя, чтобы расшнуровать на мне корсет. — Когда малышня и взрослые дети с тобой, и всем хорошо вместе...

Нежно притянув меня к себе, он замолчал и, опустив свою голову на мою, вздохнул с такой силой, что волосы у моего лица всколыхнулись.

— Тебе бы хотелось, чтобы и он стал частью этой компании, — мягко произнесла я, коснувшись его щеки. — Частью твоей семьи.

— Если бы желания были лошадьми, то нищие ездили бы верхом, — в свете, идущем снизу из кухни, была видна его нерадостная улыбка. — А была бы репа мечом, носил бы я её на поясе.

Рассмеявшись, я перевела взгляд на стопку Библий, где Джейми обычно оставлял свою шпагу. Там лежали дирк, пистолеты, мешочек с пулями и куча барахла из споррана, но шпаги не было. Я не поверила своим глазам и даже прищурилась, всматриваясь повнимательнее, но, увы, не ошиблась.

Он проследил за направлением моего взгляда.

— Я продал её, — невозмутимо объявил он. — С паскудной войны хоть проку клок: за достойное оружие можно выручить приличные деньги.

Я хотела запротестовать, но не стала. Он носил оружие с такой непринуждённостью, что ножи и пистолеты казались продолжением его тела. Мне больно было видеть, как он теряет часть себя. Но, выйдя в отставку, он пока не нуждался в шпаге, а вот деньги требовались немедленно.

— Купишь другую, когда мы доберёмся до Уилмингтона, — рассудительно сказала я, в свою очередь помогая ему расстегнуть бриджи.

Они соскользнули с худых бёдер и ворохом упали вокруг его ног.

— Было бы здóрово, если бы Уильям когда-нибудь узнал правду о Бри и её семье. Ты ему скажешь?

— В том случае, если он сможет подойти поближе и выслушать, не пытаясь при этом меня прикончить? — Джейми невесело усмехнулся краешком рта. — Да, возможно, расскажу, но не всё.

— Ну, да, наверное, сразу всё и не получится, — согласилась я.

Тёплый ветерок из окна шевелил его волосы и полы рубашки. Я дотронулась до мятой ткани, тёплой и влажной от его пота.

— Почему ты её не снимаешь?

Джейми оглядел меня с ног до головы: я стояла в одной сорочке и чулках. Глаза его заискрились улыбкой.

— Ну, тогда всё по-честному, — сказал он. — Ты тоже раздевайся.

***

КЛЭР БЫЛА ХОРОША необычайно: нагая и белая, как французская статуэтка, она стояла у открытого окна, за которым уже спустились глубокие сумерки. Курчавые волосы грозовым облаком окутывали её плечи. Джейми хотелось просто стоять и смотреть на неё, но ещё больше он желал, чтобы его член оказался у неё внутри.

Голоса внизу, в кухне, ещё не утихли; он подошёл к лестнице и втащил её наверх. Не хватало ещё, чтобы Джермейн или кто-то из девочек ворвался пожелать «спокойной ночи».

Снизу раздался взрыв хохота: наверное, Йен и Фергюс заметили, как лестница вдруг исчезла, и, откладывая её в сторону, Джейми сам себе ухмыльнулся. У парней были жёны, и, будь они умнее, им бы и в голову не пришло рассиживать и пить пиво вместо того, чтобы предаваться радостям любви. Впрочем, это не его дело.

Пока он возился с лестницей, Клэр уже успела устроиться на тюфяке, и, повернувшись от проёма в чердаке, Джейми неясной тенью на фоне бочонков с чернилами скользнул к жене. Обнажённый, он лёг рядом с ней, коснулся изгиба её бедра; она опустила ладонь на его член.

— Хочу тебя, — прошептала она.

И внезапно всё преобразилось.

Это была привычная магия — их совместная любовная магия: запах лука и рассола от её рук, вкус сливочного масла и пива на её языке, щекочущее прикосновение её волос у него на плече и внезапная вспышка экстаза, когда она пробежалась пальцем по ложбинке меж его ягодиц. Этот жар заставил податься вперёд, устремиться прямо к её жаждущему лону.

Клэр вскрикнула, и пришлось зажать ей рот рукой; почувствовав её смех, горячее дыхание на своей ладони, Джейми убрал руку и угомонил её поцелуем. Он вытянулся на ней и замер в предвкушении, ожидая, — еле сдерживая себя, — когда она, гладкая и скользкая, заелозит под ним, начнёт тереться по его соскам своими, всё больше и больше возбуждая его...Наконец она задрожала и с негромким стоном сдалась, предоставив ему свободу действий. И он сделал то, что хотел.

***

ДЖЕЙМИ ГЛУБОКО, РАССЛАБЛЕННО выдохнул.

— Я весь день мечтал об этом, Сассенах. Moran taing, a nighean[366].

— Я то... Это что, летучая мышь?!

И точно: трепещущий клочок, отколовшийся от темноты, носился от одной стены чердака к другой. Одной рукой я схватила Джейми за плечо, а другой натянула на голову уголок простыни. В принципе я не против летучих мышей как таковых; но когда одна такая мечется в темноте, в трёх футах над моим лицом...

— Dinna fash, Сассенах! — развеселился Джейми. — Она скоро отсюда вылетит.

— Слабо верится, — сказала я и шлёпнула себя по шее, — что-то там меня щекотало. — Здесь, наверное, полно насекомых, на которых она охотится.

Когда наступал вечер, через распахнутое грузовое окно залетали тучи мошек и комаров, и всегда вставала проблема «выбора Хобсона»[367]: держать окно закрытым, умирая от удушья, или открыть его и всю ночь мучиться, чувствуя, как по телу ползают чьи-то лапки, а в ушах противно пи-и-и-ща-а-ат комары.

— Да ты тогда должна просто благодарить летучую мышь за то, что она сюда залетела, — сказал Джейми, перекатившись на бок и вытирая блестящий на груди пот другим краем простыни. — Что ты там говорила? Сколько насекомых они съедают?

— Ну... много, — ответила я. — Не спрашивай меня, почему это застряло у меня в голове, но в энциклопедии Брианны было написано, что малая бурая ночница съедает в среднем до тысячи комаров в час.

— Ну так вот! — сказал он. — По-моему, здесь не больше двух-трёх сотен комаров, — а значит, ей понадобится не больше четверти часа, чтобы сожрать всех.

Здравый смысл подсказывал: Джейми прав; вот только не было уверенности в том, что мне понравится соседство летучей мыши. Я решилась вылезти из своего самодельного убежища, обшаривая взглядом потолок.

— А вдруг к ней в гости прилетят друзья?

— Тогда они за пять минут слопают здесь всех кровососов. — коротко вздохнул Джейми. — Хочешь, я её поймаю, вышвырну вон и закрою ставни, Сассенах?

— Нет.

Я уже представила, как Джейми, пытаясь поймать испуганное животное, выписывает пируэты, кружится по чердаку в потёмках, рискуя при этом свалиться вниз в чердачный проём; а если он умудрится её поймать, непрошенная гостья запросто может пустить в ход свои зубы.

— Всё в порядке, забудь. Лучше расскажи о том, о чем не хотел говорить мне за столом. Это меня отвлечёт.

— Что я... А, конечно!

Он перекатился на спину и сложил руки на животе.

— Я просто переговорил с Фергюсом и Йеном насчёт возвращения в Ридж. Не хотел затрагивать эту тему за столом. Пусть Йен и Фергюс вначале обсудят это с Рейчел и Марсали. И ещё не хотел, чтобы дети услышали. Они с ума сошли бы от восторга, а переполоши я их перед сном, Марсали прикончила бы меня — ткнула бы в сердце мясным вертелом.

— Она может, — развеселившись, подтвердила я. — О, кстати, о Марсали... По-моему, она беременна.

— Да, ну? — заинтригованно обернулся ко мне Джейми. — Ты уверена?

— Нет, — призналась я. — Я не могу быть уверена, не осмотрев её и не засыпав докучливыми вопросами. Но, думаю, что весьма вероятно. И, если я права, может это как-то повлияет на их решение поехать с нами?

Ещё мгновение назад возвращение домой казалось лишь далёкой перспективой, и вдруг оно стала настолько реальным, что я почти почувствовала дыхание гор на своей обнажённой коже, и мурашки пробежали по рёбрам, несмотря на жару.

— Ага, — рассеянно отозвался Джейми. — Наверное, это возможно. Послушай, а если она беременна... может у них родиться такой же ребёнок, как Анри-Кристиан?

— Скорее всего, нет, — ответила я, хотя профессиональная осторожность заставила меня добавить: — Но и абсолютной уверенности тоже нет. При этом типе карликовости нельзя исключать наследственность: Фергюс ведь ничего не знает о своей семье. Всё же, я склоняюсь к мысли, что Анри-Кристиан родился в результате мутации — и это единичный случай, своего рода печальное стечение обстоятельств.

Джейми негромко фыркнул.

— Чудеса тоже происходят лишь однажды, Сассенах, — сказал он. — Вот поэтому все дети разные.

— Не стану с этим спорить, — мягко заметила я. — Но ведь нам скоро предстоит отправиться в путь, не так ли? Даже если Марсали беременна, срок у неё не больше трёх-четырёх месяцев.

В голове заворочалась тревожная мысль. На дворе начало сентября — снег может закрыть горные перевалы уже в начале октября, хотя, если год будет тёплым...

— Как думаешь, сколько времени займёт дорога в Ридж?

— Слишком долго — до снега не успеть, Сассенах, — ласково сказал он, погладив меня ладонью по спине. — Даже если я раздобуду деньги и найду корабль, который доставит нас в Северную Каролину, — а я предпочёл бы отправиться по воде...

— Ты? По воде? — Моему изумлению не было предела. — Мне помнится, ты поклялся, что ноги твоей не будет ни на одном корабле, кроме того, который доставит твой гроб в Шотландию!

— Ммфм. Ну, да. Если бы дело было только во мне, тогда да, я бы предпочёл идти в Северную Каролину босиком по горячим углям. Но я же не один. Речь идёт и о тебе, и...

— Обо мне?! — рассерженно подскочила я. — Что ты хочешь этим сказать?.. А-а-а-а-а!

Схватившись за голову, я нырнула к нему на колени, — в нескольких дюймах от меня прошелестела летучая мышь. Я слышала её тонкий писк и хлопанье кожистых крыльев.

Джейми рассмеялся, но как-то невесело. Когда я снова села, он ладонью провёл по моему правому боку, пальцами задержавшись на едва зажившем шраме.

— Я вот это имел в виду, Сассенах, — сказал он, нажимая совсем легонько.

Я едва стерпела, чтобы не отпрянуть: рубец оставался красным и болезненным.

— Я прекрасно себя чувствую, — как можно твёрже заявила я.

— Я тоже был ранен, Сассенах, — бесстрастно заметил он. — И не раз. Я знаю, каково это и сколько требуется времени, чтобы полностью восстановить силы. Ты чуть не упала сегодня на улице и...

— Я вовремя не поела, была голодна и...

— По суше я тебя не повезу, — отрезал он не терпящим возражений тоном. — Причина не только в тебе. Хотя, по большей части, в тебе, — помягче добавил он, убирая волосы с моего лица. — Но с нами малые дети, и, если Марсали сейчас беременна... Это трудное путешествие, девочка моя, и опасное к тому же. Помнишь, ты говорила, что, по словам герцога, британцы собираются захватить Юг?

— Хмф, — невразумительно пробормотала я.

Джейми привлёк меня к себе, устраивая рядышком.

— Говорила. Но понятия не имею, что это может означать в действительности. В смысле, где они или что делают. Я помню, что за битвами под Лексингтоном, Конкордом и Банкер-Хиллом последуют сражения при Саратоге и Йорктауне. В Йорктауне всё и закончится, — добавила я. — Хотя, не исключено, что будут и другие стычки.

— Не исключено, — повторил он. — Да. Что ж, я куплю себе новую шпагу, когда мы доберёмся до Северной Каролины и у меня снова появятся деньги.

У Джейми действительно были значительные средства — в Северной Каролине. Но достать золото, спрятанное в пещере испанца, не представлялось возможным; даже доверься он кому-нибудь — никто, кроме него и Джемми, не знал, где находится эта самая пещера. В том же тайнике хранился и виски многолетней выдержки, — почти такой же ценный, как золото, если переправить его для продажи на побережье.

— Вряд ли нам хватит денег, вырученных всего за одну шпагу, — пусть и хорошую, — чтобы оплатить девять... нет, даже одиннадцать мест на корабле, — если Йен и Рейчел тоже надумают ехать.

— Ты права, — задумчиво ответил Джейми. — Я сказал Фергюсу, что ему стоит рассмотреть вариант с продажей станка. Ты же знаешь, что типография, — он жестом обвёл здание, в котором мы находились, — ему не принадлежит, но станок — его собственность... В конце концов, в Уилмингтоне есть моя Бонни.

— Твоя... а, твой станок. Ну, да, конечно.

Я спрятала улыбку, уткнувшись ему в плечо. Джейми неизменно говорил о... ладно, о ней... с определённой пылкостью и даже ревностью собственника. Я не могла припомнить, чтобы с такой же страстью он когда-либо говорил и обо мне.

— Так вот. Фергюс твёрдо решил, что не оставит типографское дело, и, я думаю, это разумно. Джермейн ещё мал, чтобы ходить в поле за плугом, а бедный кроха Анри-Кристиан никогда не сможет.

Джермейн мог, конечно, вспоминать Ридж с нежностью, но это не означало, что он хотел быть фермером. Насильно увезти его из преуспевающего города и заставить заниматься крестьянским трудом? Я даже подумать об этом не решалась.

— А как насчёт Ричарда Белла?

Лоялиста Белла выволокли из дома в Северной Каролине и одного, без гроша в кармане, отправили в Англию. В конце концов он очутился в Эдинбурге и устроился на работу печатником. Там Джейми встретился с ним и условился, что Ричард присмотрит за Бонни и доставит её в Северную Каролину, а Джейми, в свою очередь, посодействует ему в возвращении домой...

— Не знаю, — задумчиво сказал Джейми. — Я ему написал, что мы едем в Уилмингтон и должны кое о чём договориться... но ответа так и не получил.

Это ещё ничего не значило. Письма частенько терялись или запаздывали. Джейми чуть пожал плечами и поёрзал, устраиваясь поудобнее.

— Ну да, давай подождём. Там видно будет... Как там наш маленький приятель?

— Наш... а!

Я подняла голову, оглядывая низкий потолок: летучая мышь пропала бесследно. Но ни одного жужжащего комара я также не услышала.

— Молодец, мышка, — похвалила я.

Джейми рассмеялся хриплым горловым смехом.

— Помнишь, как мы в Ридже летними вечерами сидели на крыльце и наблюдали за нетопырями?

— Помню, — тихо ответила я и, повернувшись на бок, приобняла его, положив руку на курчавинки волос у него на груди.

Я помнила всё, ничего не забыла. Ридж. Построенную Джейми и Йеном хижину, служившую нам кровом в первые годы нашего пребывания, и купленного нами белого поросёнка, ставшего грозной белой свиноматкой, наводящей ужас на всю округу. Наших друзей, арендаторов, Лиззи и братьев-близнецов Бёрдсли... А от иных воспоминаний моё сердце сжалось.

Мальва Кристи. Её бедное обречённое дитя. И доверенное лицо Джейми, Баг, и его жена, — как потом выяснилось, они совсем не заслуживали нашего доверия.

И Большой дом, наш дом... Сгорев в огне, он обратил в пепел нашу мирную жизнь...

— Первым делом нужно построить новый дом, — задумчиво произнес Джейми.

Он накрыл ладонью мою руку и сжал её.

— И я разобью тебе новый сад. Половину денег от продажи шпаги можешь потратить на семена.

### Глава 114. Вера — мудрое решение


Иллюстрация: Петров Ивайло. «Руки».

© перевод Фадеева Елена.

10 сентября 1778

Нью-Йорк


Хэл недовольно хмыкнул.

— Не нравится мне, что ты едешь один, — сказал он.

— Мне это тоже не нравится, — как бы между прочим заметил Джон, закрывая пробкой свою фляжку.

— Но единственный человек, который мог бы поехать со мной, это ты, а ты не можешь оставить полк, так что... Боже, как мне не хватает Тома Бёрда! — порывисто воскликнул Джон.

— Твоего бывшего камердинера? — улыбнулся Хэл, несмотря на беспокойство по поводу сложившейся ситуации. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты видел его в последний раз? По крайней мере, лет десять, да?

— По меньшей мере столько.

Мысль о Томе все еще причиняла Джону легкую боль. К глубокому сожалению обеих сторон, Том оставил свою службу, чтобы жениться, и стал преуспевающим трактирщиком в Саутуарке, поскольку его жена унаследовала процветающий трактир своего отца. Не то чтобы Грей был не рад его счастью, но он по-прежнему очень скучал по Бёрду, с его острым глазом, быстрым умом и непрестанной заботой как о самом Грее, так и о его гардеробе.

Джон оглядел себя: его нынешний камердинер умудрялся содержать его одежду в приличном состоянии (хотя сам Грей определили бы эту задачу как Сизифов труд), но камердинеру не хватало ни воображения, ни умения поддержать разговор.

— В любом случае, возьми с собой Маркса, — сказал Хэл, очевидно, без труда проследив за ходом мыслей брата. — Кто-то же должен заботиться о твоем приличном внешнем виде.

Он критически оглядел мундир Джона.

— Одеться я могу и сам, знаешь ли, — мягко возразил Джон. — Что касается мундира... — он опустил глаза и пожал плечами. — Несколько взмахов щеткой, чистая рубашка, запасные чулки... Я же не собираюсь наносить визит генералу Вашингтону.

— Очень на это надеюсь, — поджал губы Хэл.

Он уже высказал свои опасения, — если его бурную реакцию можно описать таким образом, — относительно намерения Грея путешествовать одному и в военной форме.

— С меня довольно того, что меня уже арестовывали как шпиона, спасибо, — ответил Джон. — Помимо риска быть повешенным прямо на месте, чувство гостеприимства американцев... Кстати, раз уж заговорили, я хотел спросить, знаешь ли ты Уотсона Смита? Кажется, он был капитаном Двадцать второго полка.

Хэл сосредоточенно нахмурился, но его лоб почти сразу прояснился.

— Да, — ответил он. — Прекрасный офицер, хорошо показал себя в Крефельде и Цорндорфе[368].

Приподняв брови, он склонил голову набок.

— А что?

— Он переметнулся в стан противника и теперь стал полковником Континентальной армии. Я недолго был его невольным гостем. Славный малый, — честно добавил Грей. — Напоил меня допьяна яблочной водкой.

— Несомненно, с намерением вытянуть из тебя ценные сведения?

Выражение лица Хэла ясно выражало сомнение в том, что таким образом Смит мог извлечь что-то интересное.

— Нет, — задумчиво ответил Грей. — Я так не думаю. Мы просто напились вместе. Славный малый, — повторил он. — Я собирался выразить надежду на то, что больше не увижу его, — поскольку не хотелось бы его убивать, я имею в виду, — но, полагаю, не исключено, что я где-нибудь с ним столкнусь.

Эта мысль вызвала легкий приятный спазм внизу живота, что несколько удивило его.

— В любом случае, — добавил Джон, — я еду в мундире, — пусть даже грязном. Вряд ли он спасет меня от ареста, тюремного заключения, голода и пыток, но это защитит меня от виселицы.

— Пыток? — Хэл посмотрел на него с недоумением.

— Я имел в виду то похмелье после яблочной водки, — пояснил Джон. — И пение. Ты хоть представляешь, сколько у американцев куплетов для «Янки Дудл»?

Хэл хмыкнул в ответ и достал кожаную папку, из которой извлек тонкую пачку документов.

— Вот твои bona fides[369], — сказал он, протягивая их. — Они могут пригодиться, если, во-первых, тебя схватят или задержат, а не расстреляют на месте, а во-вторых, если взявшие тебя в плен соизволят их прочитать.

Грей не стал утруждать себя ответом, занятый перелистыванием документов. Копия его приказа о назначении; записка от Хэла как командира полка, временно отстраняющего подполковника Джона Грея от службы и требующего, чтобы он взял на себя задачу найти и оказать помощь некоей миссис Бенджамин Грей (урожденной Амарантус Коуден), вдове капитана Бенджамина Грея, покойного офицера Тридцать четвертого пехотного полка; письмо от Клинтона «для предъявления по требованию», в котором тот официально подтверждал задание Грея и просил оказывать подполковнику всяческое содействие в его поручении; несколько векселей из банка «Куттс» в Нью‑Йорке («На всякий случай», — сказал Хэл. «На какой еще случай?» «На случай, если тебя ограбят и заберут все золото, балбес». «Ах, да».) и... записка от Бенедикта Арнольда, дарующая разрешение герцогу Пардлоу и его брату, лорду Джону Грею, проживать в Филадельфии на время поисков племянника герцога.

— Ты серьезно? — изумленно поднял брови Грей, глянув на последний документ. — И в каком же случае, по-твоему, это может пригодиться?

Хэл пожал плечами и поправил жилет.

— Тот факт, что ты и я знакомы с генералом Арнольдом, уже чего‑то стоит. В конце концов, там ведь не указано его мнение о нас.

Грей придирчиво перечитал записку, но Арнольд и вправду воздержался от каких-либо личных комментариев, — как не упомянул и про позорное изгнание из города, и про деготь и перья, которыми грозил.

— Ладно, — Джон закрыл папку и, чтобы не забыть ее, положил сверху шляпу. — Пожалуй, все. Что у нас на ужин?

***

ДЖОН ГРЕЙ НАСЛАЖДАЛСЯ путанным, но приятным сном, в котором фигурировал весенний дождь, его такса Роско, полковник Уотсон Смит и много грязи, когда постепенно стал осознавать, что капли дождя на его лице вполне реальные.

Открыв глаза и проморгавшись, он увидел свою племянницу Дотти, держащую в одной руке кувшин, а другой брызгающей ему в лицо водой.

— Доброе утро, дядя Джон, — бодро сказала она. — Проснись и пой!

— Последний человек, который имел неосторожность сказать мне это утром, плохо кончил, — проворчал Джон, с трудом выпрямляясь и вытирая лицо рукавом ночной рубашки.

— Правда? И что же с ним случилось? Если это, конечно, был он.

Дотти улыбнулась, от чего у нее на щеках образовались ямочки, и поставила кувшин, вытирая мокрые пальцы о юбку.

— Какой неподобающий вопрос, — бросил на нее взгляд Джон.

— Ну, теперь я замужняя женщина, — сказала Дотти, садясь с совершенно невозмутимым видом. — Мне позволено знать, что мужчины и женщины иногда спят вместе, даже не будучи связанными узами брака.

— Не будучи? Где ты подцепила эту варварскую лингвистическую конструкцию? Общаешься с шотландцами?

— Постоянно, — ответила она. — Так что же стало с тем несчастным, который посмел пробудить тебя ото сна?

— А, с этим.

Он провел рукой по голове: ему все еще было не по себе, когда он ощущал под рукой короткие волосы, хотя они уже отросли достаточно, чтобы падать на лоб и лежать довольно ровно, а не стоять торчком, делая его голову похожей на кисточку для бритья.

— Краснокожие сняли с него скальп.

Дотти взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

— Ну, это, безусловно, послужит ему уроком, — пробормотала она.

Грей свесил ноги с кровати и многозначительно посмотрел на нее.

— Замужем или нет, Дотти, ты не станешь помогать мне одеваться. Какого черта ты вообще тут делаешь?

— Я поеду с тобой искать вдову Б-Бена, — сказала она.

И внезапно фасад ее напускной веселости растаял, будто папье-маше под дождем. Слезы навернулись ей на глаза, и она крепко зажала рот рукой, чтобы не зарыдать.

— О, — сказал Грей. — О, моя дорогая...

И замешкавшись только для того, чтобы набросить на себя халат (ибо даже в критической ситуации следовало соблюдать приличия), он опустился на колени рядом с Дотти и обнял ее.

— Все хорошо, — мягко сказал он ей, гладя ее по спине. — Может, Бен вовсе не умер. Мы с твоим отцом думаем, что он жив.

«Точнее, мы надеемся, что он жив», — подумал он, но решил сохранять самый оптимистичный взгляд на ситуацию.

— Правда?

Давясь слезами, Дотти хлюпнула носом и подняла на Джона глаза цвета омытых дождем васильков.

— Конечно, — твердо сказал тот, извлекая платок из кармана халата.

— Но как так?

Дотти взяла платок, выглядевший слегка помятым, однако вполне приличным, и промокнула слезы, струившиеся по лицу.

— Как он может быть жив?

Грей вздохнул, оказавшись между Сциллой и Харибдой, как это обычно бывало, когда он впутывается в дела Хэла.

— Твой отец знает, что ты здесь? — спросил он, оттягивая ответ на вопрос.

— Не нужно... То есть, нет, — сказала она, прочищая горло и выпрямляясь. — Я пошла к нему, но не застала и решила заглянуть к тебе. Почему вы сомневаетесь, что Бен мертв?

Грей встал и, завязав пояс халата, принялся искать свои тапочки. Он знал, что Хэл еще не сообщил Минни про Бена: он не напишет ей, пока не будет знать совершенно точно, и даже если сообщил, то Дотти никак не могла так быстро узнать об этом. Без полной уверенности Хэл не рассказал бы о случившемся ни своей жене, ни, тем более, дочери.

— Я узнала от Генри, — сказала Дотти.

Она намочила носовой платок и протерла заплаканное лицо.

— Я пошла навестить их с Мёрси, а он как раз получил письмо от Адама, в котором говорилось... Вы уверены, что он жив? — с тревогой спросила она, опуская платок и пристально глядя на Джона. — В письме Адама говорилось, что он узнал от кого-то из штаба генерала Клинтона, будто Бен погиб в Нью‑Джерси, в лагере Миддлбрук или вроде того.

— Нет, мы не уверены, — признался он. — Но у нас есть веские причины для сомнений, и пока ситуация не прояснится, будем исходить из того, что он жив. В любом случае, мне надо найти его, — добавил он. — И ребенка.

Глаза Дотти широко распахнулись.

— Ребенка? У Бена есть ребенок?

— Ну, у женщины, которая утверждает, что она его жена, имеется сын, — по крайней мере, так она говорит и заявляет, что Бен — отец ее отпрыска.

Видя, что выхода нет, Джон рассказал ей о письме Амарантус Коуден, которое Хэл получил в Филадельфии, и о его содержании.

— Так вот, поскольку Бен ни словом не обмолвился Хэлу об этой женщине, я обязан ради твоего отца узнать, говорит ли эта леди правду. И, если это так, я заберу ее с собой, чтобы семья позаботилась и о ней, и о ребенке.

— А что, если она говорит неправду?

Горе Дотти быстро сменилось надеждой и любопытством.

— Бог его знает, — откровенно ответил Грей. — Пожалуйста, Дотти, сходи и попроси Маркса приготовить нам завтрак, ладно? — С кровати‑то я встал, но, пока не выпью чашку чая, я не в состоянии вести беседы.

— О. Да, конечно.

Дотти медленно поднялась, явно все еще размышляя о том, что узнала, и направилась к двери, но остановилась на пороге и обернулась.

— Я поеду с тобой, — твердо сказала она. — Мы можем поговорить об этом по дороге.

***

ХЭЛ ВОШЕЛ КАК раз в тот момент, когда подали копченую рыбу и ассорти из жаркого. Увидев Дотти, он на долю секунды замер, а затем медленно двинулся к столу, пристально глядя на нее.

— Доброе утро, папà, — бодро сказала Дотти, вставая и подходя поцеловать отца в щеку. — Садись и угощайся рыбой.

Не отрывая от нее глаз, Хэл сел, а затем перевел взгляд на Джона.

— Я не имею к этому никакого отношения, — заверил Грей брата. — Она приехала... Кстати, а как ты сюда добралась, Дотти?

— На лошади, — терпеливо ответила она, беря кусочек тоста.

— А где же твой муж? — мягко спросил Хэл. — Он знает, где ты?

— Дэнзелл находится там, куда его призывает долг, — сказала она довольно сухо. — С Континентальной армией. Мой долг привел меня сюда. И, естественно, он в курсе.

— И он не возражал против того, чтобы ты путешествовала в одиночку из Пенсильвании в Нью-Йорк по дорогам, кишащим...

— Я была не одна. — Дотти аккуратно откусила тост, прожевала его и проглотила. — Меня привез Йен и его друзья-могавки, которые направлялись куда-то на север.

— Йен... это случайно не Йен Мюррей? — спросил Грей, но тут же ответил сам. — Я полагаю, что так и есть. Много ли я знаю могавков с таким именем. Как я понимаю, он оправился после ранения, и я рад это слышать. Как ты сумела...

— Доротея, — сдержанным тоном спросил Хэл, пристально глядя на Дотти. — Зачем ты приехала?

Дотти выдержала его взгляд и заметно стиснула зубы.

— Из... из-за Б-Бена, — ответила она, с трудом скрывая дрожь в голосе. — Папа, ты... ты уверен, что он жив?

Хэл шумно вздохнул и кивнул.

— Уверен, — твердым тоном командира сказал он.

Но Джон заметил, как побелели костяшки пальцев, когда брат стиснул чайную ложечку, и тут же почувствовал спазм в желудке.

У Дотти явно имелись свои сомнения, судя по тому, как она посмотрела на отца, но она покорно кивнула. Однако, будучи Дотти, она, конечно, не остановилась на достигнутом.

— Почему? — сказала она. — Откуда ты знаешь? И Адам, и Генри, — оба думают... о худшем.

Хэл чуть приоткрыл рот, но ничего не сказал.

Джон подумал, что Хэлу следовало бы подготовиться к такому, но, в конце концов, его брату пришлось нелегко. И, говоря откровенно, трудно было быть готовым к чему-то вроде реакции Дотти.

— Думаю, тебе лучше рассказать ей, — сказал Джон. — Если ты этого не сделаешь, она, скорее всего, напишет Минни.

Хэл бросил на него убийственный взгляд, прекрасно понимая, что Джон лишь хотел помочь объяснить все Дотти, но выбора у него не было, и он рассказал об известных ему фактах со всей возможной деликатностью.

— Но этот капитан Ричардсон ведь не сделал Вилли ничего плохого? — спросила Дотти, слегка нахмурившись. — Я думала...

— Не в этот раз, — коротко ответил Джон, — но, учитывая его прежнее поведение в Дисмал-Свамп и Квебеке, мы насторожились.

— И еще он, судя по всему, дезертировал, — заметил Хэл.

— Но ты же этого не знаешь наверняка. Может, его кто‑то убил, а тело спрятали, — рассудительно предположила Дотти.

— Его видели покидающим лагерь, — терпеливо объяснил Джон. — В одиночку. А, учитывая все имеющиеся факты и подозрения, у нас есть основания предполагать, что он может быть американским агентом.

Сам он был совершенно уверен в этом, учитывая собственный опыт с Иезекилем Ричардсоном. Джон несколько лет и сам занимался разведкой, и сейчас в отношении Иезекииля Ричардсона его интуиция прямо‑таки вопила: «Что-то тут нечисто!»

— Я во всем виню себя, — извиняющимся тоном сказал он Хэлу. — Мне следовало давно заподозрить его. Только я... мне было... не до этого.

Не до того. Новость о смерти Джейми Фрейзера выбила Джона из колеи и едва не сломила. Даже от воспоминания об этом спазм скручивал в узел желудок. Он отложил вилку с копченой рыбой, не притронувшись к ней.

— Хорошо, — медленно произнесла Дотти.

Ее завтрак остывал на тарелке — как и у Хэла.

— Значит, вы не верите, что Бен мертв, потому что этот Ричардсон уверял тебя в обратном, и вы думаете, что Ричардсон ошибается. И это... все?

Она пристально посмотрела на отца, моля о подтверждении, подбородок на ее юном личике слегка подрагивал. Хэл на мгновение прикрыл глаза, а потом, открыв их, посмотрел прямо на нее.

— Доротея, — тихо сказал он. — Я просто обязан верить в то, что Бен жив. Поскольку, если это не так, твоя мать умрет от горя, — и я вместе с ней.

За столом воцарилась такая тишина, что Джону было слышно, как по улице проезжают повозки, а из коридора доносятся приглушенные голоса камердинера и чистильщика обуви. Дотти не проронила ни слова, но Джону показалось, что он слышит, как медленно катятся по ее щекам слезы.

### Глава 115. Распутанный клубок заботы[370]


Иллюстрация: Пенеску Кристина. «Лапы».

© перевод Коровина Юлия.

15 сентября 1778 г.

Филадельфия


Встревоженная и сбитая с толку, я внезапно проснулась и в темноте пару секунд не могла сообразить, где нахожусь или что происходит, — однако понимала: что-то до ужаса не так.

Я села, растерянно хлопая вокруг себя руками, яростно моргая и пытаясь сфокусировать взгляд, и обнаружила, что ноги запутались в простыне, а соломинки покалывают голое тело... о. Чердак. Типография.

Джейми.

Именно с ним и творилось неладное. Напряженный, он лежал на боку, спиной ко мне, скрючился, скрестив руки на груди, подтянув колени и наклонив голову. Он сильно дрожал, хотя на обнаженных плечах в свете луны блестел холодный пот. Джейми жутковато поскуливал — как всегда, когда ему снились самые страшные сны.

Я знала, что его нельзя резко будить, — во всяком случае, не в таком тесном пространстве, заставленном разными вещами, и с крутым спуском в десяти футах от нас.

В груди у меня бỳхало (я знала, что так же бешено колотилось и сердце Джейми). Я осторожно улеглась рядом с ним, лицом к спине. Мне нужно прикоснуться к нему, потихоньку вывести из беспамятства — хотя бы настолько, чтобы он смог вернуться к действительности и прийти в себя. Это кошмар был не из тех, от которых можно избавиться с помощью разговоров. А иногда, даже проснувшись, не освободишься.

— Господи, нет, — душераздирающе прошептал Джейми. — Боже, нет!

Нельзя его хватать или трясти. Стиснув зубы, я легонько провела по его руке от изгиба плеча до локтя, и по коже пробежала дрожь, как у лошади, избавляющейся от мух. Значит, я на верном пути. Я опять погладила его и спустя секунду провела ладонью еще раз. Задохнувшись от страха, Джейми сделал глубокий, испуганный вдох... но жуткая трясучка немного унялась.

— Джейми, — прошептала я, и очень осторожно коснулась его спины.

Если ему снился Джек Рэндалл, то это может...

— Нет! — громко и яростно воскликнул Джейми.

Его ноги выпрямились, и каждый мускул под кожей напрягся.

— Катись к чертям собачьим!

Глубоко вздохнув, я немного расслабилась. Злость в тысячу раз лучше страха или боли. Как только Джейми окончательно проснется, гнев уйдет. Другие эмоции, как правило, не отпускали дольше.

— Ч-щ-щ, — произнесла я чуть громче, но по-прежнему вполголоса, потому что Джермейн часто спал возле камина, не желая делить кровать со своими младшими сестрами и братом.

— Тише, Джейми, я с тобой.

Я боязливо и нежно обняла его, прижавшись щекой к спине. Его кожа была горячей, от него остро пахло нашим недавним сексом и еще сильнее — страхом и яростью.

Джейми напрягся, затаил дыхание, но я поняла, что он пришел в себя: мгновенно, как это бывало, когда он просыпался в тревоге, готовый вскочить с кровати и схватиться за оружие. Я обняла его крепче и прижалась всем телом. Джейми не двигался, но я чувствовала, как сильно и быстро бьется его сердце.

— Ты меня слышишь? — спросила я. — Ты как?

Через мгновение он глубоко вдохнул и прерывисто выдохнул.

— Да, — прошептал Джейми и, потянувшись рукой назад, схватил меня за бедро — да так крепко, что я дернулась, но не вскрикнула.

Какое-то время мы молча лежали рядом, пока я не почувствовала, как биение его сердца замедлилось, а кожа стала прохладной. Тогда я поцеловала его в спину и бережно провела пальцами по шрамам, которые никогда не сойдут с его тела. Я делала это снова и снова, пока они не исчезли из его мыслей и Джейми не заснул в моих объятиях.

***

ГОЛУБИ НА КРЫШЕ пансиона громко курлыкали, — будто море, набегающее на галечный берег и перекатывающее в прибое крошечные округлые камешки. Такие же негромкие посапывающие звуки издавала и Рейчел. Йен находил это очаровательным и мог бы всю ночь лежать, наблюдая за ней и слушая ее, — вот только она лежала на его левой руке, которая онемела, и ему срочно нужно было помочиться.

Стараясь не потревожить ее, он выскользнул из-под ее тяжелой мягкости, но Рейчел спала чутко и сразу проснулась, зевая и потягиваясь, как молоденькая пума. В неярком свете свечи он видел ее неприкрытую наготу: тело белое, а руки и лицо цвета только что поджаренного хлеба. Под темно-коричневой порослью виднелись ее интимные органы чудесного неуловимо-таинственного цвета, который не был ни розовым, ни фиолетовым, ни коричневым, но напоминал орхидеи в лесах Ямайки.

Рейчел вытянула руки над головой, и от этого движения ее дивно белые круглые груди поднялись, а соски постепенно отвердели. У Йена тоже кое-что начало медленно затвердевать, и он поспешно отвернулся, пока не стало невозможно сделать то, что он хотел.

— Спи, милая, — сказал он, — я только... э-э...

Он махнул рукой на ночной горшок под кроватью.

Очаровательно покряхтывая и постанывая, Рейчел повернулась на бок, наблюдая за ним.

— Ты против того, чтобы я на тебя смотрела? — спросила она тихим голосом, хриплым ото сна и приглушенных криков ранее.

Йен удивленно взглянул на жену.

— А зачем тебе это нужно?

Мысль казалась слегка извращенной, но явно возбуждающей. Он хотел было повернуться спиной, чтобы помочиться, но если ей хочется смотреть...

— Это как будто родство тел, — пояснила она, глядя на мужа сквозь полуприкрытые веки. — Возможно, доверие. Словно ты считаешь свое тело моим, как я считаю свое — твоим.

— Правда?

Сама идея его удивила, но Йен не возражал. Совсем.

— Ты видел мои самые потаенные части, — заметила Рейчел и, раздвинув ноги, изящно провела пальцами между ними в качестве иллюстрации. — И даже попробовал их. Каковы они на вкус? — с любопытством спросила она.

— Как свежевыловленная форель, — ответил он, улыбаясь. — Рейчел... если ты хочешь смотреть, как я справляю нужду, смотри. Но вряд ли тебе это удастся, если ты будешь отвлекать меня разговорами, пока я пытаюсь, ага?

— О.

Рейчел весело фыркнула и перекатилась на другой бок, повернувшись к нему спиной и выставив свою такую круглую попку.

— Тогда вперед.

Йен вздохнул, задумавшись, получится у него или нет.

— Это займет минуту, ага?

И, прежде чем Рейчел успела бы придумать что-нибудь еще более возмутительное, он продолжил говорить, надеясь отвлечь ее.

— Дядя Джейми и тетушка Клэр подумывают о скором отъезде из Филадельфии. Ну, чтобы вернуться в Северную Каролину, понимаешь? Не хочешь поехать с ними?

— Что?

Послышался шорох матраса из кукурузной шелухи: она быстро повернулась.

— Куда это ты надумал отправиться, что не возьмешь меня с собой?

— Ох, милая, я не это имел в виду, — заверил ее Йен, бросив быстрый взгляд через плечо.

Рейчел приподнялась на локтях и смотрела на него обвиняюще.

— Я хотел сказать, что мы поедем вдвоем. Во Фрейзерс Ридж — поселение дяди Джейми.

— А-а.

Удивившись, Рейчел умолкла. Он прямо слышал, как она раздумывает, и улыбнулся про себя.

— Ты не чувствуешь себя обязанным Континентальной армии? — осторожно спросила Рейчел через мгновение. — Делу свободы?

— Не думаю, что это одно и то же, моя хорошая, — ответил Йен и с облегчением закрыл глаза, когда все наконец расслабилось.

Он встряхнулся и убрал горшок, давая себе время составить связное предложение.

— Герцог Пардлоу рассказал тетушке Клэр, что после Саратоги англичане разработали новый план. Они собираются попробовать отделить южные колонии от северных, блокировать Юг и попытаться заставить оголодавший Север подчиниться.

— О.

Рейчел подвинулась, чтобы Йен смог лечь рядом с ней, затем прижалась к нему, обхватив ладошкой его яички.

— Значит, ты имеешь в виду, что раз на севере сражений не будет, то как разведчик ты там не понадобишься, а вот на юге мог бы пригодиться?

— Да. Или я найду себе другое применение.

— То есть, вне армии?

Рейчел изо всех сил старалась скрыть надежду в своем голосе: он понял это по ее совершенно искреннему взгляду. Улыбнувшись, Йен накрыл своей ладонью ее руку. Он всеми фибрами души был за родство тел, но предпочел бы, чтобы охваченная энтузиазмом Рейчел не сжала его мошонку, как апельсин, из которого давят сок.

— Возможно, — сказал он. — У меня есть земля в Ридже. Дядя Джейми дал мне надел несколько лет назад. Учти, это будет тяжелая работа — расчищать поля, пахать и сажать, но сельское хозяйство в основном дело мирное. Ну, кроме всяких там медведей и диких свиней, пожаров или града.

— О, Йен, — ее лицо смягчилось, — как и ее рука, теперь мирно покоившаяся в его ладони. — Мне бы очень хотелось работать с тобой на ферме.

— Ты будешь скучать по своему брату, — напомнил он. — И по Дотти. И, наверное, по Фергюсу и Марсали с детишками тоже: вряд ли они поедут в Ридж, хотя дядя Джейми думает, что они, возможно, отправятся с нами на юг, но поселятся у побережья. Фергюсу нужен большой город, если он хочет зарабатывать на жизнь как печатник.

Лицо Рейчел омрачилось, но она покачала головой.

— Я и правда буду скучать по Дэнзеллу и Дотти, однако мне в любом случае придется по ним скучать, потому что они пойдут вместе с армией. Но я буду очень рада, если ты этого не сделаешь, — тихо добавила Рейчел и, подняв голову, поцеловала его.

***

РЕЙЧЕЛ ПРОСНУЛАСЬ МГНОВЕННО. Она спала некрепко: ее тело все еще звенело от любовных ласк и по-прежнему было так настроено на Йена, что, когда он резко выдохнул и напрягся рядом с ней, она сразу же пришла в себя и положила руки ему на плечи, намереваясь мягко разбудить.

В следующее мгновение она оказалась на полу в кипе постельного белья, а ее муж лежал сверху, и его очень большие руки сжимали ей горло. Она барахталась и извивалась, толкала его в бесплодной панике, — а потом, когда воздух закончился и в потемневших глазах вспыхнули яркие красные звездочки, она взяла себя в руки и со всей мочи двинула коленом вверх.

Удар оказался удачным, хотя и не попал в цель: колено жестко садануло Йена по бедру, и, вздрогнув, тот проснулся и отпустил ее. Рейчел выкарабкалась из-под мужа, задыхаясь и хрипя, и как можно быстрее отползла в угол, где сидела и дрожала, обхватив руками колени; грудь ее вздымалась, а сердце бухало в ушах.

Йен тяжело дышал носом, время от времени нечленораздельно мычал и отрывисто бормотал что-то по-гэльски или по-могавкски (скорей всего, что-то весьма недвусмысленное, но что именно, она не понимала). Однако через несколько минут он медленно сел и откинулся на спинку кровати.

— Рейчел? — настороженно спросил Йен после минутного молчания.

Он явно пришел в себя, и ее крепко сжатые руки немного расслабились.

— Я здесь. — осторожно ответила Рейчел. — Ты... в порядке, Йен?

— Да, — мягко сказал он. — Кто научил тебя вот так давать отпор мужчинам?

— Дэнни, — дыхание постепенно успокаивалось. — Он сказал, что воспрепятствовать мужчине в совершении греха изнасилования не будет причинением вреда.

Какое-то время у кровати молчали.

— О, — произнес Йен. — Надо как-нибудь потолковать с Дэнни. Устроим философскую дискуссию о значении слов, например.

— Уверена, он с радостью пофилософствует, — сказала Рейчел.

Все еще потрясенная тем, что произошло, она все же подползла и села на полу возле Йена. Рядом бледным ворохом лежала простыня, и, встряхнув ее, Рейчел прикрыла свою наготу. Она предложила Йену укутаться второй половиной, но тот покачал головой и слегка откинулся назад, со стоном вытянув ногу.

— Э-э, Хочешь, я... помассирую? — неуверенно спросила она.

Йен слегка хмыкнул, но Рейчел поняла, что он ухмыляется.

— Только не сейчас, ладно?

Некоторое время они сидели рядом, едва касаясь друг друга плечами. Во рту у Рейчел пересохло, и потребовалось некоторое время, чтобы выработать слюну и заговорить.

— Я думала, ты убьешь меня, — сказала она, изо всех сил унимая дрожь.

— Я тоже так думал, — тихо ответил Йен.

Он нащупал в темноте ее руку и крепко сжал.

— Прости, милая.

— Тебе что-то снилось, — предположила Рейчел. — Ты... не хочешь мне рассказать?

— Боже, ни за что, — выдохнул он.

Отпустив ее, Йен сложил руки на коленях и склонил голову.

Рейчел молчала, не зная, что сказать, и про себя молилась.

— Это был абенаки, — наконец приглушенным голосом произнес Йен. — Тот, которого я убил. В британском лагере.

Слова прозвучали просто и прямо и ударили ей под дых. Рейчел знала об этом: он рассказал ей, когда вернулся раненый. Но услышать это снова здесь, в темноте, когда ее спина поцарапана о пол, а горло в синяках от его рук... Рейчел чувствовала себя так, словно сама эта история только что произошла у нее на глазах, отзываясь внутри криком ужаса.

Сглотнув и повернувшись к мужу, она легонько положила руку ему на плечо, нащупывая большим пальцем свежий рваный шрам там, где Дэнзелл сделал надрез, чтобы вытащить стрелу.

— Ты задушил того человека? — очень тихо спросила Рейчел.

— Нет.

Йен глубоко вздохнул и медленно выпрямился.

— Я сдавил ему горло, резанул по шее а потом разбил ему голову томагавком.

Он повернулся к жене и легко провел рукой по ее волосам, приглаживая их.

— Можно было и не лишать его жизни, — продолжил он. — Я имею в виду, в тот момент. Он не напал на меня, хотя раньше и пытался убить.

— Вот как, — отозвалась она и попыталась сглотнуть, но во рту снова пересохло.

Йен вздохнул и наклонился так, чтобы их лбы соприкоснулись. Рейчел чувствовала его близкое тепло и дыхание, пахнущее пивом и ягодами можжевельника, которые он пожевал, чтобы почистить зубы. Его глаза были открыты, но их загораживала тень, так что она не могла заглянуть в них.

— Ты боишься меня, Рейчел? — прошептал Йен.

— Да, — так же шепотом ответила она и сжала рукой его раненое плечо — нежно, но достаточно крепко, чтобы он почувствовал боль. — И мне страшно за тебя тоже. Но есть вещи, которые пугают меня гораздо больше, чем смерть. А жить без тебя — это то, чего я боюсь больше всего.

***

РЕЙЧЕЛ ЗАЖГЛА СВЕЧУ, перестелила постель и не погасила свет, сказав, что хочет почитать, чтобы успокоиться. Йен кивнул, поцеловал ее и свернулся рядом, будто собака, — кровать была слишком короткой для него. Рейчел бросила взгляд в угол, где спал Ролло: тот вытянулся в струнку, прямой, как нож, устроив голову между лап.

Йен положил ладонь ей на ногу и погрузился в сон. Рейчел видела, как обмякли напряженные плечи, как расслабилось лицо, на которое вновь вернулось выражение умиротворенности. Вот почему она не погасила свечу: ей хотелось хоть немного понаблюдать за ним во сне, чтобы и самой успокоиться.

Чувствуя себя совершенно незащищенной, она надела сорочку, и, хотя было достаточно жарко даже для того, чтобы просто лежать на простыни, она натянула ее на ноги, желая касаться Йена, когда будет двигаться во сне. Она медленно потянулась к нему ногой и ощутила прикосновение его колена к своей икре. В свете свечи его длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, прямо над круглящейся линией татуировок.

«Ты мой волк, — сказала она ему когда-то. — И если ты и будешь охотиться ночью, то всё равно вернешься домой».

«Чтобы спать у твоих ног», — ответил он тогда.

Рейчел вздохнула, но почувствовала себя лучше и открыла Библию, чтобы перед тем, как задуть свечку, прочитать Псалом, но увидела, что по рассеянности взяла с прикроватного столика «Памелу или Вознагражденную добродетель»[371]. Рейчел весело фыркнула, с легким сердцем закрыла книгу, погасила свечу и уютно устроилась рядом со своим спящим волком.

Много позже, в глухие предрассветные часы, Рейчел открыла глаза. Она не спала, но и не бодрствовала: понимала, что проснулась, хотя никаких мыслей не было, кроме отчетливого и яркого ощущения, что она не одна.

Йен лежал рядом, его дыхание касалось ее лица, но Рейчел чувствовала себя совершенно отделенной от него. И только когда это случилось снова, она поняла, что разбудило ее: крошечная острая боль в животе, похожая на ту, которая иногда возникала в самом начале месячных, но слабее: не столько боль, сколько... укол. Острота осознания.

Моргнув, Рейчел положила руки на живот. Над головой едва виднелись стропила, затененные подступающим далеким рассветом.

Боль прекратилась, но ощущение осталось... Компании? Скорее, присутствия. Оно никуда не делось. Это казалось очень странным и совершенно естественным. И ей подумалось, что, конечно же, это естественно — так же, как биение ее собственного сердца и дыхание в легких.

У нее возникло слабое желание разбудить Йена, но оно почти сразу прошло. Рейчел хотела на время сохранить это для себя, остаться наедине с этим знанием. «Нет, не наедине», — поправила она себя и снова мирно погрузилась в сон, не убрав скрещенных рук с живота, где зародилась новая жизнь.

***

ОБЫЧНО ЙЕН ПРОСЫПАЛСЯ раньше нее, но Рейчел всегда чувствовала, как он шевелится, и всплывала к реальности, чтобы насладиться его сонным теплым запахом, тихими мужскими звуками, которые он издавал, и ощущением его ног, задевающих ее, когда он спускал их с кровати. Усевшись на краешек, он проводил рукой по волосам, пытаясь сориентироваться. И если она приоткрывала глаза, то видела прямо перед собой его длинную красивую спину с загорелыми на солнце мускулами, плавно спускавшимися к аккуратным, упругим ягодицам, по контрасту с остальным телом казавшимися белыми как молоко.

Иногда он пукал — негромким хлопком — и виновато оглядывался. Рейчел тут же закрывала глаза и притворялась, что все еще спит, думая, что она, должно быть, совершенно сошла сума от любви, находя это восхитительным. Но ей это нравилось.

Однако сегодня утром он сел, провел рукой по волосам и напрягся. Рейчел открыла глаза: что-то в его позе встревожило ее.

— Йен? — прошептала она, но он не слушал.

— A Dhia[372], — сказал он очень тихо. — О, нет, a charaid...[373]

Она сразу все поняла. Надо было догадаться в тот же момент, как пробудилась. Потому что Ролло всегда просыпался вместе с Йеном: прежде чем подойти и ткнуться холодным носом в руку хозяина, он потягивался и зевал, скрипя челюстными мышцами, лениво постукивая хвостом о стену.

Сегодня утром от Ролло осталась лишь неподвижная и скрюченная фигура.

Йен встал, быстро подошел к нему, опустился на колени рядом с телом своей собаки и нежно положил руку на большую мохнатую голову. Он ничего не говорил и не плакал, но Рейчел слышала звук, с которым вылетало дыхание — как будто что-то рвалось в его груди.

Она вылезла из постели и, подойдя к Йену, опустилась на колени рядом с ним, обняла его за талию и заплакала, сама того не желая.

— Mo chù[374], — сказал Йен, легко проводя рукой по мягкому, густому меху. — Mo chuilean[375]. — Его голос дрогнул, когда он сказал: — Beannachd leat, a charaid.

«Прощай, старый друг».

Затем он сел на пятки, глубоко вздохнул и крепко сжал руку Рейчел.

— Думаю, он ждал. Пока не убедился, что у меня есть ты.

Он громко сглотнул, и его голос был тверд, когда он заговорил снова.

— Мне нужно похоронить его. Я знаю одно место, но это далековато. Я вернусь после обеда.

— Я пойду с тобой.

У нее текло из носа. Она потянулась за полотенцем, лежавшем около кувшина, и высморкалась.

— Тебе не нужно, mo ghràidh[376], — мягко сказал Йен и провел рукой по ее волосам, чтобы пригладить их. — Это далеко.

Рейчел выдохнула и встала.

— Тогда нам лучше поторопиться, — она коснулась плеча мужа так же легко, как он коснулся шерсти Ролло. — Когда я вышла за тебя замуж, он тоже стал моей семьей.

### Глава 116. На охоту мы пойдем


Иллюстрация: Макнотон Рейчел . «Молодой олень».

© перевод Фадеева Елена.

15 сентября 1778 г.

Первая гора Уотчунг


У тропинки лежала аккуратная кучка помета, темного и блестящего, как кофейные зерна, и почти такого же размера. Подъем был крутым, а кобыла Уильяма — крупной, поэтому он дал ей возможность ненадолго остановиться и отдышаться. Что она и сделала, громко фыркнув и тряхнув гривой.

Уильям присел на корточки и, подобрав несколько шариков, принюхался. Помет свежий, хотя и остывший, и слегка отдавал дубом, а это означало, что олень питался зелеными желудями. Бросив взгляд налево, Вилли увидел сломанный кустарник там, где прошло животное, и его рука дернулась, желая обхватить винтовку. Он мог бы оставить кобылу на привязи...

— Что скажешь, старушка? — спросил он кобылу, подражая говору Озерного края, в котором вырос. — Если я подстрелю оленя, дотащишь его?

Кобыле было, наверное, лет четырнадцать — достаточно взрослая для такого груза, но, на самом деле, трудно было бы представить себе более надежное животное. Широкой спиной и боками, похожими на пивные бочки, она больше напоминала диван, чем лошадь. Но при покупке Уильям не поинтересовался, приучена ли она к охоте. Ровная поступь и мягкий нрав вовсе не означали, что она сохранит спокойствие, если положить ей на спину истекающую кровью тушу оленя. И все же...

Уильям подставил ветерку лицо. Идеально: дует прямо с горного склона в его сторону; и даже как будто действительно чувствуется запах...

Что-то мелькнуло в лесу, раздался трест веток, и послышался шорох, который ни с чем не спутаешь: звук, издаваемый крупным травоядным, объедающим листья с деревьев.

Не задумываясь, Уильям поднялся, как можно тише вынул из чехла винтовку и скинул сапоги. Ступая мягко, будто хорек, он скользнул в кусты...

Пять минут спустя, когда звук выстрела все еще эхом отдавался от скалистого откоса, он перерезал горло брыкающегося годовалого оленя, держа его другой рукой за короткие рога.

Это произошло так быстро, что едва ли казалось реальным, несмотря на впитывающуюся в чулки теплую и остывающую кровь и ее густой запах. Прямо под остекленевшим глазом оленя сидел клещ, круглый и крошечный, как виноградинка. Интересно, отцепится ли он сразу же? Или еще какое-то время будет питаться оставшейся кровью мертвого оленя?

Олень с силой содрогнулся, ткнувшись рогами в грудь Вилли, конвульсивно подтянул ноги, будто желая совершить последний прыжок, и умер.

Уильям подержал его еще несколько мгновений, ощущая под вспотевшей ладонью бархатистые, похожие на грубую замшу клочки кожи на рогах и тяжесть покрытой грубой шерстью туши, давящей на колено.

— Спасибо, — прошептал он и опустил животное за землю.

Уильям помнил, что это конюх Мак научил его всегда благодарить животное, которое отдало тебе жизнь, и что несколько лет спустя именно Джеймс Фрейзер убил перед ним огромного вапити и произнес на гэльском языке то, что назвал «молитвой на потрошение», прежде чем разделать зверя. Но сейчас, с кровью оленя на руках, обдуваемый гуляющим по лесу ветром, Вилли не стал прогонять эти воспоминания.

Он пошел проверить кобылу, которая, к счастью, так и паслась рядом с тем местом, где он ее оставил, отойдя всего лишь на несколько шагов и пощипывая траву. Желтые полевые цветы свисали из уголков ее рта, а взгляд был спокойным, как будто выстрелы и запах крови — обычное дело в ее жизни. «Возможно, так оно и есть», — подумал Уильям и по-дружески похлопал кобылу по крупу.

Несколько минут спустя он уже вспарывал кожу на брюхе оленя. «Это в честь тебя, Бен». Именно его кузен, будучи почти на шесть лет старше, время от времени брал его на охоту в лес неподалеку от Эрлингдена вместе со своим другом, виконтом Алмердингом, которому принадлежали охотничьи угодья.

Во время подготовки он старался не думать о своем кузене слишком много. В глубине души он практически не сомневался, что Бен мертв: сыпной тиф, судя по тому, что сообщил Ричардсон его дяде. Самое обычное дело в тюрьмах. И хотя Уильям признавал (с неохотой и сгорая от стыда), что Ричардсон провел его как ребенка, тот факт, что он был негодяем, еще не значил, что его словам нельзя верить. Кроме того, за несколько недель поисков Уильям не обнаружил никаких следов Бена.

Но крохотная частица его сердца не сдавалась. И какой бы ни оказалась правда, он готов сделать все, лишь бы облегчить горе дяди и отца.

— А что еще мне, черт побери, остается делать? — пробормотал он, проникая рукой в дымящееся тепло туши животного и нащупывая сердце.

По крайней мере, его ждет теплый прием в лагере Миддлбрук, как они его называли. Принесший свежее мясо человек — всегда желанный гость.

Полчаса спустя Уильям выпотрошил тушу и обернул ее в спальный мешок, чтобы уберечь от мух. Лошадь раздула ноздри и фыркнула от отвращения к запаху, но не стала возражать, когда он взвалил тушу ей на спину.

Было уже далеко за полдень, но летом даже в поздний час еще какое-то время будет светло. Уильям подумал, что лучше будет появиться к ужину: велика вероятность, что его пригласят присесть с кем-нибудь, а беседовать за едой и выпивкой гораздо легче.

Он поднялся на скалистую вершину, чтобы осмотреть местность, и вынужден был признать, что Вашингтон и его инженеры сделали верный выбор. Если смотреть с Первой горы Уотчунг, на вершине которой он стоял, то равнины Нью-Брансуика лежали как на ладони. Солдаты Континентальной армии могли легко следить за британской армией из своего гнезда и при необходимости быстро устроить налет, чтобы помешать ее движению, — как, впрочем, они и сделали.

Однако теперь обе армии уже покинули это место. Британцы двинулись в Нью-Йорк, войска Вашингтона... Ну, где бы они сейчас ни находились, главное, что их не было здесь. Правда, рядом с лагерем все еще жили люди.

Бен служил («Служит», — со злостью поправил он себя) офицером — капитаном пехоты, как и сам Уильям. А пленных офицеров часто расквартировывали у местных жителей под честное слово. С них и можно начать расспросы.

— Пошли, девочка, — сказал он кобыле, отвязывая поводья от молодого деревца, вокруг которого они были обернуты. — Пойдем и будем надеяться на радушный прием.

### Глава 117. В терновый куст[377]


Иллюстрация: Помелова Инесса. «Терновый куст».

© перевод Буртан Елена, Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

16 сентября 1778 г.

Филадельфия


Мы только что закончили ужинать, и я вытирала подолом фартука мордашку Анри-Кристиана, когда в дверь, выходящую в переулок, постучали. Дженни, сидевшая рядом с Фелисите на коленях, бросила на меня быстрый взгляд, вопросительно приподняв брови. Что, пора тревожиться?

Я не успела ни пожать плечами, ни покачать головой. Все разговоры мгновенно умолкли, детский гомон затих, будто кто-то накрыл малышню колпачком для тушения свечей. Уже стемнело, и дверь была заперта. Фергюс с Джейми переглянулись и молча поднялись.

Джейми встал сбоку, положив руку на дирк, — до сих пор я не замечала, что сейчас он не расстаётся с кинжалом даже за столом. Я услышала шарканье ног в проулке. Судя по всему, там топтался не один человек, и волосы у меня на затылке зашевелились. Джейми стоял расслабленно, но был начеку, он перенёс вес тела назад и подобрался, когда Фергюс поднял засов.

— Bonsoir[378], — спокойно произнёс Фергюс, придав приветствию вопросительный оттенок.

В темноте маячило чьё-то бледное лицо, но не настолько близко, чтобы его можно было узнать.

— Bonsoir, Monsieur Fraser[379].

От удивления я моргнула. Голос мне знаком; однако я никогда не слышала, чтобы Бенедикт Арнольд говорил по-французски. «Но, конечно же, он может знать этот язык», — придя в себя, подумала я. Генерал провёл в Квебеке не одну кампанию. Он говорил на французском как военные: его речь резала слух, но была вполне понятной.

— Madame Fraser est ici, monsieur?[380] — спросил Арнольд. — Votre mère?[381]

Удивлённый Фергюс непроизвольно оглянулся на Дженни. Я кашлянула и, пригладив взъерошенные волосы Анри-Кристиана, спустила его с коленей.

— Думаю, губернатор имеет в виду меня, — сказала я.

Генерал отвернулся и что-то прошептал адъютанту, который, кивнув, растворился во тьме.

— Миссис Фрейзер, — с облегчением произнёс Арнольд.

Фергюс посторонился, а губернатор, войдя, поклонился Марсали с Дженни и кивнул Джейми, прежде чем обратиться ко мне.

— Да, я имею в виду именно вас, мэм. Прошу прощения за несвоевременное вторжение, сэр, — добавил он, поворачиваясь к Фергюсу. — Я не знал точно, где проживает миссис Фрейзер, и вынужден был навести справки.

Я увидела, как при унизительном намёке на отсутствие у нас жилья Джейми слегка сжал губы, но вежливо поклонился.

— И, осмелюсь предположить, дело срочное, сэр, раз уж вы пришли лично?

— Да, весьма срочное.

Губернатор обратился ко мне.

— Я пришёл просить вас об одолжении, мэм, от имени друга.

Арнольд выглядел чуть лучше, чем в нашу последнюю встречу. Он немного прибавил в весе, и цвет лица у него стал здоровее, но морщины и следы напряжения и усталости были по-прежнему хорошо заметны. Глаза же смотрели, как всегда, настороженно.

— Болен кто-то из ваших друзей? — спросила я, поглядывая на приставную лестницу, ведущую на чердак.

Там мы спали, и там я обычно держала сундучок со своей скромной фармакопеей, когда не принимала пациентов.

— Речь идёт об увечье, мэм, не о болезни, — подчеркнул Арнольд, невольно поджав губы. — Тяжком увечье.

— Да? Ну, тогда я лучше...

Но тут вмешался Джейми; он опустил мне на руку ладонь и впился глазами в Арнольда.

— Подожди-ка, Сассенах, — негромко сказал он. — Прежде чем я позволю тебе идти, я хочу узнать, при каких обстоятельствах тот человек был ранен и как его зовут. А ещё мне интересно, почему это губернатор приходит к тебе под покровом ночи и скрывает свои планы от собственного адъютанта.

Щёки Арнольда запылали румянцем, но генерал кивнул

— Справедливо, мистер Фрейзер. Вы знаете некоего Шиппена?

Джейми был озадачен и отрицательно покачал головой, но в разговор вмешался Фергюс.

— Я знаю, — сказал он, заинтересованно глядя на Арнольда. — Это богач и известный лоялист, один из тех, кто предпочёл не покидать город, когда отступила британская армия.

— Я наслышана о барышне по фамилии Шиппен, — сказала я, смутно припоминая роскошный прощальный приём генерала Хау в мае.

«Боже мой, неужели прошло всего три месяца?!»

— Но вряд ли встречалась с её отцом. Это он ранен?

— Нет, но он тот друг, от чьего имени я прошу вашей помощи, мэм. — Арнольд глубоко и печально вздохнул. — Вчера вечером на Тенча Бледсоу, молодого кузена мистера Шиппена, напали «Сыны Свободы». Они вымазали его дёгтем и вываляли в перьях, мэм, и оставили на причале, перед складом мистера Шиппена. Тенч скатился с причала в реку и, по милости Божьей, не утонул, а выполз на берег и лежал в иле на мелководье. Там его и нашёл раб, который ловил крабов, и прибежал за помощью.

— За помощью, стало быть, — повторил Джейми.

Арнольд встретился с ним взглядом и кивнул.

— Именно так, мистер Фрейзер, — мрачно произнёс он. — Шиппены живут через две улицы от доктора Бенджамина Раша, но в данных обстоятельствах...

Обстоятельства сложились так, что Бенджамин Раш не скрывал своих убеждений и был очень известным повстанцем, активным членом организации «Сыны Свободы». Он, несомненно, водил знакомство со всеми филадельфийцами, разделявшими его взгляды. И, вполне вероятно, — с теми, кто напал на Тенча Бледсоу.

— Сядь, Сассенах. — Джейми указал мне на табуретку.

Я не послушалась, и он бросил на меня хмурый взгляд.

— Я не собираюсь тебя останавливать, — с явным раздражением сказал он. — Я прекрасно знаю, что ты пойдёшь. Просто хочу убедиться, что ты вернёшься. Понятно?

— Н-ну... да... — согласилась я и, кашлянув, добавила. — Я только... соберусь.

Сквозь кучку глазеющих детей я бочком пробралась к лестнице и, пока Джейми устраивал генералу Арнольду допрос с пристрастием, как можно быстрее поднялась наверх.

Серьёзные ожоги и сопутствующие осложнения из-за застывшего дёгтя. И, весьма вероятно, что после ночи, проведённой в речном иле, уже начались лихорадка и воспаление. Будет много грязи, а может, и чего похуже. Арнольд не сказал, насколько сильно обожжён молодой человек. В лучшем случае на кожу попали только капли дёгтя. Если же нет...

Стиснув зубы, я начала собираться. Льняные бинты, скальпель и небольшой нож для удаления поражённых тканей... Пиявки? Может быть. Наверняка у Бледсоу есть синяки: никто не будет безропотно подчиняться, пока его мажут дёгтем и обваливают в перьях. Я наскоро обмотала бинтом банку с пиявками, чтобы по дороге не слетела крышка. Разумеется, надо взять и банку с мёдом... Я поднесла её к мерцающему снизу свету: будто свеча вспыхнула сквозь коричневое стекло банки, наполовину заполненной дымчато-золотистым мёдом. В сарае у Фергюса хранилась жестянка со скипидаром для очистки шрифта. Её тоже нужно прихватить.

Я не слишком беспокоилась из-за политических хитросплетений, заставивших Арнольда прийти ко мне тайком. Я знала, что Джейми примет все необходимые меры предосторожности. Филадельфия оказалась в руках повстанцев, но отнюдь не стала безопасным местом — ни для кого.

Не в первый — и не в последний раз, это точно, — я была счастлива, что, по крайней мере, уже выбрала свою стезю и чётко знала, куда двигаться. Внизу открылась и захлопнулась дверь: губернатор ушёл.

***

Я ВЗГЛЯНУЛА НА довольно неопрятный портшез, источавший запахи нескольких десятков предыдущих седоков, и крепче вцепилась в свою трость.

— Я могу и пешком дойти, — сказала я. — Это недалеко.

— Никаких «пешком», — ровным голосом отрезал Джейми.

— Ты же не собираешься меня останавливать?

— Как раз собираюсь, — пока ещё покладисто заявил он. — Я не могу запретить тебе идти и даже не буду пытаться, но можно мне, Бога ради, убедиться, что по дороге ты не свалишься ничком на улице! Залезай, Сассенах! — открыв дверь портшеза, он взмахом указал внутрь. — Не слишком торопитесь! — добавил он, обращаясь к носильщикам. — Я пойду следом, но не хочу сразу после ужина бежать галопом.

Поскольку другого разумного предложения у меня не нашлось, я собрала остатки гордости и села в портшез. Поставив корзину с медицинскими принадлежностями в ноги, я как можно ниже опустила окно: воспоминания о последней поездке в таком же замкнутом пространстве оказались острыми, словно вонь в портшезе. И торжественной трусцой мы отправились в путь по тихим ночным улицам Филадельфии.

Из-за протестов владельцев таверн (и наверняка их постоянных посетителей) режим комендантского часа в последнее время ослабили, но атмосфера в городе по-прежнему оставалась в целом тревожной: на улицах я не заметила ни ватаг шумных подмастерьев, ни рабов, работающих на своих хозяев, но живущих отдельно, ни порядочных женщин. Я увидела проститутку, стоявшую в начале переулка, — она свистнула и окликнула Джейми, подзывая к себе, но без особого энтузиазма.

— Сутенёр, небось, прячется... в переулке с тяжёлой дубинкой... Ставлю три к одному, — заметил шедший сзади носильщик портшеза.

Его речь прерывалась в такт дыханию.

— Сейчас не так спокойно... как когда здесь была армия...

— Думаешь, не так? — пробурчал его сотоварищ и набрал воздуха, чтобы ответить. — Но ведь... когда тому офицеру... перерезали глотку в борделе... войска в городе ещё стояли... А иначе... с чего бы этой шлюхе... выходить сюда в сорочке?

Он снова жадно глотнул воздух, прежде чем спросить:

— Как ты собираешься узнать... кто выиграет пари?.. Сам с ней пойдёшь?

— Может, нам окажет услугу этот джентльмен, — задыхаясь, хохотнул второй носильщик.

— А вот это вряд ли, — возразила я, высунув голову в окно. — Но, если хотите, я схожу проверить.

Джейми и передний носильщик рассмеялись, второй хмыкнул, и мы, плавно завернув за угол, потрусили по улице к дому Шиппенов. Их внушительный особняк располагался в своём собственном парке, на небольшом холме на окраине города. Горели фонари: один у ворот, другой — у двери дома. «Интересно, — подумала я, — значит ли это, что нас ожидают?» Я не догадалась спросить у губернатора Арнольда, успел ли он отправить о нас весточку. Если нет, то следующие несколько минут могут оказаться занятными.

— Ты себе примерно представляешь, насколько мы тут можем задержаться, Сассенах? — спросил Джейми, вынимая кошелёк, чтобы расплатиться с носильщиками.

— Если он уже умер, то ненадолго, — ответила я, встряхивая юбками, чтобы их расправить. — А если нет, то, может, и на всю ночь.

— Ясно... Тогда немного подождите, — велел Джейми носильщикам, которые уставились на меня, разинув рты. — Если я минут через десять не вернусь, можете уходить.

Джейми оказывал на окружающих настолько мощное воздействие, что носильщикам даже в голову не пришло, что они и так вольны уйти хоть сию минуту. Они лишь покорно кивнули, когда он взял меня за руку и повёл вверх по ступеням.

Нас ждали: стоило Джейми шаркнуть сапогами по надраенному каменному крыльцу, как дверь широко распахнулась и из дома выглянула молодая женщина. Тревога вперемешку с любопытством отражались у неё на лице. Видимо, мистер Бледсоу был ещё жив.

— Миссис Фрейзер?.. Э-э... То есть... это — миссис Фрейзер? — Моргнув и искоса на меня посматривая, она продолжила. — Губернатор Арнольд сказал...

— Именно она и есть миссис Фрейзер, — с лёгким раздражением ответил Джейми. — Поверьте, барышня. Мне ли этого не знать.

— А это мистер Фрейзер, — сообщила я юной леди, которая смотрела на него снизу вверх, явно сбитая с толку. — Когда вы видели меня в последний раз, я, вероятно, была леди Джон Грей, — добавила я, стараясь, чтобы это прозвучало как небрежная констатация факта. — Но да, я — Клэр Фрейзер. Э-э... по-прежнему. То есть — опять. Я так понимаю, ваш кузен...

— Да-да! Пожалуйста... проходите.

Отступив, она махнула рукой внутрь дома, и я увидела, что её сопровождает слуга, чернокожий мужчина средних лет. Когда я поймала его пристальный взгляд, он поклонился и проводил нас по длинному коридору к задней лестнице, а оттуда наверх.

По дороге хозяйка с запозданием представилась как Маргарет Шиппен и мило извинилась за отсутствие родителей. Отца, по её словам, вызвали по делам.

Меня официально не представляли Пегги Шиппен, но я уже видела её и немного о ней знала. Она была одной из светских знаменитостей, помогавших организовать Мискьянцу[382]. Хотя её отец, как ни странно, не позволил ей присутствовать на балу, все её друзья много о ней говорили. Пару раз я мельком замечала её, разодетую в пух и прах, на других приёмах, которые посещала вместе с Джоном.

Вызвали по делам? Когда Пегги об этом сообщила, я переглянулась с Джейми, и он еле заметно дёрнул плечом. Скорее всего, Эдвард Шиппен хотел избежать любого публичного упоминания о несчастье, постигшем его племянника, и по возможности свести разговоры об этом инциденте к минимуму.

В этих местах и в этот момент привлекать к семье внимание из-за сочувствия лоялистам было отнюдь не безопасно.

Мисс Шиппен провела нас в небольшую спальню на третьем этаже, где на кровати лежала почерневшая фигура, отдалённо походившая на человека. К густому дегтярному духу, пропитавшему воздух, примешивался резкий запах крови, и раздавались непрерывные слабые стоны.

«Вероятно, это Тенч Бледсоу. И кто только умудрился так его назвать?» — осторожно приближаясь к раненому, подумала я. Насколько мне было известно, слово tench означает линя, довольно непримечательную рыбу семейства карповых.

— Мистер Бледсоу? — тихо окликнула я, ставя корзинку на столик.

Там стоял подсвечник, и в свете единственной свечи я смогла разглядеть лицо Тенча, — вернее, его половину. Другая была покрыта дёгтем, как и изрядная часть головы и шеи. Судя по чистой половине, это был довольно невзрачный молодой человек с большим крючковатым носом. Его лицо исказилось от мучительной боли, но на рыбу он не походил ни капли.

— Да, — выдавил он и крепко сжал губы, будто даже одно выскользнувшее слово могло лишить его самообладания.

— Я миссис Фрейзер, — сказала я, положив руку ему на плечо.

Его трясло мелкой дрожью, словно провод под током.

— Я пришла помочь.

Услышав меня, он судорожно кивнул. Судя по всему, ему давали бренди: на столе стоял полупустой графин, и пары́ алкоголя долетели до меня сквозь тяжёлый пряный запах соснового дёгтя.

— У вас есть лауданум?[383] — спросила я у Пегги.

В дальнейшем от него будет немного проку, но большая доза выручит нас на первых, самых неприятных этапах лечения.

Девушка была довольно молодой, — на мой взгляд, не старше восемнадцати, — но сметливой и хладнокровной, а также очень хорошенькой. Пегги кивнула и, шепнув что-то слуге, исчезла. «Конечно, — подумала я, когда её юбки, мелькнув, пропали из вида. — У слуг нет доступа к таким вещам». Должно быть, лауданум хранился под замком в шкафу вместе с другими необходимыми в быту лекарственными травами и препаратами.

— А что делать мне, Сассенах? — спросил Джейми так тихо, будто опасался отвлечь раненого от боли.

— Помоги его раздеть.

Кем бы ни были нападавшие, одежду с Тенча они не сорвали. Ему повезло. И бо́льшая часть дёгтя, которым его вымазали, похоже, оказалась не слишком горячей: чувствовался запах палёных волос, а не тошнотворная вонь обгоревшей плоти. Сосновый дёготь не похож на битумный, который стали использовать при строительстве асфальтовых дорог в последующие века. Этот побочный продукт, получаемый при перегонке скипидара, достаточно мягок: дёгтем можно смазывать и не доводя его до кипения.

Зато ноге Тенча не повезло — это я увидела сразу, как только Джейми откинул простыню, под которой лежал раненый. Именно оттуда пахло кровью. Она расплылась по постели мокрым пятном, чёрным в свете свечи, но рыжевато-красным вблизи.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — пробормотала я.

На мертвенно-бледном лице Тенча виднелись следы от пота и слёз, глаза он закрыл, но, услышав мои слова, поморщился.

Сжав зубы, Джейми вытащил складной нож, такой острый, что сбривал волоски на руке. Достаточно острый, чтобы разрезать изодранные чулки и влажные бриджи. Джейми развёл в стороны края заскорузлой ткани, чтобы я увидела рану.

— Кто это сделал, дружище? — спросил Джейми и схватил Тенча за запястье, когда тот неуверенно потянулся рукой к ране, чтобы выяснить, насколько она большая.

— Никто, — прошептал Тенч и кашлянул. — Я... когда он поджёг мне голову, я спрыгнул с причала и провалился в грязь одной ногой. Она там напрочь застряла, и когда я упал...

Это был очень скверный открытый перелом. Обе кости голени сломались, и раздробленные концы торчали из раны в разные стороны. Учитывая травмы, полученные при нападении, удивительно, что Тенч не умер от шока при переломе, к тому же он пролежал всю ночь и часть дня на грязном речном мелководье. Пропитанная водой кожа распухла, кровоточила, покраснела и выглядела ужасно. Раны сильно воспалились. Я осторожно принюхалась, почти ожидая почуять запах гангрены, но нет... Пока нет.

— Вам подожгли голову? — недоверчиво переспросил Джейми.

Наклонившись вперёд, он коснулся тёмной массы на левой стороне головы юноши.

— Кто именно?

— Не знаю.

Рука Тенча проплыла в воздухе, остановилась и, наткнувшись на руку Джейми, легла на неё, не пытаясь оттолкнуть, будто этим прикосновением Тенч надеялся узнать то, что хотел, но боялся выяснить сам.

— По-моему, он... судя по речи... англичанин. Или, может, ирландец. Он... облил мне голову дёгтем и обсыпал перьями. Думаю, другие этим бы и ограничились. Но он вдруг вернулся и схватил факел...

Тенч зашёлся в кашле и, вздрагивая от боли, закончил, едва дыша:

— ...Словно бы... он меня ненавидел.

В голосе слышалось удивление.

Джейми осторожно обламывал кусочки опалённых волос, слипшиеся с комками грязи и смолы, обнажая покрытую пузырями кожу.

— Не так плохо, дружище, — ободряюще сказал он. — Ухо у тебя на месте, только слегка почернело и поджарилось по краям.

Как ни странно, это Тенча рассмешило, — правда, он всего лишь хрипло выдохнул и тут же замолк, едва я коснулась его ноги.

— Нужно больше света, — обратилась я к слуге. — И много повязок.

Тот кивнул, стараясь не смотреть на человека в постели, и вышел.

Мы работали несколько минут, порой тихо подбадривая Тенча. Потом Джейми вдруг вытащил из-под кровати ночной горшок, коротко извинился и унёс его в коридор. Я слышала, как мужа вырвало. Спустя какое-то время он вернулся, бледный и пахнущий рвотой, и продолжил кропотливо очищать то, что осталось от лица Тенча.

— Можешь открыть этот глаз, дружище? — спросил Джейми, осторожно касаясь левой стороны.

Я стояла, нагнувшись над ногой пациента, и, подняв глаза, увидела, что веко у того, очевидно, уцелело, но сплошь покрылось пузырями и опухло, а ресницы опалены.

— Нет.

Голос Тенча изменился, и я немедленно переместилась к его голове. Казалось, юноша засыпает: голос его звучал вяло. Тыльной стороной ладони я коснулась его щеки. Она была холодной и липкой. Я громко выругалась, а Тенч приоткрыл свой здоровый глаз и уставился на меня.

— О, с возвращеньем! — с большим облегчением выпалила я. — Я уж думала, что вы собрались умереть.

— Если бы он уже не был при смерти от того, что с ним произошло, даже не знаю, что ещё могло бы вогнать его в такое состояние, Сассенах, — сказал Джейми, но наклонился, чтобы взглянуть на Тенча поближе. — Мне кажется, он лишь вымотался от боли, так ведь? Порой уже нет никаких сил её терпеть, но ты ещё не готов умереть, поэтому просто ненадолго отключаешься.

Тенч глубоко вздохнул и слабо, судорожно кивнул.

— Если можно... погодите минутку, — прошептал он. — Пожалуйста.

— Ладно, — негромко согласился Джейми и, похлопав пострадавшего по груди, накрыл его испачканной простынёй. — Отдохни чуток, mo charaid[384].

Я вовсе не была уверена, что Тенч не стремится умереть, но в этом случае я мало что могла сделать, чтобы ему помешать. А если он не умирает, то мои возможности помочь ещё более ограничены.

С другой стороны, я прекрасно понимала, что именно имел в виду Джейми под словом «отключаешься», и видела симптомы сильной кровопотери. Неизвестно, сколько крови потерял Тенч, лёжа в реке. Перелом каким-то чудом не повредил ни одной из основных большеберцовых артерий, иначе Тенч давно бы уже умер, но более мелкие сосуды были порваны в клочья.

В то же время... Делавэр — довольно холодная река, даже летом. Холод от воды вполне мог сузить небольшие кровеносные сосуды, замедлить метаболизм и даже, вероятно, свести к минимуму нанесённый ожогами вред, затушив огонь и охладив обожжённую кожу. Я наложила для порядка жгут на ногу выше колена, но не затянула его: кровь сейчас всего лишь медленно сочилась.

И ожоги были на самом деле минимальными. Мучители разодрали Тенчу рубашку, но на груди, ладонях и одежде дёготь оказался не настолько горяч, чтобы обжечь кожу до пузырей. Хотя одна сторона его лица и головы явно была изранена, ожоги третьей степени занимали, по-моему, не более нескольких квадратных дюймов кожи на голове. Всё остальное всего лишь покраснело и покрылось пузырями. Это, разумеется, причиняло боль, но жизни не угрожало. Те, кто на него напали, убивать его, скорее всего, не собирались. Однако сделанное ими с большой долей вероятности всё же могло привести к смерти Тенча.

— Это называется «надеть смоляную шапку», — тихо произнёс Джейми.

Мы передвинулись к окну, но он кивком указал на кровать.

— Я слышал о таком, но никогда раньше не видел.

Сжав губы, он покачал головой, потом взял кувшин и протянул его мне.

— Хочешь попить, Сассенах?

— Нет... хотя подожди. Да, хочу, спасибо.

По обычаям того времени окно было наглухо заперто, и в маленькой комнате царила духота. Я взяла кувшин и кивком указала на окно.

— Можешь его открыть, а?

Джейми отвернулся и начал сражаться с окном. Его давно не отворяли, и разбухшую от сырости древесину плотно заклинило в раме.

— А что с ногой? — спросил он, вновь поворачиваясь ко мне. — Тебе ведь придётся её отнять?

Я опустила кувшин — вода оказалась затхлой, с землистым привкусом, — и вздохнула.

— Да, — ответила я.

С первого взгляда на ногу Тенча я поняла, что ампутации не избежать, но откладывала это решение до последнего. Джейми заговорил об этом, как о само собой разумеющемся, и я собралась с духом.

— Вряд ли я смогла бы спасти ему ногу даже в современном госпитале, с переливанием крови и наркозом, и, Боже мой, чего бы я не отдала прямо сейчас за эфир!

Я закусила губу, не сводя глаз с кровати и внимательно наблюдая, продолжает ли у Тенча вздыматься и опадать грудь. Крошечная, предательская часть меня надеялась, что нет. Но он дышал.

На лестнице раздались шаги, и к нам снова присоединились Пегги со слугой. Он держал в руках огромный канделябр, а девушка — фонарь из конюшни. Пэгги прижимала к груди ещё и квадратную стеклянную бутылку. Оба бросили тревожные взгляды на постель, потом на меня (я продолжала стоять в стороне у окна) с безмолвным вопросом: «Он умер?»

— Нет, — качнув головой, ответила я и увидела, как у них на лицах промелькнуло то же облегчение, смешанное с разочарованием, которое испытала я сама.

Я их понимала. Неважно, что они чувствовали к раненому, но само его пребывание в доме Шиппенов угрожало семье.

Подойдя к ним ближе, я тихо объяснила, что придётся сделать. В мерцающем свете свечи было видно, как лицо у Пегги приобретает цвет протухшей устрицы. Девушка слегка покачнулась, но, с трудом сглотнув, выпрямилась.

— Здесь? — спросила она. — А нельзя ли забрать его в... Ну, нет, я полагаю, что нет. — Она глубоко вздохнула. — Хорошо. Как вам помочь?

Слуга многозначительно кашлянул у неё за спиной, и она напряглась.

— Отец сказал бы то же самое, — холодно заявила она ему.

— Именно так, мисс, — почтительно согласился он, однако прозвучало это совсем не подобострастно. — Но, вероятно, он хотел бы иметь возможность сказать это сам. Вы так не считаете?

Она сердито зыркнула на него, но не успела открыть рот, как раздался надсадный скрип дерева: окно уступило напору Джейми, на которого устремились все взгляды.

— Не хочу вас перебивать, — обернувшись, спокойно произнёс он. — Но, по-моему, пришёл губернатор.

***

ПРЕЖДЕ ЧЕМ КТО-ЛИБО успел отреагировать, Джейми протиснулся мимо мисс Шиппен и её слуги. Он легко сбежал по задней лестнице и, напугав кухарку, прошёл через дом. Губернатор явно не собирался входить через кухонную дверь.

И как раз в тот момент, когда раздался сильный стук, Джейми оказался у парадной двери и распахнул её.

— Мисс Маргарет!

Арнольд проскочил мимо Джейми, в упор его не замечая, — а это говорило о многом — и схватил Пегги Шиппен за руки.

— Я решил, что должен быть с вами... Что с вашим кузеном? Как он?

— Он жив.

Пегги сглотнула, лицо у неё было цвета восковой свечи, которую она держала.

— Миссис Фрейзер... она говорит...

Девушка сглотнула вновь, и Джейми, сочувствуя ей, сделал то же самое, — он прекрасно знал, о чём она вспоминает. О раздробленных костях в ноге Тенча Бледсоу, красных и скользких, как у неумело разделанной свиньи. В горле у Джейми всё ещё стоял горький привкус рвоты.

— Я вам так благодарна за то, что вы прислали к нам миссис Фрейзер, сэр. Представить себе не могу, что бы мы делали. Отец сейчас в Мэриленде, а мама у своей сестры в Нью-Джерси. Братья...

Она в смятении замолчала.

— Нет, нет, дорогая моя, — можно вас так называть? Я искренне хочу помочь вам... вашей семье, чтобы... защитить вас.

Джейми видел: Арнольд не выпустил её рук, а она не пыталась их убрать.

Джейми украдкой перевёл взгляд с Арнольда на Пегги Шиппен: они были настолько поглощены друг другом, что не замечали происходящего вокруг. Чуть отвернувшись, Джейми отошёл назад.

Положение дел прояснялось, или, по крайней мере, всё становилось более-менее понятно. Арнольд желал девушку, и желал так откровенно, что Джейми стало немного стыдно за генерала. В вожделении нет ничего противоестественного, но мужчина, конечно, должен держать свои чувства в узде, не выставляя их напоказ. «И не только ради приличия», — подумал Джейми, заметив по лицу Пегги, как она что-то осторожно прикидывает. Девушка напомнила ему рыбака, только что увидевшего жирную форель, плавающую прямо под наживкой.

Джейми нарочито громко кашлянул, и Пегги с Арнольдом дёрнулись, будто он вогнал в них булавку.

— Жена говорит: раненую ногу надо ампутировать, — сообщил Джейми. — Срочно. Ей кое-что потребуется — инструменты и тому подобное.

— Мне нужна большая пила, а также небольшая дуговая. Набор хирургических крючков — они такие длинные, похожи на рыболовные. И побольше шовного материала.

Джейми старался удержать весь список в голове, хотя при мысли об этих штуковинах и о том, для чего они понадобятся, его опять замутило. Однако кроме подступающей от отвращения тошноты и жалости он испытывал настороженность — ту же самую настороженность, что пряталась в глубине глаз Бенедикта Арнольда.

— Вот как, — сказал Арнольд, и это прозвучало совсем не как вопрос.

Он снова бросил взгляд на Пегги Шиппен, которая соблазнительно прикусила губу.

— Может, пошлёте в типографию своего кучера? — спросил Джейми. — Я бы с ним съездил и захватил всё, что нужно.

— Конечно, — рассеянно протянул Арнольд.

Обычно он так говорил, когда быстро что-то просчитывал.

— Или... нет. Давайте лучше перевезём в моём экипаже мистера Бледсоу, — и миссис Фрейзер, разумеется, тоже, — в типографию. У миссис Фрейзер окажется там под рукой всё, что ей потребуется, а также помощь и поддержка её семьи.

— Что?! — воскликнул Джейми, но Пегги Шиппен уже повисла на руке Арнольда.

От облегчения лицо у неё преобразилось. Чтобы привлечь к себе внимание Арнольда, Джейми схватил его за руку, и глаза у губернатора сузились.

На языке у Джейми так и вертелся сам собой напрашивающийся вопрос: не сошёл ли Арнольд с ума, но, сдержавшись и чуть помедлив, Джейми возразил более вежливо:

— В типографии нет места, и это рискованно, сэр. Мы живём друг у друга на головах, и там с утра до ночи толкутся посетители. Дело не только в операции: пациента придётся ещё какое-то время выхаживать.

Встревожившись, Пегги Шиппен негромко охнула, и Джейми осенило: как Арнольд (возможно, даже в бóльшей степени), так и Шиппены пытаются кому-нибудь перекинуть Тенча Бледсоу, будто горячую картошку. Арнольду, как военному губернатору города, меньше всего хотелось публичного скандала и беспорядков. Он вовсе не желал, чтобы оставшимся в Филадельфии лоялистам угрожали и чтобы их запугивали, а «Сынов свободы» считали тайными героями-мстителями, имеющими право на самосуд.

Разумеется, Арнольд хотел избежать огласки. В то же время в глазах юной и очаровательной мисс Шиппен он стремился выглядеть прискакавшим на помощь доблестным рыцарем, который позаботился о её кузене, да ещё и устранил исходившую от его присутствия потенциальную опасность для её семьи.

«Поставив под удар моих близких», — подумал Джейми, и настороженность начала перерастать в гнев.

— Сэр, — официальным тоном заявил он. — Если вы перевезёте молодого человека в типографию к моему сыну, то воспрепятствовать расползанию слухов будет невозможно. Вам, безусловно, известно, насколько это опасно.

Крыть было нечем, и Арнольд, морща лоб, ненадолго замолчал. Но Джейми воевал бок о бок с этим человеком и достаточно хорошо его знал. Джейми понимал, что Арнольд, вознамерившись избавить мисс Пегги от забот, собрался сделать это во что бы то ни стало.

Клэр рассказывала ему о тестостероне, и в её словах сомневаться не приходилось. Джейми и до этого знал, что Арнольд — баран. Упрямый баран со стальными яйцами.

— А! Придумал! — с торжествующим видом воскликнул тот, и Джейми с невольным восхищением понял, что у генерала новая идея.

Восхищение испарилось, как только Арнольд произнёс следующую фразу:

— Лорд Джон Грей, — сказал он. — Мы можем перевезти мистера Бледсоу в дом к милорду.

— Нет! — невольно вырвалось у Джейми.

— Да, — продолжил Арнольд, но скорее из самодовольства, чем из чувства противоречия: на возражение Джейми он и внимания не обратил... — Да, идеальное решение! Милорд с братом передо мной в большом долгу, — пояснил он Пегги с напускной скромностью, отчего Джейми захотелось ему врезать. — И поскольку милорд и миссис Фрейзер ...

Тут он заметил выражение лица Джейми и вовремя, чтобы и вправду не получить тумака, прикусил язык. Генерал кашлянул.

— Идеальное решение, — повторил он. — Сообщите миссис Фрейзер, что мы собираемся делать, сэр?

— Мы? — спросил Джейми. — Я не собираюсь ничего...

— Что, чёрт побери, здесь творится? — донёсся с лестницы за его спиной голос Клэр, и, развернувшись, Джейми увидел жену.

Она стояла, ухватившись за перила, и светилась, словно призрак, в мерцании оловянного бра у неё над головой. Пятна крови, запачкавшей ей фартук, чернели на блёклой ткани.

— Ничего, a nighean[385], — произнёс Джейми, пригвоздив Арнольда жёстким взглядом. — Мы лишь обсуждаем, куда следует поместить мистера Бледсоу.

— Мне дела нет до ваших обсуждений, — огрызнулась Клэр, устремляясь в прихожую, и только юбки зашуршали, вторя её порывистым движениям. — Он умрёт где бы то ни было, если я тотчас не займусь его ногой!

Затем Клэр заметила, как свирепо переглядываются Джейми с Арнольдом, и, подойдя к мужу, уставилась на губернатора.

— Генерал Арнольд, — заявила она, — если вам хоть сколько-нибудь дорога жизнь кузена мисс Шиппен, вы окажете неоценимую помощь, если быстро свозите мужа за необходимыми инструментами. Немедленно!

Арнольд моргнул, и Джейми улыбнулся бы, не беспокойся он так за свою жену. Она бодрилась, но всё же побледнела, вцепившись в ткань фартука. Возможно, для того, чтобы не влепить губернатору пощечину, но Джейми решил, что, скорее всего, она хочет скрыть дрожание рук, — и с изумлением понял, что Клэр боится.

Но не обстоятельств и не будущей опасности. Она боялась, что не сможет сделать то, что должна.

Джейми почувствовал угрызения совести. Он крепко стиснул плечо Арнольда, подталкивая того к лестнице.

— Ладно, — отрывисто сказал Джейми жене. — Мы отвезём молодого человека в дом лорда Джона, а пока ты будешь готовить его к операции, я съезжу за всем необходимым в типографию. Генерал поможет переправить юношу.

Как только Арнольд понял, что собирается сделать Джейми, то сразу перестал упираться.

— Да, — ответил он. — Да. Я...

Услышав долгий стон наверху, генерал осёкся, а у Клэр напряглось лицо.

— У нас нет времени, — довольно спокойно произнесла она. — Мисс Шиппен... Пегги... Принесите самый большой нож, какой только есть на кухне, срочно. Пусть слуги захватят побольше горячей воды и тряпок для повязок. Прочную швейную иглу и чёрную нитку.

Клэр встретилась взглядом с Джейми, и он, тут же отпустив губернатора, шагнул к ней.

— Как ты себя чувствуешь, девочка? — тихо спросил он, взяв её за локоть.

— Хорошо, — ответила она, на мгновение сжав ему руку. — А вот у раненого дела плохи. Я не... Прости, ты мне понадобишься, поможешь его подержать.

— Я справлюсь, — заверил он. — Не бойся. Просто делай, что нужно. Обещаю на него не блевать, пока ты отрезаешь ему ногу.

На самом деле он не хотел её смешить и удивился, — но и обрадовался, — когда Клэр засмеялась. Скупым смехом, однако рука её расслабилась, а пальцы, лежавшие у Джейми на ладони, перестали дрожать.

Он не знал, что именно изменилось, но Клэр, находясь этажом ниже, явно услышала биение крыльев Смерти. Теперь Джейми тоже ощутил их шелест. Бледсоу по-прежнему был в сознании, но на грани забытья. При появлении Фрейзеров он приоткрыл глаз — под чуть поднявшимся веком показалась полоска белка.

— Мы здесь, дружище, — прошептал Джейми, опускаясь на колени и хватая Бледсоу за руку.

Она была холодной на ощупь и липкой от пота...

— Dinna fash[386], мы с тобой. Скоро всё будет позади.

Резкий запах лауданума смешался с вонью дёгтя, крови и палёных волос. Стоя по другую сторону кровати, Клэр держала Бледсоу за запястье; глаза её метались от обмякшего лица пациента к его искалеченной ноге.

— Сепсис, — произнесла она тихо, но голос прозвучал ровно. — Видишь вон там красную полоску?

Она указала на раненую ногу, и Джейми разглядел отчётливую прожилку уродливого тёмно-красного цвета. Вроде бы раньше её не было — или, может, она была, но он её не заметил. От этого зрелища у Джейми на плечах приподнялись тонкие волоски, и он беспокойно заёрзал.

— Заражение крови, — пояснила Клэр. — Бактерии... микробы... в крови. Она течёт очень быстро, и, если они распространятся по всему телу... я ничего не смогу сделать.

Услышав, что голос у неё чуть дрожит, Джейми резко поднял голову.

— Но, пока до этого не дошло, ты ведь можешь? Шанс же есть?

Он старался её подбодрить, хотя при мысли о другом исходе мурашек прибавилось.

— Есть. Но небольшой. — Клэр сглотнула. — Шок при ампутации вполне может убить его на месте. А если ему повезёт выжить, то велик риск инфекции.

Поднявшись на ноги и обойдя кровать, Джейми с нежностью, но крепко взял жену за плечи. Её косточки легко прощупывались сквозь кожу, и у Джейми мелькнула мысль, что и чувства её сейчас как на ладони.

— Если у этого человека есть шанс, мы должны попытаться, Сассенах.

— Да, — пробормотала она, и Джейми почувствовал, как по телу у неё пробежала дрожь, хотя в комнате было жарко и душно. — Помоги мне, Господи!

— Он поможет, — прошептал Джейми, ненадолго заключив её в объятия. — И я тоже.

***

Я ЧУВСТВОВАЛА СЕБЯ не в своей тарелке. Я понимала, чтó со мной происходит, но от этого было ничуть не легче.

Опытный хирург всегда является потенциальным убийцей, и важная часть становления врача связана с принятием этого факта. Ты руководствуешься исключительно благими намерениями — или, по крайней мере, на это надеешься, — но учиняешь насилие над пациентом и не должен поддаваться жалости, если хочешь добиться успеха. Иногда ты знаешь, что человек может умереть у тебя на руках, и, несмотря на это... всё же оперируешь.

Я велела принести больше свечей, хотя в комнате и без того было не продохнуть. Из-за влажности и медленно испаряющегося пота свет от канделябра наполнял спальню нежным, романтическим сиянием — самое то для вечеринки с вином, флиртом и танцами.

Вино могло подождать, а любой хирург постоянно рискует, пускаясь в танец со Смертью. Проблема заключалась в том, что я забыла последовательность движений и заигрывала со Смертью в полной панике.

Я наклонилась к Тенчу проверить пульс и дыхание. Оно было поверхностным, но учащённым. Недостаток кислорода, серьёзная кровопотеря... Я почувствовала, как, вбирая воздух, напряглась и вздыбилась моя собственная грудная клетка. Я выпрямилась. Кружилась голова, бухало сердце.

— Сассенах...

Держась рукой за столбик кровати, я обернулась и увидела, что за мной, нахмурив брови, наблюдает Джейми.

— Ты как?

— Нормально, — ответила я, но даже мне показалось, что голос мой звучит вяло.

Я сильно потрясла головой, пытаясь привести мысли в порядок. Джейми подошёл вплотную и положил свою ладонь мне на руку, которой я ухватилась за кроватный столбик. Ладонь его была большой и надёжной, и от этого стало легче.

— Ты не поможешь ему, девочка, если упадёшь в обморок посреди операции, — вполголоса произнёс Джейми.

— Я не собираюсь падать, — отрезала я, немного вспылив от беспокойства. — Я только... я... со мной всё хорошо.

Убрав ладонь, он долго испытующе изучал моё лицо, потом сдержанно кивнул и отступил.

Я совсем не собиралась падать в обморок. Или, по крайней мере, надеялась, что не упаду. Но чувствовала себя словно замурованной в этой тесной, жаркой комнате, пропахшей кровью, дёгтем и ароматом мирры в лаудануме. Я понимала, что Тенч в агонии. Терять сознание было нельзя. Нельзя ни в коем случае.

Торопливо вошла Пегги, а за ней служанка, прижимавшая к груди несколько больших ножей.

— Какой-нибудь из этих подойдёт?

Сложив их лязгнувшей кучкой в изножье кровати, Пегги отступила, с тревогой вглядываясь в бледное, безжизненное лицо кузена.

— Наверняка.

Осторожно порывшись, я извлекла парочку подходящих: разделочный, вроде бы острый нож и большой тяжёлый нож из тех, что используют для шинковки. И, прекрасно помня, что чувствуешь при рассечении сухожилий, я взяла нож для чистки овощей со свежезаточенным посеребрённым лезвием.

— А мясо вы разделываете? Нет ли у вас чего-нибудь вроде пилы для костей...

Служанка побледнела так сильно, насколько только может чернокожий, и вышла, вероятно, за пилой.

— Крутой кипяток? — приподняв брови, спросила я.

— Крисси уже несёт, — заверила меня Пегги.

Она беспокойно облизала губы.

— Вы... мм...

Она запнулась, едва не сказав то, о чём явно думала: «Вы хоть понимаете, что делаете?»

Я понимала. В том-то всё и дело. Я чересчур хорошо об этом знала, — и как врач, и как пациент.

— Всё будет отлично, — заверила я, и у меня даже получилось выглядеть спокойной и уверенной. — Вижу, у нас есть иголки и нитки. Не могли бы вы взять самую большую иглу — лучше ковровую — и вдеть в неё нить? Будьте так добры! И ещё в пару иголок поменьше, на всякий случай.

На тот случай, если у меня и вправду появятся время и возможность ухватить и перевязать кровеносные сосуды. Скорее всего, у меня не будет другого выбора кроме каутеризации — крайне болезненного прижигания культи сразу после ампутации ноги. Остановить кровотечение крайне необходимо: у Тенча осталось слишком мало крови, чтобы можно было её ещё терять.

Требовалось отключиться от происходящего, успокоить и очистить мысли, чтобы я могла всё видеть, ощущать под своей рукой тело Тенча со всеми его особенностями, но при этом самой не стать этим телом.

Я собиралась отрезать ногу Тенча Бледсоу, словно цыплячью. Выбросить его кости и плоть. Прижечь культю. И его страх я чувствовала у себя под ложечкой.

Вошёл Бенедикт Арнольд с охапкой дров. Он принёс и серебряный столовый нож, которым я прижгу сосуды, если не хватит времени для наложения швов. Генерал положил на камин дрова, и дворецкий начал подбрасывать их в огонь.

Я на миг закрыла глаза, стараясь не дышать носом и не видеть огня свечи. Дэнни Хантер оперировал меня при свечах. Я вспомнила, как смотрела сквозь завесу ресниц, не в силах открыть глаза шире, чем на щёлочку, как зажгли каждую из шести больших свечей, как поднимались чистые и жаркие язычки пламени. И запах маленького каутера, нагревающегося на жаровне рядом.

Моей талии коснулась рука, и, жадно хватая воздух, я, как слепая, оперлась на Джейми.

— Что такое, a nighean? — прошептал он.

— Лауданум, — почти выпалила я. — Ты не... Полностью ты сознание не теряешь. Опиум заставляет боль уйти, но не прекратиться. Просто кажется, что она не связана с тобой, однако она здесь. А ты... Ты знаешь, что с тобою происходит.

Я сглотнула подступившую к горлу желчь.

Я чувствовала его. Жёсткий зонд, внедряющийся мне в бок, заставил меня вздрогнуть. Удивительное ощущение от холодного проникновения странным образом вдруг оживило слабые тёплые воспоминания о движениях внутри тела, об энергичных пинках ребёнка в утробе матери.

— Ты понимаешь, что происходит, — открыв глаза, повторила я.

Я встретила взгляд Джейми. Он смотрел на меня с нежностью.

— Я это знаю, — прошептал он и прижал свою четырёхпалую руку к моей щеке. — Скажи-ка, чем именно я могу тебе помочь, mo ghràidh[387].

***

МИНУТНАЯ ПАНИКА ЗАТИХАЛА; я заставила себя её отбросить, зная, что стоит только о ней подумать, как тут же снова ей поддашься и впадёшь в отчаяние. Я положила ладонь на повреждённую ногу Тенча, желая ощутить то же, что и он, представить себе полную картину.

Картина была слишком очевидной. Механические повреждения голени оказались необратимыми, а угроза сепсиса настолько велика, что шансов спасти ногу не оставалось. Я отчаянно искала способ сохранить колено: с ним Тенчу было бы несравненно легче ходить и со всем справляться. Но я не могла этого сделать.

Тенч уже крайне ослаб из-за травмы, кровопотери и шока. Молодой человек оказался упрямцем, но я чувствовала, что жизнь едва теплится в его теле, умирающем от инфекции, ран и боли. Я не могла требовать, чтобы его организм выдержал более длительную и трудоёмкую операцию, которая понадобилась бы, если ампутировать ногу ниже колена, — даже если бы я не сомневалась, что такой ампутации будет достаточно, чтобы предотвратить развитие сепсиса. А я сомневалась.

— Я собираюсь отнять ему ногу выше колена, — сказала я Джейми.

Я думала, что говорю спокойно, но голос мой звучал странно.

— Держи ему ногу и передвигай её, когда попрошу. Губернатор, — обратилась я к Арнольду, ободряюще обнимавшему Пегги Шиппен за талию, — подойдите и крепко его держите. Одним лауданумом тут не обойдёшься.

Надо отдать Арнольду должное: он тотчас подошёл к Тенчу и, подбадривая юношу, на миг положил ему ладонь на обмякшую щёку, прежде чем крепко взять его за плечи. Лицо генерала оставалось спокойным, и я вспомнила рассказы, которые прежде слышала о его кампаниях в Канаде: обморожения, раны, голод... Нет, этот человек явно не из брезгливых. И я почувствовала небольшое облегчение от присутствия двух помощников.

Вернее, трёх: рядом со мной встала Пегги Шиппен. У неё побледнели даже губы, а горло дёргалось каждые несколько секунд, когда она сглатывала, но девушка решительно стиснула зубы.

— Скажите, что делать, — прошептала она и крепко прижала ко рту ладонь, увидев искалеченную ногу.

— Постарайтесь, чтобы вас не вырвало, но, если затошнит, отвернитесь от постели! — посоветовала я. — Или же станьте поодаль и подавайте то, что я попрошу.

Времени на раздумья и подготовку не осталось. Я затянула жгут, схватила самый острый нож и, кивнув помощникам, приступила к операции.

Быстро сделав глубокий круговой разрез в верхней части ноги, я рассекла ткани до кости. Армейский хирург мог бы отпилить ногу меньше, чем за две минуты. И я тоже, но будет лучше, если удастся вырезать лоскуты для закрытия культи, перевязать крупные сосуды.

— Большую иглу, — протянув руку, потребовала я у Пегги.

За неимением хирургического крючка, которым можно ухватить крупные кровеносные сосуды, скрывшиеся в мягких тканях после рассечения, мне пришлось нащупывать сосуды остриём иглы, вытаскивать их наружу, крепко фиксировать в кровоточащей, обнажённой плоти, а затем как можно быстрее лигировать, обматывая их нитью от иглы поменьше и перевязывая. Это лучше, чем прижигание, если есть время...

Пот заливал глаза — приходилось смахивать его голым предплечьем: кисти были по запястья в крови.

— Пилу, — приказала я, но никто не пошевелился.

Разве я не сказала этого вслух?

— Пилу, — повторила я гораздо громче, и Джейми повернул голову к инструментам на столе.

Придавив ногу Тенча одной рукой, Джейми протянул другую, чтобы достать со стола пилу.

А где же Пегги? На полу. Краем глаза я увидела её юбку, цветком раскинувшуюся по полу, а по вздрагивающим половицам поняла, что подходит слуга, чтобы оттащить девушку в сторону.

Я на ощупь достала ещё одну шовную нить, но банка с бренди, в которой я их держала, накренилась, выплеснув на простыню алкоголь и вдобавок насытив воздух ещё и сладким вязким ароматом. Я услышала, как Джейми сдерживает рвоту, но с места он не сдвинулся. Его пальцы крепко сжимали бедро над жгутом. «У Тенча теперь появятся синяки, — отстранённо подумала я. — Если он проживёт достаточно долго, чтобы его капилляры продолжали кровоточить».

Пилу использовали для разделки туш. Прочная, но ухаживали за ней плохо: она затупилась, и половина зубцов у неё погнулась. Пила подпрыгивала и подёргивалась у меня в руке, скрежеща по кости. Стиснув зубы, я продолжала толкать инструмент. Ладонь скользила по рукоятке, мокрой от крови и пота.

И вдруг, с низким отчаянным возгласом, Джейми придвинулся, отобрал пилу и легонько отпихнул меня локтем. Схватив Тенча за колено, он поднажал на инструмент, изо всех сил вгоняя его в кость. Три, четыре, пять затруднённых толчков — и отпиленная на три четверти кость чуть слышно хрустнула, заставив меня немедленно подключиться.

— Стой, — выпалила я, и бледный, обливающийся потом Джейми остановился. — Приподними ему ногу. Осторожно.

Я сделала ножом длинный глубокий разрез снизу: рассекла под углом кожу, чтобы выкроить лоскут, и соединила нижний разрез с верхним. От крови простыня намокла и потемнела, но не слишком сильно. То ли кровотечение сдерживал жгут, то ли крови у мужчины почти не осталось.

— Давай пилу, — отбросив нож, потребовала я. — Держи крепко. Обе части.

Остался лишь тонкий слой кости. Обнажилась губчатая ткань костного мозга, кровь медленно вытекала с поверхности разреза. Я не нажимала на пилу. Последнее, чего бы мне хотелось, — неудачно сломать кость. Однако одной пилой тут не справиться. Я оглянулась на выложенные в ряд инструменты, отчаянно пытаясь найти что-то ещё.

— Рашпиль, — хриплым от напряжения голосом подсказал Джейми и кивнул в сторону стола. — Вон там.

Я схватила рашпиль, похожий на крысиный хвост, облила его бренди и, повернув напильник боком, перепилила последний, легко распавшийся кусочек кости. Край получился неровным, но целым, не раздробленным.

— Дышит? — спросила я.

Сама я дышала с трудом и не могла оценить жизненные показатели пациента, лишь заметила, что сердце его бьётся, потому что из мелких сосудов толчками сочилась кровь. Но Арнольд кивнул: он стоял, наклонив голову, и внимательно вглядывался в лицо Тенча.

— Будет дышать, — громко и твёрдо произнёс генерал, и я поняла, что он обращается не только ко мне, но и к Тенчу.

В этот момент я почувствовала пошевеливание в верхней части ноги пациента — непроизвольное яростное желание двигаться, — и Джейми крепко придавил Тенчу ногу. Задев пальцами ужасающе безжизненную, словно резиновую плоть отрезанной голени, я отдёрнула руку и судорожно вытерла её о передник.

Затем я утёрла окровавленным передником лицо, а тыльной стороной ладони откинула назад выбившиеся пряди волос. Рука дрожала. Они обе дрожали.

«Ну и какого чёрта ты теперь трясёшься?» — раздражённо подумала я. Но продолжала дрожать, и понадобилось гораздо больше времени, чем обычно, чтобы прижечь несколько оставшихся мелких кровоточащих сосудов, сшить лоскуты кожи, перевязать рану и распустить наконец жгут. В комнате, вдобавок ко всем запахам, появилась жуткая вонь горелой плоти, и я подумала, что даже генерала Арнольда сейчас стошнит.

— Порядок, — выпрямившись, подытожила я. — А теперь...

Но, даже если я и добавила что-нибудь ещё, я этого не услышала. Комната медленно завертелась вокруг меня и растворилась в мелькании чёрно-белых пятен. А затем всё потемнело.

### Глава 118. Второй Закон термодинамики[388]


Иллюстрация: Антонова Наталья. «Пока горит свеча».

© перевод Буртан Елена, Карпухина Елена, Ромодина Наталья.

Тенч не умер.

— Не стоило и сомневаться, что вы выживете, — сказала я ему. — Если вы провели всю ночь в реке и у вас достало решимости не умереть, то вряд ли бы вас прикончила простая ампутация.

У него не хватило сил засмеяться: после путешествия на носилках до Честнат-стрит Тенч задыхался, лицо его побелело, но губы дрогнули в подобии улыбки.

— Да... Поживу ещё, — удалось ему выдавить. — Не умру... Не...доставлю им... такого... удоволь... ствия...

Даже эти несколько слов вымотали Бледсоу: грудь его вздымалась, и он обессиленно закрыл глаза. Бережно вытерев Тенчу лицо своим носовым платком, я похлопала юношу по плечу и оставила отдыхать.

По моему указанию носильщики подняли Бледсоу в мою бывшую спальню, откуда я теперь вышла со странным двойственным чувством, одновременно и радуясь своей победе, и начиная погружаться в депрессию.

Утро я провела с миссис Фиг и горничной Дорин, упаковывая оставшуюся мебель и домашнюю утварь, принадлежащие лорду Джону, — значительную часть вещей уже отправили морем в Нью-Йорк, — и делая необходимые перестановки в доме, чтобы развернуть в нём временную приёмную и операционную. Даже если мы вскоре уедем в Северную Каролину (и чем скорее, тем лучше), мне необходимо обустроить для Тенча подходящее место, где бы ему были обеспечены уход, сравнительно комфортные условия и хотя бы подобие гигиены. И, безусловно, осматривать и лечить пациентов, которых я до этого принимала в печатной мастерской, будет гораздо удобнее здесь.

Вместе с тем... Возвращение на Честнат-стрит напомнило об оцепенелой безысходности, в которой я пребывала все те недели, пока считала Джейми погибшим. Я надеялась, что в рабочей суете, избавившись от прежней обстановки, освобожусь заодно и от полузабытых тягостных воспоминаний... Но я вновь шла на дно, — тревожный водоворот закручивался у моих лодыжек.

Силы мои подтачивала не только душевная подавленность. Не успела я выйти из дома № 17, чтобы вернуться к Шиппенам, как на улице за мной увязалась стайка подростков, в основном мальчишек. Но некоторые из них были уже здоровенными парнями лет шестнадцати-семнадцати — достаточно взрослыми, чтобы от их взглядов стало не по себе.

Тревога только усилилась, когда они начали подбираться ближе, подскакивая, чтобы шепнуть чуть ли не в ухо: «Королевская шлюха!», прежде чем отбежать или попытаться с хихиканьем наступить мне на подол юбки.

По-моему, я видела одного или двух из них в толпе, когда перевозила сюда Хэла. Возможно, тогда они бежали вслед за мной и, обнаружив, что я жена лорда Джона, решили, что я отступница, предательница дела повстанцев. «А может быть, — взяв себя в руки и выпрямившись, подумала я, — они просто шкодливые молокососы».

Я резко развернулась к ним лицом, вцепившись в зонтик от солнца, — не ахти какое оружие. Впрочем, с каким угодно оружием в руках я бы всё равно не справилась с такой оравой: любой двенадцатилетний мальчишка был сейчас, пожалуй, сильнее меня.

— Что вам надо?

Я старалась говорить требовательно, хлёстким командным тоном, с металлом в голосе, как в бытность мою старшей медсестрой. По крайней мере, я надеялась, что у меня это получилось.

Несколько более мелких сопляков, захлопав глазами, чуть отступили, но один из самых взрослых парней, ухмыляясь, шагнул ко мне. Понадобилось всё моё самообладание, чтобы не отшатнуться.

— Не знаю, hinnie[389], — с ленивой наглостью оглядел он меня с головы до пят, — чего бы нам могло захотеться от лоялистской леди?

— Хочешь, в глаз ткну? Всё, что могу предложить, — как ножом отрезала я, выразительно целясь зонтиком. — Очевидно, я иду слишком медленно и загораживаю вам путь, джентльмены. Проходите вперёд.

Не сводя с парня грозного взгляда, я сошла на мостовую и махнула зонтиком, намекая, чтобы они шли дальше. Несколько мальчишек захихикали, но этот детина вспыхнул, залившись противным розовым румянцем, отчего его юношеские прыщи ярко засияли. Я ещё отступила, изображая вежливость, но на самом деле надеясь привлечь чьё-нибудь внимание.

Мне повезло: по дороге ехала телега, гружённая всяким хламом. Конские копыта цокали по булыжной мостовой, и, сделав ещё шаг, я перегородила повозке путь. Дремавший старьёвщик очнулся и привстал, глядя из-под шляпы.

— Какого чёрта вы, лоботрясы, делаете тут на дороге? А ну убрали свои жирные задницы!

Возница угрожающе поднял кнут, и мальчишки, которые начали было на меня наступать, быстро ретировались.

Встав во весь рост, мужчина снял шляпу и отвесил мне поклон.

— Доброго вам дня, ваше сиятельство! Надоть надеяться, вы в добром здравии. Может, вас подвезти?

Возница шутил. Не думаю, что он на самом деле знал, что совсем недавно я побывала в сиятельствах. Он явно удивился, когда я, подобрав юбки, уселась в повозку.

— Домой, Джеймс, — складывая зонтик, сказала я, — и не жалей лошадей![390]

Воспоминание о происшествии вызвало сейчас лёгкую улыбку, но она тут же погасла при мысли, что цеплявшиеся ко мне оболтусы наверняка живут где-то рядом. Вряд ли удастся так легко отделаться в следующий раз. Меня захлестнуло волной холодного ужаса, и, словно наяву,я ощутила боль поперёк живота, потёртости и синяки из-за многих часов, проведённых лицом вниз на лошадиной спине, к которой меня, беспомощную, привязали, когда везли в...

«Хватит! — приказала я себе. — Прекрати немедленно! Я не позволю этому повториться!»

Это же подростки. Я их не боялась... Но моему первому насильнику было около шестнадцати — он ещё и извинялся. Я зашла в узкий проулок между домами, и меня вырвало.

Мне удалось с собой справиться. Я дошла до дома Шиппенов и, собрав свои вещи, вернулась в печатную мастерскую пообедать и упаковать оставшиеся травы и медикаменты. Фергюс со старшим сыном принесут их в течение дня на Честнат-стрит, когда будут разносить газеты.

На обратном пути к Честнат-стрит ко мне никто не приставал. Можно было бы попросить Дженни проводить меня, да не позволила гордость. Я не допущу, чтобы глупый страх помешал делать то, что дóлжно.

Но сколько я смогу выдержать? И какой в этом смысл?

«Смысл есть всегда, — пробормотала я. — Чья-то жизнь. Вот в чём смысл».

Жизнь, которую можно отнять, угробить понапрасну, загубить ни за понюх табаку на поле боя... Сколько людей полегло таким образом? И нет этому ни конца ни краю, лучше не становится... Господи, эта война ещё не настолько кровавая, как последующие. Непрерывная череда войн протянулась между моими жизнями — от Американской революции до Первой мировой войны, — и постоянная бойня между ними.

Лето подходило к концу — по утрам в воздухе уже ощущалась прохлада. Однако в середине дня по-прежнему стояла гнетущая духота, так что невозможно было вдохнуть полной грудью.

Я немного помедлила у дома номер семнадцать, не в силах войти внутрь и заняться делами. Потом свернула на дорожку, которая вела вокруг особняка в крохотный садик за домом, и села на скамейку среди роз, чувствуя себя преотвратно.

***

НЕ ЗНАЮ, СКОЛЬКО времени я там просидела, спрятав лицо в ладонях и слушая громкое жужжание пчёл. Но, заслышав шаги по дорожке, с трудом подняла голову.

— Что с тобой, Сассенах?

Джейми принёс большую коробку с лекарствами и бинтами. Судя по тревоге, отразившейся на его лице, выглядела я, очевидно, неважно. У меня не осталось сил даже попытаться сделать вид, что всё хорошо.

— Я просто... решила присесть, — беспомощно махнув рукой, ответила я.

— Вот и славно.

Он поставил коробку на пожелтевшую траву и присел передо мной на корточки, всматриваясь в моё лицо.

— Что случилось?

— Ничего, — ответила я и вдруг заплакала.

Или, вернее, начала истекать слезами. Без всхлипываний, без судорожных мучительных рыданий. Слёзы просто полились по щекам против моей воли.

Джейми чуть-чуть подвинул меня и, сев рядом, заключил в объятия. На нём был старый килт, и от запаха истончившейся от времени пыльной шерстяной ткани я расклеилась окончательно.

Джейми обнял меня крепче, вздохнув, прижался щекой к моей голове и забормотал всякие нежности на гэльском. И совсем скоро попытка разобрать его слова помогла кое-как взять себя в руки. Я глубоко вздохнула, и он разжал объятия, хотя и продолжал придерживать одной рукой за плечи, чтобы я могла на него опереться.

— Mo nighean donn[391] — нежно промолвил Джейми и отвёл волосы у меня с лица. — У тебя есть платочек?

Это меня рассмешило. Вернее, я сдавленно хихикнула, но тем не менее...

— Да вроде есть.

Я сунула руку за корсаж и вытащила прочный квадратик застиранного полотна, в который несколько раз высморкалась, а затем вытерла глаза, пытаясь придумать, чем же объяснить смятение души и тела. Я не знала, с чего стоит начать, поэтому просто заговорила.

— Ты когда-нибудь... Хотя нет. Я знаю, что да.

— Возможно, — он улыбнулся, едва уловимо. — Что́ я — да?

— ...всматривался в бездну? В пропасть?

Проронив эти слова, я вновь приоткрыла в своей душе дыру, и в неё ворвался ледяной ветер. Несмотря на жару и исходящее от Джейми тепло, меня бросило в дрожь.

— Я хочу сказать: она всегда там, всегда зияет у твоих ног, но большинство людей ухитряется не обращать на неё внимания, не думать о ней. По бо́льшей части это удавалось и мне. Приходится справляться, если занимаешься врачеванием.

Свой платок я уронила и поэтому вытерла нос рукавом. Джейми вытащил из рукава мятый носовой платок и протянул мне.

— Ты ведь говоришь не только о смерти? — спросил он. — Потому что её я видел частенько. По правде говоря, она перестала пугать меня лет с десяти. — Джейми посмотрел на меня и улыбнулся. — И вряд ли её боишься ты. Я тысячу раз, если не больше, видал, как ты с ней сражаешься.

— Сражаться — не значит не бояться, — сухо заметила я. — Обычно как раз наоборот. Тебе ли этого не знать.

Соглашаясь, Джейми негромко хмыкнул и нежно меня обнял. Обычно в его объятиях я успокаивалась, но на сей раз они не утешили, и от этого отчаяние только усилилось.

— Это... это просто... ничто. Какое-то беспредельное ничто... Как будто всё, что ты делаешь, всё, чем являешься, абсолютно ничего не значит, всё улетает в тартарары...

Я закрыла глаза, но, испугавшись вмиг подступившей тьмы, тотчас их открыла.

— Я...

Я подняла руку, но тут же её опустила.

— Не могу объяснить, — сокрушённо призналась я. — Даже когда меня ранило, такого чувства не было... Или я просто не смотрела в бездну... Я заглянула в разверстую пропасть не потому, что чуть не умерла. А от ощущения своей треклятой хрупкости! Из-за тошнотворного страха!

Я стиснула кулаки, глядя на бугорки костяшек, голубые вены, выступившие на тыльных сторонах ладоней и изгибающиеся внизу на запястьях.

— Не из-за страха смерти, — шмыгнув носом, наконец сказала я. — Я боюсь тщетности. Бесполезности. Чёртовой энтропии. У смерти есть смысл, по крайней мере иногда.

— Я знаю, — мягко сказал Джейми и взял мои руки в свои, большие, заскорузлые, изувеченные и покрытые шрамами. — Поэтому воин не слишком боится смерти. У него есть надежда, — а порой уверенность, — что его смерть не будет напрасной.

«Кому какая разница, что случится со мной за то время, что мне осталось». Эти слова всплыли неведомо откуда и так резанули по сердцу, что перехватило дух. Давным-давно в темнице Вентвортской тюрьмы их в глубоком отчаянии произнёс Джейми. Тогда он выторговал мою жизнь, — нет, не взамен своей жизни, право на которую он утратил, — но взамен своей души.

«Мне́ не всё равно!» — возразила я и, наперекор всему, спасла его душу и вернула её Джейми.

А потом, когда тяжкая настоятельная необходимость возникла вновь, Джейми готов был, не колеблясь, положить жизнь ради своих людей и ради ребёнка, которого я носила. Своей душой в тот раз пожертвовала я. Тогда это было важно для нас обоих.

Да и сейчас важно. Скорлупа страха треснула, словно яичная, и всё, что было у меня внутри, выплеснулось, как разбавленная водой кровь. Я рыдала на груди Джейми, пока не закончились слёзы и вздохи. Прильнув к мужу, я в изнеможении обмякла и наблюдала, как на востоке начинает подниматься полумесяц.

— Что ты сказал? — встрепенувшись после долгого молчания, спросила я.

На меня навалилась слабость, я чувствовала себя выбитой из колеи, но на душе отлегло.

— Я спросил, что такое энтропия.

— А!

На миг я смешалась. «Когда было введено понятие энтропии? Очевидно, позже».

— Это... мм... отсутствие порядка, непредсказуемость, неспособность системы работать.

— Какой системы?

— Ну и вопросы ты задаёшь! — Я выпрямилась и вытерла нос. — Просто идеальной системы с тепловой энергией. В сущности, второй закон термодинамики гласит, что в изолированной системе (то есть в той, которая не получает энергии откуда-то извне) энтропия всегда будет возрастать. По-моему, это просто научный способ сказать, что всё в этом мире идёт прахом.

Джейми рассмеялся, и я вместе с ним, несмотря на душевный раздрай.

— Ну, хорошо, кто я такой, чтобы оспаривать второй закон термодинамики, — произнёс он. — Скорее всего, так и есть. А когда ты в последний раз ела, Сассенах?

— Не помню, — ответила я. — Я не голодна.

Мне не хотелось ничего — только сидеть рядом с Джейми.

— Видишь небо? — чуть позже спросил он.

Безупречного, насыщенно-фиолетового цвета на горизонте, оно переходило в иссиня-чёрную бескрайнюю необъятность над головой, и далёкими огоньками на нём горели ранние звёзды.

— Трудно не заметить, — ответила я.

— Ага.

Джейми сидел, запрокинув голову, и глядел вверх. Я залюбовалась чёткой линией его длинного прямого носа, мягким широким ртом и вытянутой шеей, будто увидела их впервые.

— Разве там не пустота? — всё ещё глядя вверх, тихо спросил он. — И, тем не менее, мы не боимся в неё смотреть.

— Там есть светила, — возразила я. — Это меняет дело. — Голос мой охрип, и я сглотнула. — Впрочем, если верить второму закону, даже звёзды выгорают.

— Ммфм. Что ж, люди могут создавать любые законы, какие им вздумается, — сказал Джейми. — Но Бог сотворил надежду. Звёзды не сгорят.

Он повернулся и, взяв меня за подбородок, нежно поцеловал.

— Выстоим и мы.

Городской шум почти смолк, хотя даже тьма не заглушила его полностью. Слышались отдалённые голоса и звуки скрипки: возможно, в одном из домов на улице сейчас вечеринка. И колокол церкви Сент-Джордж негромко и глухо пробил время. Девять часов. И всё идёт своим чередом.

— Пойду-ка я лучше проверю своего пациента, — решила я.

### Глава 119. Увы, бедный Йорик![392]


Иллюстрация: Дизерега Гас. «Безмолвие».

© перевод Фадеева Елена.

17 сентября 1778 г

Лагерь Миддлбрук, Нью-Джерси


Две ночи спустя Уильям стоял на опушке мрачного леса, наблюдая, как кривобокая восходящая луна освещает лагерь Миддлбрук. Стук его сердца отдавал в ушах, а дыхание участилось; он сжимал в руках ручку лопаты, которую только что украл.

Уильям правильно рассчитал, как добиться гостеприимства. Стараясь говорить попроще и выдав себя за молодого эмигранта из Англии, желающего присоединиться к войскам Вашингтона, он получил приглашение на ужин (а заодно и ночлег) в семье Гамильтонов. На следующий день с их старшим сыном, который был его ровесником, он отправился в лагерь Миддлбрук, где его представили капитану Ронсону, одному из немногих оставшихся там офицеров.

Слово за слово, он постепенно перевел разговор на битву у Брэндивайн-Крик, а затем и на британских военнопленных... и в конце концов его отвели на маленькое кладбище, которое теперь лежало перед ним.

Он был осторожен, упоминая имя Бена лишь вскользь, среди нескольких других, — знакомых семьи, как он сказал, которые, по слухам, тоже участвовали в битве. Кто-то из тех, с кем разговаривал Уильям, вообще не слышал имени Бена; двое или трое вспомнили: «О да, английский виконт, пленный, которого разместили в доме семьи Тобермори. Очень вежливый малый, жаль, что он умер...»

А один человек, некий лейтенант Кори, сказал то же самое, но при этом в глазах его что‑то мелькнуло. Уильяму хватило ума сразу сменить тему, но, когда Кори не было поблизости, он вернулся к расспросам о капитане Бенджамине Грее.

— Он похоронен неподалеку? — как бы между прочим спросил он. — Я знаком с его семьей. Хотелось бы написать им, сообщить, что побывал на его могиле...

Это потребовало некоторых усилий: кладбище находилось далеко за пределами лагеря, на небольшом лесистом холме, и, хотя некоторые могилы располагались ровными рядами, остальные были вырыты наспех, и многие из них остались безымянными. Однако спутник Уильяма никуда не торопился и хотел помочь: он отыскал журнал, в который адъютант командира вносил имена скончавшихся, и, слегка поплутав, в конце концов привел Вилли к осевшему холмику с воткнутой в него узкой дощечкой, на которой гвоздем было нацарапано имя «ГРЕЙ».

— Хорошо, что вы успели до наступления очередной зимы, — заметил провожатый, вытаскивая дощечку и критически осматривая ее.

Он покачал головой, сунул руку в карман и достал графитовый карандаш. С силой нажимая на него, он обвел имя на дощечке, прежде чем воткнуть ее обратно в землю.

— Может, продержится подольше на случай, если семья захочет поставить надгробный камень.

— Это так... так любезно с вашей стороны, — сказал Уильям, и у него перехватило горло. — Я расскажу его семье о вашей доброте.

Но он не мог открыто оплакивать человека, которого якобы не знал, поэтому взял себя в руки и отвернулся, а на обратном пути, спускаясь с холма, пытался говорить только о чем‑нибудь заурядном.

Позже, оставшись в одиночестве, он дал волю слезам, прислонившись в поисках утешения к боку кобылы, которую назвал Мирандой. Кобыла была не слишком бойкой, но в целом хорошей лошадью, и в ответ на его всхлипы лишь слегка фыркнула и переместила свой вес, чтобы поддержать хозяина.

Уильям упрямо твердил себе, что это какая-то ошибка. Бен не мог быть мертвым. Эта уверенность подкреплялась категорическим отказом дяди Хэла верить в полученные вести. И для этого имелись веские основания: что бы ни замышлял Иезекииль Ричардсон, вряд ли он желал Греям добра.

Но вот, прямо перед ним, была могила Бена, безмолвная и глинистая, усыпанная первыми пожелтевшими сентябрьскими листьями. А повсюду вокруг него превращались в тлен тела других погибших — солдат Континентальной армии, ополченцев, пленных... Все равные после смерти и равно одинокие.

В тот вечер он снова ужинал у Гамильтонов, рассеянно принимая участие в беседе, но думая о своем собственном горе — и о том, что ему предстоит, когда он вернется в Нью-Йорк и расскажет обо всем отцу и дяде Хэлу...

На следующее утро Уильям попрощался с Гамильтонами, оставив им остатки оленьей туши, и, сопровождаемый их пожеланиями доброй дороги и выражениями надежды увидеть его вновь с генералом Вашингтоном, когда войска вернутся в Миддлбрук на зимовку, стал спускаться вниз по узкой тропе. Совершенно подавленный, он проделал несколько миль вниз по горе и остановился, чтобы облегчиться.

Однажды он охотился с Беном, и они вот так же остановились; Бен рассказал ему такой скабрезный анекдот, что Уильям от смеха никак не мог помочиться, а Бен пустил ему струю прямо на сапоги, отчего братья засмеялись еще сильнее и...

— Черт побери, — выругался он и, застегнув ширинку, вернулся к Миранде и вскочил в седло. — Прости, старушка, — сказал он, разворачивая ее обратно к холму. — Мы возвращаемся.

И вот он стоит здесь, разрываясь между уверенностью в том, что всё это просто безумие, и неоспоримыми фактами, согласно которым у него не было иного выхода, кроме как вернуться в Нью‑Йорк. А вернется он только в том случае, если другого выбора не останется. По крайней мере, может, удастся взять хотя бы локон волос Бена для тети Минни...

От этой мысли его замутило, но он дотронулся до ножа, висевшего у него на поясе, крепче сжал лопату и осторожно стал пробираться между могилами.

Луна достаточно освещала путь, чтобы не споткнуться, но не настолько ярко, чтобы разобрать большинство надписей. Ему пришлось несколько раз вставать на колени и пальцами «читать» надписи, прежде чем он нащупал буквы Г-Р-Е-Й.

— Так, — сказал он вслух.

Его голос звучал тихо и сдавленно, Уильям отхаркался и сплюнул — в сторону, а не на могилу.

— Так, — повторил он более решительно и, встав, взял лопату и воткнул ее в землю.

Он начал с того места, где, по его мнению, могла находиться голова, но копать стал сбоку — мысль о том, чтобы вонзить лопату в лицо Бена, заставила его содрогнуться. Земля была мягкой, влажной от недавнего дождя, однако это была тяжелая работа, и, несмотря на прохладу горной ночи, копая четверть часа, он промок от пота. Если Бен действительно умер от сыпного тифа, как говорили... Хотя, если подумать, возможно ли это? Его не держали в заключении с остальными рядовыми солдатами. Будучи офицером, он жил у семейства Тобермори. Как он умудрился подхватить сыпной тиф? Но даже если бы и подхватил, то вместе с ним скончались бы и другие, ведь, насколько знал Уильям, это очень заразная болезнь.

И все же, если это правда, одновременно с ним хоронили и других людей, причем хоронили поспешно, чтобы предотвратить заражение. («О, ничего себе мысль: я собираюсь вскрыть могилу, кишащую заразой...») Во всяком случае, если все было так, могилы должны быть неглубокими.

Как эта. Лопата ударилась обо что-то твердое, и Уильям внезапно замер, мышцы его дрожали. Он сглотнул и продолжил копать уже более осторожно.

Тело было завернуто в саван из грубой мешковины. Он не видел ни зги, но так ему казалось на ощупь. Присев на корточки, Уильям принялся разгребать землю руками, надеясь, что подбирается к голове. Он дышал через рот, желудок скрутило в узел. Вонь была меньше, чем он ожидал, но все же определенно имелась.

— О, Боже. Бен...

Уильям лелеял надежду, что могила пуста.

Нащупав что‑то округлое, Вилли сделал глубокий вдох и стал пальцами искать край свана. Неужели зашит? Нет, вот открытый кончик.

Он подумал было принести факел, но отбросил эту мысль, не желая рисковать и быть обнаруженным. В целом он был рад, что не сделал этого. Вытерев грязные руки о бриджи, он осторожно откинул мешковину, морщась, поскольку та прилипла к коже под ней. Ткань оторвалась с таким жутким звуком, что Уильям чуть не выронил саван и уже хотел убежать, однако заставил себя прикоснуться к лицу мертвеца.

Это было не так ужасно, как он думал: похоже, тело еще не начало разлагаться. «Сколько времени человек пролежит в земле, пока не сгниет?»[393]

Что там могильщик сказал в ответ? «Протянет и девять лет?» Что ж, тогда... Они с Беном и Адамом ходил на «Гамлета» в Лондоне...

Уильям подавил безумное желание рассмеяться и осторожно ощупал мертвое лицо. Нос был широким и коротким, а не заостренным как у Бена, хотя, конечно, в процессе разложения... Он провел пальцами по виску, прикидывая, сможет ли достать приличный локон волос, и у него перехватило дыхание.

У мертвеца не было уха. Черт побери, обоихушей! Не в силах поверить в это, Уильям снова ощупал голову с обеих сторон. Все так — судя по отчетливым краям шрамов на дряблой разлагающейся коже, уши отрезали уже давно. Вор.

Уильям сел на пятки и запрокинул голову, глубоко вздохнув. У него закружилась голова, перед глазами мелькали звездочки.

— Господи, — выдохнул он с облегчением. — Слава тебе, Господи!

Его переполняло чувство благодарности вместе с бросающим в дрожь ужасом.

— О, Боже мой, — добавил он, глядя на едва различимого незнакомца в могиле Бена, — что же теперь делать?

### Глава 120. Зловещий треск тернового хвороста[394]


Иллюстрация: Чебоха Артем. «Пожар».

© перевод Коровина Юлия.

18 сентября 1778 г.

Филадельфия


Мне снился бессвязный приятный сон с осенними листьями и светлячками. Но светлячки почему-то были красными, а не зелеными, и летели вниз сквозь ветви, будто живые искры. Сверкающие жучки касались желтых листочков, и их края коричневели и скручивались, занимаясь огнем. Дым неторопливой спиралью поднимался к вечернему небу, — едкий, как табачный. Покуривая сигарету, я прогуливалась под деревьями с Фрэнком...

Я проснулась как в тумане, думая о том, как приятно снова увидеть Фрэнка, а затем — вместе с осознанием, что я не курю, — внезапно пришла мысль: «Сны ведь не пахнут, или я ошибаюсь?». И тут...

— Господи! Мы горим!

Охваченная паникой, я привстала, пытаясь выбраться из-под простыни. На чердаке уже было полно дыма, который парил над головой в несколько слоев. И прежде, чем я смогла выпутать все свои конечности, кашляющий Джейми схватил меня за руку и рывком высвободил из постели.

— Быстро, — хрипло каркнул он. — Некогда одеваться, спускайся так!

Одевать платье я не стала, но, схватив сорочку, натянула ее через голову, пока ползла к лазу на чердак. Когда я добралась до него, Джейми уже установил лестницу вниз и начал спускаться, крича громким надтреснутым голосом.

Было слышно, как гудел и трещал огонь, а в воздухе густо пахло пеплом от горящей бумаги и воняло опаленной бортовкой.

— В мастерской, — выдохнула я, догнав Джейми на кухне. — Огонь в мастерской. Горят Библии... типографские шрифты...

— Разбуди детей.

Он быстро — только полы рубашки мелькнули — пересек кухню и захлопнул ведущую в типографию дверь, из которой клубами валил дым. Я бросилась в другую сторону: в комнату, служившую Фергюсу и Марсали жилой и спальной, с небольшой мансардой наверху, где ночевали дети и Дженни.

Слава Богу, эта дверь была закрыта, и дым туда еще не проник. Распахнув ее, с криками «Пожар! Горим! Просыпайтесь! Вставайте!» я помчалась к лестнице на чердак, слыша сзади французские ругательства Фергюса и растерянные возгласы Марсали: «Что? ЧТО?».

Мои вспотевшие руки скользили по гладким деревянным перилам лестницы.

— Дженни! Джермейн! — крикнула (или попыталась крикнуть) я, закашлявшись.

Дым и здесь уже висел высоко, под самой крышей, и у меня слезились глаза и текло из носа.

— Джо-о-ан!

На единственной крохотной кровати виднелись два бугорка. Подбежав, я откинула одеяло. Джоан и Фелисите лежали, свернувшись калачиком, ночная рубашка Фелисите задралась, открывая ее маленькую попку. Я схватила девочку за плечо и встряхнула, пытаясь говорить спокойно.

— Девочки, девочки! Поднимайтесь. Сейчас же. Ты слышишь меня, Джоан? Просыпайся!

Веки Джоан подрагивали, она кашляла, вертела головой из стороны в сторону, уворачиваясь от дыма, но упрямо отказывалась открывать глаза. А Фелисите обычно спала как убитая, и сегодняшняя ночь не была исключением: когда я трясла малышку, ее головка болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.

— Что? Что случилось? — Дженни на своем тюфяке в углу с трудом выбиралась из-под одеял.

— Пожар! — крикнула я. — Скорее, помоги мне!

Из кухни послышался треск и крик Марсали. Я не знала, что случилось, но в отчаянии схватила Фелисите на руки, продолжая кричать Джоан, чтобы та ради Бога просыпалась!

Я почувствовала, как зашаталась ведущая на чердак лестница, и появился Джейми, который вытащил спящую Джоан из постели.

— Мальчишки, где мальчишки? — взволнованно спросил он.

Неистово пытаясь разбудить девочек, я совсем позабыла о Джермейне и Анри-Кристиане. В полном одурении я огляделась: на полу лежал тонкий матрас, расплющенный и помятый телами, но мальчиков не было.

— Джермейн! Джоан! Анри-Кристиан! — в проеме чердака появилась бледная от страха Марсали. — Фелисите!

Она сразу же забрала у меня малышку, которая кашляла, хныкала и срывалась в плач.

— Все в порядке, a nighean, все хорошо; я с тобой, слышишь? — Марсали похлопала ее по спине и закашлялась от сгустившегося дыма. — А где мальчики?

Джейми подтолкнул Дженни к лестнице и последовал за ней вниз, Джоан висела у него на плече, маленькие розовые ножки нетерпеливо дрыгались.

— Я найду их! — сказала я, направляя Марсали к лестнице. — Неси Фелисите вниз!

В мастерской что-то с громким свистом взорвалось — вероятно, бочонок чернил, в составе которых использовали олифу и ламповую сажу. Ахнув, Марсали крепко сжала Фелисите и бросилась к лестнице. Я принялась лихорадочно рыться в обломках мебели, коробках и мешках на чердаке, выкрикивая в перерывах между приступами кашля имена мальчиков.

Дым теперь стал таким густым, что я почти ничего не видела и откидывала ногами одеяла, ночной горшок (тьфу, да еще и полный!) и другие вещи, но ни Анри-Кристиана, ни Джермейна нигде не было. Даже если бы они задохнулись от дыма, все равно они бы...

— Сассенах! — внезапно рядом со мной оказался Джейми. — Спускайся, живо! Стена горит, мансарда может обрушиться в любую минуту!

— Но...

Он не стал дожидаться возражений, а, подхватив меня на руки, одним махом перенес и поставил на лестницу. Оступившись, я проскользила последние несколько футов, колени мои подогнулись, и я свалилась на пол. Стена передо мной полыхала, штукатурка трескалась и рассыпалась, и огонь, перебросившись на края планок, двигался вверх. Джейми спрыгнул рядом со мной с глухим стуком, от которого задрожал пол, схватил меня за руку, и мы ринулись на кухню.

Я услышала треск раскалывающегося дерева, а затем грохот, когда, словно в замедленной съемке, опоры детской мансарды подломились и бревна рухнули вниз.

— Джермейн, — выдохнула я. — Анри...

— Не здесь, — сказал Джейми и затрясся от кашля. — Давай, надо выбираться отсюда.

Воздух на кухне хоть и был чуть чище, но таким горячим, что опалил волосы у меня в носу. Со слезящимися глазами мы добрались до открытой задней двери, и кое-как вывалились в переулок позади дома.

Марсали и Дженни сидели на корточках в укромном дворике напротив дома; окончательно проснувшиеся девочки, плача навзрыд, прижимались к матери и бабушке.

— Где Фергюс? — крикнул Джейми, подталкивая меня к Марсали.

Она указала на горящее здание, крича в ответ что-то, чего я не расслышала из-за грохота пожара. Затем в шуме наступила секундная пауза, и ночной воздух разорвал длинный панический вопль.

— Кларенс!

Джейми развернулся на пятках и побежал к крошечной, чуть больше сарая, конюшне рядом с главным зданием. Я помчалась за ним, думая, что, возможно, мальчики укрылись там. Мои босые ноги скользили по булыжной мостовой, я ударялась пальцами ног, но почти не обращала внимания: от страха в ушах колотилось сердце, легкие работали во всю мочь в поисках глотка свежего воздуха.

И тут сквозь гул огня я услышала слабый крик:

— Джермейн!

Обернувшись, я увидела тень, движущуюся прямо за открытой дверью в кухне. Оттуда густым белым, светящимся от огня столбом валил дым. Я вдохнула поглубже и нырнула внутрь, размахивая руками в тщетной попытке рассеять дымное марево, чтобы хоть что-нибудь увидеть.

Одной рукой я наткнулась на что-то твердое, и на меня рухнул Фергюс: обессиленный жаром и дымом, он не мог стоять на ногах. Я схватила его под руки и поволокла к двери, (и смогла я это сделать только из абсолютной решимости не умирать).

Мы вывалились в переулок, и до нас донеслись крики торопящихся на помощь соседей. Чьи-то руки вцепились в меня и потащили прочь. Я слышала, как Фергюс, задыхаясь и всхлипывая, сопротивляется, отчаянно выкрикивая имена своих сыновей.

Сквозь пелену слез я увидела, что загорелась крыша конюшни и что Джейми вывел наружу Кларенса, завязав ему глаза оторванным рукавом своей рубашки.

А потом я услышала вопль, который перекрыл шум огня, крики соседей, рев Кларенса и все остальное. Марсали вскочила, открыв рот и глядя вверх круглыми от ужаса глазами.

Погрузочная дверца, ведущая на чердак над кухней, была открыта, из нее вырывались клубы дыма и сыпались искры, а посреди проема стоял Джермейн, тянувший за руку Анри-Кристиана.

Джермейн что-то прокричал, но голос его утонул в шуме, слов было не разобрать. С чердака донесся приглушенный грохот: взорвался еще один бочонок, и внезапно, когда загорелись стопки бумаги, вспыхнул огонь, вырисовывая в дверном проеме силуэты мальчиков.

— Прыгайте! Прыгайте! — кричал Джейми.

И все остальные в переулке тоже орали; люди расталкивали друг друга, пытаясь подобраться под чердачное окно, чтобы помочь. Джермейн дико озирался по сторонам; Анри-Кристиан в панике пытался вернуться обратно на чердак. Веревка, с помощью которой обычно поднимали и опускали грузы в повозку, болталась рядом, почти в пределах досягаемости. Джермейн увидел эту веревку, и, на мгновение повиснув на краю дверного проема, отпустил Анри-Кристиана, чтобы дотянуться до нее.

Джермейн схватил канат, и по толпе пронесся вздох облегчения. На ветру светлые волосы мальчика стали дыбом, окружая его голову огненным нимбом; на мгновение мне показалось, что ее и в самом деле охватило пламя.

Анри-Кристиан, которому от дыма стало дурно, привалился к косяку и вцепился в него руками. От страха он не мог пошевелиться, и я видела, как малыш качает головой, когда Джермейн потянул его за собой.

— Кидай его, Джермейн! Кидай брата сюда! — Фергюс кричал так громко, как только мог, его голос дрожал от напряжения, и несколько других голосов присоединились к нему. — Швырни его!

Джермейн, стиснув зубы, рывком оторвал Анри-Кристиана от косяка, поднял его и обхватил одной рукой, оборачивая веревку вокруг другой.

— Нет! — взревел Джейми, увидев это. — Джермейн, не надо!

Но Джермейн наклонил голову к брату, и мне показалось, что он шевельнул губами, говоря: «Держись крепче!». А потом он шагнул с чердака вперед, вцепившись обеими руками в веревку, и крепенькие ножки Анри-Кристиана обвились вокруг его ребер.

Все произошло мгновенно и в то же время так медленно. Ноги Анри-Кристиана были слишком короткими, чтобы как следует обхватить тело брата.А Джермейн не успел поймать его, потому что маленький мальчик, раскинув в полуобороте руки, уже падал сквозь густой дым.

Он упал прямо в море поднятых рук, и звук, с которым его голова ударилась о булыжную мостовую, означал, что мир перестал существовать.

### Глава 121. Хождение по горящим углям


Иллюстрация: Креффилд Дэннис. Рисунок углем. «Кентерберийский собор».

© перевод Селина Юлия.

19 сентября 1778 г.

Филадельфия


Даже когда мир рушится, жизнь, черт побери, не останавливается. Ты просто не знаешь, что со всем этим делать.

Все пропахло дымом пожара: воздух, мои волосы, кожа Джейми, плохо сидящее платье, которое кто-то дал мне... Даже еда на вкус казалась пеплом. Но я подумала, что так и должно быть, правда? Какая разница, все равно я не могла съесть больше пары кусочков, — да и то из вежливости.

Никто не спал. К рассвету типография сгорела дотла. Ничего не оставалось, кроме как сбивать на землю тлеющие угли, взлетавшие в воздух, и затаптывать искры, чтобы спасти ближайшие дома. К счастью, ночь была безветренной.

Соседи приютили нас, дали одежду, еду и не скупились на сочувствие. Все это казалось нереальным, и в глубине души я надеялась, что так будет и дальше, хотя понимала, что это невозможно.

Единственным настоящим были воспоминания о прошедшей ночи, буквально отпечатавшиеся у меня в мозгу. Голые ступни Анри-Кристиана, торчащие из материной юбки, грязные и крупные по сравнению с его короткими ногами. Марсали, пораженная горем, молча покачивает сына, не в состоянии произнести ни звука. Джермейн, отпустивший веревку в отчаянной попытке полететь вслед за братом и камнем упавший в объятия Фергюса. Фергюс, так сильно прижавший к себе Джермейна, что у обоих, наверное, остались синяки. И его крюк, поблескивающий на фоне испачканной сажей спины сына.

Мальчики спали на крыше. В потолке спальни в мансарде был люк, и в суматохе при пожаре никто не вспомнил о нем.

Когда уже ближе к рассвету Джермейн смог говорить, он рассказал, что они пошли на крышу, чтобы полежать в прохладе и посмотреть на звезды, и заснули. Проснулись они, только когда черепица под ними стала горячей, а в щели люка наружу пробивался дым. Мальчишки перелезли на другую сторону крыши, где через такой же люк проникли в печатную мастерскую наверху. Половина комнаты обвалилась, а другая была охвачена пламенем. Все же сквозь дым и обломки они смогли добраться до погрузочной дверцы.

— Почему? — рыдал он в объятьях разных людей, пытавшихся успокоить его, и не обращал внимания на тщетные слова утешения. — Почему я не удержал его?! Он был еще слишком мал и не мог удержаться.

Только мать не обняла Джермейна. Она обхватила Анри-Кристиана и не отпускала, пока не настало утро: только тогда от великой усталости она разжала руки. Фергюс и Джейми забрали у нее маленькое коренастое тельце и унесли его, чтобы обмыть и привести в приличный вид для долгой жизни в стране мертвых. Тогда Марсали нашла старшего сына и, печальная, мягко коснулась его, спящего беспробудным сном.

Преподобный Фиг, низенький и опрятный в своем черном костюме с высоким белым воротничком, снова пришел нам на помощь и предложил провести бдение в его церкви.

Сейчас, далеко за полдень, я в одиночестве сидела на скамейке в церкви, прислонившись спиной к стене, чувствуя запах дыма и временами вздрагивая от воспоминаний о пожаре и утрате.

Марсали спала у соседей. Я уложила ее в кровать, а с обеих сторон примостились дочери. Фелисите сосала большой палец, лежа с открытыми глазами, — такими же темными и круглыми, как у тряпичной куклы, чудом спасенной при пожаре. Почти всё сгорело. На меня снова нахлынуло чувство потери, которое долгое время не отпускало после пожара в Большом доме: когда ищешь что-то и понимаешь, что этой вещи больше нет.

Дженни, осунувшаяся, серовато-белого цвета, будто старая кость, пошла прилечь в дом Фигов. В руках она держала деревянные четки, медленно перебирая их на ходу, и губы ее постоянно шевелились. Полагаю, что она даже во сне не перестанет молиться.

Люди приходили в церковь и уходили, приносили разные предметы. Столы, дополнительные скамьи, блюда с едой. Цветы позднего лета — розы, жасмин и ранние голубые астры. От их запаха по моим щекам впервые побежали слезы: я вспомнила о бракосочетании, которое происходило здесь совсем недавно. Но я закрыла лицо чужим платком, всей душой желая, чтобы никто не заметил, как я плачу, и не подошел утешать меня.

Скамья скрипнула и просела; взглянув поверх носового платка, я увидела, что рядом со мной Джейми. Он был одет в поношенный костюм, очевидно, принадлежавший носильщику портшеза — на рукаве сюртука виднелась пришитая лента с числом «82». Он умылся, но на ушах еще оставалась сажа. Джейми взял меня за руку и крепко ее сжал, на его пальцах я увидела волдыри: свежие надутые и лопнувшие, содранные в попытках спасти от пожара всё, что можно.

Он смотрел в сторону алтаря, на того, кого уже нельзя спасти, затем вздохнул и опустил взгляд на наши сплетенные руки.

— Все в порядке, девочка? — его голос был грубым, горло саднило и было забито сажей, как и у меня.

— Да, — ответила я. — Ты что-нибудь ел?

Я уже догадалась, что он не спал.

Джейми покачал головой и откинулся к стене, прикрыв глаза. Я чувствовала, что его тело расслабилось, поддавшись усталости. Многое еще предстояло сделать, но хотя бы сейчас можно... Мне хотелось перевязать Джейми ожоги, но было нечем. Я поднесла к губам руку, которая еще покоилась в моей, и поцеловала костяшки его пальцев.

— Как думаешь, каково это — умирать? — внезапно спросил Джейми, открыв глаза и глядя на меня.

Глаза у него были красными, как будто их терли наждачной бумагой.

— Никогда об этом не думала, — озадаченно ответила я. — А что?

Двумя пальцами Джейми потирал лоб между бровями; по его виду я предположила, что у него болит голова.

— Мне лишь интересно, будет ли все так же?

Он повел рукой, показывая на полупустое помещение, на входивших и выходивших людей, разговаривающих шепотом, на скорбящих с бледными лицами, сгорбившихся, как будто мешки с мусором, и шевелившихся, — с явным усилием — только когда с ними заговаривали.

— В смысле, ты не будешь знать, что делать, и тебе не захочется ничего делать. Или ты как будто засыпаешь и просыпаешься в совершенно новом месте, и тебе хочется пойти и осмотреться?

— Отец О’Нил говорит, что невинные сразу отправляются к Богу. Никакого чистилища, никакой неопределенности. Если, конечно, обряд крещения был проведен надлежащим образом, — добавила я.

Анри-Кристиан точно был крещен, и ему так и не исполнилось семь лет, а церковь считала, что маленький ребенок еще не может совершать грехи. Следовательно...

— Я знала людей, у которых и на пятом десятке было меньше здравого смысла, чем у Анри-Кристиана, — сказала я, в тысячный раз вытирая нос.

Ноздри у меня саднили, — как и веки.

— Да, но они были способны причинить больше вреда из-за своей глупости, — слабая улыбка тронула губы Джейми. — Мне казалось, что я умер на Каллоденском поле; я рассказывал тебе об этом?

— Нет, не рассказывал. В той ситуации, думаю, было бы разумным предположить, что ты убит. Ты был без сознания?

Он кивнул, не отрывая взгляда от досок пола.

— Ага. Если бы я смог оглядеться, то понял бы, где я, но веки у меня были склеены запекшейся кровью. Мне казалось, что все вокруг как в тумане и залито красным светом, поэтому я предположил, что попал в чистилище и нужно просто подождать, когда кто-нибудь придет и подвергнет меня наказанию. Через какое-то время мне пришло в голову, что скука, вероятно, являлась частью этого наказания.

Джейми посмотрел на махонький гроб, стоявший на скамейке у алтаря. Положив руку на крышку, там сидел Джермейн. За последние полчаса он ни разу не пошевелился.

— Я никогда не замечала, чтобы Анри-Кристиану было скучно, — тихо произнесла я после минутного размышления, — ни разу.

— Точно, — подтвердил Джейми, взяв меня за руку. — И, думаю, теперь он никогда не будет скучать.

Гэльские бдения обладают своим ритмом. Фергюс и Марсали тихо вошли примерно час спустя и сначала сели рядом возле гроба, держась за руки, но подходило все больше людей, и мужчины постепенно окружили Фергюса и завладели им, почти как фагоциты окружают микроб и уводят его за собой. А через некоторое время, как обычно и происходит в таких ситуациях, половина мужчин сгрудилась в одной части помещения и тихо переговаривалась, другая же половина находилась снаружи, не в состоянии выносить тесноту и сильные эмоции, но, тем не менее, желая прийти и выразить свое сочувствие.

Сначала женщины собирались возле Марсали, обнимаясь и плача, затем отходили в сторону и присоединялись к своим подругам, возвращались к столам, чтобы переставить блюда или доложить хлеба и пирогов. Джосайя Прентис пришел со скрипкой, но пока оставил ее в футляре. Табачный дым от трубок мужчин снаружи затягивало в церковь мягкими синеватыми облаками. У меня в носу неприятно зачесалось: этот дым слишком живо напоминал о пожаре.

Слегка сжав мне руку, Джейми отправился перекинуться парой слов с Йеном. Я видела, как они оба посмотрели на Джермейна; Йен кивнул и тихо подошел к племяннику, положив руки ему на плечи. Рейчел с сочувствующим взглядом темных глаз тоже стояла рядом.

Моя скамья снова скрипнула — это присела Дженни. Ни слова не говоря, она обняла меня за плечи. Так же молча я склонила к ней голову, и мы всплакнули: не только из-за Анри-Кристиана, но и из-за детей, которых мы потеряли, — моей Фейт, родившейся мертвой, и ее малышки Кейтлин. И из-за Марсали, теперь вступившей в наше печальное братство.

Вечер сгущался, налили пиво и эль, достали более крепкие напитки, и мрачное настроение собравшихся чуть посветлело. И все же происходило бдение по ребенку, чья жизнь оборвалась так скоро. Поэтому здесь не делились воспоминаниями и не смеялись, как бывает, когда умирает человек, проживший полную жизнь, и на поминки приходят его друзья.

Джосайя Прентис играл на скрипке, но тихо, чередуя похоронные песни со спокойными мелодиями и изредка гимнами — сегодня много петь не будут. Внезапно мне так захотелось, чтобы Роджер был здесь. Возможно, он нашел бы слова, которые следует произнести в такой ситуации, когда сказать нечего. И даже лишенный своего голоса, он бы знал, какую песню спеть и какую предложить молитву.

Из церкви Сент-Джордж пришел отец О’Нил, тактично избегающий темы нетрадиционной квакерской свадьбы, произошедшей тут месяц назад, и остановился у входа, разговаривая с Фергюсом и несколькими другими мужчинами.

— Бедный малыш, — сказала Дженни.

Голос ее огрубел от слез, но звучал твердо. Она сжимала мою руку, а я — ее, но она смотрела не на гроб, а на Фергюса.

— Его дети очень много значат для него, особенно наш маленький мужчина.

Дженни сжала губы, чтобы они не дрожали, и выпрямила спину.

— Тебе не кажется, что Марсали в положении? — тихонько спросила она, глядя на Марсали, за юбки которой цеплялись Фелисите и Джоан, положившая головку на колени матери.

Рука Марсали лежала на волосах девочки, нежно их приглаживая.

— Кажется, — ответила я так же негромко.

Дженни кивнула и сложила пальцы руки, полускрытой складками юбки, в козу, охраняющую от злых сил.

Вошли еще люди. В Филадельфии происходила встреча Конгресса, и пришло несколько делегатов, которые вели дела с Фергюсом. Джонас Филипс и Сэмюэль Адамс были здесь и разговаривали возле стола с закусками. Будь я в другом состоянии духа, я бы пришла в восторг от того, что нахожусь в одном помещении с двумя мужчинами, подписавшими Декларацию независимости, но, в конце концов, они были просто людьми, хотя я и испытывала благодарность за их визит.

Каждые несколько минут я искала глазами Джермейна. Сейчас он стоял у столов с Йеном и что-то пил из чашки. Я моргнула и пригляделась.

— Иисус тво... То есть, о, Господи! Йен напоил Джермейна вишневой наливкой!

Дженни взглянула на ярко-красные губы Джермейна, и ее тело затряслось от сдерживаемого смеха.

— Именно это сейчас и нужно парнишке, так ведь?

— Ну... да, — я поднялась, расправляя юбки. — Не хочешь ли тоже немного?

— Хочу, — ответила Дженни, с готовностью вставая. — И, возможно, немного перекусить. Ночь будет длинной, и нам нужно подкрепиться, правда?

Когда я встала и пошла, то почувствовала себя лучше. Горе еще застилало туманом остальные чувства, и я не ждала, что оно быстро пройдет, но в то же время... Теперь я осознала, что голодна.

Эмоции людей медленно менялись: от шока и печали в начале церемонии до утешения и поддержки семьи, а теперь разговоры перешли на более общие темы. И я с тревогой поняла, что обсуждают причину пожара и кто мог за этим стоять.

От потрясения и горя, вызванных произошедшим, никто из нас не поднимал этот зловещий вопрос, но даже в жуткой пелене молчания он парил, как летучая мышь: зачем, как и — главное... кто?

Если здесь вообще кто-то виноват. Пожары были поистине бичом того времени, когда у каждого в доме имелся открытый очаг. А уж в типографии с горном для отливки и целым набором легковоспламеняющихся веществ простой несчастный случай мог произойти еще с большей вероятностью. Открытое окно, легкий ветерок, взлетевшие под его дуновением листы бумаги... Если в очаге был плохо затушен огонь, тлеющий уголек мог стать причиной пожара...

И все же.

Воспоминание об анонимном письме тошнотворно витало у меня в голове. «Твой домик в огне, и твои детки улетели...»

И те парни, следовавшие за мной с Честнат-стрит, их вкрадчивое дерганье и зубоскальство вполголоса. О, Боже, могли они излить свою ненависть на дом Фергюса из-за меня?

Джейми вернулся и снова стал рядом, крепкий и надежный, как скала, вручив мне новую чашку вишневой наливки. По вкусу она напоминала сироп от кашля, очень крепкий, но безусловно целебный. По крайней мере, до той минуты, пока не свалишься без чувств. Я видела, как Джермейн медленно сползал по стене; Рейчел стала возле него на колени и опустила мальчугана на пол, а затем свернула свою шаль и подсунула ему под голову.

Вишневая наливка затуманила все вокруг; я подумала, что, в целом, опьянение помогает.

— Миссис Фрейзер?

Странный голос слева отвлек меня от мечтательного созерцания темно-красных глубин моей чашки. Рядом со мной стоял молодой человек в поношенной одежде и держал в руке маленький пакет.

— Да, это она, — ответил Джейми, внимательно оглядывая подошедшего. — Вам нужен врач? Поскольку...

— О, нет, сэр, — услужливо заверил его юноша. — Мне было приказано передать это в руки миссис Фрейзер, и все.

С легким поклоном он вручил мне пакет, повернулся и ушел.

Озадаченная и заторможенная от усталости, горя и вишневой наливки, я неуклюже пыталась развязать бечевку, потом сдалась и передала пакет мужу, который потянулся было за ножом, но не нашел его: нож, конечно, сгинул в огне — и во вспышке раздражения Джейми просто разорвал бечевку. Обертка развернулась, и мы увидели небольшой кожаный кошелек и записку, свернутую, но незапечатанную.

Я моргнула и немного прищурилась сначала, а затем сунула руку в карман. К счастью, мои очки остались внизу на кухне, я сняла их, когда резала лук, а Джейми спас их во время торопливой вылазки в горящий дом. Теперь, к моему облегчению, написанные изящным почерком буквы стали четкими.

«Миссис Фрейзер!

Полагаю, что моему присутствию не обрадуются, и мне бы не хотелось помешать вашему горю. Мне не нужно ни признания, ни каких-либо обязательств. Прошу лишь позволить мне оказать вам посильную помощь и не говорить младшему мистеру Фрейзеру об источнике этой помощи. Я верю в ваше благоразумие и в том, что касается старшего».

Подпись была простой: «П. Уэйнрайт (Бичем)».

Удивившись, я взглянула на Джейми и передала ему записку. Он прочитал ее, сжав губы, а затем взглянул на Марсали и девочек, рядом с которыми стояла Дженни, разговаривающая с миссис Филипс; все они тихонько плакали. Потом он посмотрел на Фергюса, стоявшего в окружении Йена и Рейчел. Джейми скривился, но черты его быстро разгладились. В конце концов, у него есть семья, которую нужно обеспечивать: сейчас лучше забыть о гордости.

— Ну, тогда, наверное, это не он, — со вздохом сказала я, сунув маленький кошелек в карман юбки.

Не в состоянии вымолвить больше ни слова, я испытала смутное чувство облегчения. Кем бы он ни был, что бы он ни сделал или ни намеревался сделать, все равно прежний месье Бошан в принципе нравился мне.

Однако у меня больше не было времени думать о Перси, поскольку в эту минуту люди возле двери зашевелились, и, повернувшись посмотреть, в чем дело, я увидела, что вошел Джордж Соррел.

Сразу было понятно, что хозяин таверны не преминул употребить кой-чего из своих запасов, — возможно, чтобы набраться смелости, — поскольку он стоял, слегка покачиваясь, вытянув сжатые в кулаки руки по швам, и медленно обводил взглядом помещение, вызывающе встречая направленные на него взгляды.

Джейми вполголоса сказал на гэльском что-то совершенно неподобающее в храме божьем и двинулся к двери. Но, прежде чем он добрался туда, Фергюс повернулся посмотреть, что вызвало суету, и заметил Соррела.

Фергюс был не более трезв, чем Соррел, но более возмущен. На мгновение он окаменел, затем высвободился из вцепившихся в него рук доброжелателей и ни слова не говоря направился к Соррелу, глаза его были красными, как у охотящегося хорька, и он был так же опасен.

Сорелл открыл было рот, но Фергюс ударил его кулаком. Оба они и так нетвердо держались на ногах, но от удара зашатались еще больше, и другие мужчины кинулись разнимать их. Джейми пробрался к Соррелу и, схватив его за руку, вытащил из толпы.

— Предлагаю вам удалиться, сэр, — вежливо, учитывая обстоятельства, произнес Джейми и решительно развернул мужчину к двери.

— Нет, — возразил Фергюс.

Он дышал, как паровоз, пот катился по его белому как мел лицу.

— Не уходи. Останься и расскажи, зачем. Зачем ты пришел сюда? Как ты осмелился сюда прийти?

Последнюю фразу он выкрикнул надтреснутым голосом, отчего Соррел моргнул и отступил на шаг назад. При этом он упрямо покачал головой и выпрямился.

— Я пришел, что... чтобы выразить миссис Фрейзер со... собо... чтобы сказать, что я сожалею о том, что произошло с ее сыном, — угрюмо ответил Соррел. — И ты тоже не сможешь мне помешать, ты, чертов французский сукин сын!

— Ты ничего не будешь предлагать моей жене, — прорычал Фергюс, дрожа от ярости. — Ничего, слышишь? Кто может подтвердить, что пожар устроил не ты? Чтобы убить меня и завладеть моей женой? Salaud![395]

Я готова была побиться об заклад, что Соррел не знал, что означает «salaud», но это неважно; он стал пунцовый, точно свекла, и ринулся на Фергюса, но не достал, поскольку Джейми умудрился схватить его за воротник. Раздался звук рвущейся одежды, Соррел дернулся и остановился, покачиваясь.

Поднялся ропот, мужчины и женщины превращались в грозовое облако неодобрения. Я видела, как выпрямился и подобрался Джейми, приготовившись вытащить Соррела наружу, прежде чем кто-то из окружения Фергюса попытается кинуться на него. Несколько человек определенным образом подвинулись, значит, подобные мысли у них возникли.

Затем между двумя конфликтующими появилась Рейчел. Она была очень бледной, но щеки у нее ярко пылали, руками она сжимала ткань юбки.

— Ты на самом деле пришел сюда, чтобы выразить соболезнования, друг? — спросила она Соррела слегка дрожащим голосом. — Если это так, то можешь сказать об этом всем, кто собрался здесь сегодня в память об этом ребенке. Особенно — его отцу.

Она повернулась к Фергюсу и тронула его за рукав.

— Я знаю, ты не хотел бы причинить своей жене еще больше горя, — тихо сказала Рейчел. — Почему бы тебе не пойти к ней? Несмотря на то, что она очень благодарна всем этим добрым людям, ей нужен только ты.

Выражение лица Фергюса менялось: страдание и ярость боролись со смущением. Видя, что он не может принять решение о том, как следует поступить, Рейчел шагнула к нему, взяла его под руку и повела за собой. Толпа расступилась перед ними. Я видела, как Марсали медленно подняла белокурую голову, и выражение ее лица изменилось, когда она смотрела на подходившего к ней Фергюса.

Джейми глубоко вдохнул и отпустил Соррела.

— Ну? — тихо сказал Джейми. — Оставайтесь или уходите. Как вам угодно.

Соррел все еще тяжело дышал, но теперь взял себя в руки. Он отрывисто кивнул, выпрямился и одернул разорванный сюртук. Затем с высоко поднятой головой прошел сквозь примолкшую толпу, чтобы выразить соболезнования понесшим тяжелую утрату.

### Глава 122. Освященная земля


Иллюстрация: @Angel123. «Вечность».

© перевод Сикунда Анастасия.

Несмотря на щедрость соседей, упаковывать было почти нечего. Также, как и не осталось никакой причины задерживаться в Филадельфии. Наша жизнь здесь закончилась.

Как часто бывает, у людей имелось множество догадок относительно причины пожара. Но после взрыва эмоций на поминках всех нас охватило чувство унылой завершенности. Соседи еще долго будут обсуждать версии произошедшего, но члены семьи, не сговариваясь, согласились, что неважно, был ли пожар чистой случайностью или чьим-то дурным умыслом. Анри-Кристиана уже не вернуть, а всё остальное не имело значения.

Джейми ушел договориться о нашем путешествии и взял с собой Фергюса: не потому, что требовалась помощь, а чтобы заставить того двигаться, не дать ему прирасти к скамейке рядом с маленьким гробом Анри-Кристиана.

Для Марсали все было проще и одновременно сложнее. Её ждали дети, которые требовали заботы и очень в ней нуждались.

Мы с Рейчел упаковали немногочисленную поклажу, купили еды в дорогу и делали последние приготовления перед отъездом. Я собрала разные мелочи в аптечку и со слезами на глазах и взаимными объятиями передала миссис Фиг ключи от дома №17 на Чеснат-стрит.

К обеду следующего дня после поминального бдения мы одолжили небольшую телегу, запрягли в неё Кларенса и провели Анри-Кристиана в последний путь.

Мы не обсуждали, где его похоронить. После поминального обеда Йен просто встал и сказал: «Я знаю, где он должен покоиться».

Шли мы долго: добрых два часа за пределы города. Однако жара наконец спала, и воздух мягко окутал нас первым прохладным прикосновением осени. Никаких церемоний не сопровождало нашу процессию: ни жалобных гэльских плачей о рано прерванной жизни, ни профессиональных плакальщиц. Только самые близкие, идущие вместе в последний раз.

По сигналу Йена мы сошли с дороги. Джейми отцепил Кларенса и, стреножив, оставил его щипать траву. Затем они с Фергюсом подняли гроб и последовали за Йеном в шепот листьев по маленькой еле заметной тропе, протоптанной оленями, и далее вглубь, к небольшой поляне в лесу.

Там стояли две большие пирамиды из камней, высотой примерно по колено. И еще одна, поменьше, у края поляны, под ветвями красного кедра. Перед ней лежал плоский камень с нацарапанным словом «РОЛЛО».

Фергюс и Джейми осторожно опустили маленький гроб. Увидев его там, такой крохотный и одинокий, столкнувшись с мыслью о том, что он останется тут навсегда, Джоанни и Фелисите, переставшие плакать по пути, вновь тихо залились слезами, крепко вцепившись друг в друга. И при виде них во мне тоже фонтаном забило горе.

Джермейн крепко держал мать за руку, — молча и сжав челюсти, не проронив ни слезинки. Мальчик не искал поддержки, а сам оказывал ее, хотя в его глазах читалась сильнейшая боль, когда его взгляд остановился на братовом гробике.

Йен нежно коснулся руки Марсали.

— Это место освящено моими пóтом и слезами, кузина, — и тихо добавил. — Давай освятим его еще и нашей кровью, чтобы наш малыш был здесь в безопасности среди семьи. Если он не может пойти с нами, тогда мы останемся с ним.

Он достал из чулка скин-ду и черкнул им по запястью, затем поднял руку над гробом Анри-Кристиана, чтобы несколько капель упало на деревянную крышку. Я слышала этот звук, похожий на первые капли дождя.

Марсали прерывисто вздохнула, выпрямилась и взяла нож из рук Йена.

## ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. Поиск и спасение

### Глава 123. Quod scripsi, scripsi[396]


Иллюстрация: Ахмад Айша. «Он говорит словами».

© перевод Сикунда Анастасия.

«Миссис Эбигейл Белл, Саванна, Королевская колония Джорджия

мистеру Джеймсу Фрейзеру, Филадельфия, колония Пенсильвания.

Дорогой мистер Фрейзер,

Пишу в ответ на Ваше письмо от 17 числа сего месяца, извещающее моего мужа о вашем возвращении в Америку, переданное ему другом в Уилмингтоне.

Как вы поймёте из адреса на конверте, мы переехали из Уилмингтона в Саванну, поскольку политический климат Северной Каролины становился всё более опасным для лоялистов, — особенно для моего супруга, с учётом его прошлых злоключений и профессии.

Спешу заверить, что Ваш печатный станок цел и невредим, но в настоящее время не используется. Вскоре после нашего приезда в Саванну муж сильно захворал, и стало очевидно, что его болезнь имеет свойство периодически возвращаться. Сейчас он чувствует себя несколько лучше, но все еще не в состоянии выдерживать тяжелый печатный труд. (Хочу добавить, если вдруг Вы подумываете о том, чтобы вести дела в этих местах. Хотя здешняя политическая атмосфера гораздо больше расположена к убеждениям лоялистов, чем в северных колониях, печатник, независимо от личных убеждений, всё равно подвергается здесь большому риску.)

Сейчас Ваш станок хранится в амбаре фермера по фамилии Симпсон, который живёт неподалёку от города. Я видела пресс и удостоверилась, что он чистый, сухой (упакован в солому) и защищён от непогоды. Пожалуйста, проинформируйте меня о Ваших намерениях: хотите ли Вы, чтобы я продала станок и отправила вам деньги, или собираетесь приехать и забрать его.

Мы очень ценим Вашу помощь и доброту, и девочки каждый день молятся за Вас и Вашу семью.

С уважением

Эбигейл Белл».


«От Уильяма Рэнсома Его Светлости Гарольду, герцогу Пардлоу.

24 сентября 1778 год.

Дорогой дядя Хэл,

Тебе будет приятно узнать, что отцовский инстинкт тебя не подвёл. С радостью сообщаю, что Бен, вероятно, и правда не умер.

С другой стороны, я, чёрт возьми, не имею ни малейшего представления, где он находится и почему.

Мне показали могилу в лагере Миддлбрук, Нью-Джерси, якобы принадлежащую Бену, но похороненное там тело — не Бен. (Наверное, будет лучше, если ты не узнаешь, каким способом я добыл эту информацию.)

Несомненно, кое-кому в Континентальной армии известно о местонахождении твоего сына, но большая часть войск Вашингтона, находившихся в лагере, когда Бен был взят в плен, ушли. Есть один человек, который, возможно, имеет некоторые сведения, но кроме него единственным возможным связующим звеном, как оказалось, является известный нам капитан.

Поэтому я намерен разыскать этого джентльмена и, когда найду, вытащить из него информацию, коей он может обладать.

Твой самый преданный племянник,

Уильям».


«Лорд Джон Грей к Гарольду, герцогу Пардлоу.

Чарльстон, Южная Каролина.

28 сентября 1778 года.

Дорогой Хэл,

Два дня назад мы прибыли на корабле в Чарльстон. Нас накрыло штормом у Чесапика и вынесло обратно в открытое море, что задержало нас на несколько дней. Уверен, ты ничуть не удивишься, узнав, что Дотти гораздо лучший моряк, нежели я.

Также она подаёт надежды в качестве отличного частного детектива. Первым делом сегодня утром она обнаружила местонахождение Амаранты Коуден, — просто остановив на улице хорошо одетую леди. Дотти похвалила её платье, а затем спросила имена лучших портних в городе под тем предлогом (как она позже объяснила), что Бен не женился бы на простушке или на женщине, не интересующейся модой.

В третьем ателье, которое мы посетили, действительно похвастались, что мисс Коуден (они сказали, что женщина называла себя миссис Грей, но им известна её девичья фамилия, поскольку она жила с тётушкой по фамилии Коуден) является их клиенткой, и смогли описать её так: изящная молодая женщина среднего роста с превосходным цветом лица, большими карими глазами и густыми волосами темно-русого оттенка. Однако в ателье не смогли дать её адрес, поскольку дама недавно уехала на всю зиму к друзьям в Саванну. (Как я выяснил, тётушка, к нашей досаде, умерла.)

Что интересно, Амарантус представляется вдовой, так что, по-видимому, ей сообщили (и кто же, хотелось бы знать?) о предполагаемой смерти Бена, но уже после того, как она написала тебе письмо. В противном случае девушка, наверняка, упомянула бы об этом.

Также любопытным кажется тот факт, что она может позволить себе услуги мадам Евлалии, — а они весьма дороги. (Мне удалось убедить мадам показать последние счета Амаранты). Тогда как в её послании к тебе говорилось о финансовых трудностях из-за пленения Бена.

Если смерть и брак Бена и вправду подтвердятся, то, вероятно, мисс Коуден — или, по крайней мере, её ребенок — унаследует кое-какую собственность. Но вряд ли бы она успела предпринять такие правовые шаги в тот короткий промежуток времени между отправленным ею письмом и текущим моментом. Легко можно посчитать, сколько нужно времени, чтобы письмо дошло в Лондон. А если она не имела понятия, куда следует его доставить? И еще надо учесть то, что, кто бы его ни получил, не сообщил бы тебе сразу.

И да, у нее есть ребёнок, мальчик, и это в самом деле её дитя. Мадам сшила для неё два свободных платья и набор корсетов на разные сроки беременности. Естественно, нельзя утверждать наверняка, является ли Бенджамин отцом ребёнка. Она точно встречала Бена, или, возможно, Адама; фамилию Уоттисвейд она могла узнать от любого члена семьи. Но это не является доказательством брака или отцовства.

В общем, твоя предполагаемая невестка — довольно интересная женщина. Очевидно, что теперь наш путь лежит в Саванну, хотя тут могут потребоваться более тщательные поиски, поскольку мы не знаем имен друзей, у которых она поселилась, а если девушка действительно бедна, то новые наряды она покупать не будет.

Я надеюсь убедить Дотти, что ей не нужно со мной ехать. Она настроена очень решительно, но я вижу, как она тоскует по своему доктору-квакеру. И если наши поиски сильно затянутся... Я не подвергну её опасности, уверяю тебя.

Твой любящий брат,

Джон».


«Генерал сэр Генри Клинтон, Главнокомандующий войсками Северной Америки к полковнику, Его Светлости герцогу Пардлоу, командиру 46-го пехотного полка.

Сэр!

Настоящим вам приказано и предписано собрать и доукомплектовать ваши войска так, как вы считаете необходимым, а затем объединиться с подполковником Арчибальдом Кэмпбеллом для военного похода на город Саванна в колонии Джорджия с целью захватить его именем Его Величества.

Г. Клинтон».

***

ГАРОЛЬД, ГЕРЦОГ ПАРДЛОУ, почувствовал, как сжало грудь, и вызвал ординарца.

— Кофе, пожалуйста, — попросил он, и добавил, — Очень крепкий и быстро. И принеси бренди, пока кофе готовится.

### Глава 124. Вас выручат буквы Q, E и D[397]


Иллюстрация: @ANTLKVN. «Q.E.D.».

© перевод Пискарева Екатерина.

Конечно, нечего было и думать, чтобы продать Кларенса.

— Как считаешь, он тяжелей печатного станка? — поинтересовалась я, с сомнением глядя на мула.

Крохотная конюшня на заднем дворе в пожаре уцелела. И пусть Кларенс морщил нос и чихал, как только ветер поднимал клубы пепла с обгорелых остатков типографии, но, казалось, сильно его это не беспокоило.

— Думаю, намного, — почесав мулу лоб, Джейми провел рукой по длинному уху. — Как, по-твоему, у мулов бывает морская болезнь?

— Может ли их тошнить?

Я попыталась припомнить, видела ли я когда-нибудь не просто роняющих слюнявые комки пищи, а в самом деле испытывающих тошноту лошадь или мула, но в голову ничего не пришло.

— Не могу сказать, возможно ли такое в принципе, — ответил Джейми, подбирая жесткую щетку и поднимая ею клубы пыли над широкой серой спиной мула, — Но их точно не рвет... Нет.

— Тогда откуда ты узнаешь, что мула укачивает?

Сам Джейми тяжело страдал от морской болезни, и мне было интересно, что он собирается с этим делать, если мы и в самом деле отправимся морем: как и многое другое, акупунктурные иглы, которыми я обычно усмиряла его тошноту, погибли в огне.

Джейми язвительно взглянул на меня поверх спины Кларенса.

— Но ведь даже если я не блюю, ты же знаешь, что меня укачало?

— Ну, да, — мягко согласилась я. — Правда, ты не покрыт шерстью и умеешь разговаривать. Позеленев и покрывшись потом, ты валяешься, стеная и умоляя тебя пристрелить.

— Да. Пусть мул и не зеленеет, но он прекрасно может дать понять, что ему нехорошо. И уж, конечно, может заставить тебя желать ему смерти.

Он провел рукой вниз, по ноге Кларенса, чтобы взяться за его левое переднее копыто. Кларенс поднял копыто, а потом, передернув ушами, очень твердо поставил ногу точно туда, где за секунду до этого находилась нога Джейми.

— Впрочем, — обратился к мулу Джейми, — я могу устроить так, что всю дорогу до Саванны ты будешь тащить за собой свою тележку. Подумай об этом, ладно?

Он вышел из стойла, закрыв за собой ворота и дернул их, чтобы убедиться, что они заперты.

— Мистер Фрейзер! — окликнули Джейми с дальнего конца переулка.

Это был Джонас Филлипс, который, вероятно, шел домой обедать из зала собраний, где все еще вел ожесточенные споры Континентальный конгресс. В ответ Джейми помахал ему рукой и, кивнув мне, зашагал по переулку. Ожидая его возвращения, я принялась рассматривать кучу вещей, сваленную в другой половине конюшни.

Все небольшое пространство позади стойла Кларенса было заполнено тем, что соседи спасли из руин типографии. Все пропахло едкой гарью, но я думала, что кое-что можно было восстановить или продать.

Из-за письма миссис Белл нам пришлось пересмотреть наши планы на ближайшее будущее. Пожар полностью уничтожил печатный пресс. Металлические части все еще стоявшего здесь брошенного остова были перекручены так, что неуютно было даже думать, в какой мỳке умирал станок. Фергюс не плакал. Мне казалось, что после смерти Анри-Кристиана больше ничто не заставит его заплакать. Но каждый раз, проходя мимо развалин, Фергюс отводил взгляд.

С одной стороны, потеря станка была катастрофой, но с другой, это избавило нас от необходимости везти его куда бы то ни было...

Однако в этом-то и заключалась иная проблема: куда конкретно мы направлялись?

Джейми заверил, что мы едем домой, назад, в Ридж. Но был уже конец сентября. Даже если бы мы наскребли денег на оплату проезда такого количества людей (еще и Кларенса в придачу), и нам повезло бы, не утонув, улизнуть от английского сторожевого корабля... Нам пришлось бы расстаться с Фергюсом и Марсали в Уилмингтоне, предоставив им с детьми самостоятельно добираться до Саванны, а сами бы поднялись вверх по реке Кейп-Фир вглубь Северной Каролины. Я знала, что Джейми был против такого плана. Честно говоря, и я тоже.

Маленькое семейство уцелело, хотя, без сомнения, смерть Анри-Кристиана и пожар тяжело ранили каждого из них. И особенно глубоко — Джермейна.

Поменялось выражение его лица. Всегда печальный, мальчик даже двигался теперь иначе. Блеск его глаз, прежде всегда готовых к приключениям, потух. Словно ожидая внезапного удара, он ходил с опущенными плечами. И даже если иногда, на какое-то время он забывался, и к нему вновь возвращались его уверенная походка и манера разговора, налетал внезапный порыв воспоминаний, и мальчик вновь начинал ходить, пошатываясь.

Йен и Рейчел взяли на себя заботу о мальчике: не давая ему улизнуть, один или другой постоянно брали с собой помочь с покупками или сходить в лес на поиски подходящего топорища или древка для лука. Это помогало.

Если Фергюс отправится в Саванну за Бонни, — станком, принадлежавшим Джейми, — Марсали, озабоченная и занятая новой беременностью, будет поглощена трудностями переезда и необходимостью обживаться на новом месте. Фергюсу же предстоит погрузиться в новое дело и в знакомство с различными проявлениями местной политической жизни. Семья может легко упустить Джермейна, и тот пропадет.

Я размышляла: с кем поедет Дженни — с семейством Фергюса или с Йеном и Рейчел? Ее помощь пришлась бы Марсали кстати, но я помнила слова той и была с ними согласна: «Йен ее младший... Она так мало провела с ним времени». Так оно и было. Фактически, Йен уехал от матери в четырнадцать, и пока не стал совсем взрослым, оказавшись могавком, Дженни с сыном не встречалась. Я видела, как ее лицо озаряется слабым сиянием, когда она смотрит, как он ест или говорит.

Я слегка ткнула кулаком кучу вещей. Котел Марсали остался невредим, правда, закоптился. Несколько оловянных тарелок, одна из которых наполовину расплавилась (деревянные сгорели все) и стопка Библий, спасенная из передней комнаты какой-то благочестивой душой. На веревке поперек переулка висело выстиранное белье. Вся одежда, оказавшаяся там во время пожара, уцелела, хотя пара рубашек Фергюса и передников Джоани сильно опалило. На мой взгляд, после кипячения с льняным мылом вонь пожара исчезнет, но вряд ли кто-то будет опять носить эти вещи.

Покончив с сеном, Кларенс начал методично тереться лбом о верхнюю перекладину ворот, отчего та дергалась с глухим стуком.

— Зудит? — почесав его, я выглянула из конюшни.

Джейми все еще разговаривал с мистером Филлипсом в конце переулка, так что я продолжила свои изыскания.

Под кучей вымазанных копотью театральных пьес я обнаружила небольшие часы с боем, принадлежавшие Марсали. Они каким-то чудом уцелели. Конечно, часы остановились, но, когда я подняла их, раздался короткий мелодично заливистый «бом!», заставивший меня улыбнуться.

Возможно, это хорошее предзнаменование для нашего путешествия. И, в конце концов, даже если мы с Джейми (вместе с Рейчел с Йеном) и отправимся немедленно во Фрейзерс Ридж, нет никакой возможности добраться до Северной Каролины прежде, чем снег перекроет перевалы. В горах мы сможем оказаться не раньше марта.

Сжав часы в руке, я вздохнула, представляя себе весну в Ридже. Удачное время для приезда. Погода благоприятствует посадке растений и строительству. Я могу подождать.

Я услышала стук шагов Джейми по камням мостовой. Потом все стихло. Подойдя к открытым дверям конюшни, я увидела, как он остановился рядом с местом, где погиб Анри-Кристиан. Постояв с минуту неподвижно, Джейми перекрестился и повернулся.

Когда он заметил меня, его лицо посветлело, и, улыбаясь, он поднял небольшой кожаный мешок.

— Смотри, Сассенах!

— Что это?

— Один из мальчишек Филлипса нашел его, копаясь в мусоре, а потом отдал отцу. Подставляй руки.

Озадаченная, я сделала, как он просил. Джейми наклонил мешок, из которого хлынул поток удивительно тяжелых темно-серых кусочков свинца: полный набор шрифта... Прищурившись, я взяла один их них.

— Шрифт Кэзлон Инглиш Роман?

— Гораздо лучше, Сассенах.

Достав из кучки у меня в руке букву «Q», Джейми поскреб ногтем большого пальца по мягкому металлу. Показалось мягкое желтое сияние.

— Заначка Марсали.

— Боже, точно! Я совсем забыла о ней.

В разгар британской оккупации, когда Фергюс был вынужден покинуть дом, каждую ночь меняя место ночлега, чтобы избежать ареста, Марсали отлила из золота набор шрифта, а потом аккуратно затерла каждый знак топленым салом, сажей и чернилами. На случай, если ей с детьми придется спасаться бегством, она постоянно носила мешок под фартуком.

— Полагаю, как и Марсали, — улыбка Джейми чуть померкла, когда он вспомнил о причинах ее рассеянности. — Думаю, после отступления армии она спрятала мешок под кирпичами камина. Сэм Филлипс нашел его, когда они разбирали дымоход.

Джейми кивнул головой в сторону обугленного места, где раньше была типография. Завалившаяся внутрь стена повредила дымоход. Потом несколько человек разобрали его, аккуратно сложив кирпичи, большая часть которых осталась целой, и их можно было продать.

Аккуратно ссыпав шрифт обратно в мешок, я взглянула через плечо на Кларенса.

— Думаю, золотых дел мастер сможет сделать мне по-настоящему большие иглы для акупунктуры. Просто на всякий случай.

### Глава 125. Вечерний кальмар, блаженный кальмар[398]


Иллюстрация: @WoodPigeon. «Кальмар».

© перевод Пискарева Екатерина.

Чарлстон,

Королевская Колония Южная Каролина.


Тем вечером Лорд Джон и его племянница Доротея поужинали на берегу, в маленькой таверне, где подавали скромные кушанья за твердую цену. Заведение наполняли восхитительные ароматы запеченной рыбы, угрей в винном соусе и маленьких кальмаров, целиком обвалянных в кукурузной муке и зажаренных до хруста. Джон с удовольствием вдохнул запахи еды и, усадив Дотти на табурет, сел сам, наслаждаясь представившимся богатым выбором.

— В такие моменты, — обратился он к Дотти, — когда и в самом деле задумываешься над чудесной возможностью съесть все предложенное, мгновенно забываешь о том, что объем твоего желудка ограничен, и, следовательно, необходимость выбора, увы, неизбежна.

Дотти с легким подозрением огляделась. Но, вдохновленная дядиными словами, она сделала глубокий вдох. К остальным ароматам прибавился запах только что испеченного хлеба: служанка внесла огромный каравай и тарелку с маслом, на жирной поверхности которого в честь названия таверны был выдавлен четырехлистный клевер.

— Ох, пахнет чудесно! — лицо девушки просияло. — Пожалуйста, дайте мне немного. И стакан сидра.

Грей с удовольствием смотрел, как жадно она откусывает хлеб и вдыхает аромат сидра, который перебивал даже запах кальмаров. В конце концов Джон решил остановить свой выбор на них, а чтобы заполнить желудок без остатка, сопроводить их дюжиной только что открытых устриц. Дотти выбрала запеченного хека, но не ела, а только ковыряла его вилкой.

— Пока ты днем отдыхала, я сходил на пристань, — сказал лорд Джон, отламывая кусочек хлеба, чтобы смягчить вкус тертого хрена и уксуса от устриц. — Я порасспрашивал и нашел двух или трех владельцев небольших лодок, которые не против короткого путешествия в Саванну.

— Насколько короткого? — осторожно поинтересовалась Дотти.

— До Саванны чуть больше сотни миль по воде, — заметил Грей, небрежно, как он надеялся, пожимая плечами. — Возможно, пара дней при хорошем ветре и ясной погоде.

— Хмм.

Дотти с сомнением взглянула на окно таверны, закрытое ставнями, которые дрожали под порывами ветра с дождем.

— Дядя Джон, сейчас октябрь. Вряд ли можно угадать с погодой.

— Откуда ты знаешь? Мадам... Нельзя ли мне еще уксуса для кальмаров?

Жена трактирщика кивнула и поспешила выйти, а Джон повторил:

— Откуда ты знаешь?

— Сын нашей домовладелицы — рыбак. И муж ее был рыбаком. Он погиб в шторм... прошлым октябрем, — закончила она нежно, бросив оставшийся кусочек хлеба в рот.

— Такая педантичность и осторожность... Не похоже на тебя, Дотти, — заметил Грей, принимая бутылочку с уксусом у хозяйки и поливая соусом хрустящих кальмарчиков. — О, Боже, — он начал жевать. — Амброзия. Вот... попробуй.

Он наколол одного и протянул вилку племяннице.

— Да. Ну... — Дотти разглядывала предложенную вилку без особого энтузиазма. — А сколько надо времени, чтобы доехать туда по суше?

— Может, дня четыре... Или пять. Опять же, если погода будет хорошей.

Дотти вздохнула и, поднеся кальмара ко рту, замерла. Потом положила его в рот окончательно и начала жевать. Выражением лица она была похожа на римского гладиатора, нос к носу столкнувшегося на арене с крокодилом. Потом девушка побелела.

— Дотти!

Опрокинув стул, Грей подпрыгнул и успел подхватить девушку, когда она начала оседать на пол.

— Фу, — слабо произнесла она и, вырываясь у него из рук, бросилась к двери, стараясь сдержать рвоту.

Джон последовал за ней, успев подержать голову, пока Доротея расставалась с хлебом, сидром и наполовину пережеванным кальмаром.

— Мне так жаль, — сказала она через несколько секунд, когда Джон вернулся из таверны с кружкой и влажной тканью.

Завернувшись в плащ, Дотти прислонилась к самой укромной стене здания, а цвет ее кожи напоминал протухший пудинг на сале.

— Как же отвратительно.

— Не думай об этом, — любезно отозвался лорд Джон. — Время от времени это же случалось и с тремя твоими братьями Хотя, сдается мне, причина здесь в другом. И давно ты знаешь, что беременна?

— Наверняка я узнала об этом пять минут назад, — она громко сглотнула, по телу пробежала дрожь. — Боже мой, я никогда больше не буду есть кальмаров.

— А ты раньше их пробовала?

— Нет. Видеть их больше не хочу. Тьфу, во рту так противно.

Джон, у которого и вправду был опыт в такого рода делах, вручил ей кружку пива.

— Ополосни этим рот, — предложил он. — А потом допей остальное. Желудок успокоится.

Взглянув с сомнением на содержимое, девушка сделала, как велел дядя. Когда она опустила кружку, то по-прежнему оставалась бледной, но было видно, что ей лучше.

— Легче? Хорошо. Я полагаю, вряд ли ты хочешь вернуться в таверну? Ну конечно, нет. Дай мне расплатиться, и я провожу тебя домой.

В таверне Джон попросил упаковать недоеденный ужин с собой. Он так хотел есть, — просто умирал с голоду! — что был не прочь доесть жареных кальмаров остывшими. И пока они шли домой, он старался держать сверток с наветренной стороны.

— Ты и правда не знала? — спросил он с любопытством. — Мне всегда было интересно: некоторые женщины рассказывали, что они понимали сразу же, как беременели, тогда как от других я слышал, что, как бы это было ни удивительно, они оставались в неведении до самого момента родов.

Дотти рассмеялась. Холодный ветер вернул ей на щеки немного румянца, и Джон с облегчением отметил, что она повеселела.

— И много ли женщин обсуждало интимные подробности с тобой, дядя Джон? По-моему, это необычно.

— Кажется, я привлекаю необычных женщин, — немного печально согласился он. — А еще у меня такое выражение лица, что людям просто необходимо мне выговорится. В другую эпоху, возможно, я стал бы исповедником, если тут это слово подходит. Но вернемся к нашему разговору, — он взял племянницу за локоть, чтобы помочь обойти большую кучу конского навоза, — Теперь, когда ты знаешь... Что же нам со всем этим делать?

— Не думаю, что с этим надо делать что-то еще где-то месяцев восемь, — ответила она.

Джон взглянул на племянницу.

— Ты знаешь, о чем я. Сомневаюсь, что ты хочешь остаться в Чарльстоне до появления ребенка. Ты собираешься вернуться в Филадельфию? Или в Нью-Джерси? Или в каком там еще богом забытом месте сейчас находится Дэнзелл? Или надо все-таки заняться поездкой в Саванну, а потом остаться там на некоторое время? О.

Ему пришла в голову некая мысль, и взгляд стал серьезным.

— Не хочешь ли отправиться домой, Дотти? Имею в виду в Англию. К матери?

В начале у нее во взгляде не было ничего кроме замешательства, которое потом сменилось такой тоской, от которой у Джона защемило сердце. Девушка посмотрела в сторону, смаргивая слезы, но, когда она вновь повернулась к нему, голос ее не дрогнул.

— Нет, — переведя дыхание, ответила она. — Я хочу остаться с Дэнзеллом. Не говоря уже об остальном, — добавила она, силясь улыбнуться, — Он знает, как принимать роды. Уильям, его двоюродный брат, — акушер королевы, и какое-то время Дэнни у него учился.

— Что ж, это пригодится, — достаточно иронично согласился Грей.

Как-то раз, совершенно против своей воли, он сам лично принимал роды, и до сих пор ему снились об этом кошмары.

Если Дотти не желает возвращаться в Англию, это к лучшему. Он предложил это, не подумав, но теперь понял, что из всех вариантов путешествий морское было самым опасным. С тех пор, как Франция вступила в войну, риску подвергались все английские корабли.

— Однако, мне думается, нам следует отправиться в Саванну, — произнесла Дотти. — Я имею в виду: мы так близко... И если жена Бена там... Наверное, ей может потребоваться наша помощь...

— Да, — неохотно согласился Грей.

Это был семейный долг. И, в конце концов, если только на ближайшие восемь месяцев он не обзаведется жильем в Чарльстоне, то Дотти придется куда-то поехать. Тем не менее... мысль о том, что она будет рожать здесь, а ему придется искать акушерку и кормилицу... а потом им с ребенком нужно будет отправиться в путь...

— Нет, — продолжил он тверже. — Если Амарантус вообще существует, придется ей еще какое-то время выкручиваться самой. Я везу тебя назад, в Нью-Йорк.

### Глава 126. План Оглторпа


Иллюстрация: Острая Елена. «Медовый Спас».

© перевод Фадеева Елена.

Конец ноября


Саванна, в отличие от большинства американских городов, была тщательно спланирована своим основателем, человеком по имени Оглторп[399]. Я узнала это от миссис Лэндрам, женщины, у которой мы снимали комнату. Она объяснила мне, что город построен в соответствии с «планом Оглторпа». Это было сказано напыщенным тоном, ибо миссис Лэндрам являлась родственницей вышеупомянутого Оглторпа и очень гордилась и городом, и его совершенной застройкой.

План предусматривал шесть районов: в каждом районе было по четыре деловых и четыре жилых квартала, расположенных вокруг открытой площади. Все кварталы состояли из десяти домов или так называемой десятины, и мужчины одного квартала вместе готовились к службе в народном ополчении.

— Хотя теперь это не так важно, как раньше, — объяснила мне миссис Лэндрам. — Индейцы по‑прежнему докучают нам в отдаленных районах, но в город они не совались уже много лет.

Индейцы сейчас казались меньшим из зол, но, поскольку миссис Лэндрам, похоже, совсем не переживала по поводу войны с британцами, я не стала поднимать эту тему. Из ее слов было ясно, что не только семья, но и все ее знакомые были лоялистами, и потому она воспринимала ситуацию как должное и не сомневалась, что досадные неприятности вроде «восстания, как они предпочитают его называть!» вскоре закончатся, и мы сможем снова покупать чай по приемлемой цене.

С моей точки зрения, самое интересное в плане мистера Оглторпа, — а в ходе беседы мне стало известно, что он основал не только Саванну, но и всю колонию Джорджия, — заключалось в том, что каждому дому в десятине полагался участок в одну милю за городом и пять акров под огород в его пределах.

— Неужели, — сказала я, и мои руки прямо-таки зачесались при мысли о земле. — Э-э... а что вы сажаете?

Результатом этого разговора (и многих подобных ему) было то, что я договорилась помогать миссис Лэндрам ухаживать за огородом, а она в обмен на это поделится с нами частью «зеленушки» (именно этим странным словцом она называла овощи вроде капусты и репы), бобов и сушеной кукурузы, а также выделит мне небольшой участок земли, где я могла бы выращивать лекарственные травы.

Вторым следствием этого дружеского общения стало то, что Рейчел и Йен, чья комната находилась под нашей, стали называть своего будущего ребенка Оглторпом, хотя в присутствии миссис Лэндрам это имя из вежливости сокращалось до «Огги».

А третьим, самым важным итогом дружбы с миссис Лэндрам стало то, что я вновь стала лечить.

Мы прожили в Саванне уже несколько недель, когда однажды днем к нам в комнату заглянула миссис Лэндрам и поинтересовалась, не знаю ли я средства от зубной боли, раз так хорошо разбираюсь в травах.

— Пожалуй, знаю, — ответила я, украдкой бросив взгляд на свой медицинский саквояж, который с момента нашего приезда пылился под кроватью. — А о чьем зубе идет речь?

Зуб принадлежал джентльмену по имени Мёрфи из городского района Эллис, в котором жили и мы сами. Я говорю «принадлежал», потому что я вытащила сломанный и инфицированный передний коренной зуб из челюсти мистера Мёрфи прежде, чем мужчина успел произнести «Джек Робинсон», хотя ему было так больно, что он едва мог вспомнить свое собственное имя, не говоря уже о Джеке.

Мистер Мёрфи был чрезвычайно благодарен за избавление от боли. К тому же он оказался владельцем крошечной пустующей лавки на другой стороне площади Эллис. Дощечку с надписью «УДАЛЕНИЕ ЗУБОВ» я раздобыла в мгновение ока. И вот, спустя всего сутки после того, как разместила вывеску, я с гордостью выкладывала всё, заработанное мной, на кухонный стол (на котором я обычно разбирала травы, и который также служил рабочим местом Джейми, поскольку стоял в самом центре нашей единственной комнаты).

— Молодец, Сассенах!

Джейми взял маленькую баночку меда, полученную в виде оплаты за удаление зуба мудрости с затрудненным прорезыванием. Джейми обожал мед. Я также получила два больших крапчатых индюшачьих яйца (одно из них занимало всю мою ладонь), буханку довольно свежего хлеба на закваске, шесть пенсов и маленькую серебряную испанскую монетку.

— Думаю, ты вполне могла бы сама обеспечивать семью, a nighean.

Джейми обмакнул палец в мед и облизнул его, прежде чем я успела запротестовать.

— Мы с Йеном и Фергюсом можем уйти на покой и жить как праздные джентльмены.

— Отлично. Ты можешь начать с приготовления ужина, — сказала я, потягиваясь.

Корсет служил хорошей поддержкой телу в течение долгого рабочего дня, однако мне не терпелось поскорее снять его, поужинать и прилечь. Причем, сделать это быстро и именно в такой последовательности.

— Разумеется, Сассенах.

Эффектным жестом он вытащил из-за пояса нож, отрезал кусок хлеба, полил его медом и протянул мне.

— Держи.

Я бросила на мужа неодобрительный взгляд, но все же впилась зубами в сделанный им бутерброд. Сладость наполнила мой рот, одновременно заставив кровь быстрее бежать по венам, а вкус меда напомнил мне о солнечном свете и цветах. Я издала стон блаженства.

— Что ты сказала, Сассенах?

Джейми деловито намазывал маслом еще один кусок.

— Я сказала: «Молодец», — ответила я и взяла горшочек с медом. — Мы еще сделаем из тебя повара.

***

ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ЖИЛЬЯ и питания были улажены, так что настало время забрать Бонни. Джейми нашел семью Беллов, и спустя три недели после нашего приезда в Саванну они с Фергюсом наскребли достаточно денег, чтобы нанять повозку и еще одного мула из платной конюшни, в которой содержался Кларенс. Утром мы встретились с Ричардом Беллом и все вместе отправились на ферму некоего Закари Симпсона, фермера, который приютил Бонни.

Мистер Симпсон убрал остатки сена и с видом фокусника, извлекающего кролика из шляпы, стянул с печатного станка холстину. Судя по реакции трех из четырех его зрителей, можно было подумать, что это действительно фокус: Джейми и Фергюс громко ахнули, а Ричард Белл довольно загудел. Прикусив губу, я попыталась не рассмеяться, но сомневаюсь, что в этот момент они бы что-то заметили, даже катайся я по полу от смеха.

— Nom de Dieu[400], — произнес Фергюс, благоговейно протягивая руку. — Она прекрасна.

— Лучшая из всех, что я когда-либо видел, — согласился мистер Белл, явно разрываясь между почтением и сожалением.

— Да. — Джейми порозовел от удовольствия, явно стараясь сдерживать эмоции. — Да. Она красавица, правда?

Вероятно, «она» и правда была хороша... на взгляд знатока печатных станков, коим я не являлась. И все же я испытывала некоторую симпатию к Бонни: мы ведь уже встречались раньше, в Эдинбурге. Джейми как раз смазывал какую-то часть ее механизма, когда я вернулась к нему спустя двадцать лет, и она была свидетелем нашего воссоединения.

Кроме того, Бонни с достойной похвалы стойкостью выдержала все тяготы разборки и сборки, морского путешествия и многомесячного заточения в сарае. Бледное зимнее солнце светило сквозь щель в стене сарая, придавая деревянным частям машины мрачный гордый блеск, а ее металл, насколько я могла судить, был совершенно не тронут ржавчиной.

— Молодчина, — сказала я, слегка погладив Бонни.

Мистер Симпсон скромно принимал аплодисменты собравшихся за то, что сохранил Бонни, а я, решив, что на погрузку печатного станка уйдет еще некоторое время, пошла обратно к фермерскому дому. Я заметила, что во дворе копошатся куры, и надеялась купить свежих яиц.

Благодаря заначке Марсали вкупе с молитвами Дженни святой Бригитте, покровительнице морей, и скромной помощью моих акупунктурных игл (Кларенс, к счастью, хорошо перенес плавание), мы благополучно добрались до Саванны, но на жилье для десяти человек и аренду помещения для небольшой типографии ушло все золото печатных литер Кэзлон Инглиш Роман и деньги, выплаченные Фергюсу по страховке за сгоревший дом.

Поскольку мы остро нуждались в деньгах, Йен и Джейми нашли работу в одном из складов на берегу реки. Мудрый выбор, как оказалось: в дополнение к их плате и периодически перепадавшим им поврежденным бочонкам соленой рыбы или галет, пребывание в доках целый день позволяло им первыми покупать товар у рыбаков, приходящих со своим уловом, — и по самой низкой цене. Так что нам не грозили ни голод, ни цинга — климат был настолько мягким, что даже в конце ноября здесь росло много зелени, но я уже порядком устала от риса, рыбы и зимней листовой капусты. Вот бы сейчас яичницы... по возможности, со свежим сливочным маслом...

На ферму я приехала подготовленная: с несколькими пакетиками булавок и мешочком соли для обмена, так что я выторговала у миссис Симпсон корзинку яиц и маленький горшочек масла, и мы уселись на заднем крыльце и потягивали пиво еще до того, как мужчины вытащили Бонни из сарая.

— Какие у вас необычайные курочки, — сказала я, подавляя легкую отрыжку.

Пиво собственного производства миссис Симпсон было вкусным, но крепким.

Курочки, о которых шла речь, и впрямь выглядели необычными: казалось, у них не было ног, и они с веселой невозмутимостью носились по двору и клевали кукурузу прямо на своих задних точках.

— О, да, — с гордостью кивнула миссис Симпсон. — Моя мать привезла этих... ну, вернее, их прапрабабушек... с собой из Шотландии, тридцать лет назад. «Криперы-ползунки», как она их всегда называла, но у них есть название. Шотландские дампи или что-то вроде этого, как мне сказал один джентльмен из Глазго.

— Вполне им подходит, — сказала я, делая еще один глоток пива и разглядывая кур.

Ноги у них все же были, правда, очень короткие.

— Я выращиваю их для продажи, — услужливо добавила миссис Симпсон. — Если вам нужна хорошая курочка, может быть, вы захотите приобрести себе парочку.

— Я бы с удовольствием, — сказала я задумчиво.

Рисовые поля и карликовые пальмы Саванны казались бесконечно далекими от чистого бодрящего воздуха Фрейзерс-Риджа... но мы, по крайней мере, были на юге. А когда наступит март и установится хорошая погода для путешествий, Марсали и Фергюс как следует устроятся, то мы сможем отправиться в Северную Каролину.

— Может, через несколько месяцев...

Я добавила шотландских дампи к своему списку, который мысленно составляла, и вернулась к пиву.

Мужчины погрузили печатный станок на телегу, накрыли холстиной и снова обложили соломой, и теперь, перед обратной дорогой, тоже зашли в дом, чтобы подкрепиться заслуженным угощением.

Мы уютно уселись за выскобленным кухонным столом миссис Симпсон, попивали пиво, закусывая его соленой редиской. Взволнованные Джейми и Фергюс сияли от удовольствия, и выражение их лиц согревало меня больше, чем пиво. Бедный Ричард Белл изо всех сил старался быть великодушным и разделять их радость, но было очевидно, что он слаб — как телом, так и духом.

Наше с ним знакомство состоялось всего несколько дней назад, да и то было коротким и не настолько близким, чтобы попросить его раздеться и позволить мне прощупать его печень, однако я почти не сомневалась, что рецидивы его «лихорадки», о которой писала миссис Белл, были не чем иным, как малярией. Я не могла сказать этого наверняка, не изучив его кровяные клетки под микроскопом (и одному Богу известно, как скоро мне удастся обзавестись им), но я повидала достаточно людей, страдающих «четырёхдневной малярией» или «трехдневной лихорадкой», чтобы не испытывать сомнений.

К счастью, среди множества трав и лекарств, которые я привезла с собой, у меня имелся небольшой запас коры хинного дерева. Это не излечило бы мистера Белла совсем, но я могла бы, если повезет, купировать наиболее тяжелые приступы и облегчить некоторые симптомы. Размышления об этом внезапно напомнили мне о Лиззи Вемисс. Приехав в Америку в качестве служанки Брианны по контракту, она тоже подхватила малярию от прибрежных комаров. Мне удавалось довольно хорошо держать ее болезнь под контролем, но как она справлялась в мое отсутствие?

— Простите, что вы сказали?

Мое внимание снова вернулось к разговору, но прежде, чем ответить, я добавила в свой мысленный список еще один пункт: «ПОБОЛЬШЕ хины».

### Глава 127. Санитарно-технические работы


Иллюстрация: Леонардо да Винчи. «Анатомический этюд».

© перевод Пискарева Екатерина.

Как и при прокладке канализации, занимаясь медициной, быстро привыкаешь не брать пальцы в рот. Еще до того, как новая пациентка вошла, я, учуяв ее приближение, потянулась к банке с жидким мылом и бутылке спирта-сырца. И как только я ее увидела, сразу поняла, в чем дело.

В действительности пришли две женщины: одна — высокая, представительная, хорошо одетая — и даже в шляпке вместо обычного чепца; другая — маленькая худощавая девочка. Лет ей могло быть и двенадцать, и двадцать. Она была что называется «мулаткой»: наполовину черной, наполовину белой — с кожей цвета кофе с молоком и негроидными чертами лица. Нижнюю границу возраста в двенадцать лет я установила только потому, что над корсетом отчетливо выделялась грудь. Одета она была просто, но аккуратно: в платье из голубого гринсбона. Однако разило от нее, как из открытой канализационной трубы.

Высокая женщина остановилась, задумчиво разглядывая меня.

— Вы врач-женщина? — поинтересовалась она почти обвиняющим тоном.

— Да, я доктор Фрейзер, — спокойно ответила я. — А вы?..

Смутившись, женщина вспыхнула и посмотрела на меня с большим сомнением. Но, собравшись с духом после неловкой паузы, она коротко кивнула.

— Я — Сара Брэдшоу. Миссис Филип Брэдшоу.

— Приятно познакомиться. А ваша... спутница?

Кивком головы я указала на девушку. Сутулясь и низко опустив голову, она стояла, уставившись в землю. Мне было слышно, как что-то тихо капает. Девушка переступила, будто пытаясь сжать ноги вместе, а потом поморщилась, когда ей это удалось.

— Это Софрония. Одна из рабынь моего мужа.

Губы миссис Брэдшоу сжались и вытянулись в нитку. Судя по морщинам вокруг рта, подобное движение она совершала регулярно.

— Она... дело в том, что... я полагаю, возможно...

Ее достаточно невыразительное лицо густо покраснело. Миссис Брэдшоу никак не могла собраться c духом, чтобы рассказать о проблеме.

— Я знаю, что случилось, — помогла я преодолеть неловкость.

Обогнув стол, я взяла Софронию за руку — маленькую, с очень загрубелой кожей, но с чистыми ногтями. Значит, Софрония была домашней рабыней.

— Что произошло с ребенком? — осторожно поинтересовалась я.

Девочка быстро испуганно всхлипнула и искоса взглянула на миссис Брэдшоу, которая, не разжимая губ, коротко кивнула в ответ.

— Он умер внутри, — девочка говорила так тихо, что даже на расстоянии вытянутой руки я ее едва слышала. — Его вытащили по кусочкам.

Скорее всего, этим ей спасли жизнь, но состояние здоровья определенно ухудшилось.

Несмотря на зловоние, я глубоко вздохнула, стараясь не давать воли чувствам.

— Мне надо осмотреть Софронию, миссис Брэдшоу. Если у вас есть еще дела, то, может быть, вам пойти и заняться ими?

В ответ женщина лишь недовольно хмыкнула, чуть приоткрыв рот. Было совершенно очевидно, что ей хотелось бы бросить эту девочку здесь и никогда больше не возвращаться. Но также ясно было, как она боялась того, чтό эта рабыня могла рассказать, оставшись со мной наедине.

— Ребенок был от вашего мужа? — задала я вопрос в лоб.

У меня не было времени ходить вокруг да около. Из бедной девочки, готовой умереть со стыда, на пол сочилась моча и фекальные массы.

Не знаю, хотелось ли умереть миссис Брэдшоу, но волновалась она почти также сильно, как и Софрония. Потрясенная моей прямотой, женщина побелела, потом ее лицо вновь вспыхнуло. Повернувшись на каблуках, она вышла, громко хлопнув дверью.

— Будем считать, что да, — сказала я в сторону двери и, ободряюще улыбаясь, повернулась к девочке. — Иди сюда, дорогая. Давай-ка посмотрим, что у тебя случилось.

Свищей было два: пузырно-влагалищный и прямокишечно-влагалищный. С первой же секунды я догадалась об этом. Я только не знала, как велики они были и как далеко в вагинальном канале они находились. Свищ — это проход между частями тела, которые никогда не должны сообщаться, и, если говорить просто, это очень плохо.

В двадцатом веке в цивилизованных странах это явление встречается не часто, но не настолько редко, как можно было бы себе представить. В бостонской клинике, где раз в неделю я вела прием городской бедноты, мне несколько раз попадались подобные случаи. Девушки, слишком юные, чтобы серьезно задумываться о последствиях секса с противоположным полом, беременели до того, как их тела достаточно созревали. Некоторые из пациенток занимались проституцией. Другие — просто оказались не в том месте и не в то время. Как Софрония.

Доношенный ребенок, который не может быть рожден естественным путем, во время бесплодных родов сутки напролет бьет головой по тканям таза, мочевому пузырю, влагалищу и кишечнику. В конце концов ткани источаются и рвутся, а между мочеиспускательным каналом и влагалищем или между влагалищем и задним проходом возникает рваное отверстие, позволяя отходам жизнедеятельности свободно истекать по влагалищу.

Ситуация — не так чтобы вопрос жизни и смерти, но отталкивающая, неконтролируемая и крайне неловкая. Внутренняя поверхность бедер Софронии была воспаленной, отекшей, покрытой пятнами красного цвета, рыхлой от постоянного воздействия влаги и раздраженной каловой слизью. «Напоминает постоянные опрелости», — подумала я, подавляя подсознательное желание найти мистера Брэдшоу и понаставить ему свищей тупым зондом.

Пока я осматривала Софронию, я успокаивающе разговаривала с ней. Через короткое время, хоть и шепотом, но девочка начала отвечать мне. Софронии было тринадцать. Да, мистер Брэдшоу спал с ней. Она не противилась. Он говорил, что жена плохо обращается с ним. Так оно и было — все рабы знали об этом. Мистер Брэдшоу хорошо относился к ней, по-доброму, и когда она поняла, что беременна, он перевел ее из прачечной на кухню, где хорошо кормили и не приходилось надрываться с тяжелым бельем.

— Он горевал, — сказала она тихо, глядя в потолок, пока я стирала нечистоты, тонкой струйкой стекавшие у нее между ног. — Когда ребенок умер. Он плакал.

— Неужели, — я надеялась, что мой голос бесстрастен.

Сложив чистое полотенце, я прижала его Софронии между ног, бросив прежнее, грязное, в амбулаторное ведро, наполненное смесью воды и уксуса.

— Когда... как давно умер ребенок?

Девушка свела брови, но юная чистая кожа на лбу лишь немного сморщилась. Мне стало интересно: умеет ли рабыня считать?

— Незадолго до того, как делали колбасу, — неуверенно ответила она.

— Значит, осенью?

— Да, мэм.

А уже была середина декабря. Я сполоснула водой и капнула немного мыла на испачканные ладони. «Обязательно надо обзавестись щеткой для ногтей», — подумала я.

Вернувшаяся миссис Брэдшоу не зашла в амбулаторию. На занавесках, закрывавших выходящее на улицу окно, был отчетливо виден ее силуэт: изящные перья шляпки торчали, будто хохолок.

Я притопнула в задумчивости, потом встряхнулась, приходя в себя, и пошла открывать дверь.

— Возможно, у меня получится помочь ей, — без предисловий сказала я, испугав женщину.

— Как?

Она моргнула. Мои слова застали ее врасплох: открытое лицо было озабоченным, но мỳка из ее взгляда исчезла.

— Зайдите, — пригласила я. — Холодно стоять на ветру.

И провела женщину внутрь, положив руку на спину. Она была очень худой, даже сквозь корсет и платье чувствовался каждый позвонок.

Сложив руки на коленях, Софрония сидела на столе. Когда вошла ее хозяйка, девочка вновь уставилась в пол, опустив голову.

Как можно доступнее я объяснила суть проблемы. Ни одна из них не имела никакого представления о внутреннем строении тела: для них все сводилось к набору дырок. Тем не менее, мне удалось четко донести свою точку зрения на проблему в целом.

— Известно ли вам, что края раны можно сшить, чтобы удержать их вместе, пока сама рана заживает? — терпеливо объясняла я. — Ситуация очень похожа на эту, но дело осложняется тем, что раны находятся внутри тела, а ткани там очень тонкие и скользкие. Исправить все будет очень сложно. Я не уверена, что у меня получится, хотя попробовать стóит.

Так и было — за исключением одного «но». В конце девятнадцатого века врач по имени Дж. Марион Симс практически изобрел целый раздел гинекологической хирургии именно для того, чтобы решить конкретно эту проблему. У него ушли годы на совершенствование техники, и, зная эти приемы, много раз я проводила подобную процедуру. Подвох был в том, что для успешной операции необходима хорошая, полноценная анестезия. Лауданум или виски подходили для более простых и быстрых операций, но при такой кропотливой, как эта, пациент должен быть без сознания и полностью обездвижен. Мне требовался эфир.

Я понятия не имела, как получить эфир в маленьком съемном домике, где живет большое количество народа. Мне совершенно не хотелось рисковать их жизнями. Я обливалась холодным пόтом при мысли о том, чтό легко воспламеняемый эфир мог сделать (и уже сделал однажды). Но видя, как на лицах обеих женщин засветилась слабая надежда, я решила получить эфир.

Я выдала Софронии баночку мази с пчелиным воском для кожи на бедрах и велела обеим приходить через неделю. Тогда станет ясно, насколько эта операция возможна. Я проводила их до дверей, и когда они дошли до конца улицы, миссис Брэдшоу, поддавшись чувствам, протянула руку и успокаивающе погладила Софронию по плечу.

Глубоко вздохнув, я решила, что найду выход. Повернувшись, чтобы зайти в дом, я, бросив взгляд на другой конец улицы, увидела высокого молодого человека, чья худощавая долговязая фигура показалась мне до боли знакомой. Я моргнула, и в памяти он мгновенно оказался одетым в красное.

— Уильям! — крикнула я и, подобрав юбки, кинулась за ним вслед.

***

ВНАЧАЛЕ ОН НЕ услышал меня, и я засомневалась, — хоть и не слишком. Контур головы и плеч, этот широкий, уверенный шаг... Молодой человек был тоньше Джейми, с темно-каштановыми, а не рыжими волосами, но фигурой точно пошел в отца. Как и темно-синим цветом глаз, которые широко раскрылись от удивления, когда, наконец, услышав меня, он обернулся.

— Матушка Кл... — он осекся, лицо закаменело, но я протянула руку и взяла его большую ладонь своей (сильно надеясь, что смыла всю слизь).

— Уильям, — чуть запыхавшись, я улыбнулась ему. — Ты можешь звать меня, как угодно, но я была и остаюсь для тебя той же, кем и была.

От этих слов его суровый взгляд немного смягчился, и он неловко кивнул мне.

— Наверное, мне следует называть вас миссис Фрейзер, не так ли? — пусть мягко, но он убрал руку. — Как вы здесь оказались?

— Я хотела бы спросить тебя о том же... и поводов для этого вопроса у меня гораздо больше. Где твой мундир?

— Я вышел в отставку, — немного натянуто пояснил Уильям. — Не вижу особого смысла оставаться на службе при сложившихся обстоятельствах. К тому же, мои нынешние дела требуют несколько большей свободы передвижения, чем, если бы я был одним из адъютантов при сэре Генри.

— Может быть, пойдем и выпьем вместе чего-нибудь согревающего? Заодно расскажешь, чем ты сейчас занимаешься.

Я выскочила без плаща, и прохладный ветер пробирал сильнее, чем хотелось бы.

— Я...

Нахмурившись, Уильям осекся, потом задумчиво посмотрел на меня и потер пальцем по длинной прямой переносице — точно также делал и Джейми, когда собирался с мыслями. И так же, как и Джейми, Вилли опустил руку и резко кивнул, будто решившись.

— Ладно, — грубовато сказал он. — По правде говоря, дело мое может касаться и вас... в какой-то степени.

Через пять минут мы пили горячий сидр, приправленный большим количеством корицы и мускатного ореха, в таверне неподалеку от площади Эллис. Саванна, хвала Господу, не похожа на Филадельфию: зима здесь не такая противная. Но день был холодным и ветреным, так что оловянная кружка приятно согревала мне руки.

— Итак, что привело тебя сюда, Вилли? Или мне теперь следует называть тебя «Уильям»?

— Уильям, пожалуйста, — сухим тоном попросил он. — Сейчас мне кажется, что только это имя принадлежит мне по праву. Хочется сберечь те остатки достоинства, что у меня остались.

— Ммм, — пробормотала я нечленораздельно. — Хорошо, значит, Уильям.

— Что же до дела, которым я занимаюсь...

Коротко вздохнув, он потер меж бровей костяшками пальцев и рассказал о кузене Бене, его жене и ребенке, потом — о Денисе Рэндалле, а в заключении — о капитане Иезекииле Ричардсоне. Услышав это имя, я выпрямилась.

Уильям заметил мою реакцию и, скривившись, кивнул.

— Именно это я и подразумевал, говоря, что мое дело может касаться и вас. Па... Лорд Джон сказал, что именно угрозы Ричардсона арестовать вас за шпионаж вынудили его... ммм... жениться на вас, — парень немного покраснел.

— Да, так и было, — подтвердила я, стараясь не вспоминать о случившемся.

На самом деле в памяти всплывали лишь обрывки тех пустых чудовищных дней, когда я считала, что Джейми умер. Правда, одним из таких обрывков было яркое воспоминание, как в гостиной дома №17 с букетом белых роз в руках стою я. Рядом со мной — Джон, перед нами — военный капеллан с книгой, а по другую руку от Джона в мундире капитана с сияющим горжетом, торжественный и прекрасный, высится Уильям, до того похожий на Джейми, что на одну головокружительную секунду я подумала, будто это явился его призрак. Не в силах решить: то ли упасть в обморок, то ли с криком выбежать из комнаты, я просто замерла, пока, зашептав на ухо, Джон не толкнул меня слегка локтем, и, проговорив «Согласна», я рухнула без чувств на оттоманку, выронив из рук цветы.

Углубившись в воспоминания, я пропустила то, что говорил Уильям и тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Я ищу его последние три месяца, — рассказывал он, поставив чашку и вытерев рот тыльной стороной ладони. — Но этот подлец неуловим. И по правде говоря, я вообще не имею понятия, в Саванне ли он. Однако последнее место, где его видели — Чарльстон, откуда три недели назад он отправился на юг. Сейчас все, что мне известно о нем, — что он мчится во Флориду, если уже не сел на корабль до Англии. С другой стороны... Амарантус здесь, — ну или по крайней мере, я так думаю. Кажется, Ричардсон крайне заинтересован в семье Греев и их связях, так что, возможно... Кстати, вам лично знаком Денис Рэндалл?

Он внимательно разглядывал меня поверх кружки. Развеселившись и разозлившись одновременно, я поняла, что, неожиданно назвав это имя, Уильям пытался застать меня врасплох и выяснить, не являюсь ли я соучастницей.

«Ах ты, негодник!» — подумала я, и веселье взяло верх. — Подучись-ка немного, прежде чем проворачивать подобные вещи, дружок».

Я и правда знала кое-что о Денисе Рэндалле, чего, конечно же, не знал Уильям (а, возможно, и самому Денису Рэндаллу было о себе неизвестно), но это была не та информация, которая могла бы пролить свет на мотивы и местонахождение Иезекииля Ричардсона.

— Никогда с ним не встречалась, — абсолютно честно ответила я и протянула служанке кружку за новой порцией сидра. — Я знавала его мать, Мэри Хокинс. Мы встречались с ней в Париже. Чудесная милая девушка, но мне ничего не было известно о ней последние... тридцать... да нет, тридцать четыре года. Судя по тому, что ты рассказываешь, она вышла замуж за мистера Айзекса... Ты говорил, он торговец из евреев?

— Да. Так говорил и Рэндалл... Не думаю, что он бы стал врать об этом.

— Я тоже. Но ты уверен... — и тут же поправилась. — Ты полагаешь, что работавшие до сих пор вместе Денис Рэндалл и Иезекииль Ричардсон более не сотрудничают?

Уильям нетерпеливо дернул плечами.

— Насколько мне известно. Я не видел Рэндалла с того момента, как он предупредил меня о Ричардсоне, но и того я тоже больше не видел.

Я чувствовала, как растет в нем желание встать и уйти. Он слегка барабанил пальцами по столу, который, в свою очередь, подрагивал от того, что он постукивал по нему ногой.

— Где ты остановился, Уильям? — повинуясь порыву, спросила я, перед тем, как он ушел. - На случай... На случай, если я увижу Ричардсона. Или вдруг узнаю что-нибудь об Амарантус. Я врач. У меня бывает много народа, и все разговаривают с доктором.

Уильям помедлил, но потом опять пожал плечами, в этот раз почти незаметно.

— Я снимаю комнату у Хендри, на Ривер-стрит.

Он поднялся, бросив несколько монет на стол, и протянул мне руку, чтобы помочь встать.

— Мы живем у Лэндрам, в одном квартале от городского рынка, — внезапно сказала я, поднимаясь. — Если захочешь зайти. Или тебе понадобится помощь. Просто на всякий случай.

Его лицо тут же утратило всякое выражение, хотя глаза горели, будто пылающие спички. Я вздрогнула: слишком хорошо я знала, чтό творится в душе, скрытой за таким фасадом.

— Вряд ли, миссис Фрейзер, — вежливо ответил Уильям и ушел, быстро поцеловав мне руку на прощанье.

### Глава 128. Охота на лягушек


Иллюстрация: Майер Билл. «Охотник».

© перевод Коровина Юлия.

22 декабря 1778 г.


Крепко ухватив Джермейна за шиворот, Джейми другой рукой поманил державшего факел Йена.

— Сначала осмотрись, ага? — прошептал Джейми внуку, кивнув подбородком в сторону болотистой отмели, мерцающей в темноте.

На блестящей поверхности тут и там проступали высокие — по пояс — заросли спартины и более мелкие пятачки ярко-зеленого в свете факелов ситника.

Однако место было глубокое, с двумя или тремя холмиками, которые жители Саванны называли «гамаками», явно имея в виду «бугорки»[401]. На островках росли деревья — что-то типа восковицы, а еще кусты чайного падуба; растения эти выглядели колючими, — как и все остальное на болоте, кроме разве что лягушек да рыб.

Водились на болоте и другие утыканными шипами обитатели; некоторые их них умели передвигаться и были из тех существ, встреча с которыми не предвещала ничего хорошего. Джермейн послушно всматривался в темноту, вцепившись в высоко поднятую и готовую к броску острогу. Чувствовалось, как мальчик дрожит: отчасти от холода, но главным образом, как подумалось Джейми, от возбуждения.

Внезапно поверхность воды вспороло движение, и Джермейн с пронзительным воплем бросился вперед и метнул острогу.

Маленькое копье едва не пронзило водяного щитомордника; разгневанная змеюка ринулась на парнишку из воды, раскрыв злобную белую пасть.

С громкими криками Фергюс и Джейми схватили Джермейна за руки и оттащили его по грязи назад.

К счастью, змея, раздраженно извиваясь, уплыла по своим делам. Йен, стоявший вне досягаемости ее броска, хохотал.

— Думаешь, это смешно, да? — Джермейн насупился, пытаясь скрыть дрожь.

— Ага, — заверил его дядя. — Но было бы еще веселей, если бы тебя слопал аллигатор. Видишь, вон там?

Йен поднял факел и указал в сторону: в десяти футах между ними и ближайшим «гамаком» по воде пробежала рябь. Джермейн неуверенно нахмурился, потом повернул голову к деду.

— Это аллигатор? Откуда ты знаешь?

— Он самый, — сказал Джейми.

После встречи с щитомордником его собственное сердце бешено колотилось. Змеи приводили его в ужас, а вот аллигаторов он не боялся. Опасался — да. Но не боялся.

— Видишь, как водяная рябь идет от того островка?

— Да, — Джермейн покосился на воду. — Ну и что?

— Эти волны движутся к нам сбоку. А вот те, которые показал Йен, приближаются под прямым углом — точно на нас.

Так и было, хоть и медленно.

— А аллигатор хорош на вкус? — спросил Фергюс, задумчиво глядя на волны. — В нем гораздо больше мяса, чем в лягушке, n’est-ce pas?[402]

— Да, мяса в нем больше, и оно вкусное. — Йен слегка передвинулся, оценивая расстояние. — Но убить такого острогой не получится. Жаль я не взял с собой лук.

— Может, нам... переместиться куда-нибудь? — нерешительно спросил Джермейн.

— Нет, сначала посмотрим, насколько он большой, — ответил одетый в набедренную повязку Йен, пальцами притронувшись к большому ножу на поясе.

Стоя по середину икры в илистой воде, он напоминал цаплю: голые ноги были такими же длинными и крепкими.

Все четверо с величайшей сосредоточенностью наблюдали за тем, как рябь набегает, замирает и медленно приближается еще немного.

— Йен, их ослепляет свет? — тихо спросил Джейми.

Лягушек ослеплял: в мешке уже лежали около двух дюжин лягушек-быков, застигнутых врасплох в воде и убитых прежде, чем они поняли, откуда прилетел удар.

— Вряд ли, — прошептал в ответ Йен. — Но я никогда раньше на аллигаторов не охотился.

В воде вдруг что-то блеснуло, пробежали мелкие волны, и вспыхнули два маленьких горящих шара — глаза демона.

— A Dhia![403] — воскликнул Джейми, и его пальцы сами собой сложились в знак, ограждающий от зла.

Неуклюже перекрестившись своим крюком, Фергюс оттащил Джермейна еще дальше назад. Даже Йен, казалось, немного оторопел: его рука соскользнула с ножа, и он, не сводя глаз с твари, отступил к илистому берегу.

— По-моему, это детеныш, — сказал он, выйдя из воды. — Видите, его глаза размером с ноготь моего большого пальца.

— Разве это имеет значение, если он одержим бесами? — с подозрением спросил Фергюс. — Даже если убьем его, мы можем отравиться.

— Ну, я так не думаю, — ответил Джейми.

Теперь он видел неподвижно застывшую в воде зверюгу с короткими когтистыми лапами, наполовину подтянутыми вверх. Аллигатор был около двух футов в длину, а зубастая челюсть — около шести дюймов[404].

— Он может довольно сильно цапнуть, но не более того. Да и не дотянется: достаточно далеко от нас. Знаешь, как выглядят глаза волка или опоссума в темноте?

Конечно, Джейми брал Фергюса на охоту, когда тот был мальчишкой, но редко по ночам, а те существа, на которых охотишься ночью в горах Хайленда, обычно убегают от тебя без оглядки.

Йен кивнул, не сводя глаз с маленькой рептилии.

— Да, точно. Волчьи глаза обычно зеленые или желтые, но иногда, в свете факела, становятся красными.

— Я бы сказал, что волк так же запросто может быть одержим злым духом, как и аллигатор, — чуть раздраженно возразил Фергюс.

Однако, было ясно, что теперь, хорошенько разглядев животное, он перестал его бояться; все четверо начали расслабляться.

— Он думает, что мы крадем его лягушек, — хихикнул Джермейн.

Мальчик говорил, не опуская острогу, и, заметив что-то, с громким криком метнул свое маленькое трехзубое копье.

— Поймал! Поймал! — крикнул он и, не обращая внимания на аллигатора, ринулся в воду.

Джермейн наклонился, чтобы убедиться, что трезубец как следует пронзил добычу, и с новым победным возгласом поднял трофей, демонстрируя довольно крупного сома: во тьме бешено трепыхалось его белое брюхо, а из проделанных зубьями остроги ран стекали струйки крови.

— В нем больше мяса, чем в той маленькой ящерице, ага? — Йен взял у племянника острогу, снял рыбину и, добивая, ударил сома по голове рукояткой ножа.

Все оглянулись, но, встревоженный переполохом, аллигатор уже убрался восвояси.

— Да, думаю, этого нам хватит.

Джейми поднял оба мешка — один наполовину был заполнен лягушками-быками, а другой все еще слегка извивался от множества креветок и раков, пойманных сетью на мелководье. Джейми открыл тот, что с лягушками, чтобы Йен бросил туда сома, и специально для Джермейна начал произносить строчки из Охотничьей молитвы: «Ни рыбы дохлой не вкушай, ни плоти убитой не вкушай, ни птицы единой, не сбитой рукой твоей, не вкушай. Будь благодарен за одну, а девять плывут пускай».

Но Джермейн не слушал: повернув голову, он стоял совершенно неподвижно, лишь светлые волосы развевались на ветру.

— Смотри, Grand-père[405], — настойчиво позвал он. — Глядите!

Они все посмотрели и увидели приближающиеся корабли: далеко за прибрежным болотом они направлялись к небольшому мысу на юге. Семь, восемь, девять... По меньшей мере, дюжина с красными фонарями на мачтах и синими на корме. Джейми почувствовал, как в жилах стынет кровь, а волосы на теле встают дыбом.

— Британские военные корабли, — произнес Фергюс пустым от потрясения голосом.

— Точно, — сказал Джейми. — Пошли-ка лучше домой.

***

УЖЕ ПОЧТИ РАССВЕЛО, когда я почувствовала, как Джейми скользнул в постель позади меня, принеся на своей холодной коже запах океана, холодной грязи и болотных растений. И еще какой-то...

— Чем это так пахнет? — спросила я сонно.

Джейми обнял меня, и я в ответ коснулась его руки поцелуем.

— Наверное, лягушками. Боже, какая ты теплая, Сассенах.

Он прижался ко мне еще теснее, всем телом, и развязал узелок тесемки, стягивавшей ворот моей сорочки.

— Значит, охота удалась?

Призывно поёрзав попой, я втиснулась в ложбинку меж его бедер. Джейми благодарно выдохнул, обдав теплом мое ухо, и скользнул холодной рукой мне под рубашку, — я только охнула.

— Да. Джермейн поймал хорошего крупного сома, и мы принесли мешок раков и креветок — таких мелких, серых.

— Ммм. Значит, ужин будет знатный.

Джейми быстро согревался, и я снова начала погружаться в приятную сонливость, хотя не отказалась бы бодрствовать, найдись тому веская причина.

— Мы видели маленького аллигатора. И змею — водяного щитомордника.

— Надеюсь, их вы не поймали.

Я знала, что змеи и аллигаторы теоретически съедобны, но не думала, что мы настолько голодаем, чтобы озаботиться их приготовлением.

— Нет. А, и еще явилась дюжина английских кораблей, набитых солдатами.

— Как ми... что?

Я перевернулась в объятиях мужа, оказавшись с ним лицом к лицу.

— Британские солдаты, — мягко повторил Джейми. — Dinna fash[406], Сассенах. Думаю, не так все страшно. Мы с Фергюсом уже спрятали печатный станок, а поскольку серебра у нас нет, то и закапывать нечего. Одно стóит сказать в пользу бедности, — задумчиво добавил он, поглаживая меня по пятой точке, — можно не бояться, что тебя ограбят.

— Это... Какого черта они здесь делают?

Я перекатилась на спину и села, натягивая сорочку на плечи.

— Ну, ты же говорила о том, что Пардлоу рассказал о планах англичан отрезать южные колонии, да? Думаю, они решили начать отсюда.

— Почему именно здесь? Почему не... в Чарльстоне? Или в Норфолке?

— Ну, не могу сказать, поскольку не вхож в военные советы британцев, — мягко ответил Джейми. — Могу только предположить, что, скорее всего, во Флориде уже собралось много войск, и они пойдут на север, чтобы соединиться с этим пополнением. По всему побережью обеих Каролин лоялистов собралось, будто блох на собаке. Если армия установит контроль над Флоридой и Джорджией, у них будет отличный плацдарм для продвижения на север, а местные к ним присоединятся.

— Вижу, ты уже все просчитал.

Прижавшись спиной к стене, — изголовья у кровати не было, — я завязала тесьму на горловине, поскольку была не готова встречать наступление англичан с обнаженной грудью.

— Нет, — признал Джейми. — Но выходов только два, Сассенах: остаться или бежать. В горах сейчас глухая зима; до марта мы не сможем пройти через перевалы, а я бы не хотел бесцельно болтаться по городам и весям с тремя детьми, двумя беременными женщинами и без денег. И сомневаюсь, что англичане сожгут город, если собираются сделать его базой для вторжения на остальной Юг.

Джейми успокаивающе провел ладонью по моим плечу и руке.

— Ведь нам уже приходилось жить в оккупированном городе.

— Хм, — произнесла я с сомнением, но он был прав.

Во всей этой ситуации имелось несколько преимуществ, главным из которых являлось то, что, когда армия уже захватит город, то его не станут атаковать: никаких боев на улицах. Но ведь... город еще не захвачен.

— Dinna fash, девочка, — мягко произнес Джейми и пальцем поддел завязки на моей сорочке. — Помнишь, когда мы женились, я обещал, что ты будешь под защитой моего тела?

— Обещал, — согласилась я, накрыв ладонью его руку — большую, сильную и умелую.

— Тогда ложись-ка со мной, mo nighean donn, и позволь мне доказать это, — сказал он и развязал узелок.

***


Иллюстрация: Майер Билл. «Очень непростой головастик».

ЛЯГУШАЧЬИ ЛАПКИ ТАКОГО размера действительно очень походили на куриные ножки. А если их обвалять в муке и яйце с небольшим количеством соли и перца и поджарить — так и на вкус практически не отличишь.

— Почему о мясе необычных животных говорят, что оно напоминает куриное? — спросила Рейчел, ловко выхватывая еще одну лапку из-под протянутой руки мужа. — Я слышала, как люди сравнивают со вкусом курицы все подряд: от дикой кошки до аллигатора.

— Потому что так оно и есть, — приподняв бровь, ответил Йен.

Поднеся вилку к тарелке с рыбой, он вонзил ее в один из кусков сома, поджаренных в таком же кляре.

— Ну, если разобраться по существу... — начала я под смешанный гомон и смех.

Однако, прежде чем я успела приступить к объяснению биохимии мышечных волокон, раздался неожиданный стук в дверь: мы так шумели за ужином, что я не услышала шагов на лестнице.

Джермейн вскочил, чтобы открыть дверь, и с удивлением уставился на двух офицеров Континентальной армии в мундирах при полном параде.

Со скрипом отодвинув стулья, мужчины встали, и Джейми вышел из-за стола. Он полночи охотился в болотах, затем весь день работал на складе и теперь, был босиком и одет по-домашнему: в застиранную, покрытую пятнами рубашку и выцветший клетчатый плед, такой поношенный, что местами просвечивал. И все же никто не усомнился бы в том, что именно он — глава семейства. Когда Джейми, наклонив голову, сказал: «Добро пожаловать, джентльмены», оба офицера, сняв шляпы, в ответ поклонились и вошли с негромким: «К вашим услугам, сэр».

— Генерал Фрейзер, — с некоторым сомнением произнес старший офицер, окинув взглядом наряд Джейми. — Генерал-майор Роберт Хау.

Я никогда раньше не встречала генерал-майора Хау, но узнала его спутника и сжала рукоятку хлебного ножа. Теперь мужчина был в форме полковника, и его лицо было столь же любезным и незапоминающимся, как и раньше, но вряд ли я могла забыть Иезекииля Ричардсона — еще недавно капитана армии Его Величества, которого в последний раз видела в штабе Клинтона в Филадельфии.

— Ваш покорный слуга, сэр, — ответил Джейми стандартной любезностью, хотя тон его свидетельствовал об обратном. — Да, я Джеймс Фрейзер, но больше не являюсь офицером ни в одной из армий. Я вышел в отставку.

— Мне говорили об этом, сэр.

Своими глазами на выкате Хау оглядел стол, пробежавшись взглядом по Дженни, Рейчел, Марсали и маленьким девочкам, и только потом остановился на мне. Он слегка кивнул, будто его предположения подтвердились, и поклонился.

— Миссис Фрейзер? Надеюсь, вы тоже в добром здравии, мэм.

Очевидно, он слышал историю о драматической отставке Джейми.

— Да, благодарю, — сказала я. — Осторожней, полковник, там раки.

Ричардсон стоял прямо перед полной воды жестяной бадьей, куда я поместила часть ночной добычи, насыпав туда же несколько пригоршней кукурузной муки. Наевшись, животные за сутки очистят свои маленькие грязные кишечники, и раков можно будет без опаски съесть.

— Прошу прощения, мэм, — вежливо произнес Ричардсон, отходя в сторону.

В отличие от Хау, он сконцентрировал внимание главным образом на мужчинах: я видела, как взгляд полковника на мгновение задержался на крюке Фергюса, и того сразу забраковали. А вот на Йена он поглядел удовлетворенно. По моей спине пробежало то, что Джейми называл «хладной дрожью». Я уже знала, чего они хотят: к нам явилась банда высокопоставленных вербовщиков.

Джейми тоже понял, зачем они пришли.

— Моя жена, слава Богу, оправилась от ранения, генерал. Думаю, она хотела бы, чтобы ее муж тоже оставался жив и здоров.

Что ж, сказано было без обиняков. Хау, очевидно, решил, что в дальнейших любезностях нет смысла, и тоже взял быка за рога.

— Известно ли вам, сэр, что несколько британских полков высадились прямо за городом и, несомненно, намереваются захватить его?

— Известно, — чуть свысока ответил Джейми. — Прошлой ночью я видел, как прибыли корабли. Что касается захвата города, то, думаю, они прекрасно обучены и оснащены для данной задачи. И, если бы я был на вашем месте, генерал, — а я благодарю Господа, что это не так, — я бы сейчас же собрал своих людей и покинул город. Помните пословицу: «отступить — не значит сдаться»? Я рекомендую это как стратегию.

— Я правильно вас понял, сэр? — резко произнес Ричардсон. — Вы отказываетесь встать на защиту собственного города?

— Да, мы отказываемся, — вмешался Йен, прежде чем Джейми успел ответить.

Он враждебно оглядел пришедших, и я увидела, как его правая рука по привычке опустилась, потянувшись к голове Ролло, и, не найдя ее, пальцы сжались в кулак.

— Это не наш город, и мы не собираемся за него умирать.

Рядом со мной была Рейчел, и я почувствовала, как ее плечи немного расслабились. Марсали, сидевшая напротив, скользнула взглядом к Фергюсу, и, как это часто бывает у супругов, они мгновенно и безмолвно договорились: «Если они не знают, кто мы такие, молчи».

Прежде чем найтись с ответом, Хау, довольно коренастый мужчина, несколько раз открыл и закрыл рот.

— Я неприятно поражен, сэр, — наконец выдавил он, и лицо его побагровело. — Поражен, — повторил он, и его второй подбородок задрожал от возмущения и, как мне показалось, от немалого отчаяния, — тем, что человек, известный своей храбростью в бою, своей приверженностью делу свободы, трусливо подчинится власти кровавого тирана!

— Выбор, весьма похожий на измену, — вставил Ричардсон, сурово кивнув.

Изогнув брови, я уставилась на него, но тот старательно избегал моего взгляда.

Джейми некоторое время стоял, глядя на них и потирая указательным пальцем переносицу.

— Мистер Хау, — заговорил он наконец, опустив руку. — Сколько человек у вас в подчинении?

— Что ж... почти тысяча!

— А поточнее?

— Шестьсот, — сказал Ричардсон.

— Девятьсот, сэр! — одновременно с ним воскликнул Хау.

— Ну, да, — цифры явно не впечатлили Джейми. — Те корабли запросто привезли три тысячи человек — хорошо вооруженных и с артиллерией. К тому же, прибыл целый Хайлендский полк: я слышал их волынки, когда горцы сходили на берег.

Хау заметно побледнел. И все же выдержка у него была, и лица он не потерял.

— Как бы то ни было, сэр, — сказал он, — мой долг — сражаться и защищать вверенный мне город.

— Я уважаю вашу преданность долгу, генерал, — совершенно серьезно произнес Джейми. — И да пребудет с вами Господь. Но я к вам не присоединюсь.

— Мы могли бы силой принудить вас, — заметил Ричардсон.

— Могли бы, — невозмутимо согласился Джейми. — А смысл? Вы не в состоянии заставить меня командовать людьми, если я откажусь, так какой толк в подневольном солдате?

— Это малодушие и трусость, сэр! — воскликнул Хау, но было ясно, что это просто громкие слова, да к тому же плохо замаскированные.

— Dia eadarainn ’s an t-olc, — тихо сказал Джейми и кивнул в сторону двери. — «Бог между нами и злом», — перевел он с гэльского. — Храни вас Господь, джентльмены, но покиньте мой дом.

***

— ТЫ ХОРОШО ПОСТУПИЛ, Джейми, — негромко похвалила Рейчел, когда на лестнице стихли шаги непрошенных гостей. — Ни один квакер не сказал бы так мудро.

Джейми взглянул на нее, скривив губы.

— Спасибо, девочка, — ответил он. — Но, надеюсь, ты понимаешь, что я говорил не из тех же соображений, которые могли бы вдохновить квакера.

— О, я знаю, — улыбнулась она. — Но результат тот же, а Друзья благодарны за все, что могут получить. Ты будешь доедать последнюю лягушачью лапку?

Взрослые негромко рассмеялись, а дети, сидевшие во время визита военных неподвижно и с побелевшими лицами, расслабились и с облегчением принялись носиться по комнате, будто воздушные шарики, из которых выпускали воздух. Опасаясь за бадью с раками, Дженни и Марсали быстренько утихомирили ребятню и повели их домой спать. Марсали задержалась, чтобы поцеловать Фергюса и взять с него слово быть осторожней, когда он будет один возвращаться домой.

— Англичан еще нет в городе, mon chou[407], — поцеловал он ее в ответ.

— Что ж, да... но потренироваться в осторожности никогда не помешает, — с показным недовольством сказала Марсали. — Ну-ка, маленькие лиходеи, пошли уже!

Оставшиеся за столом некоторое время сидели, обсуждая ближайшее будущее и то немногое, что можно сделать. Джейми был прав насчет преимуществ бедности в подобных обстоятельствах, однако...

— Они заберут любую еду, которую найдут, — сказала я. — По крайней мере, поначалу.

Я бросила быстрый взгляд на полку за спиной; это была наша кладовая, где хранились все домашние запасы: горшочек с топленым жиром, холщовые мешочки с овсянкой, мукой, рисом, бобами и обжаренной кукурузой, связка лука и немного сушеных яблок, полголовки сыра, коробочка соли и перечница, а также остатки сахарной головы. Плюс небольшой запас свечей.

— Именно, — кивнув, Джейми встал и взял свой кошелек, который вывернул на стол. — Почти четырнадцать шиллингов. Что у вас, Йен? Фергюс?

Йен и Рейчел добавили еще девять шиллингов, а Фергюс выложил одну гинею, два шиллинга и горстку пенни.

— Посмотри, что можно будет завтра прикупить в таверне, девочка, — Джейми пододвинул к Рейчел небольшую кучку монет. — Думаю, у меня получится отложить для нас бочонок соленой рыбы со склада. А ты, Сассенах, если утром пораньше сходишь на рынок, то успеешь купить еще риса, бобов и, может, половинку копченого свиного бока?

На столе передо мной лежали медные и серебряные монетки, на которых бесстрастно поблескивал рельефный профиль короля.

— В нашей комнате запасы как следует спрятать негде, — заметил Йен, оглядываясь по сторонам. — И здесь тоже. Может, в маленькой амбулатории тетушки?

— Да, именно об этом я и думал. Там дощатый пол, и у здания хороший фундамент. Пожалуй, завтра сделаю тайничок. Вряд ли в твоем кабинете много такого, на что позарятся солдаты, да? — обратился Джейми ко мне с полу-вопросом.

— Разве что лекарства, приготовленные на спирту, — ответила я и глубоко вздохнула. — Кстати, о солдатах... я должна вам кое-что сообщить. Может быть, это и не важно, но с другой стороны...

И я рассказала им об Иезекииле Ричардсоне.

— Ты совершенно уверена в этом, Сассенах? — Джейми слегка нахмурился, его рыжие брови сверкнули в свете свечи. — Лицо у этого человека такое, что легко можно с кем-то спутать.

— Его и правда нельзя назвать запоминающимся, — признала я. — Но, да, это точно он. Я помню эту его родинку на подбородке. Хотя, важнее то, как он на меня смотрел. Уверена, Ричардсон узнал меня.

Размышляя, Джейми глубоко вздохнул и медленно выдохнул, затем положил ладони на стол и обратился к Йену.

— Твоя тетушка на днях случайно встретила в городе моего сына Уильяма, — он старался говорить без эмоций. — Сассенах, расскажи им, что он сообщил о Ричардсоне, ладно?

Рассказывая, я не сводила глаз с пульсирующей жилки на горле Йена; Рейчел тоже неотрывно на нее смотрела и тихонько накрыла ладошкой кулак мужа на столе. Йен взглянул на нее, коротко улыбнулся и неохотно разжал руку, переплетя свои пальцы с ее.

— И что здесь делает Уильям? — спросил Йен, явно стараясь убрать из голоса даже малейший намек на враждебность.

— Он как раз ищет Ричардсона. И одновременно — жену своего кузена, женщину по имени Амарантус Грей. Или Коуден, — добавила я. — Она может жить под своей девичьей фамилией. Я, кстати, хотела спросить, не слышал ли кто-нибудь из вас о ней?

Йен и Рейчел отрицательно покачали головами.

— Такое имя обязательно запомнилось бы, — сказала Рейчел. — А ты думаешь, Уильям не знает, что Ричардсон здесь?

— Уверена, что нет, — ответила я. — Как и то, что Ричардсон, по-видимому, перешел на сторону мятежников.

На мгновение воцарилась тишина. Слышалось лишь слабое пощелкивание раков в бадье позади меня и легкий хлопок, когда от какого-то дефекта свечного фитиля пламя подпрыгнуло и заплясало.

— Этот человек, Ричардсон, возможно, просто поменял приверженность идеям, — предположила Рейчел. — Я знаю многих, кто за последние два года сделал то же самое.

— Может быть, и так, — медленно проговорила я, — но дело в том, что Джон считал его шпионом или каким-то секретным агентом. И когда кто-то из подобных людей меняет приверженность... обязательно задаешься вопросом, сколько раз он уже ее менял, правда? И менял ли вообще.

Джейми положил руку на стол и задумался.

— Ну что ж, — сказал он наконец и, выпрямившись, со вздохом потянулся. — Если у этого человека рыльце в пушку, мы скоро узнаем.

— Узнаем? — спросила я.

Джейми криво улыбнулся.

— Да, Сассенах. Он придет искать тебя. Держи свой маленький ножик под рукой, ладно?

### Глава 129. Захват города


Иллюстрация: Brook Studio Gallery. «Корзинки».

© перевод Буртан Елена, Момот Валентина, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

29 декабря


Как только рассвело, до нас донеслись пушечные залпы. Джейми перестал бриться и прислушался к прерывистому, приглушенному расстоянием рокоту. Я ещё не забыла то чувство, когда совсем рядом грохочет артиллерия, — выстрелы отдавались в костях так, что хотелось бежать без оглядки. А Джейми, которому приходилось слышать орудийную пальбу гораздо ближе, сразу всё понял: отложив в сторону бритву, он опёрся руками об умывальник. «Чтобы унять дрожь», — подумала я.

— Стреляют из корабельных пушек с реки, — негромко пояснил он. — И из обычных орудий с юга. Боже спаси и сохрани Хау и его людей.

Он перекрестился и вновь взялся за бритву.

— Как думаешь, они далеко?

Я снова принялась надевать чулки: подтянув один повыше, неторопливо возилась с подвязкой. Джейми покачал головой.

— Трудно сказать: из дома не понять. Попозже выйду посмотрю, с какой стороны ветер.

— Ты собираешься уходить? — встревожилась я. — Надеюсь, не на работу?

Склад Фадлера, где мой муж одновременно был управляющим и старшим клерком, находился прямо у реки.

— Нет, — коротко ответил он. — Но, пожалуй, пойду и приведу сюда Дженни, Марсали и детей. Фергюс, как пить дать, отправится разведать обстановку, и я не хочу, чтобы они оставались одни, без мужчины. — Губы его сжались в полоску. — А тем паче, если в город ворвутся солдаты.

Не в силах вымолвить и слова, я кивнула. Стоило только подумать о том, что произошло — и ещё может произойти во время захвата города... На мою долю таких событий, слава Богу, не выпадало, но я видела слишком много кинохроники и фотографий, чтобы у меня остались какие-либо иллюзии относительно возможного исхода дела. Кроме того, ходили слухи, что из Флориды прибыла рота англичан под командованием майора Превоста, и теперь солдаты опустошали окрестности Санбери, угоняя скот, поджигая амбары и фермерские дома... Не на том расстоянии от нас находился Санбери, чтобы мы могли чувствовать себя в безопасности.

Джейми ушёл, и я несколько минут потерянно бродила по дому, не зная, за что хвататься, но потом взяла себя в руки и решила наведаться в свою амбулаторию. Не мешало бы забрать самые ценные инструменты, и дело было не в цене: не так уж дорого они стоили; на чёрном рынке ампутационные пилы спросом не пользовались, — по крайней мере, пока... А ещё надо прихватить кое-какие лекарства и припасы, которые, возможно, понадобятся, если...

Я решительно отбросила это «если» и окинула взглядом нашу скромную комнату. Здесь я держала немудрёную провизию: муку, сливочное масло и другую скоропортящуюся снедь. Всё, что могло храниться долго, было припрятано под полом в хирургической. Коль скоро Марсали, Дженни и дети останутся у нас на неопределённое время, хорошо бы принести ещё кое-что из продуктов.

Взяв самую большую корзинку и спустившись вниз, я постучалась к Рейчел. Она уже оделась к выходу и тотчас открыла дверь.

Не успела я заговорить, как она сообщила:

— Йен ушёл с Фергюсом. Муж обещал, что не будет сражаться в ополчении, но считает своим долгом приглядеть за братом: он не может бросить его в опасности. Мне не хватило духу возражать.

— А я бы не смолчала, — честно призналась я. — Будь в этом хоть малейший прок, я бы так возмутилась, что мало бы не показалось. Да толку-то! Пойдёшь со мной в хирургическую? Джейми отправился за Марсали, Дженни и детьми, вот я и подумала, что надо бы принести побольше еды.

— Подожди, я тоже возьму корзинку.

Улицы заполонил народ: большинство покидало город, волоча своё добро в руках или на тележках. Некоторые были явно не прочь поживиться чужим добром. Я видела, как двое мужчин, разбив окно, залезли в большой дом на площади Эллис.

Однако до амбулатории мы добрались без происшествий. У дверей околачивались две проститутки. Я их знала и представила Рейчел; её это знакомство смутило гораздо меньше, чем девиц.

— Миссус, нам бы купить лекарства от чипилиса, — сказала Молли, крепкая ирландка. — Возьмём всё, что есть, ну, сколько не жалко.

— Хм, ожидаете... э-э... так сказать... вспышки сифилиса?

Переговариваясь с ними, я одновременно отпирала дверь и пыталась прикинуть, будет ли нынешний посев пенициллина достаточно эффективным, чтобы лечение возымело действие.

— Вообще-то, нам без разницы, мэм, сработает лекарство или нет, — сказала Айрис — очень высокая, очень худая и чёрная, как смоль. — Мы сбагрим его солдатам.

— Ясно, — сдержанно ответила я. — Ну, тогда...

Я отдала им весь раствор пенициллина, отказавшись брать деньги, но оставила себе плесень в порошке, а также немного сыра рокфор на случай, если кому-нибудь из близких понадобится лечение. Внезапно меня накрыло волной страха: одному только Богу известно, где сейчас Фергюс с Йеном и чем они занимаются. Артиллерийский обстрел затих или просто ветер переменился. Однако, когда мы, пряча от уличных воришек корзинки под плащами, пустились в обратный путь, залпы заухали снова.

Джейми вернулся, а с ним Дженни, Марсали и дети. Они захватили с собой всё, что смогли: одежду, еду и постельные принадлежности. На какое-то время, пока мы размещались и обустраивались, воцарился совершеннейший хаос. Тем не менее, к трём часам пополудни все угомонились и, наскоро накрыв стол, уселись пить чай. Джейми, как истинный мужчина, не желая участвовать в домашних хлопотах, напустил туману и, сославшись на какие-то неотложные «дела», улизнул из дома, однако с безошибочным чутьём появился, как только подоспел пирог. Муж принёс большой джутовый мешок с мидиями, бочонок муки и крупицы новостей.

— Сражение завершилось, — сообщил он, подыскивая, куда бы пристроить свою добычу.

— Я уже заметила, что пальба умолкла. Знаешь, что там произошло?

Я взяла мешок, с громким бряцаньем пересыпала моллюсков в пустой котёл и залила их ведром воды. Ничего с ними до ужина не случится.

— Произошло то, о чём я предупреждал генерала Хау, — судя по голосу, никакого удовольствия от своей правоты Джейми не испытывал. — Кэмпбелл — английский подполковник Арчибальд Кэмпбелл — окружил Хау и его людей. Те и попали в котёл, словно рыба в сеть. Не знаю, что он с ними сделал, но, думаю, британцы нагрянут в город ещё до сумерек.

Женщины переглянулись и заметно расслабились. Как ни крути, новости были очень неплохими: в умении оккупировать города британцам не было равных. Горожане, конечно, могли справедливо негодовать, что у них реквизируют припасы или размещают солдат на постой, но в действительности нет ничего лучше для поддержания общественного порядка, чем расквартированная рядом с вами армия.

— Значит, теперь, когда придут солдаты, нам больше нечего будет бояться? — спросила Джоани.

У неё, как и у брата с сестрой, глаза горели от возбуждения, дети ловили каждое слово из разговора взрослых.

— Скорей всего, нечего, — ответил Джейми, но встретившись взглядом с Марсали, заметил, как она поморщилась.

Вполне вероятно, мы будем в относительной безопасности, пусть даже какое-то время, пока армейские интенданты не наведут порядок, не будет хватать еды. А вот Фергюс и Бонни — совсем другое дело.

— К счастью, мы не начали выпускать «L’Oignon», — сказала она, отвечая на безмолвный вопрос Джейми. — Пока печатали только листовки, плакаты да странный религиозный памфлет. Надеюсь, пронесёт, — храбро сказала она, и, словно желая успокоиться, потянулась к тёмной головке Фелисите.

Из моллюсков приготовили похлёбку — довольно водянистую, так как молока у нас было совсем мало, и, чтобы сделать её погуще да посытнее, покрошили туда галеты и сдобрили маслом — его у нас было достаточно. Мы уже накрывали стол к ужину, когда по лестнице с грохотом поднялись Фергюс и Йен, раскрасневшиеся от волнения и распиравших их новостей.

— А всё благодаря одному чёрному рабу: он изменил ход сражения, — сказал Фергюс, набивая рот хлебом. — Mon Dieu[408], я умираю с голоду! За целый день ни крошки во рту... Как только начался бой, он заявился в лагерь к англичанам и предложил показать им тайную тропу через болото. Подполковник Кэмпбелл послал Хайлендский полк в полном составе — мы слышали волынки, и это напомнило мне Престонпанс.

Он ухмыльнулся Джейми, и я вновь увидела в Фергюсе тощего десятилетнего французского сироту верхом на трофейной пушке. Он проглотил кусок и запил его водой — больше было нечем.

— Горцы, — продолжил он, — и ещё кое-кто из пехотинцев последовали за рабом через болото и окружили людей генерала Хау; те сбились в кучу, не представляя, с какой стороны начнётся атака. Затем Кэмпбелл послал другую пехотную роту на левый фланг Хау, для, так сказать, «отвлекающего удара», — продолжил свой рассказ Фергюс, размахивая рукой и разбрасывая крошки. — Они, конечно, развернулись навстречу атакующим, но горцы застали их врасплох, напали с другой стороны и... — Фергюс щёлкнул пальцами, — voilà![409]

— Вряд ли Хау испытывает к этому рабу благодарность, — вставил Йен, зачерпывая миской похлёбку из котла. — А следовало бы. Он потерял не больше тридцати-сорока человек; реши они сражаться до последнего, так бы все там и полегли. Но у них хватило ума сдаться. А ведь сперва Хау не показался мне шибко умным, — задумчиво добавил он.

— Как думаете, они здесь надолго? Я имею в виду армию.

Дженни нарезала хлеб и раздавала ломтики по кругу за столом; сделав паузу, она вытерла лоб о предплечье: была зима, но в тесной, переполненной людьми комнате, горел очаг, и стало жарко, как в турецкой бане.

Мужчины переглянулись, и Джейми нехотя ответил:

— Надолго, a piuthar[410].

### Глава 130. Целительная сила[411]


Иллюстрация: Уоллас Рой. «Аптекарь».

© перевод Буртан Елена, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

Тянуть дальше было нельзя: я должна его изготовить, и не мешкая. Джейми за меня беспокоился, да я и сама опасалась делать эфир собственноручно, вот и откладывала на потом. Но сейчас вопрос встал ребром: без надёжной общей анестезии я просто не смогу оперировать Софронию.

Я уже решила устроить лабораторию в сарайчике для садового инвентаря на громадном огороде миссис Лэндрам, находившемся за городом. Постройка располагалась на открытой местности, вокруг сарайчика — не меньше акра с каждой стороны — только грядки с озимыми посадками капусты да моркови. И, случись мне от взрыва отправиться в мир иной, я никого с собой не прихвачу.

Однако я сомневалась, что этот довод хоть сколько-нибудь успокоит Джейми, поэтому о своих планах пока помалкивала. Вот соберу то, что нужно, — и расскажу ему в последнюю минуту, чтобы он заранее не сходил с ума. В конце концов, вдруг мне не удастся достать необходимые ингредиенты... Впрочем, я не сомневалась, что достану... Саванна - крупный портовый город. Здесь по меньшей мере три аптеки и несколько больших складов, куда доставляют особые товары из Англии. Наверняка у кого-нибудь есть и серная кислота, также известная как купоросное масло.

Погода стояла прохладная, но солнечная. При виде множества солдат в красных мундирах на улицах в мозгу вяло шевельнулась мысль: не из-за климатических ли соображений британцы решили переместить театр военных действий на юг.

Я вошла в аптеку, и мистер Джеймсон-старший, бодрый джентльмен лет за семьдесят, приветливо со мной поздоровался. Мы хорошо ладили: мне и раньше доводилось покупать у него некоторые лечебные травы. Я вручила ему свой список, и, пока он хлопотал, подбирая заказанное, я скользила взглядом по рядам склянок на полках.

В другом конце аптеки трое молодых солдат шушукались с мистером Джеймсоном-младшим, их ровесником, показывавшим им что-то из-под прилавка. «Лекарства от сифилиса, — предположила я, — или, возможно, кондомы, если надеяться на лучшее и эти парни просто предусмотрительны».

Сделав свои таинственные покупки, раскрасневшиеся солдаты торопливо ушли. Младший мистер Джеймсон, внук владельца, тоже порозовел, но проявил самообладание и поклонился, приветствуя меня:

— К вашим услугам, миссис Фрейзер! Чем могу помочь?

— О, благодарю вас, Найджел! — ответила я. — Я передала свой список вашему дедушке. Но... — Тут в голову мне пришла мысль, возможно, навеянная видом солдат. — Скажите, а не знаете ли вы некую миссис Грей? Амарантус Грей. Кажется, её девичья фамилия... О, как же её звали? Коуден! Амарантус Коуден Грей. Вам никогда не доводилось слышать это имя?

Он задумчиво нахмурил свой гладкий лоб.

— Надо же. Ну, и имечко! Э-э ... не хотел обидеть вас, мэм, — поспешил он заверить. — Я имел в виду, что оно... довольно экзотическое. Весьма необычное.

— Так и есть. Я с ней прежде не встречалась, — пояснила я, — но одна из моих подруг сказала, что миссис Коуден живёт в Саванне и убедила меня... э-э... познакомиться с ней.

— Понятно. — Пару мгновений Найджел, хмыкая, морщил лоб, но затем отрицательно покачал головой. — Нет, простите, мэм. Что-то не припомню, чтобы мне приходилось сталкиваться с Амарантус Коуден.

— Коуден? - переспросил мистер Джеймсон, вдруг вынырнув из задней комнаты с несколькими флаконами в руках. — Ну конечно, мы её знаем, мальчик мой. Вернее говоря, лично с ней мы не встречались: она никогда не заходила к нам в аптеку. Но всего две-три недели назад от неё пришёл заказ по почте. Она хотела приобрести... О, что же она заказала? Память что решето, совершенно дырявая, точно вам говорю... Не старейте, миссис Фрейзер, — вот вам мой совет... А! Вспомнил! Крем Гулда для лица, средство Виллета от колик, коробку освежающих дыхание пастилок и дюжину кусков французского мыла «Савон Д'Артаньян». Кажется, всё. — Он лучезарно улыбнулся, глядя на меня поверх очков. — Она живет в Сапервилле, — подумав, добавил он.

— Ты просто чудо, дедушка, — почтительно пробормотал Найджел и потянулся за склянками, которые держал его дед. — Завернуть их, или нужно приготовить для леди какую-нибудь смесь?

— Что? — Мистер Джеймсон посмотрел на флаконы в своих руках, будто удивляясь, откуда они у него. — Кстати, хотел полюбопытствовать, миссис Фрейзер, зачем это вам понадобилось купоросное масло? Видите ли, оно крайне опасно.

— Хм... Я об этом наслышана.

Я задумчиво посмотрела на него: некоторые мужчины запросто могут отказаться продать женщине то, что считают неуместным или опасным, но мистер Джеймсон, судя по всему, много чего повидал на своём веку и, по крайней мере, знал, что я разбираюсь в лекарственных растениях.

— Я собираюсь изготовить эфир, — ответила я.

Я была в курсе,что это вещество уже известно, — кто-то открыл его ещё в восьмом веке (по крайней мере, так мне говорили в медицинской школе), — но в качестве анестетика его начнут использовать только где-то в девятнадцатом столетии.

Я рассеянно размышляла: неужели за прошедшие одиннадцать столетий кто-то заметил, что это вещество погружает людей в сон, который иногда заканчивается смертью, и поэтому отказался от дальнейших экспериментов?

Оба Джеймсона не могли скрыть своего удивления.

— Эфир? — переспросил явно озадаченный Найджел. — А зачем вам делать его самой?

— Зачем мне... Вы что, хотите сказать, что у вас есть уже готовый?

Моему изумлению не было предела.

Оба утвердительно кивнули, довольные, что могут мне помочь.

— Верно, — сказал мистер Джеймсон. — Мы, конечно, не всегда им запасаемся, но из-за... э-э... армии... — Он махнул рукой в сторону, намекая на недавнее вторжение и оккупацию. — Сюда приходят военные транспорты, и теперь, когда блокада снята, объём перевозок значительно увеличится.

— Как увеличение объёма перевозок связано с продажей эфира? — спросила я, гадая, может, мистер Джеймсон и прав насчёт влияния преклонного возраста на мозг?

— Ну, как же, мэм, — удивился Найджел. — Это прекрасное средство от морской болезни. Разве вы не знали?

### Глава 131. Игрок от Бога


Иллюстрация: Behance. «Джокер».

© перевод Пискарева Екатерина.

В третий раз пересчитав инструменты и убедившись, что после последней проверки ничего не пропало, я накрыла их чистой льняной тканью и похлопала по ней, чтобы успокоить — то ли скальпели, то ли себя, (кого конкретно — я не была уверена). Шелковые нити, кетгут, иглы — лучшие иглы для вышивания, какие только оказалось возможным достать в Саванне. Разные тампоны и жгуты, повязки короткие и скатанные в рулон. Шестидюймовая ивовая ветка, тщательно очищенная от сердцевины, до гладкости отшлифованная песком и прокипяченная на медленном огне, чтобы не повредить древесину. Она послужит заменой катетеру для стабилизации уретры и мочевого пузыря, а также для отвода мочи из области хирургического вмешательства. Я подумывала еще об одной ветке, большего размера, для кишечника, но решила, что в скользких тканях лучше пользоваться собственными пальцами — лишь бы не порезаться или не проткнуть руку в ходе операции.

Рейчел предстояло мне ассистировать, и вместе с ней я еще раз собиралась повторить названия всех инструментов и манипуляций. И все-таки я пришла на час раньше, чтобы заняться финальными приготовлениями, и, кроме того, надеялась побыть наедине с собой, привести мысли и чувства в порядок перед работой.

Несмотря на то, что предстоящая операция могла оказаться сложной и рискованной, я чувствовала себя удивительно спокойно. Можно было бы возразить, что даже при неудачном исходе хуже, чем сейчас, бедняжке уже не будет. Правда, в результате операции она могла умереть от шока, инфекции или даже случайного кровотечения. Полостная операция была гораздо сложнее трансвагинальной коррекции. Однако, учитывая, какие средства имелись у меня в наличии, я считала, что данный вариант более подходит для излечения. К тому же, я понятия не имела, каким образом достали мертвого ребенка и какой при этом нанесли ущерб, но я могла исправить повреждения.

Я машинально бросила взгляд на полку, где работал (по крайней мере, я надеялась на это) мой пенициллиновый заводик, выделяя полезное вещество из миллиардов мельчайших спор. В Саванне у меня не хватило времени организовать надежное производство и испытать полученный продукт. Как часто бывает в подобных случаях, не было гарантий, что в этом бульоне присутствует годный к употреблению пенициллин. Но у меня имелся небольшой кусок очень зрелого французского сыра, приобретенного за безумные деньги и разведенного до состояния пасты небольшим количеством кипяченого молока. Ее густой аромат соперничал с острым запахом эфира.

С улицы до меня доносились умиротворяющие своей обыденностью звуки просыпающегося города: шорох метлы по мостовой, цоканье копыт запряженных в повозку лошадей, быстрые шаги мальчишки из пекарни, и потянувшийся следом дразнящий запах горячего хлеба. Простейшие жизненные потребности быстро превращали любой хаос в привычный распорядок. В целом, по мере ввода войск, оккупация Саванны проходила бескровно.

Секундой позже дверь амбулатории открылась, и мое ощущение благополучия и спокойной отрешенности улетучилось.

— Чем могу... — начала было я, оборачиваясь, но, узнав посетителя, закончила почти враждебно. — Что вам надо?

Капитан... нет, теперь он стал полковником (полагаю, вознаграждение за измену). Обворожительно улыбаясь, Ричардсон повернулся и закрыл дверь на засов. Выдвинув ящик, я достала малую ампутационную пилу. Совсем небольшая, но она вполне годилась, чтобы недрогнувшей рукой быстро взять и отхватить нос зазубренным лезвием.

Когда полковник понял, что я собираюсь сделать, обворожительная улыбка стала еще шире, и он поклонился. Разумеется, Ричардсон явился не в мундире, а в скромном, неброском сюртуке. Ненапудренные волосы были просто завязаны сзади. Никто не обратил бы на него внимания.

— Ваш самый покорный слуга, мэм. Не волнуйтесь, я просто хотел удостовериться, что нас никто не потревожит.

— Да, именно это меня и волнует, — я крепко сжала пилу. — Сейчас же отоприте чертову дверь.

Секунду Ричардсон смотрел на меня, прищурив один глаз и что-то прикидывая, потом повернулся и, коротко хмыкнув, отодвинул засов. Скрестив руки, он облокотился на дверь.

— Так лучше?

— Намного, — пилу я отпустила, но руку со стола не убрала. — Повторяю вопрос: что вам надо?

— Ну, мне показалось, миссис Фрейзер, что пора, раскрыв свои карты, узнать: не желаете ли вы сделать в этой партии ход-другой?

— Единственное, во что бы я сыграла с вами, это игра в ножички, — я побарабанила пальцами по рукоятке пилы. — Но, если вам хочется показать мне свои карты, — валяйте. Однако поторопитесь: меньше чем через час у меня назначена операция.

— Это не займет много времени. Позволите?

Подняв брови, он указал на один из табуретов. Я кивнула, и Ричардсон с совершенно невозмутимым видом уселся.

— Суть дела состоит в том, мэм, что я — сторонник американцев и всегда им был.

— Вы... Что?

— В настоящее время я — полковник Континентальной армии. Но когда мы встретились с вами впервые, я под видом капитана армии Его Величества действовал в Филадельфии как агент американцев.

— Не понимаю.

Смысл слов был мне ясен, я не понимала, какого черта он мне все это рассказывает.

— Вы же сама сторонница американцев, не так ли? — вопросительно поднялась одна жидковатая бровь.

Я подумала, что Ричардсон и вправду выглядит, как совершенно обычный человек. Если он действительно был шпионом, то его внешность вполне соответствовала его профессии.

— Да, — осторожно согласилась я. — И что с того?

— Значит, мы с вами на одной стороне, — терпеливо указал он. — Когда я обманом вынудил лорда Джона жениться на вас, я...

— Вы... что?

— Конечно же, он рассказал, что я угрожал арестовать вас за распространение подрывных материалов? Надо сказать, вы занимались этим крайне неуклюже, —- добавил он бесстрастно. — Милорд заверил меня, что он никогда не испытывал к вам личного интереса, и на следующий же день чрезвычайно любезно женился на вас. Лорд Джон очень смелый человек, особенно если учесть его собственные предпочтения.

Ричардсон поднял голову и заговорщицки улыбнулся. У меня же похолодело в груди.

— О, значит, и вам о них известно, — заключил он, разглядывая выражение моего лица. — Я так и думал, что вы догадаетесь. Он чрезвычайно осторожен, но, по-моему, вы — очень проницательная женщина, особенно в вопросах, касающихся секса.

— Встал, — произнесла я самым ледяным тоном, на какой только была способна, — и вышел вон. Немедленно.

Разумеется, Ричардсон не сдвинулся с места, и я пожалела, что не припасла в амбулатории заряженного пистолета. Пила могла сгодиться для обороны, но у меня хватало ума не броситься на него самой.

«Кроме того, ну, убьешь ты его — что делать с телом? — поинтересовалась та сторона моего рассудка, которая отвечала за логику. — В буфет не поместится, в тайник — тем более».

— Спрашиваю в третий, и последний раз: что, черт возьми, вам надо?

— Ваша помощь, — быстро ответил гость. — Сперва я намеревался использовать вас как агента внедрения. Вы, вращаясь в тех же кругах, что и верховное британское командование, стали бы очень ценным сотрудником. Но вы (прошу прощения, мадам) показались мне немного неуравновешенной, чтобы немедленно приступать к работе. Я надеялся, что, когда горе от утраты вашего первого мужа ослабеет, и вы смиритесь, тогда я смогу познакомиться с вами и мало-помалу добиться того уровня близких отношений, когда вас можно будет убедить раздобыть крохи сведений (совершенно безобидных поначалу), которыми бы вы со мной поделились.

— И что вы подразумеваете под «близкими отношениями»? — поинтересовалась я, скрестив руки на груди.

Ведь при том, что это словосочетание зачастую обозначало всего-навсего дружбу, полковник произнес его совершенно иным тоном.

— Миссис Фрейзер, вы очень соблазнительная женщина, — Ричардсон окинул меня оскорбительно оценивающим взглядом. — К тому же, вы — одна из тех, кто знает о своей соблазнительности. Милорд Джон явно не мог удовлетворить вас в этом плане, так что...

Он поднял плечо, неодобрительно улыбаясь.

— Но, поскольку генерал Фрейзер восстал из мертвых, я предположил, что больше подобные перспективы вас не прельстят.

Опустив руки, я рассмеялась.

— Вы льстите себе, полковник, — сухо заметила я. — А мне и подавно. Слушайте: кончайте меня смущать и скажите, что вы хотите, чтобы я сделала, и почему вам кажется, я это сделаю?

Ричардсон рассмеялся, и в лице его появилось некое своеобразие.

— Очень хорошо. Пусть в это трудно поверить, но эту войну выиграют не на полях сражений.

— Вот как?

— Мэм, уверяю вас: ее выиграют шпионы и политики.

— Должна сказать, очень нетривиальный подход.

По речи полковника я пыталась понять, откуда он родом: Ричардсон был англичанином, но говорил с неуловимым акцентом. Не Лондон, и не с севера... Речь правильная, но не безупречная.

— Полагаю, вы не будете уговаривать меня помочь вам в политических вопросах?

— Как раз в них, — ответил полковник. — Пусть и опосредованно.

— Предлагаю выложить все без обиняков, — сказала я. — Очень скоро явится мой пациент.

Уличный шум изменился: мимо небольшими группами шли подмастерья и служанки, направляющиеся на работу или на рынок. Они двигались, перекликаясь, иногда хихикали, флиртуя.

Соглашаясь, Ричардсон одобрительно кивнул.

— Известно ли вам мнение герцога Пардлоу об этой войне?

Вопрос застал меня врасплох. Как ни глупо, но мне и в голову не приходило, что Хэл может иметь какое-то иное мнение, чем предписано ему службой. Но если кто-то из знакомых мне людей и обладал собственным взглядом на вещи, то это был Гарольд, второй герцог Пардлоу.

— Никогда не разговаривала с герцогом на политические темы: как-то не до того было. Как и с моим... как и с его братом, если на то пошло.

— А. Ну, дамы редко интересуются чем-то, что их не увлекает... Хотя, я почему-то думал, что, возможно, у вас... более широкий кругозор, скажем так...

Выразительным взглядом он окинул мой холщовый фартук и поднос с инструментами, а потом и остальные предметы в амбулатории.

— Так что там на счет его политических взглядов? — не обращая внимания на его намеки, резко поинтересовалась я.

— У его светлости большое влияние в Палате лордов, — Ричардсон подергал нитку, торчавшую из края манжета. — И сначала он поддерживал военные действия, но затем его взгляды стали значительно более... умеренными. Осенью он обратился к премьер-министру с открытым письмом, настоятельно требуя рассмотреть возможность заключения мира.

— И?

Я абсолютно не понимала, к чему он клонит, а терпение мое заканчивалось.

— Мэм, нам не нужно примирение, — оторвав нитку, Ричардсон отбросил ее в сторону. — Подобные шаги — лишь отсрочка неизбежного, которая мешает так необходимой нам преданности граждан. Но тот факт, что его светлость демонстрирует сдержанность взглядов, мне на руку.

— Отлично. Если можно, ближе к делу.

Не обращая внимания на мою просьбу, гость продолжил свои объяснения, будто у него в запасе было все время мира.

— Если бы он был ярым сторонником одной или другой крайности, на него было бы сложно... повлиять. И хотя я знаю его светлость не слишком хорошо, все, что мне известно о нем, указывает, что он дорожит своей честью...

— Да.

— ...так же, как и своей семьей, — закончил Ричардсон.

Он посмотрел на меня в упор, и впервые меня охватил настоящий страх.

— Мне потребовалось некоторое время, чтобы приобрести влияние (прямое или опосредованное) на тех членов семьи герцога, которые оказались в зоне моей досягаемости. Если я смогу контролировать, скажем, сына, племянника или даже его брата, тогда станет возможно влиять на общественную позицию герцога любым способом, который окажется наиболее выгодным для нас.

— Если вы предлагаете мне то, о чем я подумала, тогда прошу вас немедленно удалиться.

Я надеялась, что он услышит в моем голосе спокойную угрозу. И, несмотря на то, что эффект от моих предыдущих слов мог быть испорчен, добавила:

— Кроме того, сейчас у меня нет абсолютно никаких отношений ни с кем из семьи Пардлоу.

Ричардсон слабо, но очень неприятно улыбнулся.

— Мэм, его племянник, Уильям, сейчас в городе, и кое-кто видел, как девять дней назад вы с ним разговаривали. Возможно, вы не знаете и о том, что сейчас здесь находятся и Пардлоу, и его брат?

— Здесь?! — секунду я стояла с открытым ртом, а потом резко захлопнула его. — Вместе с армией?

Ричардсон кивнул.

— Полагаю, несмотря на то, что недавно вы... снова вернулись к первому мужу... вы остались в хороших отношениях с лордом Джоном Греем.

— В достаточно хороших, чтобы помочь ему избежать ваших лап, как бы вам ни хотелось иного.

— Никаких грубых действий, мэм, — заверил мужчина, коротко улыбнувшись. — Я подразумевал лишь обмен информацией, причем обмен взаимный. Не собираясь причинить вред ни герцогу, ни его семье, я лишь намеревался...

Каковы бы ни были намерения полковника, они остались неизвестными. После нерешительного стука дверь открылась, и в нее просунулась голова миссис Брэдшоу. Женщина опасливо взглянула на меня и подозрительно оглядела Ричардсона, который, кашлянув, встал и поклонился ей.

— К вашим услугам, мэм, — произнес он. — Я уже ухожу. Доброго вам дня.

Он повернулся и отвесил мне более затейливый поклон.

— Ваш самый покорный слуга, миссис Фрейзер. С нетерпением жду нашей новой встречи. И как можно скорее.

— Не сомневаюсь, — ответила я так тихо, что Ричардсон вряд ли мог меня услышать.

Миссис Брэдшоу и Софрония проскользнули в комнату. Они прошли настолько близко от уходящего Ричардсона, что его лицо непроизвольно скривилось от запаха, исходящего от девушки. Ошарашенный, он оглянулся на меня — и натолкнулся на торопившуюся войти Рейчел. Почти повальсировав вместе с ней и окончательно растеряв все свое изящество, он восстановил равновесие и удалился, сопровождаемый моим смехом.

От этого короткого бесплатного представления тревога, вызванная появлением полковника, частично рассеялась, и я решительно выбросила мысли о нем из головы. На сегодня Ричардсона было достаточно, — меня ждала работа. Улыбнувшись, я уверенно взяла подавленную Софронию за руку.

— Не тревожься, дорогая, — сказала я. — Я о тебе позабочусь.

***

РАСПОЛАГАЙ Я НОВЕЙШИМ оборудованием больницы ХХ века, я бы провела операцию трансвагинально. Но, принимая во внимание доступные мне средства, пришлось прибегнуть к полостной операции. В отдалении на табурете беспокойно ерзала миссис Брэдшоу (она не ушла, и я надеялась, что она не упадет в обморок), а Рейчел вполголоса тщательно отсчитывала капли эфира. Я взяла свой лучший скальпель и сделала надрез на только что вымытом животе Софронии. Растяжки от беременности уже исчезали, но все еще были заметны на очень юной коже.

На случай необходимости под углом к плоскости стола были установлены самодельные упоры для ног, выполненные из кусков полированного дерева. Между бедер Софронии я поместила скомканное полотенце, пропитанное антибактериальным составом: спиртовым экстрактом дробленого чеснока, смешанного с отваром лимонной цедры. Такой же жидкостью я протерла ее кожу ранее. Этот состав по-домашнему приятно пах едой и в какой-то мере боролся с запахом нечистот, а также, я надеялась, и с микробами.

Однако запах эфира перебивал все остальные, и через десять минут я почувствовала, как у меня начинает кружиться голова.

— Миссис Брэдшоу, — позвала я, не оборачиваясь. — Пожалуйста, не могли бы вы открыть окно? И ставни?

Я надеялась, зрители не сбегутся, но нам настоятельно требовался свежий воздух.

К счастью, пузырно-влагалищный свищ оказался довольно небольшим, и подобраться к нему было сравнительно легко. Помогая мне, Рейчел одной рукой держала расширитель, а другой рукой следила за пульсом Софронии, добавляя каждые несколько минут каплю эфира.

— Рейчел, ты как, в порядке? — поинтересовалась я.

Чтобы получить достаточную область для сшивания, я подрезала истонченные и размокшие края свища. Ткань могла порваться и расползтись от малейшего давления. Отчасти я сомневалась, стóит ли в этот раз просить помощи у Рейчел. Я могла бы обратиться к Дженни, но она заболела «катаром» (как его называли здесь), — а чиханье и кашель было последним, чего я ожидала от ассистента хирурга.

— Да.

Голос, раздавшийся из-под не совсем стерильной, но, по крайней мере, прокипяченной ткани, звучал глуховато. На маску пошел ситцевый платок Йена в неуместно веселенькую темно-розовую и белую клетку. При подборе одежды Йен придерживался привычек могавков.

— Хорошо. Скажи, если голова хоть немного закружится.

Я совершенно не представляла себе, что я в этом случае буду делать... Возможно, несколько минут эфир сможет капать миссис Брэдшоу...

Я искоса взглянула через плечо. Хозяйка Софронии сидела на табурете, сложив на коленях крепко сжатые руки в перчатках. Хотя она была бледной как полотно, но сидела твердо.

— Пока все идет хорошо, — успокоила я миссис Брэдшоу, стараясь, чтобы мой голос из-под девственно-белой маски звучал как можно более уверенно. Казалось, эта маска пугала женщину, и, сглотнув, она отвела взгляд.

Но все и в самом деле обстояло хорошо. Несмотря на то, что недуг возник из-за юного возраста Софронии, по этой же причине ее ткани оказались здоровыми, в хорошем состоянии, и живучесть у нее была поистине животной. Если операция пройдет успешно, а инфекция будет незначительной или не возникнет вовсе, девушка поправится очень быстро. Если.

Все время пока шла операция, эти «если» вились над моей головой облаком мошкары. Правда, в основном они держались на заднем плане, негромко жужжа на почтительном расстоянии.

Готово.

— Одно дело сделано, осталось еще одно, — пробормотала я, погружая комок простерилизованной марли в сырный лосьон. Немного сомневаясь, я чуть смазала им только что наложенный шов. — Идем дальше.

Пластика кишечника была проще — пусть и более неприятна. В операционной было достаточно прохладно (огня я не зажигала: не хотелось, чтобы в воздухе летала сажа), но я вспотела. Раздражающие капельки пота сбегали вниз по носу и шее из-под подвязанных косынкой волос.

Но пальцами я чувствовала, как сильно и равномерно стучало сердце девочки, ощущала ее жизнь в своих руках. Я видела, как ритмично сокращается большой кровеносный сосуд на поверхности матки. Ей повезло в одном: матка не была перфорирована и выглядела здоровой. Я не могла сказать, образовались ли там внутри рубцы, но, когда я аккуратно взяла орган в ладонь, мне показалось, что выглядит он нормально. На минуту я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, и поняла, что мне, как казалось, требуется. Я снова открыла глаза, промокнула выступившие на разрезе капли крови и потянулась за новой иглой.

Сколько еще? Осложнения от анестезии, одно из крохотных летающих «если», спустившись, устроилось на моем плече. У меня не было настенных или карманных часов, но я принесла песочные, одолжив их у нашей квартирной хозяйки.

— Рейчел, как долго мы этим занимаемся?

— Двадцать минут, — тихо ответила она, и я подняла глаза.

По-прежнему уверенная, она устремила взгляд на раскрытый живот. Рейчел была на четвертом месяце, ее собственный животик уже немного округлился.

— Не переживай, — коротко заметила я. — С тобой такого не случится.

— Все ведь возможно, — произнесла она тише.

Я покачала головой.

— Только если во время родов меня не будет рядом.

Рейчел тихонько усмехнулась и вновь подняла бутылочку с каплями.

— Не сомневайся, Клэр: ты будешь рядом.

Когда я закончила, Рейчел била слабая дрожь. Я взмокла насквозь, однако меня охватило чувство, пусть временной, но победы. Свищ был ушит, подтекание прекратилось. Я смочила область разреза солевым раствором, и органы заблестели красивым глубоким телесным цветом, незапятнанным фекалиями.

На минуту я замерла, восхищаясь тем, как плотно и аккуратно располагались внутренние органы: все на своих местах. Из катетера тонкой струйкой сочилась моча, оставляя на полотенце желтоватое пятно. В госпитале ХХ века я бы оставила катетер на все время заживания, но сейчас, без дренажного мешка, это было затруднительно, к тому же угроза занести инфекцию через самодельное устройство перевешивала пользу от его наличия. Я убрала катетер и начала наблюдать. В течение нескольких секунд струйка мочи исчезла, и я перевела дыхание, которое, сама того не осознавая, невольно сдерживала.

Я взяла новую иглу со вставленной шелковой нитью, чтобы зашить разрез, и тут кое-что пришло мне в голову.

— Рейчел... Не хочешь взглянуть? Имею в виду, поближе.

Софронии капали эфир последние пару минут, так что наркоз действовал. Рейчел проверила цвет ее кожи и дыхание, а потом обошла стол и встала рядом со мной.

Я не думала, что вид крови или внутренних органов мог бы ее шокировать, принимая во внимание, виденное ею в военных лагерях и на полях сражений. Рейчел не смутилась, но разволновалась.

— Это... — молодая женщина перевела дыхание, очень бережно опустив руку на округлившийся живот. — Так красиво, — прошептала она. — Как создано тело. Как это все устроено.

— Да.

Под влиянием ее благоговения и я стала говорить тише.

— Но если вспомнить ее бедное дитя... и то, что она еще сама ребенок...

Я подняла взгляд и заметила слезы в глазах Рейчел. А на лице промелькнула тайная мысль: «И со мной это тоже может случиться».

— Да, — тихо сказала я. — Возвращайся к эфиру, а я зашью разрез.

Но пока я снова смачивала руки водой и алкоголем, мне пришла в голову еще одна мысль.

«О, Боже», — подумала я, потрясенная. Хотя...

— Миссис Брэдшоу, — позвала я.

Женщина сидела, склонив голову, обняв себя, чтобы не мерзнуть, и, возможно, задремав. Правда, когда я заговорила, она резко вскинула голову.

— Уже все? — спросила она. — Она жива?

— Да, — ответила я. — И, если повезет, будет жить дальше. Но...

Я запнулась, но я должна была спросить. Спросить именно эту женщину.

— Перед тем, как я все зашью... Я могу... сделать небольшую операцию, и Софрония больше не забеременеет.

Миссис Брэдшоу моргнула.

— Правда?

— Да. Это простая манипуляция. Но, однажды сделав ее, ничего нельзя вернуть. У нее никогда не будет детей.

Новое облачко из «если» с тревожным гулом повисло над плечом.

Сейчас Софронии тринадцать. Она — рабыня. И ее хозяин занимался с ней сексом. Если в ближайшем будущем девочка снова забеременеет, есть вероятность того, что она умрет во время родов и почти наверняка получит серьезные увечья. Теперь вынашивание ребенка для нее небезопасно (хотя это небезопасно для любой женщины во все времена). Но «никогда» — слишком огромное слово.

Миссис Брэдшоу медленно подошла к столу; при виде обнаженного полуприкрытого тела ее взгляд заметался: она не могла смотреть ни на тело, ни в сторону. Я предостерегающе вытянула руку.

— Пожалуйста, не приближайтесь.

«Он горевал, когда умер ребенок. Он плакал», — все еще слышался грустный голос Софронии. Она оплакивала свое дитя. А разве могло быть иначе? Могла ли я, даже не спросив ее мнения, лишить — навсегда — возможности иметь другого ребенка?

И все же...

Ее будущий ребенок тоже станет рабом. Его смогут забрать у нее и продать. И даже если этого не случится, скорей всего, он будет жить и умрет рабом.

И все же...

— Если она будет не способна иметь детей... — медленно произнесла миссис Брэдшоу.

Она умолкла, но мне было видно, как по ее измученному лицу проносится поток мыслей. Женщина так сильно сжала губы, что они практически исчезли. Не думаю, что ее волновал тот факт, что ценность Софронии снизится, если та не сможет иметь детей.

Остановит ли мистера Брэдшоу страх того, что беременность может повредить Софронии?

Испытает ли он хоть малейшее сомнение, если она будет бесплодна?

— Ей было всего двенадцать и это его это смутило, — мои слова были холодны как ледышки. — Неужели ему как-то помешает возможность убить ее?

Миссис Брэдшоу оторопело уставилась на меня с открытым ртом. Потом она моргнула, сглотнула и посмотрела на Софронию, слабую и беспомощную, чье разрезанное тело лежало на пропитанных кровью полотенцах, а пол вокруг него забрызган вытекшими из этого тела жидкостями.

— Мне кажется, ты не можешь, — тихо произнесла Рейчел.

Держа Софронию за руку, она перевела взгляд с меня на миссис Брэдшоу, и было непонятно, с кем она говорит: возможно с нами обеими.

— Она чувствовала, как ее ребенок шевелится у нее внутри. Она любила его, — голос сорвался, и на секунду Рейчел умолкла. Выступившие слезы появились и сбежали вниз, под маской. — Она бы не... она...

Всхлипнув, Рейчел замолчала и помотала головой, не в силах продолжать.

Будто пытаясь спрятать от меня свои мысли, миссис Брэдшоу неуклюже закрыла лицо рукой.

— Я не могу, — произнесла она и повторила из-под руки почти сердито. — Не могу. Я не виновата! Я пыталась... Я пыталась поступить правильно!

Она говорила не со мной. Было непонятно, обращается ли она к мистеру Брэдшоу или к Богу.

«Если» все еще были тут, впрочем, как и Софрония, так что я не могла больше медлить.

— Хорошо, — спокойно сказала я. — Ступайте и сядьте, миссис Брэдшоу. Я обещала, что позабочусь о девочке, и я так и сделаю.

Руки у меня были холодными, а тело, которого они касались, — очень теплым, пульсирующим жизнью. Взяв иглу, я наложила первый шов.

### Глава 132. Призрачная надежда


Иллюстрация: Alex Cherry. «Видение».

© перевод Пискарева Екатерина.

Сапервилль? Уильям уже начал задумываться: существует ли Амарантус Коуден Грей вообще, или это выдумка Иезекиля Ричардсона? Но если Ричадсон соврал, то зачем?

Вчера, получив записку от миссис Фрейзер, Уильям осторожно навел справки. Местечко под названием Сапервилль действительно существовало. Крохотный поселок располагался примерно в двадцати милях к юго-западу от Саванны, посреди, по выражению собеседника, «сосновых лесов». По тону голоса можно было предположить, что «сосновые леса» были преддверием ада, — как в плане отдаленности самого поселка, так и по части бытовых трудностей жизни в нем. Вилли не мог представить, что именно могло заставить женщину (если та и вправду существует) отправиться в такое место.

Если же Амарантус никогда и не было... тогда ее кто-то придумал, и лучше всего для подобной аферы подходил Иезекиль Ричардсон. Он уже обманывал Уильяма прежде. Воспоминания о событиях в Дисмал Суомп все еще вызывали у него зубовный скрежет, который становился еще сильнее при мысли, что если бы не эта цепь событий, то ни он, ни Йен Мюррей не встретили бы Рейчел Хантер.

Сделав над собой усилие, Уильям выбросил мысли о Рейчел из головы (он не мог изгнать ее из своих снов, но не стоило вспоминать о ней в часы бодрствования) и вернулся к размышлениям о призрачной Амарантус.

Если рассуждать с чисто практической точки зрения, Сапервилль находился на дальнем конце армии Кэмпбелла, лагерь которой, несмотря на то, что договоренность о расквартировании была, казармы построены, а укрепления выкопаны, занимал несколько акров земли на окраине Саванны. Большая часть противостоявших ей сил Континентальной армии была аккуратно собрана и выслана на север в качечтве военнопленных. Возможность того, что оставшиеся люди доставят Кэмпбеллу неприятности, была ничтожной. Это вовсе не означало, что Уильям мог запросто пройти через военный лагерь, никем не замеченный. Может быть, он и не встретит никого из знакомых, но вопросы к нему обязательно возникнут. И, несмотря на безобидность его занятия, последнее, чего бы ему хотелось, — объяснять кому бы то ни было причины своей отставки.

Уильям успел вывезти Миранду из Саванны и поселить у фермера десятью милями севернее, пока Кэмпбелл развертывал свои силы. Армейские фуражиры могли найти его лошадь, — и, конечно, найдут, — если армия останется в Саванне на более продолжительное время, но в настоящий момент ей ничего не грозило. Слишком хорошо знакомый с жадностью военных, (он сам много раз забирал лошадей и провиант) Вилли не хотел, чтобы она попала в их поле зрения.

Барабаня пальцами по столу, он размышлял и неохотно пришел к выводу, что наилучший способ попасть в Сапервилль — обойти лагерь Кэмпбелла, сделав широкий круг. Безусловно, нельзя ничего узнать об этой треклятой Амарантус, сидя на одном месте.

Приняв решение, Уильям расплатился и вышел, запахнув плащ. Дождя не было, что само по себе уже неплохо.

Но январские дни еще были короткими, так что, когда Вилли обошел бескрайний океан следовавших за армией людей, тени вытянулись. Он двигался мимо скопления прачек с красными руками, парящих в морозном воздухе котлов, над которыми колдовским туманом висел запах дыма и льняного мыла.

«Жарко, жарко, пламя ярко! — пропел он себе под нос. — Хороша в котле заварка! Мясо трех болотных змей, Разварись и разопрей; Пясть лягушки, глаз червяги, Шерсть ушана, зуб дворняги[412]...»Дальше Уильям вспомнить не мог, поэтому замолчал.

Участок земли, занятый прачками, был ухабистым: болотистые участки перемежались кочками, увенчанными чахлыми деревцами и низким кустарником, предоставляя естественную, так сказать, опору для ремесла проституток.

От этого места он постарался держаться как можно дальше, поэтому оказался посреди участка, который очень напоминал болото и показался очень красивым — будто гравюра, выполненная с особым светотеневым контрастом. В исчезающем свете уходящего дня отчетливо выделялась каждая голая ветка; уже округлившиеся набухающие почки, балансируя на грани между зимней неподвижностью и весенним пробуждением, еще спали. На секунду захотелось уметь рисовать или писать стихи, но, поскольку таких талантов у него не водилось, Уильям мог только, замерев на несколько секунд, восхититься увиденным.

Однако за это короткое время он почувствовал, как в душе появляется какое-то неизменное, спокойное понимание того, что, хотя ему было дано всего несколько этих мгновений, они останутся с ним на всю жизнь, и память всегда сможет вернуть его на это место и в это время.

Он не ошибся, хотя поводом этих воспоминаний станут причины, о которых Вилли еще не догадывался.

Он прошел бы мимо, сочтя ее просто элементом болотистого пейзажа: так плотно она замоталась в плащ песочного цвета, укрыв капюшоном голову. Но слабый звук, душераздирающий скулеж, остановил Уильяма, и он заметил ее, скорчившуюся в грязи у подножия ликвидамбара.

— Мэм? — неуверенно произнес он.

Девочка не услышала его приближения. Неожиданно она выпрямилась и уставилась на него. Ее бледное заплаканное лицо выражало ужас. Потом она всхлипнула и кинулась к нему.

— Уиюм! Уиюм!

Это была Фанни, сестра Джейн, — одинокая, измазанная в грязи и в состоянии полнейшей истерики. Девочка бросилась к Уильяму на руки, и он крепко сжал ее, будто та могла развалиться на части, что было очень похоже на правду.

— Фрэнсис. Фрэнсис! Все хорошо. Я здесь. Что случилось? Где Джейн?

Услышав имя сестры и уткнувшись Вилли в грудь, Фанни завыла так, что кровь застыла в жилах. Уильям погладил девочку по спине и, когда это не помогло, легонько встряхнул ее.

— Фрэнсис. Соберись, лапочка, — прибавил он ласковей, разглядывая мокрое опухшее лицо с красными глазами. Плакала она уже давно. — Расскажи-ка, что случилось, чтобы я мог помочь.

— У тебя не повучитфя, — прорыдала она, несколько раз сильно ударившись лбом ему в грудь. — Ты не смовэф, не смовэф, никто не смовэт, и ты не смовэф!

— Ну, мы еще посмотрим.

Он оглянулся в поисках места, куда бы ее усадить, но вокруг не было ничего подходящего, кроме пучков травы и хилых деревцев.

— Пойдем, темнеет. По крайней мере, нам надо выбраться отсюда.

Уильям решительно поставил девочку на ноги и заставил двигаться, следуя теории, что невозможно одновременно впадать в истерику и идти.

Похоже, теория действовала. Когда они вернулись туда, где размещались следовавшие за армией гражданские, Фанни еще всхлипывала, но уже не рыдала и смотрела, куда идет. У женщины рядом с кипящим котлом он купил девочке чашку горячего супа и заставил выпить. Но припомнившийся «пальчик детки удушенной, под плетнем на свет рожденной»[413] вынудил его самого от супа отказаться.

Уильям вернул чашку и, увидев, что Фанни уже немного успокоилась, потащил ее к поросшему деревьями пригорку в поисках места, где бы они могли присесть. Однако, приблизившись к лесу, девочка уперлась и, коротко пискнув от страха, отпрянула.

Потеряв терпение, Вилли взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

— Фрэнсис, — уверенно произнес он. — Давай-ка, расскажи, какого дьявола тут творится. Если можно, односложно, пожалуйста.

— Джейн, — произнесла она, и ее глаза вновь наполнились слезами.

Но она вытерла их о закутанное в плащ предплечье, и с усилием продолжила:

— Быф пафень.

— Кто? Ах, парень, извини. Хочешь сказать — в борделе. Так?

Фанни кивнула.

— Он ифкал девуфек и у-увидев Д-Джейн... — она перевела дыхание. — Эфо быф дфух капифана Хахнефа. Он быф там, когда эфоф капифан Хахнеф умев. Он увнаф ее.

При этих ее словах внутри Уильяма все похолодело.

— Дьявол его побери, — тихо ответил он. — Что он сделал, Фанни?

Этот человек (по ее словам, его звали майор Дженкинс) схватил Джейн за руку и потащил, а Фанни бежала следом. Так он тащил сестру до города, до дома, на пороге которого стояли солдаты. Они не позволили Фанни войти внутрь, так что она в ужасе осталась стоять на улице, отказываясь уйти, и через какое-то время военные махнули на нее рукой.

«Дом с солдатами», стоящий отдельно от всех, скорее всего, был штабом полковника Кэмпбелла. Уильяму стало дурно. Очевидно, Дженкинс приволок Джейн к кому-то из старших офицеров, — если не к самому Кэмпбеллу, — и обвинил в убийстве Харкнесса.

Стали бы они затруднять себя судебным разбирательством? Вряд ли. В городе действовало военное положение. Армия (а вернее, подполковник Кэмпбелл) поступала так, как считала нужным, и Уильям сильно сомневался, что у Кэмпбелла возникнут хоть малейшие сомнения в вине проститутки, обвиняемой в убийстве военного.

— Где она сейчас? — он заставил себя говорить спокойно, хотя сам чувствовал все, что угодно, кроме спокойствия.

Фанни снова перевела дыхание и высморкалась в плащ. Сейчас это не имело значения, но Вилли машинально достал из рукава носовой платок и протянул ей.

— Ее повели в двугой дом. На кваю говода. Там на увифе боффое девево. Уиюм, я думаю, ее повефят.

Уильям очень сильно боялся именно этого. Проглотив слюну, собравшуюся во рту, он похлопал Фанни по плечу.

— Пойду посмотрю и разузнаю, что смогу. У тебя есть друзья, у кого ты могла бы остановиться? — он кивнул в сторону толпы, вставшей лагерем, и где посреди наступавших ночных теней начинали разгораться небольшие костры.

Фанни кивнула, стараясь унять дрожавшие губы.

— Хорошо. Иди и найди их. Я вернусь утром, как только рассветет. Встретимся там, где я тебя нашел, хорошо?

— Ховофо, — прошептала девочка, и ее маленькая белая рука опустилась ему на грудь, туда, где сердце. — Фпафибо фебе, Уиюм.

***

ЕДИНСТВЕННОЙ ВОЗМОЖНОСТЬЮ ХОТЬ что-нибудь узнать, было поговорить с Кэмпбеллом. Фанни рассказала, что Дженкинс привел Джейн в большой серый дом, который стоял к северу от площади Рейнолдс. Пожалуй, начинать надо оттуда.

Уильям остановился, чтобы стряхнуть с плаща самые большие комки засохшей грязи и обрывки растений. Ему слишком хорошо было известно, что в данный момент он похож именно на того, кем он и являлся последние три месяца: безработным. С другой стороны...

Поскольку он вышел в отставку, Кэмпбелл больше не являлся его начальником. И несмотря на лично его, Уильяма, отношение к собственному титулу, по закону этот титул по-прежнему принадлежал ему. Девятый граф Элсмир выпрямился в полный рост, расправил плечи и ринулся в бой.

Благодаря манере держаться и говорить, Уильяму удалось миновать стоящих на дверях часовых. Вышедший взять плащ слуга уставился на него с неприкрытым негодованием, но вышвырнуть гостя вон побоялся, исчезнув в поисках того, кто бы мог взять на себя труд с ним переговорить.

В доме шел званый ужин. До Уильяма доносились звон серебра и фарфора, звук льющегося из бутылок вина и приглушенный гул разговоров, прерываемых взрывами вежливого смеха. Вилли незаметно вытер о бриджи вспотевшие ладони.

И что, дьявол побери, он собирается сказать? Уильям попытался сформулировать какие-то разумные доводы, но стоило ему начать думать, как все, казалось, рассыпается на куски. Но что-то же говорить придется...

А потом молодой человек услышал, как кто-то задал вопрос, и сердце екнуло. Дядя Хэл! Ошибки быть не могло. Голос и у отца, и у дяди был негромким, но резким и чистым, как хрустальная грань, а если требовалось, то в нем звучала и толедская сталь.

— Эй вы!

Он пересек прихожую и схватил слугу, появившегося из столовой с тарелкой, полной пустых крабовых панцирей.

— Дайте сюда, — велел Уильям, отобрав тарелку. — Вернитесь и скажите герцогу Пардлоу, что его племянник хочет поговорить с ним.

Широко открыв рот, мужчина уставился на него, но не пошевелился. Уильям повторил свою просьбу, добавив «Пожалуйста», а в его взгляде читалось, что, если слуга не подчинится, то получит блюдом по голове. Это сработало: слуга, будто автоматон, развернулся и прошел в столовую, откуда очень быстро вышел элегантный и очень взволнованный дядя.

— Уильям! Какого черта у тебя в руках?

Забрав у племянника блюдо, он осторожно поставил его на одно из позолоченных кресел, расставленных вдоль стены прихожей.

— Что случилось? Ты нашел Бена?

Боже, вот об этом Уильям не подумал. Как и следовало ожидать, дядя Хэл предположил... Скривившись, Вилли покачал головой.

— Прости, дядя. Не нашел. Кажется, я выяснил, где находится его жена, но...

На лице Хэла радость и разочарование молниеносно сменились напускным спокойствием.

— Хорошо. Где ты остановился? Мы с Джоном зайдем к тебе и...

— Папà тоже здесь? — чувствуя себя по-дурацки, выпалил Уильям.

Если бы он не носился так со своим положением в обществе и не избегал бы всех армейских знакомых, то давно бы уже разузнал, что 46-ой пехотный полк присоединился к армии Кэмпбелла.

— Ну конечно, — чуть раздраженно ответил Хэл. — Где еще ему быть?

— Искать жену Бена вместе с Дотти, — нашелся Уильям. — Она тоже здесь?

— Нет, — дядя казался недовольным, но не сказать, чтобы очень. — Выяснилось, что она беременна, и Джон, как и должен был, отвез ее назад в Нью-Йорк, где зачем-то поручил ее заботам мужа. Вероятно, она находится там же, где и войска Вашингтона, если только у этого проклятого квакера хватило здравого смысла не...

— О, Пардлоу...

В дверях стоял крепкий мужчина в подполковничьем мундире и вычурном парике с двойным рядом кудрей. Вид у него был немного удивленный.

— Вы так быстро выскочили, — я подумал, что вам нехорошо.

Несмотря на спокойный тон, в голосе офицера звучало столько скрытой угрозы, что Уильяму показалось, будто в позвоночник загнали толстенный гвоздь. Это вышел сам Арчибальд Кэмпбелл. То, как холодно подполковник и дядя смотрели друг на друга, заставило Уильяма усомниться в ценности Хэла как переговорщика.

Однако дядя мог представить Кэмпбеллу племянника (что он и сделал), таким образом, избавив последнего от беспокойства по поводу отсутствия должных рекомендаций.

— К вашим услугам, милорд, — Кэмпбелл взглянул на Уильяма с подозрением.

Оглянувшись, он посторонился, дав двум слугам пронести массивное ведро для льда.

— Боюсь, обед почти закончен, но, если вам угодно, я прикажу слугам накрыть небольшой ужин в кабинете.

— Нет, сэр, благодарю вас, — поклонившись, отказался Уильям, хотя от запаха еды в животе заурчало. — Я взял на себя смелость прийти и поговорить с вами о... ммм... безотлагательном деле.

— Ах, вот как. — Кэмпбелл даже не попытался скрыть недовольство. — Это дело не может подождать до утра?

— Не знаю, сэр.

Уильям бросил взгляд на большой дуб на краю города. Возможно, Фанни имела в виду это дерево. Так как трупа Джейн на нем не было, то Вилли предположил, что девушку по-прежнему держат в заключении где-то неподалеку. Но не было никакой гарантии, что ее не казнят на рассвете. Военным очень нравилось начинать утро, вешая пленников: соответственный настрой на весь день обеспечен.

Совладав с лихорадочной скачкой мыслей, Уильям снова отвесил поклон.

— Сэр, дело касается молодой женщины, которая, как я понял, была арестована сегодня по подозрению в... в нападении. Я...

— «Нападение»? — насупленные брови Кэмбелла подпрыгнули до самых краев парика. — Она двадцать шесть раз ударила мужчину ножом, а потом хладнокровно перерезала ему горло. Если вы называете это «нападением», не хотелось бы видеть...

— Милорд, а кто эта молодая женщина? — вмешался дядя Хэл.

Ни его тон, ни лицо ничего не выражали.

— Ее зовут Джейн, — начал было Уильям и запнулся, совершенно не имея понятия, как фамилия девушки. — Ммм... Джейн...

— Она сказала: Покок, — вставил Кэмпбелл. — Шлюха.

— Шлю... — и все-таки дядя Хэл осекся слишком поздно.

Прищурившись, он посмотрел на племянника.

— Она находится... под моим покровительством, — Уильям старался говорить как можно тверже.

— В самом деле? — подчеркнуто растягивая гласные, произнес Кэмпбелл.

Он окинул Хэла взглядом, где смешались веселье и презрение. Герцог побелел от сдерживаемой ярости, большую часть которой он совершенно не собирался скрывать, когда посмотрел на Уильяма.

— Да. Так и есть.

Звучало так себе, но ничего лучше Уильям придумать не смог.

— Я хотел бы выступать от ее имени. Нанять ей адвоката, — горячо добавил он. — Я уверен, что она невиновна в преступлении, в котором ее обвиняют.

Кэмпбелл расхохотался, и Уильям почувствовал, как вспыхнули уши. Он мог бы наговорить лишнего, если бы в этот момент не появился лорд Джон, одетый так же безупречно, как и брат, и с выражением легкого любопытства на лице.

— Ах, Уильям, — произнес он таким тоном, словно только и ждал появления сына.

Быстро окинув взглядом лица присутствующих, он, очевидно, попытался уловить хотя бы общее настроение беседы, если не ее суть. Чуть помедлив, он шагнул вперед и тепло обнял Уильяма.

— Вот и ты! Рад тебя видеть, — улыбнулся он, глядя на сына снизу вверх. — У меня замечательные новости! Сэр, позвольте вас оставить на минутку? — обратился он к Кэмпбеллу.

Не дожидаясь ответа, Грей схватил Уильяма за локоть и вытащил на широкую веранду, резким движением открыв дверь, а потом плотно прикрыв ее за собой.

— Хорошо. Расскажи, что происходит, — произнес лорд Джон, понизив голос. — И быстро.

— Господи, — резюмировал он после того, как Уильям быстро и немного путано изложил суть событий.

В раздумьях он медленно потер рукой лицо и повторил.

— Господи.

— Да, — расстроенный случившимся, Уильям почувствовал себя значительно спокойнее в присутствии отца. — Я собирался поговорить с Кэмпбеллом, а потом, когда оказалось, что дядя Хэл здесь, я надеялся... Но, видимо, они с Кэмпбеллом...

— Да, «сердечная ненависть» — лучшая характеристика их отношений, — согласился лорд Джон. — Арчибальд Кэмпбелл вряд ли окажет Хэлу какую-либо услугу, если только не надо будет лично посадить его в ближайшую повозку, следующую в ад.

Он выдохнул и потряс головой, будто пытаясь избавиться от влияния винных паров.

— Не знаю, Уильям, я правда не знаю. Девушка... она шлюха?

— Да.

— Она совершила то, в чем ее обвиняют?

— Да.

— О, Боже... — секунду Грей беспомощно смотрел на Уильяма, потом расправил плечи. - Хорошо. Ничего не обещаю, но сделаю, что смогу. На площади есть таверна, называется «У Тьюди». Иди туда и жди. Мне кажется, твое присутствие вряд ли поможет нашему разговору.

***

КАЗАЛОСЬ, ЛОРД ДЖОН отсутствовал вечность, но он появился «У Тьюди» меньше, чем через час. Уильям с первого взгляда понял, что усилия отца не увенчались успехом.

— Прости, — только и сказал Грей, садясь напротив Уильяма. Шляпы на нем не было. Он стряхнул с волос капли дождя. — Девушка...

— Ее зовут Джейн, — перебил Уильям.

Ему казалось важным, чтобы все называли ее по имени, а не просто «шлюхой».

— Мисс Джейн Элеонор Покок, — согласно кивнул отец. — Очевидно, ее не просто обвиняют в совершенном преступлении. Она призналась в его совершении. Не больше и не меньше. Она дала письменное признание. Я читал этот документ.

Отец устало потер лицо рукой.

— Она отрицала только то, что пырнула Харкнесса ножом двадцать шесть раз. По ее словам, перед тем как перерезать ему горло, она ударила его ножом только раз. Людям свойственно преувеличивать.

— Она сказала мне то же самое, — в горле Уильяма образовался комок.

Быстро взглянув на сына, лорд Джон предпочел промолчать. Тем не менее, было ясно, о чем он подумал.

— Она пыталась спасти свою сестру от растлителя, — настойчиво защищаясь, продолжал Уильям. — А Харкнесс был подлым негодяем, который обращался с ней, я имею в виду Джейн, отвратительно! Я слышал его рассказы. От них выворачивало.

— Не сомневаюсь, — поддакнул лорд Джон. — Опасные клиенты — один из рисков этой профессии. Неужели у нее не было иного выхода, кроме как изрезать его ножом? Большинство борделей, где обслуживают солдат, имеют способы избавления шлюх от... излишней назойливости. А мисс Покок, из того, что рассказывал полковник Кэмпбелл, э-э-э-э...

— Стоит дорого... Стоила.

Не глядя, Уильям протянул руку к нетронутому до этого кувшину с пивом, сделал большой глоток и судорожно закашлялся. Отец с некоторым сочувствием наблюдал за ним.

Наконец Уильям перевел дыхание и замер, уставившись на сжатые кулаки.

— Джейн ненавидела его, — после долгого молчания тихо произнес он. — А мадам не стала бы беречь от него ее сестру: он заплатил за ее девственность.

Вздохнув, лорд Джон накрыл один из кулаков Уильяма и сжал его.

— Ты любишь эту девушку, Уильям? — очень тихо спросил он.

Никто не обращал на них внимания: немногочисленные посетители таверны были заняты напитками.

Уильям беспомощно покачал головой.

— Я... пытался защитить ее. Спасти от Харкнесса. Я... Я купил ее на ночь. Я не подумал о том, что он может вернуться... Но, конечно, он вернулся, — горько закончил Вилли. — Скорей всего, я сделал только хуже.

— Им нельзя было помочь — ну разве что жениться на ней или самому убить Харкнеса, — сухо сказал лорд Джон. — Но я не рекомендовал бы убийство как способ решения трудных вопросов. Обычно убийство все только осложняет... Хотя брак запутывает все еще больше.

Он поднялся и пошел к прилавку, вернувшись с двумя чашками дымящегося ромового пунша.

— Выпей, — он поставил одну перед Уильямом. — Кажется, ты совсем продрог.

Отец был прав. Стол, за которым они сидели, находился в дальнем конце зала, вдали от очага. Уильям взял кружку, но его так колотило, что даже по поверхности пунша пошла рябь. Напиток, пусть и с сушеной лимонной цедрой, оказался вкусным: сладким, крепким, горячим, с качественными бренди и ромом. В животе у Вилли давно уже было пусто, так что он быстро согрелся.

Отец и сын пили молча. О чем говорить? Не было другого способа спасти Джейн, кроме как напасть на тюрьму. Но просить отца или дядю участвовать в подобном отчаянном предприятии Уильям не мог. Во-первых, он считал, что они откажутся. Он знал, что они крайне привязаны к нему, но также ему было известно, что они посчитают своим долгом не допустить его участия в каком-нибудь безрассудстве с губительными последствиями.

— Ты же понимаешь: она совершила все не зря, — тихо сказал лорд Джон. — Она все-таки спасла сестру.

Не находя слов, Уильям кивнул. Он думал, как утром увидит Фанни, чтобы сказать ей... о чем? Что постоит рядом, когда Джейн повесят?

Лорд Джон встал и, не задавая вопросов, пошел к прилавку за новой порцией пунша. Уильям смотрел, как перед ним, а потом и перед отцом появилась кружка, над которой едва поднимался пар.

— Ты думаешь, ты очень хорошо знаешь меня, правда? — не скрывая своей любви, спросил он.

— Правда, Уильям, — тем же тоном ответил ему отец. — Пей.

Улыбнувшись, Уильям поднялся и похлопал отца по плечу.

— Возможно, ты прав. Увидимся утром, папà.

### Глава 133. Крайние меры


Иллюстрация: Apostro. «Осколки».

© перевод Буртан Елена, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

Лёжа в постели рядом с Джейми, я в полудрёме размышляла, что́ могло бы убедить миссис Вайзенхаймер собрать и принести мне мочу. Женщина страдала мочекаменной болезнью; среди имеющихся у меня трав самым эффективным средством для лечения была толокнянка. К счастью, немного сушёного листа толокнянки оставалось в запасах мистера Джеймсона. Однако использовать её следует осторожно: она содержит арбутин, который гидролизуется до гидрохинона, очень эффективного, но крайне токсичного уроантисептика[414]. Зато... при нанесении на кожу толокнянка прекрасно её осветляет.

Зевнув, я решила, что не стоит заморачиваться и просить Джейми о помощи. Конечно, если я попрошу, он придёт на приём и поговорит по-немецки с миссис Вайзенхаймер о моче, но потом ещё не раз мне это припомнит.

Выкинув эту идею из головы, я перевернулась на другой бок и прижалась к Джейми, мирно сопевшему на спине. Почувствовав моё прикосновение, он спросонья неуклюже меня погладил и, обняв, тут же вновь провалился в сон. Через полторы минуты раздался стук в дверь.

— Ifrinn![415]

Резко сев, Джейми потёр ладонью лицо и откинул одеяла. Я не так резво, со стоном выползла из постели следом за ним и стала на ощупь искать вязаные тапочки.

— Я открою. Это, наверное, ко мне.

Скорее всего, кому-то потребовалась медицинская помощь. Вряд ли непрошеные гости пожаловали к нам посреди ночи из-за солёной рыбы или лошадей. Впрочем, в оккупированном городе бывает всякое.

Мы и предположить не могли, что за дверью окажется Уильям — бледный и мрачнее тучи.

— Мистер Фрейзер дома? — с места в карьер начал он. — Мне нужна его помощь.

***

ФРЕЙЗЕР ТОТЧАС, БЕЗ лишних вопросов оделся и подпоясался ремнём, на котором висели дирк в ножнах и кожаная сумка, прикрывающая кинжал. Уильям увидел, что на шотландце наряд хайлендских горцев — сильно изношенный, выцветший клетчатый плед. Набросив его конец на плечи, Фрейзер кивком указал на дверь.

— Пойдём-ка лучше в амбулаторию жены, — негромко предложил он, предостерегающе качнув головой в сторону тонкой стены с просвечивающей сквозь штукатурку дранкой. — Там и расскажешь, в чём дело.

Уильям шёл следом за Фрейзером по мокрым от дождя улицам, и вода холодными слезами стекала по щекам юноши. Но внутри у него всё спеклось и ссохлось: он казался себе сгустком сплошного ужаса, обёрнутым потрескавшейся кожей. За всю дорогу Фрейзер не проронил ни слова, лишь однажды, — в тот миг, когда из-за угла появился армейский патруль, — он схватил Уильяма за локоть и толкнул его в узкий просвет между домами. Юноша плотно прижался к стене, плечом к плечу с Фрейзером, и с потрясением ощутил исходившие от него тепло и мощь.

Из закоулков памяти всплыла вдруг давнишняя история, как в детстве Вилли заблудился в тумане на холмах Озёрного края: озябший и испуганный, он упал в усеянную камнями яму и застыл там, внимая призракам в тумане. Уильям помнил и неимоверное облегчение, когда его нашёл Мак, и обволакивающее тепло объятий конюха.

Юноша поспешил отогнать воспоминания, но его продолжало согревать давнее ощущение чего-то похожего на надежду, даже когда топот сапог затих, а Фрейзер, выскользнув из укрытия, поманил его за собой.

В небольшой амбулатории было темно и холодно, пахло травами, лекарствами и застарелой кровью. А ещё чем-то сладковатым — ни на что не похожим, однако знакомым. Не сразу, но Уильям решил, что это, должно быть, эфир: так пахло от матушки Клэр и Дэнзелла Хантера, после того как они прооперировали кузена Генри.

Заперев дверь, Фрейзер нашарил в шкафу подсвечник. Передав его Уильяму, он достал из того же шкафа трутницу и в мгновение ока зажёг свечу. Колеблющееся пламя осветило его лицо, выхватив из мрака мужественные черты: длинный прямой нос и густые брови, широкие скулы, чётко и изящно прорисованные линии подбородка и виска. Чертовски странно было так близко видеть столь явное сходство, но сейчас Уильяма это непонятно почему успокоило.

Фрейзер поставил подсвечник на стол и, указав Уильяму на один из двух табуретов, сел на другой.

— Ну, рассказывай, — спокойно предложил он. — Здесь безопасно, никто нас не услышит. Как я понимаю, дело рисковое?

— Вопрос жизни и смерти, — ответил Уильям и, глубоко вздохнув, начал.

Фрейзер, не сводя пристального взгляда с его лица, сосредоточенно выслушал рассказ. На какое-то мгновение повисла тишина, а затем Фрейзер, словно в ответ на свои мысли, кивнул.

— Эта девушка... — сказал он. — Можно узнать, кто она тебе?

Уильям замялся, не зная, что ответить. Кто ему Джейн? Она не была ему близким другом, её даже любовницей не назовёшь. И всё же...

— Она... Я взял их... Джейн с сестрой... под свою защиту, — ответил он. — Когда они покинули Филадельфию с армией.

Фрейзер кивнул, словно это объяснение его полностью удовлетворило.

— Ты знаешь, что твой дядя со своим полком в составе войск, оккупировавших город? Что он здесь?

— Да. Я говорил со своим... с лордом Джоном и Пардлоу. Они не в силах помочь. Я... вышел в отставку, — счёл необходимым добавить Уильям. — Но они не могут помочь вовсе не из-за этого. Просто я хочу сказать, что больше не подчиняюсь военному командованию.

— Ага, я заметил, что ты не в мундире, — отозвался Фрейзер.

Он коротко пробарабанил по столешнице пальцами правой руки, и Уильям с удивлением обнаружил, что безымянный палец отсутствует, а по тыльной стороне ладони тянется толстый шрам. Фрейзер поймал взгляд Уильяма.

— Саратога, — пояснил Фрейзер.

При иных обстоятельствах он бы, пожалуй, и улыбнулся, но сейчас по лицу скользнула лишь тень усмешки.

При упоминании Саратоги Уильям испытал лёгкое потрясение. Он внезапно припомнил детали, на которые в своё время не обратил внимания. Как той ночью стоял на коленях у смертного одра бригадного генерала Саймона Фрейзера, а скрытый в полумраке высокий мужчина с перевязанной кистью наклонился по другую сторону постели к генералу, чтобы тихо сказать ему что-то по-шотландски, и как умирающий ответил на том же языке.

— Бригадный генерал, — промолвил Уильям и тут же замолчал.

— Мой родственник, — объяснил Фрейзер.

Он тактично не стал добавлять «И твой», однако Уильям легко связал одно с другим. И, как от камушка, брошенного в воду, на него накатила волна давнего горя. Но это могло подождать.

— Стоит ли играть со смертью ради этой девушки? — спросил Фрейзер. — Наверное, именно поэтому твои... другие родственники... — Уголок его рта дрогнул то ли насмешливо, то ли неприязненно. — ...Отказались помочь.

Уильям почувствовал, как в лицо ему бросилась горячая кровь, и гнев вытеснил отчаяние.

— Они не отказались. Но они не всемогущи. Хотите сказать, что и вы не станете мне помогать, сэр? Не в силах или не хотите? Страшно идти на риск?

Фрейзер пригвоздил Уильяма суровым взглядом. Юноша это заметил, но ему было всё равно. Сжав кулаки, он вскочил на ноги.

— Не утруждайтесь. Сам справлюсь.

— Если б ты был уверен, что справишься, то никогда не пришёл бы ко мне, паренёк, — бесстрастно произнёс Фрейзер.

— Не смейте называть меня «пареньком», вы... вы...

Уильям осёкся, но не из благоразумия, а потому что не мог выбрать подходящее ругательство среди нескольких, одновременно пришедших на ум.

— Сядь, — сказал Фрейзер, не повышая голоса, но так властно, что ослушаться его представлялось немыслимым или, по крайней мере, неуместным.

Элсмир свирепо уставился на него. Уильям задыхался, жадно хватая воздух, и не мог вымолвить ни слова. Он не сел, и всё же разжал кулаки и замер. Наконец ему удалось судорожно кивнуть. Фрейзер медленно, шумно вдохнул и неторопливо выдохнул воздух, вылетевший белым облачком пара в тёмной стылой комнатушке.

— Ладно. Тогда рассказывай, где она и с какими трудностями мы можем столкнуться.

Он посмотрел на окно, закрытое ставнями: края досок намокли и почернели от просочившегося внутрь дождя.

— Оглянуться не успеешь, как наступит утро.

***

БЕРЕГОМ РЕКИ ОНИ прошли на склад, где работал Фрейзер. Оставив Уильяма сторожить снаружи, Фрейзер отпер боковую дверь и беззвучно скользнул внутрь. Через несколько минут он появился вновь, одетый в грубые бриджи и рубашку не по размеру, с небольшим джутовым мешком и двумя широкими чёрными платками в руках. Один из них Фрейзер протянул Уильяму, а другой сложил по диагонали и, прикрыв себе рот и нос, повязал на лицо.

— Это так необходимо?

Уильям тоже повязал платок, но чувствовал себя немного нелепо, будто вырядился для какой-то диковинной пантомимы.

— Если хочешь, можешь не надевать, — ответил Фрейзер.

Достав из мешка вязаную шерстяную шапку, он спрятал под неё волосы, а затем надвинул её до бровей.

— Я не могу рисковать. Нельзя, чтобы меня узнали.

— Если вы считаете, что риск слишком велик... — с вызовом начал Уильям, но Фрейзер прервал его, схватив за руку.

— Ты вправе рассчитывать на мою помощь, — негромко и отрывисто произнёс он. — В любом рискованном деле, если сочтёшь, что оно того стоит. Но у меня есть семья, которая вправе рассчитывать на мою защиту. Я не могу оставить их умирать с голоду, если меня схватят.

Уильям не успел ничего возразить: Фрейзер запер дверь и, нетерпеливо поманив его за собой, уже уходил прочь. Дождь утих — это было им на руку. Но, следуя за шотландцем по улицам, по колено в тумане, Элсмир не переставал думать о его словах.

«В любом рискованном деле, если сочтёшь, что оно того стоит».

Ни слова о том, что Джейн шлюха, или о том, что она призналась в убийстве. Может, из-за того, что Фрейзер сам был преступником и поэтому ей сочувствовал.

«Или, может, он просто готов поверить на слово, что это мой долг. И готов ради меня пойти на дьявольский риск».

Но, решив, что сейчас от таких мыслей нет никакого проку, Уильям выкинул их из головы. Тихо ступая, двое безликих торопливо шли через пустынные площади Саванны к дому, возле которого росло дерево, служившее виселицей.

***

— ВРЯД ЛИ ТЫ знаешь, в какой именно она комнате, — чуть слышно буркнул Джейми.

Они затаились под большим виргинским дубом, скрытые не только его тенью, но и длинными бородами испанского мха, свисавшего с веток, и стелившимся внизу туманом.

— Не знаю.

— Жди здесь.

В свойственной ему кошачьей манере Фрейзер пугающе быстро исчез. Это здорово подействовало на нервы, а ещё сильнее — наступившая следом тишина. Предоставленный самому себе, Уильям решил исследовать содержимое мешка, который Фрейзер бросил на землю. Там оказалось несколько листов бумаги и бутылка с притёртой пробкой. Открыв её, Уильям обнаружил патоку.

Он продолжал ломать голову, зачем она нужна, когда Фрейзер вернулся — так же внезапно, как испарился.

— Перед домом один-единственный часовой. — Чтобы прошептать это Уильяму на ухо, Фрейзер придвинулся вплотную. — И все окна тёмные, кроме одного наверху. Там горит свеча, — должно быть, это её комната.

— С чего вы так решили? — озадаченно отозвался Уильям.

Чуть поколебавшись, Фрейзер произнёс ещё тише:

— Однажды я провёл ночь, ожидая, что на следующее утро меня повесят. Будь у меня выбор, я бы не стал сидеть в темноте. Пошли.

Дом был двухэтажный, довольно большой, но без изысков. На втором этаже — две комнаты сзади, две спереди. Ставни наверху были распахнуты, и в дальней комнате справа мерцал огонёк свечи. Не зная наверняка, где часовой, Фрейзер настоял на том, чтобы обойти дом — на безопасном расстоянии, перебегая от куста к дереву и от дерева к кусту. Человек с мушкетом за спиной стоял на веранде, идущей вдоль фасада. Судя по фигуре, он был совсем юным, — возможно, моложе Уильяма. И, судя по крайне беспечной позе, никаких подвохов не ожидал.

— По-моему, у них даже мысли не возникло, что у шлюхи могут быть друзья, — пробормотал Уильям, и шотландец, коротко хмыкнув в ответ, поманил его и повёл за дом.

Они прошли мимо окна, — скорее всего, кухонного. Занавесок на нём не было, сквозь ставни виднелся только слабый свет угасающего очага в глубине комнаты. Не исключено, что в кухне спал кто-то из слуг или рабов, и Уильям с удовлетворением отметил, что Фрейзеру, очевидно, пришла в голову та же мысль. Ступая как можно тише, они завернули за угол.

Фрейзер приник ухом к ставням большого окна, но, похоже, ничего не услышал. Он вставил между створками лезвие своего прочного ножа и, действуя им как рычагом, с некоторым трудом приподнял засов из скоб. Фрейзер сделал Уильяму знак подойти и посильнее навалиться на ставень, чтобы засов не грохнулся. В полном молчании они гримасничали и неистово жестикулировали, так что, пожалуй, могли бы рассмешить стороннего наблюдателя. Совместными усилиями им в конце концов удалось открыть треклятые ставни без особого шума.

Внутри на окне висели шторы (тем лучше!), но рама с задвижкой не поддалась бы ножу. Здоровенный шотландец обливался потом; на миг он снял шапку, вытер лоб и снова её надел. Достав из мешка патоку, он откупорил бутылку и налил в пригоршню немного липкого сиропа. Фрейзер размазал патоку по оконному стеклу и прилепил к нему лист бумаги.

Уильям не видел смысла в его действиях, пока Фрейзер, замахнувшись, не саданул кулаком по стеклу. С негромким треском оно разбилось, а осколки, приклеившись к липкой бумаге, легко снялись вместе с ней.

— Где вы этому научились? — под глубоким впечатлением от увиденного прошептал Уильям и услышал из-под маски Фрейзера негромкий довольный смешок.

— Дочка рассказала, — так же шёпотом ответил шотландец, положив на землю бумагу со стеклом. — А она прочла в книге.

— Это...

Уильям внезапно умолк, и сердце у него замерло. Он совсем об этом забыл.

— ...ваша... дочь. Вы хотите сказать... у меня есть сестра?!

— Да, — коротко ответил Фрейзер. — Ты с ней встречался. Давай!

Просунув руку через разбитое стекло, он открыл задвижку и потянул створку на себя. Окно распахнулось, неожиданно громко скрипнув несмазанными петлями.

— Чёрт! — еле слышно выругался Уильям.

Фрейзер тоже чертыхнулся (на гэльском, как понял Уильям), однако времени терять не стал. Толкнув Уильяма назад к стене, он шикнул: «Стой здесь!» и растворился в ночи.

Элсмир вжался в стену, сердце его бешено колотилось. Он услышал быстрые шаги, — кто-то с грохотом спускался по деревянным ступеням веранды, — затем приглушённый топот по влажной земле.

— Кто здесь? — обогнув дом, крикнул часовой.

Увидев Уильяма, он вскинул мушкет и прицелился. Но из тёмной мглы, словно разъярённый призрак, вынырнул Фрейзер. Схватив караульного за плечо, он вырубил его, врезав камнем по затылку.

Джейми опустил обмякшее тело на землю и, кивнув в сторону открытого окна, вполголоса произнёс:

— Быстрее.

Не мешкая понапрасну, Уильям вскарабкался наверх и, перемахнув через подоконник, почти бесшумно приземлился на ковёр в комнате. Судя по неясным очертаниям мебели, она служила гостиной. Где-то в темноте укоризненно тикали невидимые часы.

Подтянувшись, Фрейзер влез в открытое окно и немного помедлил, прислушиваясь. Но, кроме тикающих часов, из дома не доносилось ни звука, и шотландец легко спрыгнул внутрь.

— Ты знаешь, чей это дом? — озираясь, тихо спросил он Уильяма.

Тот покачал головой. Должно быть, здесь жил на постое офицер, но Элсмир понятия не имел, кто именно. Возможно, майор, занимающийся дисциплинарными вопросами. Вероятно, Кэмпбелл поместил Джейн сюда вместо лагерной тюрьмы. Предусмотрительно с его стороны.

Глаза Уильяма быстро привыкли к темноте — в нескольких футах от себя он заметил тёмный прямоугольник двери. Фрейзер тоже её увидел: он на долю мгновения коснулся спины Уильяма, подталкивая того к выходу из комнаты.

На двери имелось овальное застеклённое окошко, и сквозь него проникало достаточно света, чтобы разглядеть в коридоре расписную холщовую дорожку: ромбы на узоре казались в полумраке чёрными. Около двери скрывалось в тени подножие лестницы, и через несколько секунд они с Фрейзером уже крадучись поднимались по ней так быстро и бесшумно, как только могли двое очень крупных мужчин в спешке.

— Сюда.

Элсмир шёл впереди; повернув налево, он сделал знак Фрейзеру. В висках стучало, Уильям едва дышал. Ему хотелось сорвать прилипшую маску и жадно вдохнуть. Нет, не сейчас... Ещё рано.

Джейн. Слышала ли она окрик часового? Если она не спит, то наверняка до неё донеслись их шаги по лестнице.

На площадке без окон царила тьма, но слабый свет свечи просачивался из-под двери Джейн — Уильям молил Бога, чтобы девушка находилась в этой комнате. Проведя рукой по дверному косяку, он нащупал ручку и вцепился в неё. Дверь, разумеется, была заперта, но, пытаясь повернуть ручку, Уильям задел краем ладони, оставленный в замке ключ.

Фрейзер стоял за спиной Уильяма — тот слышал, как дышит шотландец. Размеренный храп в соседней комнате обнадёживал. Пока часовой снаружи не очухался...

— Джейн, — прижавшись губами к щели между дверью и косяком, громко, насколько хватило смелости, прошептал Уильям. — Джейн! Это я, Уильям. Только молчи!

Ему показалось, что внутри кто-то судорожно вдохнул, хотя, возможно, это всего лишь кровь стучала у него в ушах. Крайне осторожно он потянул дверь на себя и повернул ключ.

На маленькой конторке стояла свеча, и пламя бешено заплясало на сквозняке. Сильно пахло пивом, на полу лежала разбитая бутылка, и в неверном свете поблёскивало коричневое стекло. Кровать смята, простыни наполовину сползли с матраса... Где же Джейн? Уильям повернулся, ожидая увидеть, что она, напуганная его появлением, съёжилась в углу.

Вначале он увидел её руку. Девушка лежала на полу у кровати, рядом с разбитой бутылкой, вытянув, словно в мольбе, белую полуоткрытую ладонь.

— A Dhia[416] — прошептал сзади Фрейзер.

В ноздри ударила смешанная с запахом пива, резкая, отдающая металлом вонь крови.

Уильям не помнил, как упал на колени и как поднял Джейн. Она лежала у него в руках, словно куль, тяжёлая и обмякшая, — всё её изящество и жар тела исчезли; её щека холодила ему ладонь. Только волосы Джейн остались прежними. Сияя на свету, они мягко касались его губ.

— Послушай, abhalaich[417].

Почувствовав на плече руку, Уильям отрешённо оглянулся.

Фрейзер стянул маску на шею, лицо его было серьёзным и сосредоточенным.

— Времени у нас в обрез, — негромко напомнил он.

Они не разговаривали. Молча расправив постель, они накрыли огромное кровавое пятно чистым одеялом и положили сверху девушку. Уильям намочил водой из кувшина свой платок и стёр пятна крови с лица и рук Джейн. Секунду поколебавшись, он с яростью разорвал пополам платок и, перевязав истерзанные запястья девушки, скрестил ей руки на груди.

Джейми Фрейзер подошёл ближе, блеснуло лезвие его ножа.

— Её сестре на память, — пояснил шотландец и, наклонившись, отрезал прядь блестящих каштановых волос.

Он сунул локон в карман поношенных бриджей и тихо вышел. Под его быстрыми шагами проскрипели ступени на лестнице, и Уильям понял, что Фрейзер ушёл, давая ему проститься с Джейн наедине.

Уильям в первый и последний раз всмотрелся в её лицо, выхваченное из темноты пламенем свечи. Он чувствовал себя опустошённым, пустотелым, словно выпотрошенный олень. Не зная, что сказать, он коснулся перевязанной чёрной тканью руки и так тихо, что не расслышал бы никто, кроме покойной, прошептал чистую правду:

— Я хотел спасти тебя, Джейн. Прости.

### Глава 134. Последний обряд


Иллюстрация: Давид Фридрих Каспар. «Кладбище в снегу».

© перевод Фадеева Елена.

Джейми вернулся домой незадолго до рассвета, бледный и промерзший до костей. Я не спала — просто не могла уснуть с тех пор, как он ушел с Уильямом. И когда услышала шаги Джейми по скрипучей лестнице, то зачерпнула горячей воды из постоянно кипящего котла в приготовленную деревянную кружку, наполовину наполненную дешевым виски с ложкой меда. Я подозревала, что Джейми это понадобится, но не представляла насколько.

— Девушка вскрыла себе вены на запястьях разбитой бутылкой, — сказал он, присев на табурет у очага, накинув одеяло на плечи и зажав теплую кружку в больших руках.

Он никак не мог унять дрожь.

— Упокой Господь ее душу и прости ей грех отчаяния.

Джейми прикрыл глаза и резко встряхнул головой, словно пытаясь избавиться от воспоминаний о том, что видел в комнате при свечах.

— О, Господи, мой бедный мальчик.

Я уложила Джейми в постель и прикорнула рядом, чтобы согреть его своим телом, но и тогда я все равно не заснула: сон как рукой сняло. Когда наступит день, всплывут и дела, которые нужно будет сделать: целая череда дел — я прямо чувствовала, как они терпеливо ждут. Уильям. Умершая девушка. А еще Джейми сказал что-то о младшей сестре девушки. Но на мгновение время как будто остановилось, балансируя на исходе ночи. Я лежала рядом и слушала, как он дышит. На данный момент этого было достаточно.

***

НО СОЛНЦЕ ВЗОШЛО, как и всегда.

Я помешивала овсянку для завтрака, когда появился Уильям, приведший с собой чумазую девчушку, напоминавшую деревце, опаленное молнией. Выглядел Вилли ничуть не лучше, но, вроде бы, на куски не разваливался.

— Это Фрэнсис, — сказал он низким, хриплым голосом, кладя свою большую ладонь ей на плечо. — Это мистер и миссис Фрейзер, Фанни.

Девочка была настолько хрупкой, что я почти ожидала, что она пошатнется под тяжестью руки, но этого не случилось. После минуты ошеломленного молчания она осознала, что нас представили ей, и коротко кивнула.

— Присаживайся, милая, — сказала я, улыбаясь ей. — Каша почти готова, и есть тосты с медом.

Девочка смотрела на меня, отрешенно моргая. Глаза ее были красными и опухшими, прямые волосы под изодранным чепцом распущены. Я подумала, что от сильного потрясения малышка ничего не соображала. Уильям же выглядел так, будто кто-то ударил его по голове, оглушив, как быка, которого ведут на бойню. Не зная, что делать с каждым из них, я неуверенно посмотрела на Джейми. Он перевел взгляд с одного на другую, потом встал и тихо обнял девочку.

— Вот так, a nighean[418], — тихо сказал он, поглаживая ее по спине.

Он встретился с Вилли взглядом, и я увидела, как что-то промелькнуло между мужчинами: был задан вопрос и получен ответ. Джейми кивнул.

— Я позабочусь о ней, — сказал он.

— Спасибо. Она... Джейн, — с трудом выговорил Уильям. — Я хочу... похоронить ее. Как положено. Но, думаю, что не смогу... потребовать выдать мне ее тело.

— Да, — сказал Джейми. — Мы позаботимся об этом. Иди и займись своими делами. Возвращайся, когда сможешь.

Уильям постоял еще мгновение, устремив на спину девчушки красные глаза, затем резко поклонился мне и ушел. При звуке его удаляющихся шагов Фрэнсис тихо, с отчаяньем заскулила, словно осиротевший щенок. Джейми покрепче обнял ее, прижимая к груди.

— Все будет хорошо, a nighean, — мягко сказал он, хотя глаза его были устремлены на дверь, через которую вышел Уильям. — Теперь ты дома.

***

Я ПОНЯЛА, ЧТО у Фанни проблемы с речью только тогда, когда привела ее к полковнику Кэмпбеллу. До этого момента она вообще не говорила, просто кивала и качала головой, когда нужно было сказать «да» или «нет», короткими жестами выражая отказ или благодарность.

— Вы убили мою февтву! — выкрикнула она, когда Кэмпбелл встал из-за стола, чтобы поприветствовать нас.

Он моргнул и снова сел.

— Сомневаюсь, — сказал он, настороженно глядя на нее.

Фанни не плакала, но ее лицо было в пятнах и опухло, как будто кто-то ударил ее несколько раз. Однако она стояла очень прямо, сжав маленькие кулачки и вперив взор в полковника.

Тот перевел взгляд на меня. Я слегка пожала плечами.

— Она мевтва, — сказала Фанни. — Она быва вафей увнифей!

Кэмпбелл сложил руки домиком и откашлялся.

— Могу я узнать, кто ты, дитя мое? И кто твоя сестра?

— Ее зовут Фрэнсис Покок, — поспешно вставила я. — Ее сестрой была Джейн Покок, которая, насколько я понимаю... умерла прошлой ночью, находясь у вас под стражей. Фрэнсис хотела бы забрать тело сестры для погребения.

Кэмпбелл бросил на меня мрачный взгляд.

— Вижу, новости распространяются быстро. А кто вы, мадам?

— Друг семьи, — ответила я максимально твердо. — Меня зовут миссис Джеймс Фрейзер.

В лице полковника что-то изменилось, когда он услышал мое имя. Похоже, знак не слишком хороший.

— Миссис Фрейзер, — медленно повторил он. — Наслышан о вас. Это ведь вы снабжаете лекарством от сифилиса городских шлюх, не так ли?

— Ну... среди прочего, да, — сказала я, несколько озадаченная таким описанием моей медицинской практики.

Тем не менее, это как будто объясняло Кэмпбеллу логическую связь между Фанни и мной, потому что, кивая, он переводил взгляд с меня на нее.

— Что же, — медленно продолжил он. — Я не знаю, где... э-э... сейчас тело.

— Не называйте мою февству тевом! — крикнула Фанни. — Ее зовут Джейн!

Командиры, как правило, не привыкли к тому, чтобы на них кричали, и Кэмпбелл не был исключением. Его квадратное лицо покраснело, и он оперся руками на стол, готовясь встать. Однако, прежде чем он успел оторвать свой зад от стула, вошел адъютант и тактично кашлянул.

— Прошу прощения, сэр, вас желает видеть подполковник лорд Джон Грей.

— В самом деле?

Не похоже было, чтобы Кэмпбелл обрадовался этой новости. Зато она порадовала меня.

— Вы явно заняты, сэр, — быстро сказала я, хватая Фанни за руку. — Мы зайдем позже.

И, не дожидаясь пока он нас отпустит, я чуть ли не силой вытащила Фанни из кабинета.

И, конечно же, в приемной в парадном мундире стоял Джон. На лице его было спокойное и приятное выражение, и я видела, что он был готов к своей дипломатической миссии, но лицо его изменилось, как только он увидел меня.

— Что вы здесь делаете? — выпалил он. — И... — он взглянул на Фанни, — кто это, черт возьми?

— Вы знаете о Джейн? — сказала я, хватая его за рукав. — О том, что с ней случилось прошлой ночью?

— Да, я...

— Мы хотим истребовать ее тело для погребения. Вы можете нам помочь?

Джон вежливо отнял у меня руку и отряхнул рукав.

— Да, могу. Я здесь именно по этому делу. Я пошлю сообщение...

— Мы подождем вас, — торопливо сказала я, видя, что адъютант, нахмурившись смотрит в мою сторону. — Снаружи. Пойдем, Фанни!

В разбитом перед зданием английском саду мы нашли декоративную скамейку. Даже зимой это было приятное место с несколькими карликовыми пальмами, верхушки которых возвышались над зарослями кустарника, будто многочисленные японские зонтики. И даже присутствие нескольких солдат, ходивших туда-сюда, не сильно нарушало ощущение благодатного мира. Фанни, однако, была настроена отнюдь не миролюбиво.

— Кто эфо быв? — спросила она, повернувшись, чтобы оглянуться на дом. — Что он хочет фдевать с Джейн?

— А... это отец Уильяма, — осторожно сказала я. — Его зовут лорд Джон Грей. Полагаю, Уильям попросил его прийти.

Фанни моргнула, а затем обратила на меня удивительно проницательные карие глаза, воспаленные и с покрасневшими веками, но невероятно умные.

— Он не похож на Уивьяма, — сказала она. — У мифтева Фвейзева говафдо больше фходфтва с Уивьямом.

Я мгновение смотрела на нее.

— В самом деле? — сказала я. — Не замечала. Ты не против, если мы немного помолчим, Фанни? Мне нужно подумать.

***

ДЖОН ВЫШЕЛ МИНУТ через десять. Остановившись на ступеньках, он огляделся, и я помахала ему рукой. Он спустился туда, где мы сидели, и сразу же очень официально поклонился Фанни.

— К вашим услугам, мисс Фрэнсис, — сказал Джон. — Как я понял из слов полковника Кэмпбелла, вы сестра мисс Покок; позвольте мне выразить свои глубочайшие соболезнования.

Говорил он очень просто и искренне, и глаза Фанни наполнились слезами.

— Мовно мне забвать ее? — тихо спросила она. — Пожавуйфта?

Не боясь испачкать свои безупречно чистые бриджи, Джон опустился перед девочкой на колени и обхватил ее ручку своими руками.

— Да, милая, — так же тихо ответил он. — Конечно, можно.

Он погладил ее по руке.

— Ты подождешь здесь минутку, пока я поговорю с миссис Фрейзер?

Джон встал и, как бы невзначай вытащил из рукава большой белоснежный носовой платок, который протянул ей с еще одним небольшим поклоном.

— Бедное дитя, — сказал он, беря мою руку и прижимая ее к изгибу локтя. — Или дети — ее сестре было не больше семнадцати.

Мы прошли несколько шагов по маленькой кирпичной дорожке между пустыми клумбами, пока не оказались вне пределов слышимости улицы и дома.

— Я так понимаю, Уильям обратился за помощью к Джейми. У меня была мысль, что он может так поступить, хотя ради них обоих я надеялся, что он не станет.

Его лицо было мрачным, а под глазами лежали синие тени: очевидно, он тоже провел беспокойную ночь.

— А вы знаете, где Уильям? — спросила я.

— Нет. Он сказал, что у него есть дело за городом, но он вернется сегодня вечером.

Джон оглянулся на здание.

— Я договорился насчет... Джейн... чтобы о ней должным образом позаботились. Разумеется, ее нельзя похоронить на церковном погосте.

— Конечно, — пробормотала я, раздосадованная этой мыслью.

Грей заметил это, но, кашлянув, продолжил.

— Я знаю семью, владеющую небольшим частным кладбищем. Думаю, там получится устроить тихие похороны. Как можно скорее, разумеется. Скажем, завтра ранним утром?

Я кивнула, пытаясь взять себя в руки. Он-то не виноват.

— Вы очень добры, — сказала я.

Беспокойство и недосыпание сказывались на мне: все вокруг казалось странно одномерным, как будто деревья, люди и садовая мебель были просто наклеены на красочный фон. Я встряхнула головой, чтобы прояснить мысли; нужно сообщить Джону кое-что важное.

— Я должна кое-что рассказать вам, — начала я. — Хотелось бы мне, чтобы в этом не было необходимости, но придется. На днях ко мне приходил Иезекииль Ричардсон.

— Черт бы его побрал!

При этом имени Джон застыл.

— Он ведь здесь не с армией, да? Я бы...

— С армией, но не с вашей.

Я вкратце рассказала ему, что из себя представляет, а, вернее, кем представляется Ричардсон в настоящее время: одному Богу известно, как долго он был шпионом мятежников — и каковы были его намерения в отношении Хэла и семейства Грей в целом.

Джон слушал спокойно и сосредоточенно, хотя уголок его рта подергивался, когда я описывала план Ричардсона повлиять на политические действия Хэла.

— Да, я знаю, — сухо сказала я, заметив это. — Не думаю, что он когда-нибудь встречался с Хэлом. Но самое главное...

Я поколебалась, однако Джон должен был знать.

— Ему известно о вас, — сказала я. — О том, кто вы... есть... Я имею в виду, что вы...

— О том, кто я есть, — повторил Грей без всякого выражения.

До этого момента его глаза были прикованы к моему лицу; теперь же он отвел взгляд.

— Понятно.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Джон был уважаемым джентльменом, военным, имеющим боевые заслуги, и отпрыском древнего дворянского рода. А еще он был гомосексуалистом в те времена, когда подобная склонность считалась преступлением, которое карается смертной казнью. И если это станет известно человеку, замышляющему недоброе против него и его семьи... У меня не было никаких иллюзий относительно того, что я только что сделала, — тремя словами я показала Джону, что он стоит на узеньком канате над очень глубокой пропастью, а Ричардсон держит конец этого каната.

— Мне жаль, Джон, — очень тихо произнесла я, коснувшись его руки.

Он быстро положил свою руку на мою, нежно сжал ее и улыбнулся.

— Спасибо.

Джон некоторое время смотрел на кирпичную дорожку под ногами, затем поднял глаза.

— Вы не знаете, откуда у него эта информация?

Джон говорил спокойно, но тревогу выдавало легкое подергивание нерва под поврежденным глазом. Мне хотелось дотронуться до этого места пальцем, чтобы унять тик. Но я не могла себе этого позволить.

— Нет.

Я оглянулась на стоящую вдалеке скамейку. Фанни все еще сидела там — маленькая, одинокая фигурка, с опущенной головой. Я перевела взгляд обратно на Джона; он задумчиво нахмурился.

— И еще одно, последнее. Невестка Хэла, молодая женщина со странным именем...

— Амарантус, — перебил Джон и криво улыбнулся. — Да, так что насчет нее? Только не говорите, что Иезекииль Ричардсон придумал ее для своих целей.

— Я бы не удивилась этому, но, скорее всего, нет.

Я рассказала ему о том, что узнала от мистера Джеймсона.

— Я сообщила Уильяму позавчера, — добавила я. — Но со всем этим, — я махнула рукой, как бы охватывая Фанни, Джейн, полковника Кэмпбелла и все остальное, — сомневаюсь, что у него было время отправиться в Сапервилль на ее поиски. Как думаете, может, это и есть то дело, о котором он говорил? — спросила я, пораженная этой мыслью.

— Одному Богу известно.

Джон потер рукой лицо, затем выпрямился.

— Я должен идти. Мне нужно кое-что рассказать Хэлу. Нет... не об этом, — сказал он, увидев мое лицо. — Но, очевидно, есть вещи, о которых он должен узнать, и узнать поскорее. Да благословит вас Бог, моя дорогая. Я пришлю весточку насчет завтрашнего дня.

Он взял мою руку, нежно поцеловал и отпустил. Я смотрела, как Джон уходит, выпрямив спину, и алый цвет его мундира блестел, как кровь, на фоне серых и тускло‑зеленых оттенков зимнего сада.

***

МЫ ПОХОРОНИЛИ ДЖЕЙН пасмурным холодным утром. Небо было затянуто низкими серыми облаками, а с моря дул сильный ветер. Маленькое частное кладбище примыкало к большому загородному дому.

Мы все пришли с Фанни: Рейчел и Йен, Дженни, Фергюс и Марсали, даже девочки и Джермейн. Я немного переживала за них, ведь они не могли не чувствовать отголоски гибели Анри-Кристиана. Но смерть была фактом жизни и обычным явлением, и, хотя ребятишки стояли среди взрослых торжественные и бледные, они выглядели спокойными. Фанни была не столько спокойной, сколько совершенно оцепеневшей. Я подумала, что бедняжка выплакала все слезы, которые имелись в ее маленьком теле: она была бледной и неподвижной, как выбеленная веточка.

Джон пришел, одетый в форму (на случай, если кто-нибудь станет любопытствовать и попытается нас потревожить, как объяснил он мне вполголоса). У гробовщика были в наличие только стандартные взрослые гробы; закутанное в саван тело Джейн так походило на куколку в коконе, что я почти ожидала услышать сухой шуршащий звук, когда мужчины его подняли. Фанни отказалась в последний раз посмотреть на лицо сестры, и я подумала, что это даже хорошо.

На погост, освященный только уважением, не пришли ни священник, ни проповедник, ведь хоронили самоубийцу.

Когда последний ком земли был брошен в могилу, мы застыли молча, в ожидании, а суровый ветер развевал наши волосы и одежду.

Джейми глубоко вздохнул и сделал шаг к могиле. Он прочел гэльскую молитву под названием «Погребальная песнь», но ради Фанни и лорда Джона произнес ее по-английски.


Этой ночью ты возвращаешься домой, в свой зимний дом,
В твой дом осени, весны и лета;
Этой ночью ты возвращаешься домой, в свой вечный дом.
На твое вечное ложе, к своему вечному сну.
Спи, спи, засыпай, пусть прочь улетают твои печали,
Спи, спи, засыпай, пусть прочь улетают твои печали,
Спи, спи, засыпай, пусть прочь улетают твои печали,
Спи, возлюбленное дитя, в колыбели земли.
Тень смерти лежит на лице твоем, возлюбленное дитя,
Но Иисус милосердный примет тебя в свои объятья;
Святая Троица избавит тебя от боли и страданий,
Христос стоит перед тобой и дарит тебе покой.


Дженни, Йен, Фергюс, и Марсали присоединились к Джейми, бормоча последний стих с вместе ним.


Спи, спи, покойся в мире,
Спи, спи, покойся в покое,
Спи, спи, покойся в любви,
Спи, спи, покойся возлюбленное дитя Божье,
Спи, спи, покойся возлюбленное дитя Божье.


Только когда мы повернулись, чтобы уйти, я увидела Уильяма. Высокий и мрачный в темном плаще, он стоял прямо за кованой оградой, окружавшей погост. Ветер трепал темный хвост его волос. Уильям держал поводья очень крупной кобылы со спиной, широкой, как дверь сарая. Когда я вышла за ограду кладбища, держа Фанни за руку, он подошел к нам, и лошадь послушно последовала за ним.

— Это Миранда, — сказал он Фанни.

Его лицо было бледным и искаженным горем, но голос звучал твердо.

— Теперь она твоя. Она тебе пригодится.

Вилли взял безвольную руку Фанни, вложил поводья и сомкнул ее пальцы. Затем он бросил взгляд на меня, и пряди волос упали ему на лицо.

— Вы присмотрите за ней, матушка Клэр?

— Конечно, присмотрим, — заверила я, и горло у меня сжалось. — Куда ты направишься, Уильям?

Он чуть улыбнулся.

— Это не имеет значения, — сказал он и ушел.

Фанни смотрела на Миранду в полном недоумении. Я осторожно взяла у девочки поводья, погладила морду лошади и повернулась в поисках Джейми. Он был внутри ограды и разговаривал с Марсали; остальные уже вышли и стояли застывшей маленькой группкой: Йен и Фергюс общались с лордом Джоном, а Дженни приглядывала за детьми, которые во все глаза смотрели на Фанни.

Джейми немного хмурился, но наконец кивнул и, наклонившись, поцеловал Марсали в лоб и вышел. Он приподнял бровь, когда увидел Миранду, и я объяснила ему, откуда она.

— Да, хорошо, — сказал он, бросив взгляд на Фанни. — Что ж, одним больше, одним меньше, не так ли?

Тон его голоса показался странным, и я вопросительно взглянула на Джейми.

— Марсали спросила меня, не возьмем ли мы с собой Джермейна, — пояснил он, прижимая Фанни к себе, словно родную.

— В самом деле? — Я оглянулась на остальных членов семьи. — Почему?

Накануне вечером мы долго всё обсуждали и пришли к выводу, что не будем ждать весны, чтобы покинуть Саванну. Поскольку город оккупирован, у Фергюса и Марсали не было шансов возобновить публикацию своей газеты, а, учитывая, что полковник Ричардсон рыскал где-то неподалеку, это место явно становилось опасным.

Мы все вместе отправимся в Чарльстон, обустроим там Фергюса и Марсали, а потом все остальные направятся на север, в Уилмингтон, где мы начнем готовиться к путешествию через горы, когда снег начнет таять в марте.

— Ты же рассказала им, Сассенах, — сказал Джейми, свободной рукой почесывая челку Миранды, — какой будет война и как долго она продлится. Джермейн в том возрасте, когда он будет в гуще событий. Марсали беспокоится, что парень навлечет на себя беду, если дать ему волю в городе, где происходят всякие вещи, которые обычно случаются в военное время. Бог свидетель, в горах, конечно, тоже небезопасно, — Джейми поморщился, очевидно, вспоминая несколько инцидентов, которые произошли там, — но, в целом, ему лучше держаться подальше от того места, где его могут призвать в ополчение или насильно завербовать в британский военно‑морской флот.

Я взглянула на дорожку из гравия, которая вела к дому: Джермейн отошел от матери, бабушки, Рейчел и сестер и присоединился к Йену и Фергюсу, которые беседовали с лордом Джоном.

— Да, он знает, что он мужчина, — сухо заметил Джейми, проследив за моим взглядом. — Пойдем, a leannan[419], — сказал он Фанни. — Пора нам всем позавтракать.

### Глава 135. Амарантус


Иллюстрация: Уэйнгарден Говард. «Мать и дитя».

© перевод Сикунда Анастасия.

Сапервилль

15 января 1779 года


Отыскать Сапервилль удалось не сразу, но городок оказался настолько маленьким, что достаточно было спросить всего пару человек, чтобы найти, где обитает вдова по фамилии Грей.

— Вон там, — остановил коня Хэл, кивая на дом, стоявший в ста ярдах от дороги в тени огромной магнолии.

И, хотя он старался выглядеть спокойным, Джон видел, как на челюсти брата дергается мускул.

— Что ж... Полагаю, нужно просто пойти и постучать.

Он повернул лошадь в сторону изрытой колеями улицы, и, пока они приближались к цели, окидывал дом оценивающим взглядом. Здание выглядело довольно ветхим: один угол передней веранды провис у основания (там, где провалился фундамент), и половина немногочисленных окон была заколочена. Тем не менее, в доме кто-то обитал: из трубы толчками вырывался дым, как бывает, когда дымоход давно не прочищали.

Дверь открыла неряшливая белая женщина, одетая в запятнанный халат и фетровые тапочки. Она встретила мужчин настороженным взглядом и кислой миной; в опущенных уголках рта были заметны пятна от жевания табака.

— Миссис Грей дома? — вежливо поинтересовался Хэл.

— Здесь нет никого с такой фамилией, — ответила женщина и хотела закрыть дверь, но Хэл не дал ей, подставив носок сапога.

— Нас направили по этому адресу, мадам, — произнёс герцог, чья учтивость заметно поубавилась. — Будьте столь добры и сообщите, пожалуйста, миссис Грей, что к ней пришли посетители.

Глаза женщины сузились.

— А кто, черт возьми, ты такой, мистер хлыщ?

После этих слов Джон понял, что недооценил степень наглости этой женщины, но решил, что должен вмешаться, прежде чем Хэл начнет хрипеть.

— Это его светлость герцог Пардлоу, мадам, — ответил он максимально любезно.

Выражение лица женщины сразу же изменилось, хотя и не в лучшую сторону: подбородок ожесточился, а в глазах появился хищный блеск.

— Elle connaît votre nom[420], — сказал он брату. «Ей известно твоё имя».

— Вижу, — отрезал Хэл. — Мадам...

Но что бы там ни собирался сказать герцог, его прервал внезапный вопль ребёнка где-то наверху.

— Прошу прощения, мадам, — учтиво произнес лорд Джон и, взяв под локти, завёл пятящуюся неряху в дом.

Затем, развернув тётку лицом к кухне, Грей втолкнул её в имевшуюся там кладовку, захлопнул дверь и, схватив со стола хлебный нож, просунул его в засов в качестве импровизированной задвижки.

Тем временем герцог исчез наверху, громыхая, словно целый отряд кавалерии. Джон побежал за ним, и когда наконец достиг вершины лестницы, то застал брата за попыткой выломать дверь комнаты, из которой доносился пронзительный детский визг и чьи-то еще более громкие крики (по всей видимости, матери ребёнка).

Дверь была хорошая, прочная; Хэл навалился на неё плечом и отскочил, будто сделанный из натурального индийского каучука. Почти не останавливаясь, он поднял ногу и ударил подошвой сапога в дверную панель, которая, уступив, раскололась, но не подалась внутрь.

Вытерев лицо рукавом, Хэл посмотрел на дверь и, уловив проблеск движения сквозь расколотые панели, крикнул:

— Молодая леди! Мы пришли вызволить вас! Встаньте подальше от двери! Пистолет, пожалуйста.

Это он обратился к брату, протягивая руку.

— Давай-ка я сам, — ответил Джон, смирившись. — У тебя нет опыта с дверными ручками.

После чего с напускной небрежностью он вытащил пистолет из-за пояса, как следует прицелился, — и ручка разлетелась на куски. Шум выстрела, очевидно, напугал обитателей комнаты, потому что наступила мёртвая тишина. Джон аккуратно протолкнул сквозь дыру стержень разбитой ручки (её остатки свалились на пол с другой стороны) и осторожно приоткрыл дверь.

Кивнув в знак благодарности, Хэл шагнул вперед сквозь струйки дыма.

Комната была небольшая и довольно грязная, из мебели там имелись лишь кровать без матраса, комод, табуретка и умывальник. Табурет особенно выделялся, поскольку им размахивала девушка с безумным взглядом, другой рукой прижимавшая к груди ребёнка.

Из корзины в углу, заваленной грязными тряпками, доносился запах аммиака; сложенное стёганое одеяло в выдвижном ящике комода указывало на место, где спал ребёнок. Сама женщина выглядела не так аккуратно, как наверняка хотелось бы её матери: чепец съехал набок, передник весь в пятнах. Однако Хэл проигнорировал данные обстоятельства и поклонился ей.

— Я имею честь обращаться к мисс Амарантус Коуден? — галантно спросил он. — Или, все же, к миссис Грей?

Джон бросил на брата уничижительный взгляд и сердечно улыбнулся молодой женщине.

— Виконтесса Грей, — отвесил он изысканный старомодный поклон. — Ваш самый покорный слуга, леди Грей.

По-прежнему не опуская табурет, девушка ошарашенно переводила взгляд с одного мужчины на другого, явно ничего не соображая, и, наконец, остановилась на Джоне как на лучшем, хотя и сомнительном, источнике информации.

— Кто вы? — спросила она, прижимаясь спиной к стене. — Тише, милый, — это уже малышу, который, оправившись от шока, начал хныкать.

Джон прочистил горло.

— Что ж... это Гарольд, герцог Пардлоу, а я его брат, лорд Джон Грей. Если наши сведения верны, то, полагаю, что мы — ваши свёкор и дядюшка по мужу, соответственно. И, в конце концов, — заметил он, обращаясь к Хэлу, — как думаешь, сколько девушек в Колониях зовут Амарантус Коуден?

— Она еще не подтвердила, что таковой является, — отметил Хэл.

Однако он улыбнулся девушке, которая, как и большинство женщин в подобной ситуации, в ответ уставилась на него, слегка приоткрыв рот.

— Вы позволите?

Джон осторожно забрал табуретку из податливой руки, поставил её на пол и жестом предложил леди сесть.

— Позвольте спросить, откуда такое имя — Амарантус?

Моргнув, девушка сглотнула и села, прижимая к себе ребёнка.

— Это такой цветок, — голос женщины прозвучал растерянно. — Мой дедушка — ботаник. Могло быть и хуже, — добавила она более резко, увидев улыбку Джона. — Меня могли назвать Ампелопсис или Петуния.

— Амарантус — очень красивое имя, моя дорогая... Могу я вас так называть? — серьезно и деликатно спросил Хэл.

Он пошевелил указательным пальцем перед лицом ребёнка — тот прекратил хныкать и ответил настороженным взглядом. Герцог стянул горжет через голову и покачал блестящей штуковиной прямо перед малышом, — достаточно близко, чтобы тот мог её схватить, что он тут же и сделал.

— Он слишком большой, так что мальчик не подавится, — заверил девушку Хэл. — Этот горжет грызли и его отец, и его дядюшки, да и я сам тоже, если уж на то пошло. — Он снова улыбнулся ей.

Амарантус всё ещё была бледной, но осторожно кивнула в ответ.

— Как зовут мальчика, моя дорогая? — спросил Джон.

— Тревор, — ответила мать, покрепче прижимая ребёнка, теперь полностью поглощённого попыткой затолкать серповидный горжет размером с половину его головы себе в ротик. — Тревор Грей.

Нахмурив брови, девушка переводила взгляд с одного Грея на другого. Затем, подняв подбородок, чётко произнесла:

— Тревор... Уоттисвейд... Грей. Ваша светлость.

— Значит, вы жена Бена. — Плечи Хэла чуть расслабились. — Дорогая, вы знаете, где сейчас Бен?

Лицо Амарантус омрачилось, и она снова прижала к себе малыша.

— Бенджамин мёртв, ваша светлость, но это — его сын, и если вы не возражаете... мы бы очень хотели уйти отсюда с вами.

### Глава 136. Неоконченное дело


Иллюстрация: Аксдер Вера. Арт. «Уильям и Джейми».

© перевод Королькова Полина.

Уильям продирался сквозь толпу городского рынка, не обращая внимания на возмущенные крики людей, которых он расталкивал.

Он знал, куда идет и что собирается сделать, когда доберется туда. Это было единственное, что оставалось выполнить перед тем, как покинуть Саванну. А потом... но это уже не имело значения.

Голова пульсировала, словно воспаленный фурункул. Все в нем пульсировало: рука... вероятно, он сломал ее, но это его мало заботило. А так же сердце: оно колотилось и саднило в груди. Вилли не спал с тех пор, как похоронили Джейн. Похоже, он никогда больше не заснет, но ему было все равно.

Он помнил, где находится склад. Место выглядело почти пустым: несомненно, солдаты забрали все, что хозяин не успел припрятать. У дальней стены, развалившись на нескольких оставшихся бочонках с соленой рыбой, сидели трое мужчин. Они покуривали трубки, но доносившийся до Вилли аромат табака не спасал от застарелого рыбного духа в этом гулком холодном здании.

— Где Джеймс Фрейзер? — спросил Уильям одного из бездельников.

Тот указал черенком своей трубки на небольшое, похожее на сарай помещение, пристроенное к дальней стене склада.

Дверь была открыта. Фрейзер сидел за столом, заваленном бумагами, и что-то писал при свете, падавшем через зарешеченное окошечко позади него. При звуке шагов хозяин кабинета вскинул глаза. Увидев вошедшего, он отложил перо и медленно поднялся на ноги. Уильям подошел к столу и остановился напротив Фрейзера, лицом к лицу.

— Я пришел попрощаться, — крайне официально заявил Уильям.

Его голос звучал не так твердо, как бы ему хотелось, и он надсадно кашлянул.

— Да? И куда же ты планируешь поехать?

Поблекшие цвета пледа на Фрейзере еще больше приглушались тусклым освещением, но этого света оказалось достаточно, чтобы внезапно заискриться в его волосах, когда шотландец повернул голову.

— Не знаю, — хрипло ответил Уильям. — Без разницы, — он сделал глубокий вдох. — Я... хотел поблагодарить вас. За то, что вы сделали. Пусть даже... — его горло сжалось: как ни старался, он не мог стереть из памяти маленькую белую руку Джейн.

Фрейзер небрежно отмахнулся от благодарности и тихо проговорил:

— Упокой ее Господи, бедняжку.

— Тем не менее... — буркнул Уильям и снова откашлялся. — Но есть еще одно одолжение, о котором я хотел бы вас попросить.

Фрейзер поднял голову: в его лице мелькнуло удивление.

— Да, конечно, — кивнул он. — Если смогу.

Уильям повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, затем снова возвратился к собеседнику.

— Расскажите мне, как я появился на свет.

Белки Фрейзера блеснули: глаза распахнулись в кратком изумлении, а затем исчезли, когда он прищурился.

— Я хочу знать, как это случилось, — продолжил Уильям. — Когда вы возлегли с моей матерью. Что произошло той ночью? Если бы это была ночь, — добавил он и тут же почувствовал себя глупо вследствие этого.

Фрейзер посмотрел на него пристально.

— А ты не хочешь мне рассказать про то, как впервые лег с женщиной?

Уильям почувствовал, как кровь прилила к его лицу, но, прежде чем он успел ответить, шотландец продолжил:

— Вот именно. Порядочный мужчина никогда не говорит о подобном. Ведь ты не рассказываешь своим друзьям такие вещи, правда? Конечно же, нет. И уж тем более ты не расскажешь своему... отцу, либо отцу, его све...

Заминка перед словом «отец» была краткой, но Уильям без труда уловил ее. Однако губы Фрейзера не дрогнули, а глаза смотрели прямо.

— Я бы не рассказал тебе ни при каких обстоятельствах. Но будучи тем, кто ты есть...

— Будучи тем, кто я есть, полагаю, я имею право знать!

Некоторое время Фрейзер молча смотрел на Вилли, потом на мгновение закрыл глаза и вздохнул. Затем он открыл их и выпрямился, расправив плечи.

— Нет, не имеешь. Но, в любом случае, это не то, что ты хотел бы узнать, — сказал шотландец. — Ты хочешь знать, принудил ли я твою мать силой? Нет, я не принуждал. Ты хочешь знать, любил ли я твою мать? Нет, я не любил.

Уильям на мгновение замер, контролируя свое дыхание, пока не убедился, что голос будет звучать ровно.

— А она любила вас?

«Наверно было легко полюбить его». Эта мысль невольно — и неуместно — пришла в голову, и вместе с ней вернулись его собственные воспоминания о конюхе Маке. Это было то, в чем они с матерью были схожи.

Фрейзер, опустив глаза, наблюдал за цепочкой крошечных муравьев, бегущих по обшарпанным половицам.

— Она была очень молода, — тихо произнес он. — Я был вдвое старше ее. Это моя вина.

Наступила короткая тишина, нарушаемая только их дыханием и отдаленными криками рабочих с реки.

— Я видел портреты, — резко сказал Уильям. — Моего... Восьмого графа. Ее мужа. А вы видели?

Чуть скривив губы, Фрейзер покачал головой.

— Но вы знаете, вернее... знали, что он был на пятьдесят лет старше.

Искалеченная рука Фрейзера дернулась, пальцы легонько постучали по бедру. Да, он знал об этом. Как он мог не знать? Шотландец опустил голову, так и не закончив кивок.

— Я вовсе не дурак, вам ясно? — сказал Уильям громче, чем собирался.

— Я так и не думаю, — пробормотал Фрейзер, даже не взглянув на него.

— Я умею считать, — продолжил Уильям сквозь зубы. — Вы спали с ней перед самой свадьбой. Или это было сразу после нее?

Он попал в точку: голова Фрейзера вздернулась, глаза гневно полыхнули темно-синим.

— Я не стал бы обманывать другого мужчину в его браке. Поверь мне хотя бы в этом.

Как ни странно, Вилли поверил. И, несмотря на гнев, который все еще пытался сдержать, он подумал, что, возможно, представляет, как это могло произойти.

— Она была безрассудна.

Уильям произнес это не как вопрос, а как утверждение, и заметил, как Фрейзер моргнул. Хоть шотландец и не кивнул, Вилли показалось, что это похоже на согласие, и он продолжил более уверенно:

— Все так говорят... все, кто ее знал. Она была безрассудна, красива, легкомысленна... она всегда рисковала...

— Она была храброй, — тихие слова упали, словно камешки в воду, и рябь распространилась по крошечной комнате.

Фрейзер по-прежнему смотрел прямо на него.

— Разве они не рассказывали тебе об этом? Ее семья, близкие ей люди?

— Нет, — сказал Уильям и ощутил, как это слово острым камнем застряло у него в горле.

В это мгновение он узрел свою мать. Он почувствовал ее, и осознание безмерности потери пронзило его гневом, подобно удару молнии. Он шибанул кулаком по столу: раз, другой... Потом затарабанил так, что столешница затряслась, ножки запрыгали по полу, а бумаги разлетелись прочь вместе чернильницей.

Уильям прекратил грохотать так же внезапно, как и начал.

— Ты жалеешь? — спросил он, не предпринимая никаких усилий, чтобы голос его не дрожал. — Ты жалеешь об этом, черт бы тебя побрал?

Все это время Фрейзер не смотрел в его сторону. Теперь же он резко повернулся к Уильяму, но ответил не сразу. Когда он заговорил, голос шотландца звучал низко и твердо.

— Она умерла в результате всего этого, и до самого своего последнего дня я буду скорбеть о ее смерти и раскаиваться за свое участие в этом. Но...

Шотландец на мгновение сжал губы, затем обогнул стол и, протянув руку так быстро, что Уильям не успел отпрянуть, обхватил легким порывистым касанием его щеку.

— Но нет, — прошептал он. — Нет! Я не жалею.

Затем Фрейзер резко повернулся на каблуках, распахнул дверь и вышел. Килт взметнулся за ним следом.

## ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. «Thig crioch air ant — saoghal ach mairidh ceol agus gaol»[421]

### Глава 137. В глуши для путников пристанище[422]


Иллюстрация: Тошиюки Абе. «Свет».

© перевод Коровина Юлия.

Я не могла надышаться. С того момента, как мы покинули Саванну, насквозь пропитанную миазмами от прибрежных солончаков, — с постоянным туманом от рисовых полей, запахом ила и зловонием разлагающихся ракообразных, — воздух просветлел. И, если не считать уилмингтонских болот, насыщенных смрадными воспоминаниями о крокодилах и мертвых пиратах, теперь он стал чище и благоухал пряными ароматами. И когда мы достигли вершины последнего перевала, мне показалось, что я взорвусь от простой радости ощущать духмяность весеннего — почти летнего — леса: пьянящие ароматы сосны и бальзамической пихты, свежую пряность зеленых дубовых листьев пополам с затхлостью опавших зимой желудей и пикантную сладость каштановых семян и орехов под влажным слоем прошлогодней листвы. Густой и плотный, воздух как будто поднимал меня вверх и держал на плаву, и мои легкие никак не могли им насытиться.

— Будешь вот так дышать, Сассенах, в обморок хлопнешься, — улыбнулся Джейми, поравнявшись со мной. — Ну, и как тебе новый ножик?

— Отличный! Гляди, я нашла гигантский корень женьшеня, и березовую капу, и...[423]

Он прервал мою тираду поцелуем, и, уронив мокрый мешок с растениями на тропинку, я поцеловала его в ответ. Джейми ел дикий зеленый лук и мокрый, прямо из ручья, кресс-салат, а к его собственному мужскому запаху примешивался дух сосновой смолы и крови двух мертвых кроликов, висевших у него на поясе, — казалось, я целую саму дикую природу... Кто-то осторожно кашлянул всего в нескольких футах от нас.

Мы тут же отпрянули друг от друга, и я машинально спряталась за мужа, который, загородив меня собой, рукой потянулся к своему дирку. Но через долю секунды Джейми широко шагнул вперед и заключил в крепкие объятия мистера Вемисса.

— Джозеф! A charaid! Ciamar a tha thu?[424]

Джейми буквально оторвал мистера Вемисса от земли: невысокий, худощавый пожилой человек пытался нащупать опору, — я видела, что с его одетой в чулок ноги вот-вот свалится башмак. Улыбнувшись, я оглянулась посмотреть, не появились ли Рейчел и Йен, но вместо них обнаружила на тропинке маленького круглолицего мальчугана лет четырех-пяти с длинными светлыми волосами, рассыпавшимися по плечам.

— Э-э... Родни? — спросила я, быстро соображая.

Я не видела его с тех пор, как ему исполнилось два года или около того, но не могла представить, кто еще мог прийти с мистером Вемиссом.

Мальчик кивнул, серьезно меня рассматривая.

— Вы, наверное, ведунья-лекарша? — спросил он, и меня поразил его необыкновенно низкий голос.

— Да, — ответила я, удивившись тому, как он меня назвал.

Но еще больше меня удивило, насколько эти слова соответствовали моим внутренним ощущениям. В этот момент я осознала, что возвращаюсь к самой себе: пока мы шли, шаг за шагом взбираясь на гору, вдыхая ее ароматы и собирая ее изобилие, я сбрасывала напластования недавнего прошлого и снова становилась той, кем когда-то была в этом месте. Я вернулась.

— Да, — повторила я. — Я миссис Фрейзер. Если хочешь, можешь называть меня бабушка Фрейзер.

Соглашаясь, Родни задумчиво кивнул и несколько раз прошептал про себя «бабушка Фрейзер», словно пробуя имя на вкус. Затем он посмотрел на Джейми, который уже поставил мистера Вемисса на землю и улыбался ему с такой радостью, что мое сердце аж защемило от радости.

— Это Сам? — прошептал Родни, шагнув ко мне поближе.

— Да, это Сам, — почти торжественно подтвердила я.

— Эйдан говорил, что он большущий, — заметил Родни, подумав еще секунду.

— Как думаешь, он достаточно большой? — спросила я, с удивлением отметив про себя, как мне не хочется, чтобы мальчишка разочаровался в этом своем первом взгляде на Самого.

Родни как-то странно и до ужаса знакомо склонил голову набок: именно так делала его мать, Лиззи, когда о чем-то мысленно рассуждала, — и философски заметил:

— Ну, он всяко больше меня.

— Все относительно, — согласилась я. — И, кстати, относительно твоих родных, как твоя мама? И... э-э... папа?

Вот интересно, как поживает Лиззи и ее неординарный брак? Нечаянно влюбившись в однояйцевых братьев-близнецов, она (с хитростью и коварством, неожиданными для скромной девятнадцатилетней шотландской служанки) ухитрилась выйти замуж за них обоих. Трудно было определить, кто из них отец Родни — Джосайя или Кесайя Бёрдсли, но мне хотелось знать...

— О, мама снова понесла, — как ни в чем не бывало сообщил Родни. — Она говорит, что скоро кастрирует либо папулю, либо папку. Или их обоих, если надо, чтобы положить этому конец.

— О... Что ж, это точно сработает, — несколько ошарашенная, заметила я. — А сколько у тебя сестер и братьев?

До того, как мы покинули Ридж, я помогла родиться его сестренке, однако...

— Одна сестра и один брат.

Я явно наскучила Родни, и он встал на цыпочки, чтобы посмотреть на тропинку позади меня.

— Это Мария?

— Что?

Обернувшись, я успела чуть ниже на тропе увидеть Йена и Рейчел, которые проехали подковообразный поворот и исчезли за деревьями.

— Ну, знаете, бегство в Египет Марии и Иосифа, — пояснил мальчик.

Я рассмеялась, — до меня дошло: Рейчел, беременная почти на сносях, ехала верхом на Кларенсе, а рядом с ней шел Йен, не брившийся несколько месяцев, и потому щеголявший теперь длинной — почти как у библейских старцев — бородой. Дженни, по-видимому, все еще оставаясь вне поля зрения, она ехала верхом на кобыле вместе с Фрэнни и вела вьючного мула.

— Это Рейчел, — сказала я, — и ее муж Йен. Йен — племянник Самого. Ты упомянул Эйдана, как поживает его семья?

Джейми и мистер Вемисс направились к вершине перевала, без умолку обсуждая, как идут дела в Ридже. Родни по-джентльменски взял меня за руку и кивнул им вслед.

— Пойдемте-ка. Я хочу первым рассказать маме, прежде чем Опа успеет дойти.

— Опа... о, твой дедушка?

Джозеф Вемисс вскоре после рождения Родни женился на немке по имени Моника, и я вроде бы припомнила, что немецкое словечко «Опа» означало «дедушка».

— Ja[425], — ответил Родни, подтвердив мои предположения.

Тропа вилась туда-сюда по верхним склонам хребта, дразня мелькающими сквозь деревья видами поселения внизу: разбросанные среди ярко-цветущих лавров хижины, свежевспаханная черная земля огородов... Я коснулась своего ножа на поясе, внезапно умирая от желания погрузить руки в почву и вырвать сорняки...

— Не сходи с ума, Бичем, — улыбнувшись, пробормотала я при мысли о восторженной прополке сорняков.

Родни не был болтуном, но, пока мы шли и дружески беседовали, я узнала, что он и его Опа всю последнюю неделю каждый день ходили на вершину перевала, чтобы не пропустить наше прибытие.

— Мама и миссус Хиггинс припасли ветчину на ужин к вашему возвращению, — поведал он мне, облизываясь в предвкушении. — А еще будет мед с кукурузным хлебом! В прошлый вторник мы с папулей нашли дерево с пчелами, и я помогал ему их обкуривать. И...

Я отвечала рассеянно, и через какое-то время мы погрузились в компанейское молчание. Вспомнив о пожаре, я ощутила глубокий приступ малодушия, хотя и готовилась к тому, что увижу поляну, на которой когда-то стоял Большой Дом.

Когда я в последний раз видела его, от него осталась всего лишь кучка почерневших бревен. Джейми уже выбрал место для нового дома и срубил для него деревья, оставив их аккуратно сложенными в груду. И пусть наше возвращение омрачалось печалью и сожалением, однако в нем были и ярко-зеленые ростки ожидания, проклюнувшиеся из этой обожженной земли. Джейми обещал мне новый сад, новую хирургическую, кровать, достаточно длинную, чтобы в ней можно было вытянуться, и застекленные окна.

Чуть-чуть не доходя до того места, где тропа начинала спуск к поляне, Джейми и мистер Вемисс остановились, ожидая, когда мы с Родни догоним их. С застенчивой улыбкой мистер Вемисс поцеловал мне руку, а затем протянул свою к Родни и сказал:

— Беги скорей, Родди, ты можешь первым сказать маме, что Сам и его леди вернулись!

Джейми сильно сжал мою ладонь. Он раскраснелся от ходьбы и еще больше — от возбуждения: сквозь открытый ворот рубашки виднелся румянец, заливший и его шею, и грудь, отчего его кожа стала розовато-бронзовой.

— Я привез тебя домой, Сассенах, — произнес Джейми чуть хрипло. — Прошлого не вернешь, и я не знаю, как все сложится в будущем, но я сдержал слово.

У меня так сдавило горло, что я едва смогла прошептать «спасибо». Мы долго стояли, крепко прижавшись друг к другу, собираясь с силами, чтобы обогнуть этот последний поворот и увидеть то, что было, и представить, как все будет.

Что-то коснулось подола моей юбки, и я посмотрела вниз, думая, что с огромной ели, возле которой мы стояли, упала запоздалая шишка.

Здоровущий серый кот поднял на меня большие спокойные дымчато-зеленые глаза и бросил к моим ногам толстую, волосатую и совсем мертвую древесную крысу.

— О, Господи, — сказала я и разрыдалась.


Иллюстрация: Крисси Ли. «Адсо».

### Глава 138. Уздечка Фанни


Иллюстрация: Падовани Тьяго. «Ножницы для вышивки».

© перевод Шлензина Наталья.

Джейми предупредил о нашем приезде, и в Ридже к нему приготовились, всё продумав: мы с Джейми остановимся у Бобби и Эми Хиггинсов, Рейчел с Йеном — у Макдональдсов, молодой супружеской пары, которая жила чуть выше Риджа, а Дженни, Фанни и Джермейн пока погостят у вдовы МакДауэлл, у которой была свободная кровать.

В нашу честь устроили скромную вечеринку в вечер приезда, а утром мы поднялись и вновь стали частью Фрейзерс-Риджа. Джейми отправился в лес, а вернувшись с наступлением темноты, сообщил, что его тайник виски в целости и сохранности. Он принес с собой небольшой бочонок, чтобы использовать его в качестве обменного товара на то, что нам может понадобиться для содержания дома, когда он у нас снова появится.

Что до упомянутого дома... Еще до того, как мы покинули Ридж, Джейми начал подготовку к строительству, выбрав хорошее место с видом на широкую поляну, которая открывалась чуть ниже самого хребта. Довольно ровная площадка находилась на возвышении, и стараниями Бобби Хиггинса она была очищена от деревьев. Брус для стен он уложил в штабеля и втащил на гору невероятное количество огромных валунов, сваленных теперь в кучу и готовых к использованию в качестве фундамента.

Джейми первым делом должен был убедиться, что дела с его домом — или хотя бы подготовка к его строительству — обстоят должным образом, а вторым — посетить каждую семью в округе, услышать и рассказать новости, уделить внимание своим арендаторам, восстановить статус основателя и владельца Фрейзерс-Риджа.

Я же первым делом хотела разобраться с подъязычной уздечкой Фанни. Пару дней я потратила на то, чтобы разобрать вещи, которые мы привезли с собой, — в частности, мой медицинский инвентарь. И прерывалась я лишь на то, чтобы пообщаться с женщинами, приходившими с визитом в хижину Хиггинсов — наше первое жилище, которое построили Джейми и Йен, когда мы только обосновались в Ридже. Но как только все было рассортировано и разложено, я призвала свои войска и вступила в бой.

***

— ЭДАК ТЫ НАВСЕГДА отвратишь бедную девчушку от виски, — заметил Джейми, бросив обеспокоенный взгляд на чашку с янтарной жидкостью, стоящую на подносе рядом с моими ножницами для вышивания. — Разве не легче будет применить эфир?

— В некотором смысле, да, — согласилась я, погружая ножницы заостренными кончиками во вторую чашку, наполненную чистым спиртом. — И, если бы я собиралась сделать лингвальную френэктомию, мне бы пришлось его применить. Но использование эфира опасно, — и я имею в виду не только поджог дома. Я же намерена провести всего лишь френотомию, по крайней мере, сейчас. Это очень простая операция, она займет буквально пять секунд. И, кроме того, Фанни говорит, что не хочет, чтобы ее усыпляли, — возможно, она не доверяет мне.

Говоря это, я улыбнулась Фанни, которая сидела на дубовой скамейке у очага, сосредоточенно наблюдая за моими приготовлениями. Однако, услышав последнее замечание, она резко подняла на меня большие удивленные карие глаза.

— О, нет, — произнесла она. — Я довеяю вам. Я пвосто хочу всё видеть.

— Да я тебя понимаю, — заверила я, протягивая Фанни чашку с виски. — Вот, теперь сделай хороший глоток и подержи во рту, под языком, так долго, как только сможешь.

Махонький каутер с рукояткой, обмотанной крученой шерстью, нагревался на сковородке Эми. Я подумала, что ничего страшного, если инструмент будет отдавать колбасой. А еще, просто на всякий случай, я приготовила тонкую шовную иголку с вдетой в нее черной шелковой ниткой.

Подъязычная уздечка — это очень тонкая полоска эластичной ткани, которая связывает язык с полостью рта. У большинства людей она ровно настолько длинная, насколько это нужно, чтобы позволить языку совершать все сложные движения, необходимые для разговора и приема пищи, и уберегать его от попадания между движущимися зубами, которые могут его сильно повредить. У некоторых, как у Фанни, уздечка была слишком протяженной и прикрепляла большую часть языка к полости рта, препятствуя его свободным движениям[426]. У девочки часто неприятно пахло изо рта, ведь, несмотря на то, что по вечерам Фанни чистила зубы, она не могла использовать язык, чтобы удалять кусочки пищи, застрявшие между щекой и десной или в углублениях нижней челюсти под языком.

Фанни громко сглотнула, затем сильно кашлянула.

— Къепкий, — глаза у нее слезились, но выглядела она решительно.

Когда я кивнула, она глотнула еще и мужественно терпела, позволяя виски проникать в ротовые ткани. На самом деле, алкоголь хотя бы немного притупит чувствительность уздечки и одновременно всё продезинфицирует.

Я слышала, как на улице кричали Эйдан и Джермейн. Да и Дженни с Рейчел пришли помочь с операцией.

— Думаю, нам лучше сделать это на улице, — сказала я Джейми. — Они все тут ни за что не поместятся, — особенно вместе с Оглторпом.

Живот Рейчел в последние несколько недель рос не по дням, а по часам, и достиг таких размеров, что мужчины нервно шарахались от нее, будто она бомба, готовая вот-вот взорваться.

Мы вынесли поднос с инструментами на улицу и расположились на скамейке у входной двери. Эми, Эйдан, Орри и малыш Роб столпились кучкой позади Джейми, которому было поручено держать зеркало и направлять свет в рот Фанни, чтобы помочь мне, и чтобы Фанни действительно могла наблюдать за происходящим.

Поскольку из-за Оглторпа Рейчел не могла бы усадить Фанни к себе на колени, мы немного переиграли, и теперь Дженни стояла с зеркалом в руках, а Джейми сидел на скамейке, уютно обнимая сидевшую у него на коленях Фанни. Джермейн, стоявший возле них со стопкой чистых салфеток, выглядел торжественно, будто у алтаря, а Рейчел села по другую сторону от подноса, чтобы подавать мне инструменты.

— Все хорошо, дорогая? — спросила я у Фанни.

Та сидела с круглыми, как у ослепленной солнцем совы глазами и чуть приоткрытым ртом. Но она слышала вопрос и кивнула. Взяв пустую чашку из ее обмякшей руки, я передала ее Рейчел, которая снова быстро наполнила ее.

— Дженни, зеркало, пожалуйста.

Я встала коленями на траву около скамейки, и нам удалось методом проб и ошибок навести солнечный луч в рот Фанни. Вынув вышивальные ножницы из спиртовой ванны, я вытерла их, затем левой рукой с помощью приготовленной ткани захватила и приподняла язык Фанни.

Операция не заняла даже трех секунд. Перед ней я несколько раз тщательно осматривала рот Фанни, заставляя выдвигать язык как можно дальше, и теперь точно знала, где, скорее всего, должна быть точка привязки. Два быстрых надреза, — и все было закончено.

Фанни тихонько и удивленно охнула и дернулась в руках Джейми, но, похоже, острой боли не испытывала. Однако рана тут же начала обильно кровоточить, я поспешно наклонила голову Фанни, чтобы та не захлебнулась и кровь стекала на землю.

У меня был готов другой жгутик из ткани, и, быстро окунув его в виски, я подняла голову Фанни за подбородок и засунула тампон ей под язык. Девчушка сдавленно ойкнула, но я обхватила ее подбородок и закрыла рот, сильно надавливая, чтобы прижать свернутую ткань к языку.

Затаив дыхание, все ждали, пока я молча считала до шестидесяти. Если бы кровотечение не остановилось, мне пришлось бы наложить шов (сложная работёнка) или прижечь рану, что, конечно, было бы болезненно.

— ...пятьдесят девять ...шестьдесят! — завершила я вслух.

Заглянув в рот Фанни, я обнаружила, что кровь полностью пропитала ткань, но не заливает ротовую полость. Я вынула тампон и поместила Фанни в рот другой, повторяя свой молчаливый счет. На этот раз ткань оказалась запятнанной, но не более того. Кровотечение прекратилось само по себе.

— Аллилуйя! — произнесла я, и все радостно завопили.

Голова Фанни слегка качнулась, и она очень застенчиво улыбнулась.

— Держи-ка, солнышко, — сказала я, протягивая ей полчашки виски.

— Допей, если получится, — просто медленно и помаленьку глотай и, если сможешь, позволь виски попасть на рану. Я знаю, что он немного жжет.

Фанни выпила всё залпом и моргнула. Если бы можно было шататься, сидя, она бы шаталась.

— Думаю, лучше положить девоньку спать, ага? — Джейми встал, нежно прижимая ее к плечу.

— Да. Я пойду с тобой и пригляжу, чтобы ее голова оставалась в вертикальном положении, — на случай, если рана снова начнет кровоточить и кровь потечет в горло.

Я обернулась, чтобы поблагодарить помощников и зрителей, но Фанни опередила меня.

— Миссис... Фрейзер? — сонно обратилась она. — Я... с-с-с...

Кончик языка торчал у нее изо рта, и девочка удивленно скосила на него глаза. Раньше у нее никогда не получалось высунуть язык, и сейчас она пошевелила им туда-сюда, как очень осторожная змея, пробующая воздух на вкус.

— С-с...

Фанни смолкла, затем, сморщив лоб, изо всех сил сосредоточилась и сказала:

— С-с-спасибо ва-а-ам!

У меня слезы на глаза навернулись, и я погладила ее по голове.

— На здоровье, Фрэнсис.

Тогда она улыбнулась мне — легкой сонной улыбкой — и в следующее мгновение заснула, ее голова покоилась на плече Джейми, а крошечная струйка крови просочилась из уголка рта на его рубашку.

### Глава 139. Посещение Фактории


Иллюстрация: Сарто Сара. «Леденцы на палочке».

© перевод Фадеева Елена.

Вряд ли Фактория Бёрдсли могла сравниться с магазинами Эдинбурга или Парижа, но по меркам глубинки Северной и Южной Каролины она была исключительным форпостом цивилизации. Первоначально она представляла собой всего лишь обветшалый домишко и небольшой сарай, но с годами усилиями хозяев (или, вернее, управляющих) место разрослось: появились дополнительные постройки, которые либо примыкали к первоначальному строению, либо стояли отдельно. В хозяйственных складах и сарайчиках можно было найти инструменты, шкуры, скот, фуражное зерно, табак и бочки с разными продуктами — от соленой рыбы и до черной патоки, а остальные съестные припасы и мануфактурные товары находились в главном здании.

Люди съезжались в факторию Бёрдсли буквально со всех сторон, за сотни миль: чероки из деревни Снежной Птицы, моравы из Салема, разношерстные обитатели Браунсвилля и, конечно же, жители Фрейзерс-Риджа.

За восемь лет, прошедших с тех пор, как я была здесь в последний раз, фактория разрослась до невероятных размеров. Я заметила неподалеку в лесу палаточный лагерь, а рядом с самим торговым поселением возникло что-то вроде стихийного блошиного рынка, куда люди приносили разнообразную мелочь, чтобы напрямую обмениваться с соседями.

Управляющий фактории, приятный худощавый мужчина средних лет по имени Герман Штолерс, благоразумно поощрял эту деятельность, понимая, что, чем больше людей приходит, тем разнообразнее ассортимент и привлекательнее фактория Бёрдсли в целом.

А стало быть, богаче становилась и владелица фактории Бёрдсли, восьмилетняя девочка-мулатка по имени Алисия. Мне было интересно, знал ли кто-нибудь, кроме меня и Джейми, тайну ее рождения? Но если кто-то и знал, то мудро держал секрет при себе.

Дорога до фактории заняла два дня, учитывая, что в нашем распоряжении был только Кларенс, поскольку Миранду и вьючную мулицу по имени Аннабель Джейми забрал в Салем. Но погода стояла хорошая, и мы с Дженни в компании Джермейна и Йена могли идти пешком, предоставив Кларенсу везти Рейчел и наши товары на обмен. Фанни я оставила с Эми Хиггинс. Девочка пока стеснялась разговаривать в присутствии других людей: ей придется много упражняться, чтобы говорить правильно.

Фактория впечатлила даже Дженни, видавшую магазины Бреста, Филадельфии и Саванны.

— За всю жизнь не видела так много диковинных людей, — сказала она, без стеснения разглядывая двух воинов чероки при полном параде.

Они ехали верхом в сопровождении нескольких шедших пешком женщин, чьи наряды представляли собой смесь из оленьих кож и европейских сорочек, юбок, бриджей и жакетов. Индеанки тащили волокуши, на которых громоздились тюки со шкурами и огромные связки с тыквами, бобами, кукурузой, сушеной рыбой, а также несли на головах и спинах прочие ходовые товары.

Вдруг я заметила шишковатый корень женьшеня, торчавший из свертка у одной из женщин.

— Присмотри за Джермейном, — сказала я, торопливо подтолкнув его к Дженни, и нырнула в толпу.

Через десять минут я вернулась с фунтом женьшеня, который выгодно обменяла на мешочек изюма. Изюм мне дала Эми Хиггинс, но взамен я найду для нее отрез ситца, который ей нужен.

Дженни вдруг вскинула голову и прислушалась.

— Ты слышишь, коза блеет?

— Слышу, и не одна. А нам разве нужна коза?

Но Дженни уже направлялась к стоявшему поодаль сараю. Видимо, нам и правдапросто необходима коза.

Я сунула свой женьшень в захваченную из дома холщовую сумку и поспешила за Дженни.

***

— НАМ ЭТО НЕ нужно, — произнес презрительный голос. — Это какой-то никчемный хлам.

Йен оторвал взгляд от зеркала, которое рассматривал, и, прищурившись, присмотрелся к двум парням в противоположном конце магазина, которые торговались с продавцом из-за пистолета. Они казались знакомыми, но Йен был уверен, что никогда их не раньше встречал. Невысокие и жилистые, с коротко остриженными желтоватыми волосами на узком черепе и с бегающими глазками, они походили на горностаев: осторожных и смертельно опасных зверьков.

Затем один из них выпрямился и, повернув голову, заметил Йена. Парень напрягся и ткнул локтем брата, который раздраженно поднял голову и тоже увидел Йена.

— Какого черта... Ёлки-метёлки! — воскликнул второй юнец.

Они явно знали Йена и двинулись к нему плечом к плечу с горящими от любопытства глазами. Увидев парней рядом, он вдруг узнал их.

— A Dhia[427], — буркнул Йен себе под нос, и Рейчел подняла глаза.

— Это твои друзья? — мягко спросила она.

— Можно и так сказать.

Он загородил собой жену, улыбаясь этим... ну, кем бы они сейчас ни были, но уж точно они больше не выглядели, как маленькие девочки.

Когда Йен впервые повстречался с ними, он решил, что это мальчишки: пара диковатых голландских сирот, которые тогда представились как Герман и Верман и считали, что их фамилия Кюкендалл. На самом деле они оказались Гермионой и Эрминтрудой. Он нашел им временное пристанище у... О, Боже!

— Господи, пожалуйста, только не это! — взмолился он по-гэльски, и Рейчел встревоженно посмотрела на него.

Не может быть, чтобы они все еще работали у... Но так оно и было. У бочки с соленьями Йен увидел очень знакомой затылок — и еще более знакомую задницу.

Он быстро огляделся, однако бежать было некуда. Кюкендаллы стремительно приближались. Йен сделал глубокий вдох и, вручив душу Всевышнему, повернулся к жене.

— Помнишь, ты как‑то говорила, что не желаешь ничего слышать о женщинах, с которыми я делил постель?

— Помню, — ответила Рейчел, бросив на него изумленный взгляд. — А что?

— Ну. Видишь ли...

Он сделал глубокий вдох и выпалил, как раз вовремя.

— Ты просила меня, все же,предупредить, если мы столкнемся с кем‑то из... них...

— Йен Мюррей? — повернулась к нему миссис Сильви, и на ее простоватом лице в очках расплылось довольное выражение, когда она подошла.

— Это она, — поспешно сказал Йен Рейчел, ткнув большим пальцем в сторону миссис Сильви, прежде чем обернуться к ней.

— Миссис Сильви! — воскликнул он сердечно, схватив ее за обе руки на случай, если она попытается расцеловать его, как подчас делала при встрече. — Я так рад вас видеть! И еще больше рад представить вам мою... э-э... жену.

Последнее слово он произнес слегка хриплым голосом и откашлялся.

— Рейчел. Рейчел, это...

— Друг Сильви, — поприветствовала Рейчел. — Да, я так и поняла. Рада познакомиться с тобой, Сильви.

Ее щеки слегка покраснели, но говорила она спокойно и по квакерской традиции протянула руку вместо того, чтобы поклониться в знак приветствия.

Миссис Сильви окинула Рейчел — и Оглторпа — быстрым взглядом и тепло улыбнулась через очки в стальной оправе, пожимая протянутую руку.

— Мне также очень приятно, уверяю вас, миссис Мюррей.

Она искоса посмотрела на Йена, и губы ее дрогнули, как будто говоря: «Ты? Ты женился на квакерше?»

— Это он! Говорил же тебе!

Кюкендаллы окружили его (Йен не знал, как им это удалось, ведь их было всего двое, но он чувствовал себя окруженным). К его удивлению, один из них схватил его за руку и крепко пожал.

— Герман Вурм, — гордо сказал он... (он?) Йену. — Рад снова повидаться с вами, сэр!

— Ворм?[428] — пробормотала Рейчел, зачарованно наблюдая за ними.

— Да, Герман, я так рад, что у тебя все... все хорошо. И у тебя... у тебя тоже...

Йен нерешительно протянул руку тому, кто раньше именовался Эрминтрудой, и «парень» отозвался хоть и высоким, но довольно грубым голосом.

— Траск Вурм, — сказал юнец, энергично отвечая на рукопожатие. — Это немецкая фамилия.

— Они имеют в виду «Вурм»[429], — вставила миссис Сильви, произнося это слово как «Верм».

Щеки ее порозовели, она явно забавлялась.

— Они так и не научились правильно писать «Кюкендалл», поэтому мы отказались от этой фамилии и выбрали что попроще. И поскольку ты совершенно ясно дал понять, что против того, чтобы девочки стали шлюхами, мы нашли взаимовыгодное решение. Герман и Траск обеспечивают порядок в моем... заведении.

Миссис Сильви посмотрела прямо на Рейчел, которая покраснела еще чуть-чуть больше, но ответила улыбкой.

— Если кто-то пристает к девочкам, то имеет дело с нами, — заверил Йена старший Вурм.

— Проще простого, — на голубом глазу подхватил младший. — Стоит сломать нос одному ублюдку, как остальные тут же успокаиваются.

***

В САРАЕ БЫЛО на выбор около дюжины молочных коз разной степени беременности. Правда, у Хиггинсов имелся крепкий козел, так что об этом беспокоиться не стоило. Я выбрала двух дружелюбных непокрытых козочек, одна из которых была коричневой, а другая коричнево-белой, со странной отметиной на боку, напоминавшей два соединенных кружком кусочка головоломки: темный и светлый.

Я указала на выбранных козочек молодому мужчине, который занимался скотом, и, поскольку Дженни все еще не определилась с выбором, вышла наружу, чтобы посмотреть на цыплят.

Я слабо надеялась найти шотландских дампи, но обнаружила только обычных цыплят доминикской и нанкинской породы: в наличии были довольно здоровенькие их представители, но я решила подождать, пока у Джейми не появится время построить курятник. Коз вести домой нетрудно, а вот тащить на руках цыплят нескольких дней подряд я не собиралась.

Я вышла из курятника и огляделась, пытаясь понять, где нахожусь. Тут я и увидела его.

Сначала я не поняла, кто он такой. Совсем. Но при виде этого большого, медленно двигающегося мужчины я застыла на месте, и мой желудок мгновенно скрутило от паники.

«Нет, — подумала я. — Не может быть. Он мертв, они все мертвы».

Он казался каким-то неуклюжим, с покатыми плечами и выпирающим животом, обтянутым поношенным жилетом. Но крупным. Очень крупным. Я снова ощутила внезапный ужас, вспомнив, как огромная тень появилась из ночи рядом со мной, толкнула, а затем навалилась на меня, как грозовая туча, вдавив в грязь и сосновые иголки.

— Марта.

Хотя я стояла на солнце, меня обдало холодом.

— Марта, — сказал он тогда.

Он называл меня именем своей покойной жены и зарыдал, уткнувшись в мои волосы, когда закончил.

— Марта.

«Должно быть, я ошиблась». Это была моя первая сознательная мысль, которую я упрямо повторяла себе, отчетливо произнося в голове каждое слово, складывая слова как камушки в основании бастиона. «Ты. Ошиблась».

Однако я не ошибалась. Моя кожа чувствовала это. Она, как живое существо, будто делала тщетные попытки защититься с помощью мурашек и вставших дыбом волосков — что еще могла сделать кожа для защиты?

Ты! Ошиблась!

Но это было не так. Моя грудь знала это, она возмущенно зудела, поневоле набухая от грубых рук, стискивающих и щиплющих ее.

Мои бедра тоже знали это: мышцы, горящие и напряженные до предела, узлы, где удары и грубые пальцы оставляли синяки чуть ли не до костей. Боль, которая осталась, даже когда прошли синяки.

— Ты ошиблась, — произнесла я шепотом. — Ошиблась.

Но я не ошибалась. Глубокая мягкая плоть между моих ног знала это, скользкая от внезапного беспомощного ужаса воспоминаний, — знала, как и я.

***

Я СТОЯЛА ТАК несколько мгновений, учащенно дыша, прежде чем осознала это и усилием воли заставила себя дышать нормально. Мужчина пробирался через скопление сарайчиков для скота; он остановился у загона для свиней и облокотился на забор, с задумчивым видом наблюдая за мягко покачивающимися спинами. Другой мужчина, занятый тем же самым, заговорил с ним, и он ответил. Я была слишком далеко, чтобы расслышать его слова, но уловила тембр голоса.

— Марта. Я знаю, что ты этого не хочешь, Марта, но я должен это сделать.

Черт возьми, я не допущу, чтобы меня стошнило. Ни за что. Приняв это решение, я немного успокоилась. Я не позволила ни ему, ни его соучастникам сломить мой дух тогда, так разве я позволю ему причинить мне вред сейчас?

Он отошел от свиней, и я последовала за ним. Я не была уверена зачем, просто чувствовала сильное побуждение сделать это. Я его не боялась: по логике вещей, для этого не было никаких причин. В то же время мое неразумное тело все еще ощущало отголоски той ночи, его плоть и пальцы, и мне хотелось убежать. Но я не собиралась отступать.

Я следовала за ним от свиней к цыплятам, потом снова к свиньям — он, казалось, заинтересовался молодой черно-белой свиноматкой; мужчина указал на нее свинопасу и задавал вопросы, но потом удрученно покачал головой и ушел. Слишком дорого?

Я могла бы узнать, кто он такой. Эта мысль пришла мне в голову, но я тут же яростно отбросила ее. Я не хотела знать его чертово имя.

И все же... Я продолжала следовать за ним. Он вошел в главное здание и купил немного табака. Я поняла, что знаю, что он курит: в тот раз я чувствовала, как от него несет кислым запахом табачного пепла. Низким, тягучим голосом мужчина разговаривал с продавцом, который отмеривал его покупку. Что бы он ни говорил, беседа слишком затянулась: продавец выглядел все более напряженным, выражение его лица слишком ясно говорило: «Мы закончили, уходите. Пожалуйста, уходите...» Спустя еще пять минут продавец так же заметно просиял от радости, когда его занудный покупатель отвернулся, чтобы посмотреть на бочки с гвоздями.

Из того, что он мне говорил тогда, я поняла, что его жена умерла. Судя по его внешнему виду и нудной манере общения со всеми собеседниками, второй раз он так и не женился. Он был явно беден, что вполне обычно в такой глуши. Но его неряшливый и потрепанный вид, небритость и неопрятность ясно свидетельствовали, что мужчина жил бобылем.

Он прошел всего в ярде от меня, направляясь к двери и держа в одной руке бумажный сверток с табаком и пакетик с гвоздями, а в другой — леденец из ячменного сахара на палочке. Большим влажным языком мужчина облизывал лакомство, и на его лице отражалось рассеянное удовольствие. На его подбородке виднелось маленькое родимое пятно винного цвета. «Какой грубый, — пришла мысль. — И неуклюжий». И еще одно слово пришло в голову: жалкий.

«Господи», — подумала я с легким отвращением, которое смешалось с неохотной жалостью, отчего мужчина казался еще более отвратительным. У меня смутно мелькнула мысль — и я поняла это только сейчас — о том, чтобы разобраться с ним, подойти к нему и спросить, узнаёт ли он меня. Но он смотрел прямо на меня, когда проходил мимо, и на его лице не появилось ни малейшего признака узнавания. Возможно, была большая разница между тем, как я выглядела сейчас — чистая, причесанная, прилично одетая — и тем, какой он видел меня в прошлый раз: грязная, с растрепанными волосами, полуголая и избитая.

Может быть, он вообще не рассмотрел меня тогда. Было уже совсем темно, когда он пришел ко мне, связанной, с трудом дышавшей через сломанный нос. Но и я его не разглядела.

«Так ты уверена, что это действительно он?» Да, черт возьми, это был он. Я убедилась в этом, услышав его голос, и еще сильнее, увидев его, почувствовав ритм его громоздкого, неуклюжего тела.

Нет, я не хотела с ним разговаривать. Да и какой в этом смысл? И что бы я ему сказала? Потребовала извинений? Скорее всего, он даже не помнит, что сделал.

Эта мысль заставила меня фыркнуть с горькой усмешкой.

— Ты чего смеешься, Grand‑mère?[430] — Джермейн выскочил из-за моего локтя, держа в руках два леденца из ячменного сахара.

— Да так, — сказала я. — Ничего особенного. Бабушка Дженнет уже готова идти?

— Да, она послала меня разыскать тебя. Хочешь?

Он великодушно протянул мне леденец. Мой желудок свернулся узлом при мысли о большом розовом языке мужчины, облизывающем свое лакомство.

— Нет, спасибо, — ответила я. — Почему бы тебе не захватить его с собой для Фанни? Это было бы замечательное упражнение для нее.

Надрезание уздечки не сделало волшебным образом ее речь правильной, и даже ела она пока с трудом; но все это станет возможным благодаря практике. Джермейн проводил с ней много времени: они часами показывали друг другу языки, вертели ими во все стороны и хихикали.

— О, у меня есть дюжина леденцов для Фанни, — заверил меня внук. — И по одному для Эйдана, Орри и малыша Роба тоже.

— Это очень великодушно с твоей стороны, Джермейн, — слегка удивилась я. — Э-э... и на что же ты их обменял?

— На бобровую шкуру, — ответил он, явно довольный собой. — Мистер Кеззи Бёрдсли дал мне ее за то, что я сводил его малышей к ручью и присматривал за ними, чтобы они с миссис Бёрдсли могли прилечь.

— Прилечь, значит, — повторила я, с трудом сдерживая смех. — Понятно. Ну, ладно, давай теперь отыщем бабушку Дженнет.

***

ПОТРЕБОВАЛОСЬ НЕМАЛО ВРЕМЕНИ, чтобы собраться в обратный путь к Риджу. Верхом он занимал два дня. Пешком, да еще с козами, он, вероятно, займет все четыре. Но у нас имелись еда и одеяла, а погода стояла прекрасная. Никто не спешил — и уж тем более козы, склонные останавливаться, чтобы общипать все, что попадется им по дороге.

Умиротворённость пути и общество моих спутников во многом помогли унять мои тревоги. За ужином Рейчел так смешно изобразила выражение лица Йена во время внезапной встречи с миссис Сильви и братьями Вурм, что я совсем расслабилась. Я уснула, едва прилегла у костра, и проспала всю ночь без сновидений.

### Глава 140. Возляжешь со мной, женщина?[431]


Иллюстрация: @Полищук. «Малосольные огурчики».

© перевод Селина Юлия.

Йен не понимал, была Рейчел удивлена, шокирована или сердита, или же чувствовала всё и сразу. Его это сбивало с толку. Обычно он знал, что думает жена, потому что она говорила об этом прямо. И хотя среди знакомых ему женщин встречались считавшие, что мужчина сам должен прочесть их мысли, и раздражавшиеся, когда этого не происходило, Рейчел была не из их числа.

Однако свои мысли о встрече с миссис Сильви и «парнями» Вурм она хранила при себе. Они с Йеном завершили свои дела, обменяв две бутылки виски на соль, сахар, гвозди, иглы, нитки, лемех и отрез розовой хлопчатобумажной ткани, и вдобавок Йен купил Рейчел маринованный с укропом огурец, чуть ли не с растопыренную ладонь длиной. Жена поблагодарила его, но домой ехала молча. Покачиваясь на спине Кларенса, она задумчиво лизала огурец.

Забывая смотреть под ноги, Йен завороженно наблюдал за Рейчел и, оступившись, чуть не скатился по каменистому склону. Она обернулась на возглас, когда Йен пытался обрести равновесие, и улыбнулась ему. Возможно, Сильви не настолько ее волновала.

— Ты собираешься его есть? — поинтересовался Йен, поравнявшись с женой.

— Да, — ответила она, — но всему свое время.

Рейчел медленно провела языком по всей пупырчато-зеленой длине огурца и, глядя Йену прямо в глаза, нарочно пососала кончик. Пружинистая сосновая ветка хлестнула его по лицу.

Йен выругался, потирая слезящиеся глаза. Жена смеялась!

— Ты специально это сделала, Рейчел Мюррей!

— Ты винишь меня в том, что сам впечатался в дерево? — спросила она, приподняв одну бровь. — Меня уверяли, что ты опытный индейский разведчик, а уж им-то положено смотреть, куда идешь.

Рейчел натянула поводья (Кларенс всегда был не прочь остановиться, особенно, если вокруг оказывалось что-нибудь съедобное) и сидела, хитро, словно мартышка, улыбаясь Йену.

— Дай-ка мне эту штуку.

Рейчел охотно вручила мужу огурец и вытерла влажную руку о бедро. Йен откусил большой кусок и ощутил во рту вкус чеснока, укропа и уксуса. Затем он затолкал огурец в одну из седельных сумок и протянул жене руку.

— Спускайся.

— Зачем? — спросила она.

Рейчел продолжала улыбаться, ее тело двинулось, наклоняясь к нему, но она не сделала попытки слезть. Йен понял, что это значит, подошел ближе, обхватил жену за то, что осталось от талии, и спустил ее вниз в вихре юбок. Притормозив на миг, чтобы проглотить кусок огурца, он поцеловал Рейчел, обхватив пониже спины. Ее волосы пахли сосновыми шишками, куриными перьями и жидким мылом, которое тетя Клэр называла шампунем, а еще за вкусом маринада он ощутил аромат немецких колбасок, которыми они пообедали.

Рейчел обняла Йена за шею, тесно прижавшись к нему животом, и внезапно он ощутил сильный толчок. Йен удивленно посмотрел вниз, а Рейчел хихикнула. Он и не подозревал, что жена не надела корсет: грудь была подвязана полосой ткани под простым неотрезным платьем, сквозь которое чувствовался круглый и твердый, как тыква, Огги.

— Он проснулся. Или она, — сказала Рейчел, положив туда руку.

Живот двигался, когда крошечные ручки и ножки пинали его изнутри в разных местах. Зрелище было по-своему завораживающим, но Йен никак не мог забыть, что она делала с огурцом.

— Я снова его укачаю, — прошептал он на ухо Рейчел и, наклонившись, взял ее на руки.

Почти миновал восьмой месяц, Рейчел заметно потяжелела, но ему удалось, коротко крякнув, осторожно унести ее поглубже в лес, уворачиваясь от низко нависающих веток и вопреки осыпающимся под ногами камням. Кларенс остался щипать сочные побеги мюленбергии.

***

— Я ВСЕ ЖЕ надеюсь, что этой вспышкой страсти я не обязана встрече с твоей бывшей пассией, — заметила Рейчел некоторое время спустя, щелчком сбив мокрицу с предплечья мужа, которое находилось прямо перед ее лицом.

Обнаженные, они лежали на пледе Йена на боку, будто ложки в коробке. Под деревьями царила прохлада, но в последнее время Рейчел никогда не мерзла: ребенок грел ее, как маленькая печь — безусловно, в этом он пошел в отца. Обычно кожа Йена была теплой, и для него жар страсти оказывался не просто метафорой: когда они занимались любовью, он весь горел.

— Она не была моей пассией, — пробормотал Йен в волосы жены и поцеловал ее за ухом. — Это просто торговая сделка.

Рейчел не понравилось такое объяснение, и она слегка напряглась.

— Я рассказывал тебе, что ходил к шлюхам, — Йен говорил тихо, но в его голосе чувствовался упрек. — Разве лучше было заводить любовниц то там, то сям, и бросать их?

Она глубоко вдохнула, расслабилась и вытянула шею, чтобы поцеловать тыльную сторону его длинной загорелой руки.

— Да, верно, ты говорил, — согласилась Рейчел. — И хотя отчасти я бы хотела, чтобы ты пришел ко мне девственником, чистым и нетронутым... честность вынуждает выразить благодарность за уроки, полученные от подобных миссис Сильви.

Рейчел хотела спросить, научился ли Йен тому, что только что делал с ней, от миссис Сильви или, возможно, от своей индейской жены, но у нее не было ни малейшего желания, чтобы воспоминания о Работающей Своими Руками вернулись и стали между ними.

Рука Йена поднялась и обхватила ее грудь, нежно теребя сосок; Рейчел непроизвольно прогнулась, медленно и вкрадчиво, прижимаясь ягодицами к телу мужа. В последнее время ее соски стали очень большими и настолько чувствительными, что не выносили трения корсета. Она снова прогнулась, Йен тихонько засмеялся и развернул Рейчел лицом к себе, чтобы обхватить губами сосок.

— Не надо так шуметь, — пробормотал он, касаясь губами ее кожи, — остальные могут появиться на тропе в любой момент.

— Что... они подумают, когда увидят Кларенса одного?

— Если кто-то будет потом задавать вопросы, скажем, что собирали грибы.

***

ОНИ НЕ ДОЛЖНЫ задерживаться здесь дольше, Рейчел знала это. Но ей бы хотелось остаться тут навсегда, ну или хотя бы еще на пять минут. Йен снова лежал позади, теплый и сильный. Сейчас его рука покоилась на животе жены, нежно поглаживая округлость — таинственную колыбель для их ребенка.

Возможно, Йен подумал, что она заснула. А может быть, он не возражал, чтобы Рейчел слышала его. Йен говорил на гэльском, и хотя она еще плохо знала этот язык, чтобы понять все слова, она поняла, что это — молитва. «A Dhia» значит «О, Господи». И, конечно, Рейчел догадывалась, о чем молился ее муж.

— Все в порядке, — тихо сказала она, когда Йен замолчал, и накрыла его руку своей.

— Ты о чем?

— О том, что нормально для тебя думать о твоем первом ребенке — детях. Знаю, что ты думаешь. И еще знаю, как сильно ты боишься за нашего, — добавила Рейчел еще тише.

Йен глубоко вздохнул, и его дыхание, все еще пахнущее укропом и чесноком, обдало теплом ее шею.

— Ты разрываешь мне сердце, любимая, и если с тобой или с нашим Огги что-то случится, у меня в груди появится дыра, и через нее вытечет моя жизнь.

Рейчел хотела бы сказать ему, что с ними все будет в порядке, она не допустит ничего плохого. Но здесь не ей решать, и не ей давать такие обещания.

— Наша жизнь — в руках Божьих, — сказала Рейчел, сжимая руку Йена. — Что бы ни случилось, мы всегда будем с тобой.

***

СНОВА ОДЕВШИСЬ И ПРИВЕДЯ себя в порядок, насколько позволило расчесывание пальцами, они вернулись на тропу как раз тогда, когда Клэр и Дженни появились из-за поворота с узлами в руках, и каждая из них вела за собой по две дойных козы. Эти дружелюбные существа начали громко блеять, приветствуя замеченных ими чужаков.

Рейчел видела, что мать Йена бросила на него быстрый взгляд, затем ее темно-синие глаза обратились к невестке, взгромоздившейся на спину Кларенса. Дженни улыбнулась, и эта улыбка яснее, чем любые слова, дала Рейчел понять, что свекрови точно известно, чем именно они занимались, и ее это забавляет. Кровь прилила к щекам Рейчел, но она сохранила самообладание и любезно кивнула Дженни, несмотря на то, что квакеры ни перед кем не склоняют головы, кроме Бога.

Щеки Рейчел по-прежнему пылали, и она не обратила внимания на Клэр, но отъехав достаточно далеко вперед от шедших с козами женщин, чтобы их не подслушали, Йен указал подбородком в их сторону:

— Тебе не показалось, что тетушка Клэр сама не своя?

— Не обратила внимания. Почему тебе так показалось?

Йен дернул плечом, слегка хмурясь.

— Не знаю, как сказать. Она была такая, как всегда, по дороге к торговому поселению, и когда мы только приехали туда, а вернувшись после покупки коз, она выглядела... совсем иначе.

Йен пытался подобрать слова, чтобы объяснить свои наблюдения.

— Не так, как выглядят люди, увидев привидение, не испуганно. Но... возможно, потрясенно? Удивленная, или даже шокированная. Но когда Клэр увидела меня, она попыталась вести себя как обычно, а я тогда таскал узлы и позже забыл об этом.

Йен снова обернулся, но тропа позади была пуста. Из-за деревьев раздалось далекое блеяние, и он улыбнулся, но тревога в глазах не исчезла.

— Знаешь, у тетушки Клэр не всегда получается что-либо утаить. Дядя Джейми говорит, что у нее все на лице написано, и это действительно так. Что бы она там ни увидела... мне кажется, ее это еще беспокоит.

### Глава 141. «Душа горит, слов не роняя»[432]


Иллюстрация: Винсент Ван Гог. «Звёздная ночь».

© перевод Буртан Елена, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

Это случилось на третий день пополудни. Мы остановились у ручья, где росла густая высокая трава. Болтая уставшими ногами в воде, мы наблюдали за резвящимися стреноженными козами. Редко кто станет понапрасну возиться, стреноживая козу: при желании эти животные в мгновение ока перегрызут верёвки. Но вряд ли бы наши козы стали сейчас тратить на это время: еды было предостаточно, а вот путы не дадут им скрыться из вида.

Дженни многозначительно кашлянула.

— В горле что-то застряло? — заботливо поинтересовалась я. — К счастью, воды здесь вдоволь.

Вежливо давая понять, что оценила мои слабые потуги сострить, Дженни коротко гортанно хмыкнула и, сунув руку в карман, извлекла видавшую виды серебряную фляжку. Золовка откупорила посудину, и пахнуло спиртным. «Не иначе как местный предшественник бурбона», — подумала я.

— Привезла из Шотландии? — спросила я, принимая фляжку, на одной стороне которой виднелось аляповатое изображение королевской лилии.

— Да, это фляжка моего Йена. Он сохранил её с тех пор, как вместе с Джейми они служили во Франции. А когда Йен потерял ногу и вернулся домой, то привёз её с собой. Пока он шёл на поправку, мы не раз сиживали на валу возле дома его отца и пропускали по глоточку. Без выпивки бедолаге было никак: чтобы он научился ходить на своей деревяшке, я гоняла его туда-обратно вдоль дороги по десять раз на день.

Сощурив чуть раскосые глаза, Дженни улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

— Знаешь, я пригрозила, что не выйду за него. Ну, если он не сможет твёрдо стоять рядом со мной у алтаря и потом, после обмена клятвами, не проведёт меня через всю церковь.

Я рассмеялась.

— А он рассказывал эту историю немного иначе.

Я осторожно отхлебнула. Жидкость во фляжке оказалась на удивление вкусной — ядрёной, но мягкой.

— Где ты это взяла?

— У некоего Гиббса из Абердиншира. Никогда бы не подумала, что они там умеют делать виски. Явно узнал пару секретов у кого-то ещё. Он живёт в местечке под названием Хог-Корнерз, слыхала о таком?

— Нет, но вряд ли это далеко отсюда. Он сам, что ли, сделал? Джейми наверняка заинтересуется.

Отхлебнув ещё, я вернула фляжку, но виски не глотала, чтобы посмаковать.

— Да, я тоже так подумала. Я приберегла ему бутылочку. Она в мешке. — Дженни сделала глоток и одобрительно кивнула. — А кто тот грязный жирный хмырь, который напугал тебя у Бёрдсли?

Я поперхнулась виски, попавшим не в то горло, и зашлась таким надрывным кашлем, что едва не выхаркала лёгкие. Дженни положила фляжку на землю, подобрала юбки и, зайдя в ручей, намочила в холодной воде носовой платок. Протянув его мне, она зачерпнула пригоршней воды и влила мне в рот.

— Как ты сказала, воды здесь, слава Богу, вдоволь, — заметила она. — Давай-ка глотни ещё.

У меня слезились глаза, однако, кивнув, я подтянула подол, встала на колени и принялась пить, прерываясь только для того, чтобы перевести дух. Наконец я перестала хрипеть.

— А ведь я сразу догадалась, — сказала Дженни, наблюдая за представлением, которое я устроила. — Но, будь у меня хоть малейшие сомнения, сейчас бы они исчезли. Так кто же он?

— Да не знаю я, чёрт возьми! — сердито ответила я, забираясь на свой камень.

Однако Дженни была не из тех, кого можно сбить с толку каким-то там раздражением в голосе.

Она лишь приподняла бровь, напоминавшую крыло чайки.

— Не знаю... — чуть спокойнее повторила я. — Просто раньше видела его в другом месте. Понятия не имею, кто это. Правда.

Дженни разглядывала меня с интересом учёного, исследующего новый микроорганизм, попавший под окуляр микроскопа.

— Ну да, ну да. И где же ты раньше видела этого парня? Потому что ты его точно узнала. Тебя как громом поразило.

— Будь я уверена, что ты отвяжешься, то сказала бы: это не твоего ума дело, — бросив на Дженни взгляд, заметила я. — Дай-ка мне ещё выпить, а?

Передав мне фляжку, она терпеливо ждала, пока я потихоньку цедила виски, обдумывая, как ответить. Наконец, я испустила глубокий, благоухающий алкоголем выдох и вернула ей спиртное.

— Спасибо. Не знаю, рассказывал ли тебе Джейми, что пять лет назад шайка бандитов, которые разбойничали в округе, пришла в Ридж. Они попытались спалить нашу солодовню и избили Марсали. А ещё... Они захватили меня. В заложники.

Дженни снова молча протянула мне фляжку; в её тёмно-синих глазах читалось искреннее сочувствие.

— Джейми... вызволил меня. Он привёл с собой людей, и они устроили жуткое побоище. Большинство бандитов положили на месте, но, очевидно, некоторым в темноте удалось скрыться. Тот... тот человек был одним из похитителей. ...Нет, всё нормально, больше не нужно.

Я отдала Дженни фляжку, которую во время рассказа сжимала в руке, как талисман, придававший мне мужества. Задумавшись, Дженни неторопливо сглотнула.

— И ты даже не попыталась выяснить его имя? Насколько я поняла, его там знают. Тебе бы сказали, как его зовут.

— Даже знать не хочу! — так громко воскликнула я, что одна из коз поблизости испуганно заблеяла и перепрыгнула через травяную кочку.

Судя по всему, путы на ногах ей ничуть не помешали.

— Я... Какая теперь разница! — уже тише, но не менее твёрдо добавила я. — Все главари... уже покойники, и большинство остальных тоже. Этот тип... он... ну, сразу же видно, что он из себя представляет, правда ведь? Как ты его назвала — «грязный жирный хмырь»? В точку. Он больше не опасен. Я попросту хочу о нём забыть, — запинаясь, закончила я.

Кивнув, Дженни сдавленно икнула и, видимо, сама удивилась, какой утробный звук при этом вырвался, потом, покачав головой, закупорила фляжку и спрятала её.

Некоторое время мы сидели молча, внимая журчанию ручья да щебету птиц на деревьях позади нас. Где-то поблизости медным голосом заливался пересмешник, насвистывая мелодии из своего обширного репертуара.

Минут через десять Дженни потянулась и, вздыхая, выгнула спину.

— Помнишь мою дочку Мэгги? — спросила она.

— Да, — я слегка улыбнулась. — Я принимала у тебя роды. Вернее, всего-навсего подхватила Мэгги на руки. Это ты потрудилась на славу.

— А, ну да, — сказала Дженни, бултыхая ногой в воде. — Я уж и забыла.

Я недоверчиво взглянула на золовку: не в том она возрасте, чтобы страдать старческим склерозом. Если она и вправду что-то забыла, то такое случилось с ней впервые, — по крайней мере, на моей памяти.

— Её изнасиловали. — Голос Дженни звучал бесстрастно, она не сводила глаз с воды. — Нельзя сказать, что изуверски: насильник её не бил, но она от него забеременела.

— Какой ужас! — помолчав, прошептала я. — Надеюсь... не английский солдат?

Это первое, что пришло мне в голову, но Мэгги была совсем ребёнком во время восстания и последовавшей за ним зачистки шотландского Хайленда: продвигаясь по деревням и мелким фермам, британская армия во главе с Камберлендом жгла, грабила — и да, не чуралась насилия.

— Нет, — задумчиво ответила Дженни. — Её деверь[433].

— О, Боже!

— Ага. Именно так я и сказала, когда она со мной поделилась, — скривилась Дженни. — Хорошо ещё, что у деверя — его зовут Джорди — волосы и глаза того же цвета, как у её мужа Пола, поэтому никто ничего не заподозрил.

— А как она? — не удержалась я от вопроса. — Справилась с этим?

Кивнув, Дженни глубоко вздохнула, вынула из воды ноги и спрятала их под нижней юбкой.

— Она спросила, что делать, — бедная девочка! Я молила Господа вразумить меня... Я так молилась! — с внезапной яростью произнесла Дженни и шумно выдохнула. — И велела ей ничего ему, — то есть Полу, — не говорить. Ведь расскажи она, чем бы всё кончилось? Смертью одного из них: ни один горец не станет жить рядом с насильником своей жены. И не должен. И почём знать, кто бы из них погиб: Пол или его брат? Даже если бы Пол просто избил и выгнал Джорди, все бы узнали за что, и бедного мальчонку Уолли, — хотя, когда мы всё обсуждали, конечно, ещё не знали, кто родится, — ославили бы как незаконнорождённого и плод насилия. И что бы из этого вышло?

Дженни наклонилась и, зачерпнув пригоршню воды, плеснула себе в лицо. Запрокинув голову, она закрыла глаза, — вода стекала с её высоких, резко очерченных скул, — и покачала головой.

— А что сталось бы с семьёй Пола и Джорди? Эта история расколола бы её, да и с нами бы они вдрызг разругались: ведь они скорее стали бы настаивать, что Мэгги лжёт, чем поверили в то, что это правда. Тупоголовые болваны, эти Кармайклы, — констатировала Дженни. — Достаточно преданные, но упрямые как ослы.

— Сие глаголет Фрейзер, — заметила я. — Должно быть, эти Кармайклы — и впрямь нечто из ряда вон выходящее.

Дженни фыркнула, но с ответом не торопилась.

— Поэтому, — наконец произнесла она и, обернувшись, устремила на меня взгляд, — я и сказала Мэгги, что взывала к Господу и мне кажется: уж лучше ей смолчать. Смириться с этим ради мужа и деток. Постараться простить Джорди, если получится, а если нет, то держаться от него подальше, но ничего не говорить. Так она и сделала.

— А что... что же Джорди? — с любопытством спросила я. — Он узнал... знает, что Уолли его сын?

Дженни покачала головой.

— Понятия не имею. Через месяц после рождения ребёнка он эмигрировал в Канаду. Никто не удивился: он был без ума от Мэгги и, когда она выбрала Пола, стал сам не свой. Думаю, для всех лучше, что он уехал.

— С глаз долой — из сердца вон? Да, наверное, так лучше, — сдержанно согласилась я.

Видимо, не стоило расспрашивать дальше, но я не удержалась.

— А Мэгги так ничего и не рассказала Полу, даже после отъезда Джорди?

Покачав головой, Дженни не без труда встала и отряхнула юбки.

— Точно не знаю, но вряд ли. Расскажи она после того, как столько молчала... Как бы он это воспринял? Пусть Пол не смог бы тут же прикончить брата, но он бы всё равно его возненавидел.

Синие глаза золовки, так похожие на глаза Джейми, смотрели на меня насмешливо-грустно.

— Ты столько лет замужем за горцем — тебе ли не знать, как сильно они умеют ненавидеть. Пошли: нам лучше собрать коз, пока они не лопнули от обжорства.

И, подхватив башмаки, она начала пробираться по траве, нараспев читая гэльский заговор для сбора скота:

Троица Святая в Вышнем Граде Небесном,
Присмотри за овцами моими и коровами,
Позаботься о них в жару, в бурю и в холод,
Благослови и дай им сил спуститься
С тех высот до ворот кошары.

***

НОЧЬЮ, ПОСЛЕ ТОГО как все засопели, завернувшись в свои одеяла, я стала размышлять о произошедшем. Впрочем... Я не переставала об этом думать с тех самых пор, как увидела того человека. Но история, поведанная Дженни, внесла в мои мысли ясность: так яичная скорлупа, брошенная в кофейник, заставляет осесть кофейную гущу.

Разумеется, первое, что пришло мне на ум, — смолчать: я по-прежнему хотела всё утаить. Но тут была одна трудность, — ну, если честно, то две. Во-первых, я не могла отрицать очевидный факт: на моём лице отражались все мысли и чувства. Слышала я об этом неоднократно, и это очень раздражало. Если меня что-то тревожило, люди, жившие рядом, тут же начинали искоса на меня поглядывать, ходить вокруг чуть ли не на цыпочках, — ну а Джейми требовал сказать ему прямо, в чём дело.

Дженни тоже заговорила со мной без обиняков, хотя и не стала настаивать на подробностях. Ясно как день: она смекнула, что произошло, иначе не решилась бы рассказать мне историю Мэгги. Спохватившись, я стала гадать, сообщил ли ей что-нибудь Джейми о нападении Ходжепайла и обо всём, что за этим последовало.

Однако основная трудность заключалась в моей собственной реакции на встречу с грязным жирным хмырём. Я иронично хмыкала всякий раз, как мысленно повторяла слова, которыми его описала Дженни, но это действительно помогало. Он просто человек, пусть и малоприятный. Не чудовище. Не... тот, из-за которого стоит, чёрт возьми, паниковать. Бог знает как его занесло в банду Ходжепайла: если уж на то пошло, большинство бандитских шаек состоят, по-моему, в основном из безвольных идиотов.

И... меньше всего мне хотелось вспоминать об этом снова и снова... Но я не могла забыть. Идя ко мне, он вряд ли собирался причинить мне серьёзный вред. Собственно говоря, и не причинил (если не считать того, что придавил своим тяжёлым телом, силой раздвинул мне ноги и засунул в меня свой член...).

Я разжала зубы, глубоко вдохнула и снова начала рассуждать.

Он пришёл ко мне, потому что его гнала нужда. И представилась возможность...

«Марта», — всхлипывал он. Тёплые слёзы и сопли капали мне на шею. «Как же я тебя любил, Марта!»

Могла ли я понять и простить его? Закрыть глаза на те мерзости, которые он со мной сотворил, и видеть в нём только жалкую тварь, какой он и был?

И, если смогу, — удастся ли мне окончательно выкинуть его из головы, словно колючку, застрявшую под покровом сознания, и избавиться от терзающих воспоминаний?

Запрокинув голову, я уставилась в глубокое чёрное небо, усыпанное горячими звёздами. Если знать, что они на самом деле — шары пылающего газа, можно без труда представить себе звёзды такими, какими их видел Ван Гог... И, глядя в пустоту, украшенную огнями, понимаешь, почему, говоря с Богом, люди всегда смотрят в небо. Они жаждут прочувствовать необъятность чего-то гораздо большего, чем они сами. И вот оно — безмерное и бескрайнее, и всегда рядом. Укрывает тебя.

«Помоги мне», — беззвучно взмолилась я.

Я никогда не говорила с Джейми о Джеке Рэндалле. Но по тем крохам, что поведал мне муж, и по обрывкам фраз из самых жутких его ночных кошмаров я поняла, что он отыскал единственный способ всё преодолеть и жить дальше: он прощал Джека Рэндалла. Снова и снова, сотни раз.Упорства Джейми не занимать — ему такое по плечу.

«Помоги мне, — повторила я и почувствовала, как по вискам струятся слёзы и затекают в волосы. — Умоляю, помоги».

### Глава 142. Всё выходит на поверхность


Иллюстрация: Рассел Смит Ксантус. «Лесная земляника».

© перевод Фадеева Елена.

Молитва помогла: шок проходил. Не сразу, и порой не более чем на несколько минут. Но, вернувшись домой, в мирной атмосфере гор, окружённая любовью семьи и друзей, я почувствовала, что снова обретаю долгожданное равновесие. Я молилась, я прощала. Я справлялась.

Кроме того, помогали отвлекавшие меня дела. Лето — самое горячее время для фермеров. А когда мужчины работают, случаются травмы и раны от садовых кос и мотыг, тележек и скота, оружия и ножей. Женщины и дети обращались с ожогами и бытовыми травмами, запорами, диареей, прорезыванием зубов и даже... с острицами.

— Вот, видите? — сказала я тихим голосом, держа зажженную свечу в нескольких дюймах от ягодиц двухлетнего Таммаса Уилсона.

Таммас, сделавший вполне обоснованный вывод, что я собираюсь опалить ему попку или засунуть в нее свечу, визжал и брыкался, пытаясь вырваться. Однако мать покрепче ухватила его и снова раздвинула ягодицы, обнажив крошечных белых червяков — самок-остриц, извивающихся вокруг его небольшого и в остальном безукоризненного маленького ануса.

— Господи, помилуй! — воскликнула Энни Уилсон, отпуская одну руку, чтобы перекреститься.

Таммас сделал решительную попытку вырваться и почти преуспел в этом, едва не угодив головой в огонь. Однако я схватила его за ножку и оттащила назад.

— Это самки, — объяснила я. — Ночью они выползают наружу и откладывают на кожу яйца, которые вызывают зуд, и поэтому, конечно же, ваш малыш чешется. Это вызывает покраснение и сыпь. А затем он переносит яйца на все, до чего дотрагивается.

А поскольку Таммасу было всего два года, он прикасался ко всему, что было в пределах его досягаемости.

— Так что вся ваша семья наверняка тоже заразилась.

Миссис Уилсон слегка заёрзала на своем табурете — то ли от остриц, то ли от смущения, — и посадила Таммаса прямо. Он тут же соскользнул с ее колен и направился к кровати, где лежали две его старшие сестры четырех и пяти лет. Я ухватила мальчишку за талию и потащила обратно к очагу.

— Пресвятая Богородица, что же мне делать? — спросила Энни, беспомощно переводя взгляд со спящих девочек на мистера Уилсона, который, утомленный дневной работой, свернулся калачиком на другой кровати и храпел.

— Ну, для взрослых и детей постарше подойдет вот это.

Я вытащила из корзины бутылочку и довольно осторожно, как будто она могла взорваться, протянула ее женщине. На самом деле смесь вовсе не была взрывоопасной, но мне всегда казалось, что грохнуть может, ведь я знала, как она действует.

— Это укрепляющее из венчиковидного молочая и корня дикой таволги. Очень сильное слабительное... То есть придется много бегать в туалет, — пояснила я, заметив ее непонимание, — но несколько доз избавят вас от остриц, если только Таммас с девочками не распространят их снова. А вот это для маленьких детей.

Я протянула ей горшочек с чесночной пастой, и, хотя он был заткнут пробкой, Энни сморщила нос, поскольку пахло довольно сильно.

— Зачерпните побольше на палец и нанесите мазь вокруг заднего прохода ребенка и... э-э, внутрь.

— Хорошо, — с покорным видом произнесла Энни, беря горшочек и бутылочку.

Наверное, это не самое худшее, что она когда-либо делала, будучи матерью.

Я дала ей указания относительно кипячения постельного белья и настоятельные советы насчет мыла и тщательного мытья рук, пожелала всего хорошего и ушла, ощущая непреодолимое желание почесать свой собственный зад.

Однако на обратном пути к хижине Хиггинсов оно прошло, и с умиротворенным чувством хорошо выполненной работы я скользнула на тюфяк рядом с Джейми.

Он сонно перевернулся на другой бок, обнял меня и принюхался.

— Чем, во имя всего святого, ты занималась, Сассенах?

— Тебе лучше этого не знать, — заверила я его. — Чем же от меня пахнет?

Если только чесноком, вставать я не собираюсь. А вот если фекалиями...

— Чесноком, — ответил Джейми, к счастью. — Ты пахнешь, как gigot d’agneau[434].

У него тут же заурчало в животе, и я тихо рассмеялась.

— Полагаю, самое большее, на что ты можешь рассчитывать, это овсянка на завтрак.

— Ничего страшного, — спокойно сказал Джейми. — Заправлю ее медом.

***

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, поскольку срочных врачебных вызовов не было, я вместе с Джейми поднялась наверх к новому дому. Весь холм покрывали похожие на щиты зеленые листья и изогнутые стебли дикой земляники с кисло-сладкими плодами в виде сердечек. Я захватила с собой маленькую корзинку (я никогда не ходила без нее ни весной, ни летом) и наполовину заполнила ее к тому времени, как мы достигли поляны, откуда открывался прекрасный вид на всю часть равнины, лежащую у подножья Риджа.

— Кажется, прошла целая жизнь с тех пор, как мы впервые сюда приехали, — заметила я, усаживаясь на штабель наполовину обтесанных досок и снимая широкополую шляпу, чтобы ветер развевал мои волосы. — Ты помнишь, как мы нашли землянику?

Я протянула Джейми пригоршню ягод.

— Скорее, две или три. Жизни, я имею в виду. И да, конечно, я помню.

Улыбнувшись, Джейми присел рядом со мной и взял одну из крошечных ягод с моей ладони, а затем показал рукой на относительно ровную площадку перед нами, где с помощью вбитых в землю колышков и веревки обозначил примерное очертание будущих комнат.

— Ты, наверное, захочешь, чтобы твой врачебный кабинет располагался в передней части дома, да? Так же, как и раньше? Я так и наметил, но это легко изменить, если что.

— Пожалуй, да, в передней. Я буду проводить там бóльшую часть времени: хотелось бы иметь возможность выглянуть из окна и увидеть, что за мерзкие неожиданности на нас надвигаются.

Я говорила совершенно серьезно, но Джейми рассмеялся и взял еще несколько земляничин.

— По крайней мере, если неприятностям придется взбираться в гору, это их немного замедлит.

Джейми принес наспех сколоченную самодельную конторку и теперь положил ее себе на колени, открыв, чтобы показать мне свои планы, аккуратно вычерченные карандашом.

— Мой кабинет-на-пару-слов мы расположим напротив твоего — через холл, как в старом доме, а коридор придется расширить из-за лестничной площадки; и, я думаю, хорошо бы, наверное, устроить вот здесь, между кабинетом и кухней, небольшую гостиную. А вот кухня... как считаешь, может, нам тоже сделать отдельную кухню в пристройке, как у Джона Грея в Филадельфии?

Скривив рот от вяжущего вкуса ягод, я на миг задумалась. Ничего удивительного, что эта мысль пришла Джейми в голову: любой, кто пережил хотя бы один пожар в доме (а тем более, если два), хорошо понимает, какие опасности таит в себе кухня.

— Нет, не нужно, — ответила я наконец. — В Филадельфии строят так, скорее, из-за летней жары, чем из-за опасности пожара, но здесь это не проблема. В конце концов, нам необходимы камины в доме. Опасность пожара все равно никуда не денется, если на одном из очагов мы будем готовить.

— Смотря кто готовит, — заметил Джейми, изогнув бровь.

— Если ты имеешь в виду кого-то конкретного, то лучше возьми свои слова обратно, — холодно посоветовала я. — Может, я и не лучший повар в мире, но я никогда не подавала тебе подгоревшую еду.

— Зато ты у нас единственный член семьи, спаливший дом дотла, Сассенах. Ты должна это признать.

Смеясь, Джейми выставил вперед руку, защищаясь от моего притворного тычка. Его ладонь полностью накрыла мой кулак, и без особых усилий муж стащил меня с моего насеста и пересадил на свое колено.

Обняв меня одной рукой, а другой убрав с лица мои волосы, он положил подбородок мне на плечо. Джейми сидел босой, в одной рубашке и потертом зелено-коричневом рабочем килте, который купил у старьевщика в Саванне. На бедре образовалась складка; я вытащила ее из-под себя и разгладила на мускулистой ноге мужа.

— Эми говорит, что в Кросс-Крике живет шотландская ткачиха, — сказала я. — Пожалуй, когда в следующий раз спустишься туда с горы, тебе стоит заказать новый килт... Может быть, даже традиционных цветов твоего клана, если она сможет выткать красный тартан Фрейзеров.

— Ну, не знаю. Есть ведь много других вещей, на которые можно потратить деньги, Сассенах. Мне незачем наряжаться на охоту или рыбалку, а в поле я работаю в рубахе.

— Я могла бы целыми днями ходить в дырявой серой юбке из фланели, и на моей работе это никак не отразится, но ты ведь не хотел бы, чтобы я так делала, правда?

Джейми издал низкий шотландский звук, обозначавший усмешку, и слегка сдвинулся, чтобы усадить меня поудобнее.

— Не хотел бы. Мне нравится время от времени любоваться тобой, милая, когда ты с убранными наверх волосами и в красивом платье с глубоким декольте, из которого выглядывают твои сладенькие грудки. Кроме того, — добавил он, — о мужчине судят по тому, насколько хорошо он обеспечивает свою семью. Если я позволю тебе ходить в лохмотьях, люди подумают, что я либо скупец, либо транжира.

По его тону было ясно, что из этого будет самым страшным грехом.

— Нет, не подумают, — возразила я, в основном поддразнивая его ради спора. — Все в Ридже прекрасно знают, что ты не такой. Кстати, тебе не приходило в голову, что и я бы тоже хотела время от времени видеть тебя во всей красе?

— Какая же ты легкомысленная, Сассенах; не ожидал ничего подобного от доктора К. Э. Б. Р. Фрейзер.

Он снова засмеялся, но, чуть повернувшись, резко смолк.

— Смотри, — сказал он мне на ухо и указал вниз по склону расщелины. — Вон там, справа, где ручей появляется из-за деревьев. Видишь ее?

— Не может быть! — воскликнула я, заметив белое пятно, медленно двигавшееся среди зеленых участков кресс-салата и ряски. — Но ведь этого не может быть она?

На таком расстоянии я не могла без очков разглядеть детали, но, судя по движениям, объект, о котором шла речь, почти наверняка был свиньей. Большой свиньей. Большой белой свиньей.

— Ну, если это не та самая белая свиноматка, то уж наверняка ее дочь. Хотя готов поспорить, что это старая бестия собственной персоной. Я бы узнал этот гордый зад где угодно.

— Ну, что ж, — с легким вздохом удовлетворения я откинулась назад, прислонившись к Джейми. — Теперь я знаю, что мы и правда дома.

— Через месяц ты будешь спать под своей собственной крышей, a nighean, — сказал Джейми, и по его голосу я поняла, что он улыбается. — Возможно, это будет лишь навес небольшой пристройки для начала, но зато уж точно наш собственный. К зиме поставим дымоходы, возведем стены и накроем крышей, а полами и дверями я смогу заняться и когда снег на землю ляжет.

Я обхватила ладонью его щеку, теплую и слегка заросшую колючей щетиной. Я не обманывала себя, думая, что это рай или убежище от войны — войны, как правило, не остаются на одном месте. Они перемещаются, подобно циклонам, и наносят немало разрушений в тех местах, которые затрагивают. Но, как бы долго они ни продолжались, здесь был наш дом, и сейчас в нем царил мир.

Некоторое время мы сидели молча, наблюдая за ястребами, кружившими над открытым пространством внизу, и за передвижениями белой свиньи, — если это действительно была она, — к которой теперь присоединилось множество маленьких пятнышек-поросят, несомненно, из весеннего приплода. У подножия горы, со стороны гужевой дороги, показались двое всадников, и я почувствовала, как Джейми напрягся, а затем расслабился.

— Хирам Кромби и новый разъездной священник, — сказал он. — Хирам говорил, что собирается спуститься к перекрестку дорог и встретить его, чтобы тот не заблудился.

— Ты имеешь в виду, что Хирам хотел проверить, достаточно ли этот новый священник суров для этой работы, — рассмеялась я. — Ты же понимаешь, что они уже отвыкли считать тебя человеком, не так ли?

Хирам Кромби был главой небольшой группы, которую шесть лет назад Джейми принял в качестве поселенцев. Все они оказались пресвитерианцами чрезвычайно строгих убеждений и склонны были считать папистов извращенцами, — если вообще не порождениями Сатаны.

Джейми негромко хмыкнул, как бы снисходительно отметая мое замечание.

— Они снова привыкнут ко мне, — сказал он. — И я бы дорого заплатил, чтобы посмотреть, как Хирам разговаривает с Рейчел. Слушай-ка, Сассенах, у меня нога затекла.

Муж помог мне подняться с его колена и встал сам, отряхивая килт. Хоть и выцветший, он очень шел Джейми, и сердце мое радовалось, видя его таким: высоким и широкоплечим, главой семьи, хозяином собственной земли.

Он снова посмотрел на лежащий внизу участок равнины, глубоко вздохнул и повернулся ко мне.

— Кстати о мерзких неожиданностях, — задумчиво начал он. — Хорошо, когда видишь их издалека. Чтобы подготовиться. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Тогда, может, сейчас самое время рассказать, что надвигается?

***

— ВСЕ В ПОРЯДКЕ, — наверное, уже в десятый раз сказала я и отковырнула кусочек коры с бревна, на котором сидела. — Все хорошо. Правда.

Джейми стоял передо мной; ярким фоном позади него расстилались равнина и затянутое облаками небо, но его лицо оставалось в тени.

— Сассенах, — мягко заговорил он. — Я гораздо упрямее тебя, и тебе прекрасно это известно. Так вот, я знаю, что тебя что-то расстроило, когда ты ездила в факторию Бёрдсли, и что ты не хочешь мне об этом рассказывать. Иногда я понимаю, что тебе нужно собраться с мыслями, прежде чем говорить, но времени у тебя было более чем достаточно... И я вижу, что все гораздо хуже, чем я думал, иначе ты бы уже сказала мне.

Я заколебалась, пытаясь придумать, что бы такое ему сказать, что, возможно, было бы не совсем... Но, взглянув на Джейми, решила: нет, не могу я лгать ему — и не только потому, что он сразу же поймет, что я лгу.

— Ты помнишь, — медленно произнесла я, глядя на него снизу вверх, — нашу первую брачную ночь? Ты обещал мне, что не будешь спрашивать о том, что я не могу рассказать. Ты сказал, что в любви есть место для тайн, но не для лжи. Я не буду лгать тебе, Джейми, но я действительно не хочу тебе говорить.

Он переступил с ноги на ногу и вздохнул.

— Если ты думаешь, что это меня успокоит, Сассенах... — покачал он головой. — И, кстати, я сказал немного по-другому. Я очень хорошо помню ту ночь, — и он слегка улыбнулся, — я говорил, что тогда между нами не было ничего, кроме уважения, и что уважение, вероятно, дает место тайне, но не лжи.

Джейми немного помолчал, а потом очень нежно произнес:

— Теперь ведь между нами есть нечто большее, чем уважение, верно, mo chridhe?[435]

Я глубоко вздохнула. Сердце мое бешено колотилось в груди, но это была обычная взволнованность, а не паника.

— Верно, — ответила я, глядя на него снизу вверх. — Джейми... пожалуйста, не спрашивай меня сейчас. Я действительно думаю, что все в порядке; я молилась об этом и... и наверняка всё устроится, — не слишком уверенно закончила я.

Потом встала и взяла его за руки.

— Я скажу тебе, когда смогу, — пообещала я. — Потерпишь немножко?

Джейми поджал губы, размышляя. Он всегда отвечал обдуманно. Если бы он был не готов смириться с этим, то сказал бы.

— Это что-то такое, к чему мне надо как-то подготовиться? — серьезно спросил он. — Я имею в виду, если это может привести к драке, то я должен быть готов.

— О, нет, — выдохнула я облегченно. — Нет. Ничего такого. Это скорее проблема нравственного характера.

Я видела, что мои слова не обрадовали Джейми. Он всматривался в мое лицо, и в глазах его плескалась тревога, но наконец он медленно кивнул.

— Я потерплю, a nighean, — с нежностью сказал он и поцеловал меня в лоб. — Пока что.

### Глава 143. Бесцеремонное вмешательство


Иллюстрация: @Джим Ричардсон. «Сент-Килда».

© перевод Буртан Елена, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

Летом внимания целителя требуют и другие важные вещи — беременности и роды. Я ежедневно молилась, чтобы Марсали благополучно разрешилась от бремени. И, хотя уже наступило первое июня, наверняка пройдёт несколько месяцев, прежде чем мы что-нибудь узнаем. Перед нашим слёзным расставанием в Чарльстоне я её осмотрела: всё указывало на то, что плод развивается нормально.

«Думаешь, может родиться... такой же, как Анри-Кристиан?» Прижимая руку к округлившемуся животу, Марсали с трудом выговорила имя сына.

«Скорее всего, нет». И от моих слов, словно ветер по воде, по лицу Марсали пробежала череда эмоций: страх, сожаление... облегчение.

Прочитав ещё одну короткую молитву, я перекрестилась и поднялась по тропинке к хижине МакДональдов. Там временно, пока Йен не построит свой собственный дом, поселилась чета Мюрреев. Рейчел сидела на скамье перед хижиной и лущила горох в миску, для удобства разместив её прямо на животе.

— Madainn mhath![436] — радостно улыбнулась она. — Ну как, Клэр, поразила я тебя своими способностями к языкам? Я уже могу сказать «доброе утро», «спокойной ночи», «Как дела?» и «Проваливай в Сент-Килду»[437].

— Поздравляю, — отозвалась я, усаживаясь рядом. — И как будет про Сент-Килду?

— «Rach a h-Irt», — сообщила она. — По-моему, слова «святой Килда» не стоит понимать буквально. На самом деле они, скорее всего, означают не конкретное, а всего лишь крайне удалённое место.

— Не удивлюсь, если так оно и есть. А ты что, пытаешься применить принципы «простой речи» квакеров к гэльскому? Думаешь, это возможно?

— Понятия не имею, — честно призналась Рейчел. — Матушка Дженни предлагает научить меня молитве «Отче Наш» на гэльском. Вот выучу — тогда всё и пойму: они ведь наверняка обращаются к Создателю точно так же, как мы в «простой речи».

— А-а. — Я ни о чём подобном даже не задумывалась, но в логике Рейчел не откажешь. — Значит, вы обращаетесь к Богу на «ты»?

— Конечно. Разве есть Друг ближе?

Раньше это не приходило мне в голову, но, вероятно, именно поэтому в молитве используется «ты», «твоё», и тому подобное. Изначально форма местоимения единственного числа «ты»[438] применялась по отношению к близким, но с развитием английского языка слово вышло из употребления, сохранившись только в «простой речи» квакеров.

— Как интересно! — заметила я. — А как там поживает Огги?

От энергичного пинка миска вдруг подпрыгнула, раскидывая горох. Рейчел ухватилась за край посудины.

— Неймётся ему. И мне тоже не по себе, — добавила она, когда я начала собирать упавшие на её юбку горошины и ссыпать их обратно.

— Даже не сомневаюсь, — улыбнулась я. — Кажется, что беременность никогда не кончится, — и вдруг начинаешь рожать.

— Жду не дождусь, — с жаром произнесла она. — И Йен тоже.

— А он-то с чего?

Яркий румянец, медленно поднявшись по шее от сорочки, залил лицо Рейчел до корней волос.

— Я бужу его по шесть раз за ночь, когда встаю пописать, — объяснила она, отводя глаза в сторону. — И пинков от Огги ему достаётся, пожалуй, не меньше, чем мне.

— И? — подбодрила я её.

Рейчел покраснела ещё сильнее.

— Он говорит, что ему не терпится попробовать моего молока. Прямо из груди, — застенчиво сказала она и закашлялась.

Потом посмотрела на меня: её румянец чуть побледнел.

— На самом деле, — уже серьёзно добавила она, — он так ждёт этого ребёнка и очень беспокоится за него. Тебе же известно о его детях от индианки. Йен признался, что говорил с тобой, когда раздумывал, имеет ли он право жениться снова.

— А! Ещё бы ему не волноваться.

Я положила руку на живот Рейчел: вот здесь упирается брыкающаяся ножка, а вот и длинный изгиб крошечной спинки. Ребёнок ещё не опустился, но, по крайней мере, лежал головой вниз. Это радовало.

— Всё будет хорошо. — Я сжала её руку. — Я уверена.

— Мне страшно вовсе не за себя, — улыбнувшись, Рейчел сжала в ответ мою руку.

Улыбка слегка поблекла, когда она перенесла ладонь на свой живот.

— Но я очень боюсь за них.

***

ПОГОДА ВЫДАЛАСЬ НА СЛАВУ, а у младшенького Хиггинса резались зубы, поэтому после ужина мы прихватили пару одеял и поднялись к участку, где собирались строить дом. Хотелось полюбоваться долгим закатом. И ненадолго уединиться.

— Как думаешь, не прервёт ли нас на самом интересном месте медведь или какая-нибудь другая зверюга?

Тряхнув плечами, я выскользнула из неброского платья, в котором обычно собирала травы и всякий подножный корм.

— Нет. Вчера я говорил с Джо Бёрдсли. По его словам, до ближайшего медведя — добрая лига[439]. Джо видел его в той стороне, — Джейми кивком указал на дальний край долины. — Летом они не станут шататься по лесам, пока там, где они кормятся, полно еды. Да и пумы предпочитают более лёгкую добычу, чем человек. Но я разложу костерок — куда же без него!

— Что там с Лиззи? — спросила я, расстилая одеяла и наблюдая, как ловко Джейми разводит небольшой костёр. — Джо рассказывал?

Не глядя на меня, Джейми улыбнулся.

— Да, и весьма пространно. Если в двух словах, чувствует она себя неплохо, но так и норовит потрепать братьям нервы — отвлекается она таким манером. Вот Джо и ушёл на охоту. Когда Лиззи даёт волю языку, с ней остаётся Кеззи. Он на ухо туговат — ему проще.

Близнецы Бёрдсли были похожи как две капли воды и отличались только тем, что из-за перенесённой в детстве инфекции Кеззи оглох.

— Это хорошо. То есть хорошо, что у неё нет приступов малярии.

Я навестила Лиззи вскоре после нашего приезда, и она со своим семейством выглядела преотлично; правда, упомянула, что прошлой зимой её несколько раз «трясла лихорадка» — наверняка у Лиззи закончилась хинная кора. Я оставила ей тогда бо́льшую часть запасов хины, которую привезла из Саванны. «Надо было спросить в фактории, нет ли у них этого лекарства», — мелькнуло у меня в голове, и при воспоминании о том месте вновь подступила тягостная тревога. Отгоняя своих призраков, я мысленно со всей твёрдостью сказала: «Я тебя прощаю».

Мы сидели, подбрасывая хворост в горящий костёр, и смотрели на закат: за чёрными пиками отдалённого хребта в пламенеющих парусах золотистого облака затухали последние солнечные лучи.

Отблески костра плясали по сложенным в штабеля брёвнам и грудам камней для фундамента, а мы наслаждались уединением в том месте, которое уже считали своим домом, хотя никаких стен ещё и в помине не было. Потом мы умиротворённо лежали между одеялами, — холодно не было, но на такой высоте горный воздух быстро остывает, не оставляя и следа от дневной жары, — и смотрели на мерцающие искорки, вылетавшие из печных труб, и на светящиеся окна нескольких домишек, которые виднелись среди деревьев на склонах. Мы заснули, прежде чем погасли все огни.

Мне снилось что-то возбуждающе-чувственное: я очнулась от сна, вяло ёрзая на сбившемся одеяле. Тело моё отяжелело от вожделения. С возрастом это случалось всё чаще, словно физическая близость с Джейми разжигала во мне не затухавший до конца огонь, который продолжал тлеть всю ночь. Если я закрою глаза и не откликнусь на зов плоти, то из-за неутолённого желания всю ночь буду ворочаться и утром встану осоловелой и разбитой.

К счастью, я пробудилась, и, хотя всё еще пребывала в приятной полудрёме, вполне могла взять дело в свои руки, тем более что от лежавшего рядом большого тёплого мужчины исходил острый волнующий запах. Когда я перевернулась на спину, он чуть подвинулся, оставив между нами немного свободного места, но сразу же снова размеренно засопел. Опустив руку, я погрузила её в набухшее тепло. Много времени это не займёт.

Через несколько минут Джейми вновь пошевелился, и моя ладонь замерла между бёдрами. Скользнув рукой под одеялом, он коснулся моих затаившихся пальцев — у меня чуть сердце не выскочило.

— Не хотел тебе мешать, Сассенах, — прошептал он мне на ухо. — Не помочь ли, самый чуток?

— Хм, — еле слышно пролепетала я. — А... ты это о чём?

В ответ он сунул кончик языка мне в ухо, и я тихонько вскрикнула. Джейми фыркнул от удовольствия и, вытолкнув мою уже обмякшую ладонь, накрыл пригоршней местечко меж моих ног. Он нежно погладил там одним пальцем, и я выгнула спину.

— Ого! Да ты хорошо взялась за дело, — прошептал он. — Ты скользкая и солоноватая, как устрица, Сассенах. Но ещё не управилась?

— Нет. Я... И давно ты подслушиваешь?

— Да уж давненько, — не стал скрывать Джейми.

Прервав на миг ласки, он взял меня за освободившуюся было руку и крепко обхватил моей ладонью горящую энтузиазмом часть собственного тела: «Мм?»

— О, — ответила я. — Ну...

Мои ноги оценили ситуацию гораздо быстрее, чем мозги. Джейми тоже понял всё с полуслова. Еле различимый в темноте, он наклонил голову и принялся нежно и пылко целовать меня, а потом вдруг отстранился и спросил:

— А как занимаются любовью слоны?

Я не знала ответа, да, к счастью, он и не стал его дожидаться. Джейми перекатился на меня и тут же скользнул туда, где его всегда ждут, и вся вселенная внезапно сжалась в одну-единственную яркую точку.

Несколько минут спустя мы лежали под сверкающими звёздами. Одеяло валялось рядом, а наши сердца потихоньку ускоряли свой бег, возвращаясь к обычному ритму.

— А знаешь, — спросила я, — что в пиковой точке оргазма сердце действительно на миг останавливается? Поэтому пару минут после этого оно бьётся медленно: к моменту оргазма симпатическая нервная система уже активировала все свои синапсы, предоставив парасимпатической системе управлять сердцем, а та уменьшает частоту сердечных сокращений.

— Я заметил, что сердце у меня остановилось, — признался Джейми. — Но раз уж оно опять застучало, то и волноваться о том, почему оно замерло, смысла нет.

Он закинул руки за голову и с наслаждением потянулся, радуясь прохладе, остужавшей разгорячённую кожу.

— Вообще-то, мне всегда было без разницы, забьётся ли оно снова.

— Вот что за человек! — миролюбиво заметила я. — До чего беспечный!

— Ты на себя поглядела бы, Сассенах. Чем ты там занималась, пока я тебя не прервал? Правильно говорят: от женщин можно ждать чего угодно. Но это уже перебор.

Джейми на секунду умолк.

— Хм. Разве я... не ублажил тебя в первый раз, Сассенах? — слегка робея, спросил он. — Не стоило мне торопиться, но не было сил сдерживаться, и...

— Нет, нет, — встрепенулась я. — Дело не в тебе... То есть, наоборот... мне это настолько понравилось, что я проснулась и захотела ещё.

— А, ну, тогда ладно.

Глубоко и удовлетворённо вздохнув, он расслабился и закрыл глаза. В сиянии растущего месяца я ясно видела Джейми, хотя лунный свет стёр все краски, превратив моего любимого в чёрно-белое изваяние. Я провела рукой по его груди, легко коснулась плоского живота — тяжёлый физический труд имел свои преимущества, правда, требовал и высокой отдачи, — и накрыла ладошкой его тёплые обмякшие гениталии.

— Tha ball-ratha sìnte riut, — произнёс Джейми, положив свою большую руку на мою.

— Что? — спросила я. — Несущая счастье... нога?

— Ну, на самом деле, член. Называть его ногой было бы большим преувеличением. «В тебя упирается счастье дарующий член» — это первая строчка стихотворения Аласдера Макмайстира Аласдера «К превосходному пенису».

— Неужели Аласдер был о себе такого высокого мнения?

— Ну, он не утверждал, что стихотворение о его члене, хотя, возможно, и подразумевал.

Не открывая глаз, Джейми чуть крепче сжал веки и продекламировал:

— Tha ball-ratha sìnte riut
A choisinn mìle buaidh
Sàr-bodh iallach acfhainneach
Rinn-gheur sgaiteach cruaidh
Ùilleach feitheach feadanach
Làidir seasmhach buan
Beòdha treòrach togarrach
Nach diùltadh bog no cruaidh.

— Умоляю, — попросила я. — Переведи, пожалуйста: кажется, я не уловила нескольких тонкостей. Ну, не мог же он в самом деле сравнивать свой пенис с трубкой волынки?

— Ещё как мог, — заверил Джейми и перевёл:

— В тебя упирается счастье дарующий член,
Он тысячу раз уж захватывал в сладостный плен.
То пенис отличный: он задубел, оснащён восхитительно,
Идёт энергично он к цели, пронзает решительно,
Как трубка волынки он твёрд, но плавно скользит и ласкает,
Надёжен и крепок, в работе износа не знает.
Он бодрый и мощный, и радостью он одаряет.
И телу — упругому ль, нежному — не изменяет.

— Задубел? — хихикнула я. — Неудивительно, после тысячи-то побед. А что имел в виду автор, говоря: «оснащён восхитительно»?

— Понятия не имею. Видал я его у Аласдера пару раз. Ну, когда тот отливал на обочине. По мне — так ничего особо выдающегося.

— Ты знал этого Аласдера?

Улёгшись на бок, я подперла голову рукой.

— Ну, да. И ты тоже, хотя, наверное, и не догадывалась, что он пишет стихи. В те времена ты ещё не очень преуспела в гэльском.

Я до сих пор неважно им владела, хотя теперь, когда я снова стала жить среди людей, говорящих на гэльском, прежние навыки стали возвращаться.

— Где мы с ним познакомились? Во время восстания?

Он был учителем гэльского у принца Теарлаха[440].

— Да. Он сочинил уйму стихов и песен о Стюарте и восстании.

И сейчас, когда Джейми напомнил мне об Аласдере, я подумала, что, пожалуй, припоминаю, как у костра пел длинноволосый, чисто выбритый мужчина средних лет с глубокой ямочкой на подбородке. Я всегда удивлялась, как он умудряется столь тщательно бриться опасной бритвой.

— Хмм.

К таким, как Аласдер, я явно испытывала смешанные чувства. С одной стороны, без тех, кто подливал масла в огонь и пробуждал безрассудный романтизм, дело Стюарта могло легко завянуть и умереть задолго до Каллодена. С другой.... Благодаря им были увековечены герои, павшие на полях сражений.

Однако не успела я хорошенько об этом поразмыслить, как Джейми меня отвлёк: он небрежно смахнул пенис набок.

— Учителя в школе требовали, чтобы я писал правой рукой, — заметил он, — но, к счастью, никому и в голову не пришло заставлять меня поддаваться соблазну с её же помощью.

— С чего ты это так называешь? — рассмеялась я. — «Поддаваться соблазну»!

— Ну, «онанировать» звучит гораздо греховнее, так ведь? А если ты «поддаёшься соблазну», то грех кажется меньше, — как будто ты просто приятно проводишь время.

— «Надёжен и крепок, в работе износа не знает...» — процитировала я, легонько погладив предмет разговора. — Может, Аласдер имел в виду что-то вроде перчаточной кожи?

— Он бывает и бодрым, и мощным, Сассенах, и, разумеется, дарит радость, но вот что я тебе скажу: в третий раз за ночь он не встанет. Не в моём возрасте.

Отведя мою руку в сторону, Джейми повернулся на бок, сгрёб меня в охапку, прижал спиной к себе и меньше, чем через минуту, крепко заснул.

Когда я проснулась утром, он уже ушёл.

### Глава 144. Визит в садик с привидениями


Иллюстрация: Клод Моне. «Садовые ворота».

© перевод Буртан Елена, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

Чёрт побери, я так и знала! Проснувшись от пения птиц и холода, — место рядом на одеяле остыло, — я сразу всё поняла. Отправляясь на охоту, рыбалку или в любую поездку, Джейми частенько поднимался затемно, но всегда, прежде чем уйти, прикасался ко мне, целовал или что-то шептал. Мы прожили достаточно долго и знали, как непредсказуема жизнь и как, прощаясь на час, люди могут разлучиться навеки. Мы ни разу об этом не говорили и не заводили особых ритуалов, но при расставании почти всегда обменивались маленькими знаками любви и нежности.

А сегодня он ушёл неведомо куда, не сказав ни единого слова.

— Будь ты неладен, проклятущий шотландец! — шарахнув кулаком по земле, в отчаянии воскликнула я.

Кипя от злости, я сунула свёрнутые одеяла под мышку и спустилась со склона. Дженни. Джейми был у сестры и наверняка поговорил с ней. И почему я не подумала об этом раньше?

Джейми согласился не донимать меня вопросами. Но и не обещал не задавать их другим. И, хотя Дженни, безусловно, очень тепло ко мне относилась, я никогда не питала иллюзий, кому именно она беззаветно предана. Дженни не стала бы намеренно выдавать мою тайну, но, конечно, раскрыла бы любой мой секрет, спроси её брат напрямик.

Тёплые солнечные лучи заливали утро медовым светом, но были не в силах унять дрожь, пробиравшую меня до костей.

Джейми всё узнал. И вышел на охоту.

***

МОЖНО БЫЛО И не проверять, но я всё равно заглянула за дверь. Винтовки Джейми на привычном месте не оказалось.

— Он заходил спозаранку, — сообщила Эми Хиггинс, накладывая мне миску каши. — Мы ещё не встали, но он тихонько окликнул, и Бобби поднялся открыть дверь. Я предложила Самому позавтракать, но он сказал, что не голоден, и ушёл. Сказал — на охоту.

— Понятно, — отозвалась я.

Миска согревала руки, и, хотя я догадывалась, — даже точно знала, — что задумал Джейми, от густого аромата овсянки у меня потекли слюнки. Эми добавила в неё мёду и немного прибережённых сливок, из которых не стала сбивать масло. Она потакалаизвращённому английскому вкусу Бобби, хотя сама оставалась верна обычной шотландской каше, скромно приправленной одной солью.

Еда пошла мне на пользу — я чуть успокоилась. Очевидно, что, не зная имени хмыря и не имея понятия, где он живёт, я абсолютно ничего не могла поделать. Чего не скажешь о Джейми. Если он сразу же поговорил с Дженни, то запросто мог послать кого-нибудь в факторию Бёрдсли, чтобы расспросить о толстяке с багровым пятном на лице. И, даже если Джейми ещё ничего не разузнал, а только собирается всё выяснить, мне его не догнать. И уж тем более не остановить.

«Ни один горец не станет жить рядом с насильником своей жены. И не должен», — сказала мне Дженни. Предупредила — как я теперь поняла.

Покачиваясь на нетвёрдых ножках, крошка Роб пересёк комнату и ухватился обеими руками за мою юбку.

— Дай! — одарил он меня широкой — во все четыре зуба — улыбкой. — Кусить!

Тревога не покидала меня, но я сумела улыбнуться в ответ.

— Привет, малыш! Говоришь, хочешь кушать?

Я протянула ему ложечку, полную медовой каши, и он набросился на неё, словно алчная пиранья. В дружеском молчании (Роб не отличался болтливостью) мы вместе доели сладкую овсянку. Я решила, что сегодня лучше поработать в саду. Судя по всему, роды у Рейчел могли начаться в любой момент, поэтому я не хотела уходить далеко от дома. А недолгое уединение в умиротворяющей компании растений позволило бы обрести хоть толику столь желанного душевного равновесия.

«Ну и проветриться не помешает», — подумала я, глядя, как Роб, вернув мне вылизанную миску, проковылял через всю комнату, и, подняв подол рубашонки, помочился прямо в очаг.

***

ОКОЛО НОВОГО ДОМА мы разобьём новый огород. Всё было уже вымерено и размечено, земля вскопана, и даже припасена часть жердей для высокой изгороди. Но мы ещё не поселились на новом месте, поэтому нет смысла ежедневно ходить так далеко, чтобы ухаживать за посадками. И пока что я присматривала за делянкой Эми, заодно втыкая саженцы и черенки между капустой и репой. Однако сегодня меня потянуло в Старый сад.

Так его прозвали в Ридже, и народ обходил проклятое место стороной. Для меня же он навсегда остался «Садиком Мальвы». И я туда наведывалась.

Сад располагался на очень пологом склоне чуть позади сгоревшего Большого дома. Мыслями я уже хозяйничала в новом, так что по пустырю, оставшемуся от старого жилища, прошла со спокойным сердцем. «Стоит ли об этом беспокоиться, когда есть повод поважнее?», — подумала я и сдавленно хихикнула.

— Да ты с ума сходишь, Бичем, — пробормотала я, но почувствовала себя лучше.

Высокая изгородь обветшала, кое-где провалилась, и олени, конечно же, приглашением воспользовались. Пустив в ход копыта, они вырыли и съели большую часть луковиц. Более нежные растения, такие как редис и салат-латук, исчезли задолго до того, как обзавелись семенами, а те, что ещё уцелели, были сильно общипаны — от них остались только бледные обгрызенные стебли. Однако в углу пышно разрослась шипастая дикая роза, по земле расползлись огуречные плети, а через рухнувшую часть изгороди перекинулась мощная плеть тыквы горлянки, обильно усеянная завязавшимися плодами.

Посередине огорода вымахал исполинский лаконос почти десяти футов высотой. Толстый красноватый стебель украшали роскошные длинные зелёные листья и сотни пурпурно-красных цветоносов. Ближайшие деревья сильно разрослись, затенив участок, и в рассеянном зеленоватом свете удлинённые, узловатые кисти лаконоса походили на голожаберных моллюсков: казалось, что в потоках воздуха, будто в воде, покачиваются яркие морские слизни. Проходя мимо растения, я почтительно его коснулась. У него был необычный лекарственный запах, и неспроста. Из лаконоса можно приготовить много полезных вещей — вот только в еду он не годится. Точнее говоря, люди иногда всё же употребляли в пищу его листья, рискуя при этом случайно отравиться, так что возитьсясо стряпнёй не стоило, — разве что больше не было абсолютно ничего съестного.

Я не могла вспомнить, где именно умерла Мальва. Там, где вырос лаконос? Вполне подходящее место, но, пожалуй, думать так — чересчур романтично.

Странная юная женщина с поломанной судьбой. Мальва Кристи. Я относилась к ней с любовью. И она, возможно, тоже любила меня, как умела. Она была беременна, и почти накануне родов её брат (и отец её ребёнка) здесь, в саду, перерезал ей горло.

Тогда, всего через несколько минут после случившегося, я нашла Мальву и попыталась спасти дитя, сделав экстренное кесарево сечение садовым ножом. Когда я извлекла его из материнской утробы, ребёнок был ещё жив, но сразу же умер, и лишь на миг у меня в ладонях голубым сиянием вспыхнуло краткое пламя его жизни.

«Успели ли его как-то назвать?» — вдруг задумалась я. Мальчика похоронили вместе с Мальвой, но я не помню, чтобы кто-нибудь упоминал его по имени.

Из зарослей бурьяна крадучись вышел Адсо. Его взгляд был устремлён на упитанную малиновку, деловито выискивающую в углу червей. Затаив дыхание, я наблюдала за котом, восхищаясь, с какой гибкостью он всё ниже и ниже прижимался к земле, мало-помалу приближаясь к добыче. Последние несколько футов он прополз на брюхе, то замирая, то незаметно скользя вперёд. Вот он снова застыл, подёргивался лишь кончик хвоста. Долгий, щекочущий нервы миг.

И вдруг молниеносный, неуловимый для глаза рывок. Короткий бесшумный взрыв перьев — и всё кончено.

— Браво, котяра! — похвалила я, хотя внезапная расправа меня слегка ошарашила.

Адсо, не обратив на меня ни малейшего внимания, с трофеем в пасти перемахнул через дыру в заборе и исчез, чтобы насладиться обедом.

Ещё несколько секунд я простояла не шевелясь. Я не верила в то, что Мальва появится, хотя народ в Ридже и поговаривал, будто по саду, оплакивая ребёнка, бродит её призрак. «Чего ещё от них ждать!» — в сердцах подумала я. Сама же я уповала на то, что её дух покинул это место и покоится в мире. И сразу же мысли мои перекинулись на живущую по соседству Рейчел, совсем иную, но тоже юную женщину, готовую вот-вот стать матерью.

Я давно потеряла свой старый садовый нож, однако зимними вечерами в Саванне Джейми вырезал мне новый: рукоятка из китового уса, как и прежняя, удобно ложилась в ладонь. Я достала клинок из спрятанных в карман ножен, и, не раздумывая, слегка надрезала запястье.

Белый шрам у основания большого пальца побледнел, превратившись в тонкую чёрточку, и почти затерялся среди линий, испещрявших мою ладонь. Однако если знаешь, где искать, то ещё можно разобрать букву J — Джейми вырезал её в моей плоти незадолго до битвы при Каллодене. В знак того, что я принадлежу одному ему.

Я легонько надавила на мякоть возле пореза, и с запястья сбежала крупная красная капля, упавшая на землю у корней лаконоса.

— Кровь за кровь, — прошептала я, и мои слова, казалось, потонули в шелесте листвы. — Покойся с миром, дитя моё, — и не навреди.

***

НЕ НАВРЕДИ. ЧТО ж, ты и пыталась. Как доктор, как возлюбленная, как мать и жена. Я безмолвно попрощалась с садом и пошла наверх, к дому Макдональдов.

«Как Джейми расправится с тем негодяем?» — задумалась я и, к своему удивлению, обнаружила, что вопрос не вызывает у меня совершенно никаких эмоций. Джейми взял винтовку. Уложит ли он хмыря издали, как оленя на водопое? Точный выстрел — и мерзавец будет убит прежде, чем поймёт, что случилось?

Или Джейми посчитает нужным встретиться с врагом лицом к лицу, сказать, почему тот сейчас умрёт, и дать ему шанс побороться за свою жизнь? Или же просто подойдёт, смерит его ледяным взглядом, сулящим неотвратимое возмездие, и, не говоря ни слова, прикончит голыми руками?

«Ты столько лет замужем за горцем — тебе ли не знать, как сильно они умеют ненавидеть».

Уж лучше бы я этого не знала!

Йен застрелил Алана Кристи из лука, словно бешеную собаку, и по тем же самым причинам.

Я видела, как ненависть Джейми ярким пламенем озарила ту ночь, когда он вызволил меня и приказал своим людям: «Убейте их всех».

Не ускользни тогда хмырь, его, несомненно, прикончили бы на месте. А как Джейми настроен теперь? По-прежнему, или сейчас что-то изменилось только потому, что с тех пор прошло много времени?

Я вышла на солнце, но призрачные тени Мальвиного сада не отпускали, не давали согреться. Не в моих силах изменить ход событий: это было уже не моё личное дело — Джейми взял его в свои руки.

***

НА ТРОПИНКЕ Я встретила Дженни. С корзинкой на руке, раскрасневшись от волнения, она быстро поднималась в гору.

— Началось?! — воскликнула я.

— Да, полчаса назад спустился Мэтью Макдональд и сказал, что отошли воды. Он пошёл за Йеном.

Йена он нашёл — мы встретили обоих во дворе перед хижиной. У Мэтью от возбуждения лицо пылало, а загорелый Йен побелел как полотно. Дверь домика была открыта, изнутри доносились невнятные голоса женщин.

— Мам, — завидев Дженни, хрипло произнёс Йен.

Его сведенные ужасом плечи чуть расслабились.

— Dinna fash, a bhalaich[441], — подбодрила она его и сочувственно улыбнулась. — Мы с твоей тётушкой уже пару раз справлялись с таким делом. Всё будет хорошо.

— Бабуля! Бабуля!

Обернувшись, я увидела Джермейнаи Фанни — перепачканных грязью, с веточками и листьями в волосах, и с сияющими от восторга лицами.

— Это правда? Рейчел рожает ребёночка? Можно посмотреть?

«Откуда они узнали? — удивилась я. — Видно, новости в горах разносятся по воздуху».

— Посмотреть?! Ещё чего! — возмутилась Дженни. — Нечего мужчинам делать на родах. Пошли отсюда! Сию же секунду!

Джермейна обуревали противоречивые чувства: он был разочарован отказом, и в то же время доволен, что в нём увидели мужчину. А Фанни, похоже, и не думала сдаваться.

— Я не м-мущ-щина, — пролепетала она.

Не сразу найдясь с ответом, мы с Дженни посмотрели на неё и переглянулись.

— Но ты ведь пока и не женщина! — возразила Дженни.

Пусть так, но ждать осталось недолго. Крошечные грудки уже обозначались под сорочкой, и первые месячные были не за горами.

— Я в-видела, как р-рождаются дети.

Это прозвучало как простая констатация факта, и Дженни задумчиво кивнула.

— А! Ну тогда ладно.

Фанни просияла.

— А нам-то что делать? — возмущённо спросил Джермейн. — Нам, мужчинам.

Я улыбнулась, а у Дженни вырвался глухой смешок — так хихикают женщины испокон веков. Йен и Мэтью оторопели, а мальчишка смутился.

— Твой дядя сделал свою часть дела девять месяцев назад, сынок, так же, как ты сделаешь свою, когда придёт время... А теперь вы с Мэтью забирайте-ка отсюда дядю да найдите ему выпить, ладно?

Джермейн серьёзно кивнул и обратился к Йену.

— Хочешь вина, которое сделала Эми, или принести хорошего дедушкиного виски? Что скажешь?

Длинное лицо Йена судорожно дёрнулось, и он посмотрел на открытую дверь хижины. Оттуда донёсся даже не стон, а натужное кряхтение. Побледнев ещё сильнее, Йен отвернулся, затем сглотнул, порылся в поясной кожаной сумке и, вытащив на свет нечто похожее на свёрнутую шкурку животного, протянул мне.

— Если... — заговорил он, но умолк, чтобы собраться с духом, и начал снова. — Когда ребёнок родится, завернёшь его... Или её, — торопливо добавил он, — вот в это?

«Это» и оказалось шкуркой — мягкой и упругой, с очень густым пушистым мехом серовато-беловатого оттенка. «Волк, — удивилась я. — Шкура нерождённого волчонка».

— Конечно, Йен, — пообещала я, сжав ему руку. — Не беспокойся. Всё будет хорошо.

Взглянув на мягкий меховой лоскуток, Дженни покачала головой.

— Сомневаюсь, сынок, что этим ты прикроешь своего ребёнка хотя бы наполовину. Разве ты не видел, до чего огромен живот у твоей жены?

### Глава 145. И ты это знаешь


Иллюстрация: Калачанова Екатерина. Арт. «Дом».

© перевод Коровина Юлия.

Джейми вернулся через три дня и привез огромного оленя, привязанного к седлу Миранды. Ей, похоже, не особо нравилось соседство мертвого животного, хотя она и терпела. И, когда с нее стащили тушу, с глухим стуком упавшую на землю, лошадь всхрапнула, а по ее шкуре пробежала дрожь.

— Да, моя хорошая, справилась, молодчинка, — Джейми похлопал лошадь по холке. — А где Йен, a nighean?

Поцеловав меня, муж взглянул вверх на коттедж Макдональдов.

— Мне бы не помешала его помощь.

— О, Йен дома, — улыбнулась я. — Правда, сомневаюсь, что он захочет прийти и освежевать вместо тебя оленя. У твоего племянника родился сын, и Йен теперь глаз с него не спускает.

Заметно уставшее, изнуренное лицо Джейми просияло улыбкой.

— Сын? Да пребудет с ним благословение Святой Невесты и Михаила Архангела! Крепкий малыш?

— Весьма, — заверила я его. — Думаю, весит он почти девять фунтов[442].

— Бедняжка Рейчел, — искренне посочувствовал Джейми. — Учитывая, что это ее первенец. Мамочка хорошо себя чувствует?

— Сильно устала, у нее все болит, но, в целом, в порядке, — заверила я его. — Хочешь, принесу тебе кружечку пива, пока ты расседлываешь лошадь?

— «Хорошая жена ценится выше рубинов»[443], — улыбнулся Джейми. — Иди ко мне, mo nighean donn[444].

Своей загребущей рукой он притянул меня к себе и крепко обнял, зарывшись лицом в мои волосы. Я тоже обняла его и, прижавшись щекой к груди, почувствовала, как дрожат утомленные мускулы. Но в нем по-прежнему явственно ощущалась та несгибаемая мощь которая, несмотря ни на какую усталость, не позволит ему сдаться.

Некоторое время мы стояли совершенно неподвижно, черпая друг в друге силы для всего, что готовит нам будущее. Как и положено мужу и жене.

***

СРЕДИ ВСЕОБЩЕГО ЛИКОВАНИЯ и суеты вокруг ребенка (которого все еще называли Огги, поскольку его родители никак не могли выбрать имя из множества вариантов) и после разделки оленя последовало пиршество, продолжавшееся до глубокой ночи. Так что лишь поздним утром следующего дня нам с Джейми снова удалось остаться наедине.

— Никогда не видела, чтобы столько людей пили так много разнообразного спиртного, — заметила я. — Для полного счастья только вишневого ликера не хватало.

Мы медленно поднимались к строительной площадке, неся с собой несколько мешков гвоздей, очень дорогую маленькую пилу и рубанок, которые, как и оленя, муж привез вчера.

Джейми довольно хмыкнул, но ничего не ответил. Он на миг остановился, чтобы полюбоваться видом, вероятно, представляя себе очертания будущего дома.

— Как думаешь, может, построим три этажа? — спросил он. — Стены легко это выдержат. Правда, придется тщательней строить дымоходы, — я имею в виду, чтобы их не повело в сторону.

— Считаешь, нам нужно так много места? — с сомнением спросила я.

Конечно, в прежнем доме бывали моменты, когда мне хотелось, чтобы он был попросторней: наплывы посетителей, новых эмигрантов или беженцев часто заполняли наше жилище до такой степени, что оно — или я — едва не взрывались.

— Как бы не получилось, что, чем больше места, тем чаще гости.

— Ты говоришь так, словно гости — это вредные белые муравьи, Сассенах.

— Бе... а, термиты. Что ж, кое-что общее у них точно есть.

Добравшись до поляны, я аккуратно сложила гвозди и пошла сполоснуть лицо и руки водой из крошечного родника, который вытекал из скалы чуть выше по склону холма. К тому времени, как я вернулась, Джейми уже успел снять рубашку и сколачивал примитивные козлы для пилки бревен. Я уже давно не видела его без одежды и остановилась, чтобы полюбоваться. Помимо простого удовольствия смотреть, как его тело изгибается и двигается, как грациозно перекатываются под кожей крепкие мускулы, я радовалась и тому, что здесь он чувствует себя в безопасности и может не думать о своих шрамах.

Сев на перевернутое ведро, я засмотрелась на мужа. При первых ударах молотка птицы смолкли, а когда Джейми поставил готовые козлы на землю, у меня еще какое-то время продолжало звенеть в ушах.

— Мне жаль, что ты почувствовал, будто обязан сделать это, — тихо произнесла я.

Некоторое время Джейми молчал, поджав губы, потом присел на корточки и подобрал несколько упавших гвоздей.

— Когда мы поженились... — начал он, не глядя на меня. — Когда мы поженились, я пообещал тебе покровительство моего клана. Сказал, что буду защищать тебя своим именем и... своим телом.

Затем Джейми выпрямился и серьезно посмотрел на меня сверху вниз.

— Неужели сейчас ты говоришь мне, что тебе это больше не нужно?

— Я... нет, — быстро ответила я. — Просто... Лучше бы ты его не убивал, вот и всё. Я смогла простить его. Было нелегко, но я справилась. Ну, может, не до конца, однако я думала, что рано или поздно у меня получится простить его совсем.

Губы Джейми чуть дрогнули.

— То есть ты говоришь, что коль ты его почти простила, то пусть и живет себе дальше, так? Это сродни тому, как судья освобождает из-под стражи убийцу, потому что семья жертвы его простила. Или как отпустить вражеского солдата, да еще и с оружием в руках.

— Я ни с кем не воюю, а ты — не моя армия.

Джейми хотел что-то возразить, но оборвал себя на полувздохе, пристально глядя мне в лицо.

— Разве нет? — еле слышно спросил он.

Я открыла рот, чтобы ответить, но вдруг поняла, что не могу. Вернулись птицы, — стайка мексиканских чечевиц[445] щебетала у подножия большой ели, росшей на краю поляны.

— Всё так, — неохотно признала я и, поднявшись, обняла его разгоряченное от работы тело, пальцами касаясь тоненьких нитей его шрамов на спине.

— Я просто хотела бы, чтобы тебе не приходилось меня защищать.

— Ага, понятно, — сказал Джейми и покрепче прижал меня к себе.

Немного погодя мы, взявшись за руки, подошли и сели возле самого большого штабеля бревен, с которых уже сняли кору. Я видела, что Джейми о чем-то думает, но была готова подождать, пока он найдет подходящие слова. Долго ждать не пришлось. Повернувшись, он взял меня за руки, — церемонно, словно жених, собирающийся произнести свадебную клятву.

— Ты рано потеряла своих родителей, mo nighean donn, и, не имея корней, скиталась по свету. Ты любила Фрэнка, — на миг Джейми сжал губы (как мне показалось, совершенно неосознанно), — и, конечно же, ты любишь Брианну, Роджера Мака и ребятишек... но, Сассенах... я — истинный дом твоего сердца, и я это знаю.

Он поднес мои руки к губам и по очереди поцеловал ладони, обдав их теплым дыханием и пощекотав мягкой щетиной пальцы.

— Я любил других в прошлом, и сейчас я люблю многих, Сассенах... Но только тебе принадлежит мое сердце. Целиком, — тихо продолжил он. — И ты это знаешь.

***

А ПОТОМ МЫ почти весь день работали: Джейми обтесывал и подгонял камни для фундамента, а я вскапывала новый огород и собирала в лесу всё, что хотела пересадить у себя: зонтичную зимолюбку и цимицифугу, мяту и дикий имбирь.

Ближе к вечеру мы прервались, чтобы перекусить; я принесла в корзине сыр, хлеб и ранние яблоки, а две керамические бутылки эля поставила в ручей, чтобы не нагревались. Усталые, мы сидели в дружеском молчании на траве в тени большой ели и, прислонившись спиной к штабелю бревен, подкреплялись нехитрой снедью.

— Йен сказал, что они с Рейчел придут сюда завтра помочь нам, — наконец заговорил Джейми, бережливо доедаяяблочный огрызок. — А ты будешь доедать, Сассенах?

— Нет, — передала я ему свой. — А ты знаешь, что в яблочных зернышках есть цианид?

— Это меня убьет?

— Ну, пока же не убило.

— Отлично.

Джейми оторвал черешок и съел огрызок.

— Они уже определились с именем для малыша?

Закрыв глаза, я откинулась назад в тень большой ели, наслаждаясь ее острым, прогретым солнцем ароматом.

— Хм. Последнее, что я слышала, Рейчел предлагала имя Фокс, — ну, знаешь, в честь Джорджа Фокса, который основал Общество Друзей. Разумеется, Джорджем они своего ребенка ни за что не назовут — из-за короля. Йен сказал, что он не очень-то высокого мнения о лисах, и вместо Фокса предложил имя Вольф[446].

Джейми по-шотландски задумчиво хмыкнул.

— Что ж, не самый худший вариант. По крайней мере, Йен не захотел назвать сынишку Ролло.

Рассмеявшись, я открыла глаза.

— Ты действительно считаешь, что именно это и было у него на уме? Разумеется, люди дают детям имена умерших родственников, но назвать ребенка в честь почившей собаки...

— Ну, знаешь ли, — рассудительно отозвался Джейми. — Ролло был хорошим псом.

— Согласна, но...

Мое внимание привлекло какое-то движение на дальней стороне долины: по проселочной дороге поднимались люди.

— Гляди-ка, кто это?

Там двигались четыре маленькие точки, но без очков на таком расстоянии я больше ничего разглядеть не могла.

Всматриваясь, Джейми прикрыл глаза ладонью.

— Я их не знаю, — заинтересованно прищурился он. — Но, скорее всего, они семья — с ними пара ребятишек. Может, новые поселенцы ищут место, где обосноваться. Хотя что-то вещей у них маловато.

Теперь и я прищурилась; люди подошли ближе, и мне стала заметна разница в росте. Да, мужчина и женщина, оба в широкополых шляпах, а с ними мальчик и девочка.

— Глянь, у мальчишки рыжие волосы, — улыбаясь, Джейми указал подбородком. — Он мне Джема напоминает.

— И точно.

Еще больше заинтересовавшись, я встала и, порывшись в своей корзинке, отыскала завернутые в шелковый лоскуток очки. Я надела их и оглянулась вокруг, как всегда, радуясь тому, что внезапно проступают мелкие детали. Чуть меньше меня обрадовала огромная сороконожка, которая наслаждалась тенью рядом с тем местом, где я прежде сидела: до этого я принимала ее за чешуйку древесной коры.

Однако я снова обратила свое внимание на путешественников. Они остановились: маленькая девочка что-то уронила... Куклу. Я видела её волосы — яркое пятно красного цвета на земле, гораздо ярче, чем у мальчика. Мужчина нес вещмешок, а у женщины на плече висела большая сумка. Поставив ее на землю, мать наклонилась, подняла куклу и, отряхнув, вручила дочери.

Затем женщина повернулась к мужу и протянула руку, указывая на что-то, — похоже, на хижину Хиггинсов. Мужчина приложил ладони рупором и крикнул сильным надтреснутым голосом. Ветер донес до нас его слова, — приглушённые расстоянием, но отчетливые.

— Эй, есть кто дома?!

Джейми вскочил и схватил меня за руку так сильно, что чуть не сломал мне пальцы.

В дверях хижины появилось какое-то движение: маленькая фигурка, в которой я узнала Эми Хиггинс. И тотчас высокая женщина сняла шляпу и помахала ею, — длинные рыжие волосы взметнулись на ветру, будто знамя.

— Здравствуй, дом!

И тогда, широко раскинув руки, мы полетели вниз по склону, — Джейми чуть впереди меня. И оба мы неслись на крыльях одного и того же ветра.

## Примечания автора

### Плотины и туннели

© перевод Буртан Елена, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

Фото: Плотина Питлохри.

В 50-е годы ХХ века началась реализация грандиозного проекта по строительству гидроэлектростанций, которые стали поставлять электроэнергию в Хайленд[447]. В ходе их сооружения возвели множество плотин с турбинами и для их строительства проложили целый ряд туннелей. Некоторые оказались настолько длинными, что для перевозки людей и оборудования из одного их конца в другой потребовались небольшие электропоезда. (Если вас интересует этот проект и его история, то рекомендую прочитать книгу Патрика Кэмпбелла «Тигры туннелей: из первых рук, глазами гидропарня в Хайленде» [«Тunnel Tigers: A First-Hand Account of a Hydro Boy in the Highlands»]. Впрочем, есть и некоторые другие хорошие источники.)

Фото: Вид на плотину в Питлохри.

Озеро Лох-Эррочти действительно существует, и на нём имеется плотина. Я не знаю, есть ли там туннель, в точности соответствующий описанному в книге, но если есть, то он должен выглядеть именно так.

Фото: Плотина на озере Лох-Эррочти.

Туннель и поезд изображены мною на основе многочисленных описаний гидротехнических сооружений в Хайленде. Повествуя о плотине, водосбросе и турбинном зале, я использовала материалы о плотине в Питлохри[448].

[В меню «Блог переводчиков», рубрике «Чужестранные подробности мы писали об этой плотине. Смотрите статью по ссылке: Озеро и дамба Лох Эррочти ].

### Банастр Тарлетон и Британский легион

Фото: Банастр Тарлетон.

Некоторые читатели могут придраться, что я включила полковника Банастра Тарлетона в число участников битвы при Монмуте. Дело в том, что Британский легион (конно-артиллерийский полк), которым он командовал, официально был сформирован только после сражения и возвращения генерала Клинтона в Нью-Йорк. На самом деле Британский легион состоял из двух отдельных частей: кавалерии под командованием Банастра Тарлетона и артиллерии. Эти части создавались раздельно. В начале июня 1778 года, ещё до битвы[449], кавалерийское подразделение находилось в процессе формирования, а артиллерийское подразделение, — из-за трудностей с оснащением и обучением личного состава, — было создано только в конце июля, уже после сражения, когда сэр Генри Клинтон вернулся в Нью-Йорк.

Фото: Банастр Тарлетон и его зелёные драгуны.

Я не смогла найти никаких сведений о том, где находился полковник Тарлетон весь июнь 1778 года. Надо учесть, что ни он, ни его Британский легион не значились в официальных списках боевого состава, задействованного в битве, но все источники, которые я смогла отыскать, признают эти списки противоречивыми и неполными. В сражении участвовали многочисленные подразделения ополченцев, и тактика ведения боя отличалась от стандартов XVIII века, поэтому в списках не оказалось многих небольших групп, реально побывавших в бою. Другие же подразделения упоминаются, но так, что это дезориентирует. (Например, согласно документам, в битве сражалась часть стрелкового корпуса Дэниела Моргана, самого же Моргана при Монмуте не было. Я не знаю, почему он отсутствовал: по болезни, из-за несчастного случая или какого-либо конфликта, — но он явно не появился на поле боя, хотя и наверняка собирался.)

Будь я на месте генерала Клинтона, который готовился к неизбежному изнурительному отступлению из Филадельфии и ожидал возможного нападения мятежников под командованием Дж. Вашингтона, разве не отправила бы я депешу в Нью-Йорк (ведь именно там у меня формировалось новое прекрасное кавалерийское подразделение!)? Разве я не приказала бы его командиру, полковнику Тарлетону, привести своих людей, чтобы помочь при эвакуации и набраться боевого опыта, который сплотил бы новую часть? Я бы так и поступила, и не думаю, что генерал Клинтон хуже меня разбирался в военном деле.

(Кроме того, существует такая занятная штука, как «право на художественный вымысел». У меня оно есть — официальная писательская лицензия. В рамочке.)

[В меню «Блог переводчиков», в рубрике «Чужестранные подробности мы писали о Банастре Тарлетоне. Смотрите статью по ссылке: Британские и американские генералы Войны за независимость США. Банастр Тарлетон].

### Сражение при Монмуте

Фото: «Битва при Монмуте».

Битва, длившаяся с рассвета до глубокой ночи, прославилась тем, что стала самой продолжительной за весь период Американской революции. И в ходе этого сражения возникла также самая чудовищная за всю войну неразбериха.

Фото: Джордж Вашингтон.

Войска под командованием Вашингтона пытались нагнать и задержать бегущую вражескую армию, три дивизии которой находились на значительном расстоянии друг от друга. В силу сложившихся обстоятельств ни одна из сторон не могла выбрать себе подходящую диспозицию, а местность, ставшая полем брани, была сильнопересечённой, усеянной ручьями и лесами, с хаотично разбросанными фермами, так что противники не могли сражаться привычным образом — выстроившись в две линии лицом друг к другу. Совершать эффективные фланговые манёвры также было невозможно. Таким образом, эта битва ушла от канонов классической баталии восемнадцатого века. Она вылилась в многочисленные ожесточённые стычки между небольшими отрядами, большинство из которых понятия не имело, что происходит в других местах. В итоге битва пополнила список сражений, в которых нет явного победителя. И даже спустя время было неясно, каковы реальные результаты битвы и как они могут повлиять на будущее.

С высоты двухсот с лишним лет, прошедших после сражения, все признают: битва при Монмуте имела большое значение не потому, что американцы победили, а потому, что они не проиграли.

Фото: барон фон Штойбен и маркиз де Лафайет.

Вашингтон со своими войсками провёл предыдущую зиму в Вэлли-Фордже, собирая все имевшиеся силы и средства. Он надеялся сформировать настоящую армию, прибегнув к помощи барона фон Штойбена (на самом деле тот не был бароном, но полагал, что титул добавляет ему солидности) и других европейских офицеров, которые стали служить у американцев либо из идеализма (как, например, маркиз де Лафайет), либо из авантюризма и честолюбия. Поскольку Континентальной армии не хватало такой малости, как деньги, опытных офицеров стимулировали очень быстрым продвижением по службе: простой капитан из британского или немецкого полка мог без лишних проволочек стать в Континентальной армии полковником, а то и генералом.

Поэтому Вашингтон горел желанием при первой же возможности опробовать новую армию в бою, а генерал Клинтон предоставил для этого прекрасный шанс. Несмотря на отдельные проколы, — например, неудачную попытку генерала Ли окружить противника и последующее ошибочное отступление, — новая армия действительно не ударила в грязь лицом. Этот факт воодушевил повстанцев и вдохновил армию и сторонников независимости на продолжение борьбы.

Тем не менее, ни о командовании подразделениями во время сражения, ни о  результатах баталии нельзя говорить со всей определённостью, потому что это была сплошная неразбериха, а не битва. Хотя существует огромное количество материалов о сражении и очень много свидетельств очевидцев, фрагментарный характер баталии вряд ли когда-либо позволит составить ясное представление об общем положении дел во время боя. А непрерывное прибытие огромного количества рот ополчения из Пенсильвании и Нью-Джерси означало, что некоторые роты не были внесены в списки, хотя и участвовали в битве. (Источники отмечают, например, «несколько неустановленных рот ополчения из Нью-Джерси». И ими у меня, разумеется, стали роты под командованием генерала Фрейзера.)

Фото: Генерал Энтони Уэйн.

С исторической точки зрения, сражение при Монмуте также вызывает интерес из-за участия в нём большого количества видных деятелей Американской революции — от самого Джорджа Вашингтона до маркиза де Лафайета, Натаниэла Грина, Энтони Уэйна и барона фон Штойбена.

Когда включаешь в число персонажей исторического романа реальных лиц, то хочется соблюсти равновесие между их правдивым и (насколько это возможно) точным изображением и тем фактом, что роман вообще-то совсем о других людях. Поэтому, когда мы встречаемся на страницах книги с историческими личностями, не надо забывать, что повествование основано на их максимально подлинных биографических данных [1], однако они появляются совсем ненадолго и только в ситуациях, затрагивающих героев романа.

[1] Например, замечания Натанаэля Грина о квакерах взяты из его собственных писем. Там же я нашла и упоминание о его отце, которое меня обескуражило. Отец его «склонен был разделять человека и Бога».

Фото: паромная переправа Кориэлла.

Пара слов об упомянутой выше писательской лицензии: специальная рельефная печать на этом документе, оттиснутая светскими властями и дающая мне право повелевать временем, позволяет при необходимости его сжимать. Истинные знатоки битвы (или ревностные поборники точности, которые сначала с маниакальной настойчивостью выстраивают хронологию событий, а затем приходят в волнение при малейших расхождениях) заметят, что Джейми и Клэр встречаются с генералом Вашингтоном и несколькими другими старшими офицерами у паромной переправы Кориэлла. Дней через пять мы обнаруживаем чету Фрейзеров, когда они готовятся к битве, которая должна состояться в тот же день. И ничего не сказано, что с ними случилось за этот промежуток времени. Несмотря на огромное количество мелких событий, за эти пять дней не произошло ничего драматического. Хотя я действительно стремлюсь к исторической точности, я также знаю, что а) история зачастую не особо точна и б) большинство тех, кого на самом деле волнует хронологическая последовательность всех деталей битвы, читают не романы, а серию книг Оспри «Воины»[450] либо стенограмму заседания военного трибунала по делу генерала Чарльза Ли.

Фото: 90-футовый (27 м) памятник битве перед зданием суда округа Монмут во Фрихольде.

Подведём итог: хотя все упомянутые офицеры служили в армии Вашингтона, они ни разу нигде вместе не ужинали. Командиры (и их подразделения) прибывали к Вашингтону из разных мест в течение девяти дней, начиная с отхода Клинтона из Филадельфии, пока армия Вашингтона не перехватила войска британского генерала возле здания суда в Монмуте. (Для тех, кто любит читать о событиях с картой в руках, сообщаю: на месте здания суда теперь находится Монмутский архив. [2]  Однако взаимоотношения между американскими офицерами были примерно такими, как и во время ужина, о котором я написала в книге.

[2]. Что касается карт, расстояний и прочего, стоит отметить, что границы городов в двадцать первом веке сильно изменились по сравнению с восемнадцатым. Поэтому Теннентская церковь сейчас находится в Маналапане, штат Нью-Джерси, тогда как первоначально считалось, что она — в местечке Фрихолд. Церковь не сдвинулась с места — это городок поменял свои границы.

И поскольку я также не сочла нужным описывать рутинные события пятидневного путешествия и военный совет лишь для того, чтобы доказать самым въедливым, что действительно прошло пять дней, то я и не стала этого делать.

[В меню «Блог переводчиков», в рубрике «Чужестранные подробности мы писали о Монмутском сражении. Смотрите статью по ссылке: Битва при Монмуте. Кроме того, в Блоге переводчиков вы можете прочитать Статьи обо всех вышеупомянутых генералах].

### Военный трибунал над генералом Чарльзом Ли

Фото: @Winallos.com. "Вашингтон и Ли во время Монмутского сражения".

Отсутствие разведки, связи и (откровенно говоря) лидерских качеств у генерала Ли привело к массовому отступлению, из-за которого атака американцев чуть практически полностью не захлебнулась. Джордж Вашингтон, собрав и воодушевив отступающие войска, лично возглавил новую атаку. В итоге после битвы генерал Ли был отдан под трибунал за неподчинение приказам, нарушение дисциплины в условиях боевой обстановки и открытое неуважение к главнокомандующему. Чарльз Ли был осуждён и на год отстранён от командования. Наверняка это событие широко обсуждалось в Филадельфии, особенно в доме печатника, издававшего еженедельную газету. Однако у семьи Фрейзеров в то время возникли другие насущные проблемы, поэтому в книге о трибунале не упоминалось.

### «Простая речь» квакеров

Фото: Джордж Фокс.

Религиозное общество Друзей было основано Джорджем Фоксом примерно в 1674 году. Поскольку одним из аспектов, лежащих в основе их веры, являлось убеждение, что перед Богом все равны, члены Общества не употребляли почтительные обращения (господин/госпожа, генерал/полковник и т.д.) и использовали «простую речь» при общении с любым собеседником.

Если кто-то из вас знает иностранный язык с латинскими корнями (испанский, французский и т.д.), то вы понимаете, что сейчас в этих языках есть разделение на «ты» при обращении к близким и на официальное «вы». Так когда-то было и в английском. Формы thou и thee[451], которые большинство из нас воспринимает как елизаветинские[452] или библейские, в действительности являются фамильярными формами местоимения you, при этом you использовалось и как форма множественного числа («все вы»), и при вежливом обращении (как в единственном, так и во множественном числе). С развитием английского языка особые формы обращения к близким исчезли, оставив нам для всех случаев практичное you.

Квакеры же сохраняли фамильярные формы как часть своей «простой речи» вплоть до двадцатого века. Однако с течением времени «простая речь» также развивалась, и если thee/thy остались, то thou/thine[453] в основном исчезли. Изменились и глагольные формы, связанные с thee/thy.

Примерно с середины восемнадцатого века thee использовалось в «простой речи» как форма единственного числа you (форма множественного числа оставалась you даже в простой речи), с теми же глагольными формами, которые обычно используются в третьем лице единственного числа. Например, «He knows that/Thee knows that». Старые глагольные окончания: knowest, doth, и т.д. больше не использовались.

Если вы, в отличие от большинства обычных людей, захотите поподробнее узнать об основах грамматики и об использовании «простой речи» квакеров, позвольте порекомендовать вам книгу Кеннета С.П. Морса «Не нужно стыдиться "простой речи"» [No Need to be Ashamed of the Plain Language by Kenneth S. P. Morse].

Вы можете найти её на сайте QuakerJane.com или (если этот веб-сайт больше не существует) поищите её в Google .

[В меню «Блог переводчиков», в рубрике «Чужестранные подробности мы писали о квакерах. Смотрите статью по ссылке: Квакеры ].

### Scots/Scotch/Scottish — Шотландцы/шотландский

Как уже отмечалось в «Примечаниях автора» к повести «Лорд Джон и Братство клинка», в восемнадцатом веке, а по сути — и до середины двадцатого, слово Scotch и его варианты (например, Scotchman) обычно употреблялись и англичанами, и шотландцами для обозначения жителя Шотландии. Слова Scottish и Scots также иногда использовались, но реже.

Лично мне не кажется, что в исторической художественной литературе нужно соблюдать политкорректность, и поэтому в данной книге персонажи, которые привыкли использовать слово Scotch, так и говорят.

### Опечатки и необычные слова

Из-за любопытных особенностей шотландского диалекта может показаться, что некоторые слова написаны неверно, но это не так. Например, в то время как английская кухарка пекла лепёшки на железной сковороде [griddle], её шотландская коллега жарила колбаски на круглом противне, подвешенном над огнём [girdle].

Фото: слева (вверху и внизу) английская и американская версия griddle, справа – шотландская.

(Иногда в результате перестановки звуков появляются такие занятные вещи, как шотландский десерт, известный под названием creamed crud [сливочная мура] (а менее одарённые богатым воображением англичане воспринимают это как «творог» [curd]).

Фото: «Сливочная мура» с имбирными пряниками по рецепту из книги «Кухня Чужестранки».

Случается также, что невнимательный рецензент осуждает появление «опечаток» в моих книгах. Это отнюдь не означает, что опечаток нет вообще — они есть всегда, независимо от того, сколько человек вычитывали страницы. Но слово girdle — не опечатка.

Фото: бочка с затычкой.

Помимо диалектизмов, в книге встречаются необычные, вышедшие из употребления слова (но поверьте, они используются к месту). Например, в одной из глав в этой книге вы обнаружите, что некто прячется за грудой бочек с затычками. Здесь и должно быть spiled[454],  а не spoiled — «бракованный», так что это не опечатка. Слово spiled означает, что в бочку успели загнать деревянный колышек или врезать кран и сцедили оттуда жидкость. Таким образом, куча состоит из пустых бочек. (Да, я действительно могла бы вместо этого написать: «куча порожних бочек», но что в этом было бы забавного?)

### Библиография и сайт LibraryThing

Поскольку я долго занималась наукой, я ценю ссылки на большой объём первоисточников. Но романами я зачитываюсь гораздо дольше, и мне кажется, что обширная библиография там ни к чему.

Тем не менее, при чтении исторической художественной литературы часто возникает желание побольше узнать о событиях, местах действия, флоре, фауне и т. д., описанных в книге. У меня накопилось приличное количество ссылок (по последним подсчётам, около полутора тысяч), собранных за те двадцать с лишним лет, что я пишу исторические романы. Библиографическими данными я с радостью поделюсь с желающими.

Поскольку мне трудно давать ссылки персонально каждому из многочисленных читателей, все свои справочные материалы (по крайней мере, по состоянию на начало 2013 года) я разместила на сайте LibraryThing — это библиографический сайт, где можно составить каталог ссылок на информацию из своих личных библиотек и делиться ими. Мой каталог является общедоступным, и вы сможете войти в него, используя в качестве ключевого слова мою фамилию. (Отдельные ссылки также содержат ключевые слова, например: «медицина», «лекарственные травы», «биография» и т. д.).

## Благодарности

© перевод Буртан Елена, Карпухина, Елена, Ромодина Наталья.

Чтобы написать настоящий Большой Роман, мне требуется около четырёх лет.  Это связано с тем, что я провожу исследования, путешествую, и с тем, что книга... э-э... действительно большая. В течение этого времени я общаюсь со многими людьми, и они любезно дают советы по любым вопросам, начиная от возвращения глазного яблока туда, где оно должно находиться, до описания того, насколько всё и вся могут перепачкаться при окрашивании ткани в цвет индиго. Читатели сообщают мне о занимательных фактах (Например, что коровы не любят маргаритки. Кто бы мог подумать?!) и помогают верно воспроизвести все детали. Так, в основном, мне напоминают, когда родились персонажи моих книг, каково расстояние от пункта А до пункта Б и в какой стороне этот пункт находится. Я училась в приходской школе, и после пятого класса географию нам уже не преподавали, так что я в ней НЕ сильна. Что касается биографических данных моих героев, то мне просто всё равно, сколько лет тому или иному персонажу — девятнадцать или двадцать, однако многих, по-видимому, это раздражает, ну и флаг им в руки.

Сейчас я вряд ли смогу перечислить десятки добрых людей, которые в течение четырёх последних лет помогали мне полезными сведениями. Прошу прощения за то, что сразу же не записала их имена, но, конечно же, я высоко ценю эту информацию и помощь!

А среди тех, чьи имена я всё-таки записала, мне хотелось бы поблагодарить...

...Моих литературных агентов, Рассела Галена и Дэнни Барора.

Фото: Рассел Гален и Дэнни Барор.

Без них мои книги не стали бы издаваться так успешно и широко, как сейчас. Благодаря моим агентам мне представился случай вскрыть коробки с книгами, с моим именем на переплёте, на доселе неизвестном мне литовском языке. А ведь ещё было корейское издание «Чужестранки», с розовыми пузырьками на обложке.

...Шерон Биггс Уоллер — за информацию о шотландских курах-толстушках (Scots Dumpy) и за то, что привлекла моё внимание к этой очаровательной породе.

...Марту Бренгл — за рассказ о восстановлении лица Джорджа Вашингтона по черепу, и доктора Мэри О'Донохью — за то, что поделилась удручающими стоматологическими проблемами первого президента США[455].

Фото: вставная челюсть Дж. Вашингтона.

...Доктора Мэри О'Донохью и её друга-офтальмолога — за пояснения по технике проведения операции и ужасающие, но столь полезные детали, касающиеся лечения глаза лорда Джона. А также за учебную модель глазного яблока, которая украшает книжный стеллаж и бросает в нервную дрожь всех интервьюеров, входящих в мой кабинет.

Фото: учебные модели глазного яблока.

...Кэрол и Трейси из MyOutlanderPurgatory[456]  — за их прекрасные фотографии поля битвы при Паоли, которые привлекли моё внимание к боевому кличу повстанцев: «Помни Паоли!» и помогли обнаружить ненавистного народу кузена лорда Джона.

Фото: Чарльз Грей, который устроил резню при Паоли.

Фото: «Резня при Паоли».

...Тамару Бёрк — за крупицы знаний о деревенской усадьбе и ведении фермерского хозяйства, а особенно за яркое описание петуха, доблестно защищающего своих кур.

...Тамару Бёрк, Джоанну Борн, Бет и Мэтью Шоуп — за полезные консультации по брачным традициям квакеров и увлекательные дискуссии об истории и философии «Общества Друзей». Спешу добавить, что беру на себя полную ответственность за любую ошибку или вольность, допущенные при описании таких традиций.

...Кэтрин Макгрегор — за помощь с гэльским и французским языками, включая зловещие колыбельные об обезглавленных любовниках. Кэтрин-Энн Макфи — за помощь с гэльским языком, фразеологией и идиомами, а особенно за знакомство с гэльским стихотворением «К превосходному пенису» (см. ниже). Адаму О'Бройну, консультанту по гэльскому языку сериала «Чужестранка» компании СТАРЗ, — за своевременную помощь с восклицаниями. Барбару Шнель — за то, что снабжала меня немецкими и иногда латинскими словечками (если вы хотите знать, как сказать «дерьмо!» по-латыни, — это будет «Стеркус!»).

...Майкла Ньютона — за разрешение использовать его восхитительный перевод с гэльского на английский стихотворения «К превосходному пенису» из книги «Озорная гэльская книжка» (которую я очень рекомендую, — для всевозможных целей).

...Сандру Харрисон. Она уберегла меня от серьёзной ошибки, сообщив, что у британских полицейских машин нет красных мигалок — есть только синие.

Фото: у полицейских машин Великобритании только синие проблесковые маячки,

у  полиции США — синие и красные.

... 3247 (приблизительно) франкоговорящих и изучающих французский язык читателей, которые сообщили, что в отрывке из этой книги, опубликованном в Facebook, я неправильно написала n'est-ce pas[457].

...Джеймса Фенимора Купера[458] — за то, что одолжил мне Натти Бампо. Воспоминания этого персонажа о том, что следует считать настоящей бойней, изрядно скрасили лорду Джону путь до места заключения.

Фото: вот как выглядел Натти Бампо.

...Сэнди Паркер (также известную как Archivist — архивариус) — за преданное отслеживание и анализ #DailyLines[459]. Это маленькие фрагменты книги, над которой я работаю. Они регулярно публикуются в Facebook и Twitter, чтобы скрасить людям долгое ожидание, пока я заканчиваю книгу. А также я благодарю Сэнди Паркер за неиссякающий поток статей, фотографий и дельных замечаний.

...Команду дотошных блюстителей тщательно выверенной генеалогии — Сэнди Паркер, Вики Пак, Мэнди Тидуэлл и Риту Мейстрелл, которые отвечают за высокую степень точности прекрасного генеалогического древа, которое вы видите на форзаце и нахзаце[460] этой книги.

...Карен И. Генри — за информацию о «шмелином выпасе»[461], и за еженедельные «Забавные факты по пятницам» — «Чужестранные заметки» в её блоге. (Это подборка интереснейших фактов из книг со многими дополнительными сведениями и картинками.)

Предлагаем вам посмотреть два видео, в которых показано обучение собак:

Название видео : "Шмелиный" пастух | 12 months

Название видео : "Шмелиный" пастух | 19 months

Видео: обучение собак.

...Мишель Мур — за создание фонов в Twitter, чайные кружки с тематическими надписями и картинками и множество других разнообразных вещей, имеющих отношение к «Чужестранке», которые стоило бы тактично назвать «креативным дизайном».

...Благодарю Лоретту Мур — преданного и всё успевающего администратора моего сайта.

...Никки и Кейтлин Роу — за разработку и ведение моего канала на YouTube (честно говоря, я не думала, что он мне когда-нибудь понадобится, но это очень удобная вещь).

...Кристин Матерли — разработчицу веб-сайтов. Я в жизни не видела, чтобы человек работал с такой скоростью. Благодарю её за генератор случайных цитат, а также за множество других красивых и полезных сайтов, связанных с «Чужестранкой»

...Сьюзен Батлер — мою помощницу. Без неё ничего бы не отправлялось по почте адресатам. Исключительно благодаря ей делается тысяча необходимых вещей, а я вовремя появляюсь на запланированных мероприятиях.

...Дженис Милфорд, которая разгребает Эвересты электронных писем и помогает выбираться из-под их завалов.

...Мою подругу Энн Хант — за прекрасный слог и замечательные пожелания, а ещё за виртуальные цветы и малиновый джин.

...американского поэта Ричарда Парди Уилбура, автора стихотворения «Любовь взывает к этому миру». Строчка из него — «Утренний воздух наполнен ангелами» — стала названием главы 13.

Фото: Ричард Парди Уилбур.

...разных авторов, пересказавших американскую народную сказку «Братец Кролик и Смоляное Чучелко» и подаривших мне название главы 117 «В терновый куст».

...Понтия Пилата, любезно пустившего в мир афоризм Quod Scripsi, Scripsi[462], который стал названием главы 123.

...Благодарю также Джоуи Макгарви, Кристин Фасслер, Эшли Вудфолк, Лизу Барнс и целый ряд других очень компетентных и энергичных людей из издательства Рэндом-Хаус.

...Беатрис Лампе, Андреа Веттерле, Петру Циммерман и массу других отзывчивых сотрудников немецкого издательства Blanvalet.

Фото: в немецком издании роман «Написано кровью моего сердца» называется «Тень предательства и любви».

…Как всегда, огромное спасибо тем, кто готов до онемения в глазах педантично выискивать малейшие недочёты, чьё время и преданность делают эту книгу гораздо лучше, чем она была бы без них: Кэтрин Макгрегор, Аллену Эдвардсу, Карен Генри, Джанет Макконнахи, Сьюзен Батлер и особенно Барбаре Шнель (моему бесценному переводчику на немецкий) и Кэтлин Лорд (редактору и невоспетой героине запятых и хронологии событий), которые всегда знают, каково расстояние от пункта А до пункта Б, даже если я предпочла бы этого не выяснять.

...а  также благодарю моего мужа, Дуга Уоткинса, который всегда и во всём меня поддерживает.

# Примечания

1

Новый завет, Деяния 2:17, синодальный перевод. Здесь и далее примечания переводчика. •[01]•

2

Nexus (лат.). — переплетение, взаимосвязь, путы, препоны. •[02]•

3

Вэлли-Фордж — долина в восточной Пенсильвании, место зимовки армии Вашингтона в трудную зиму 1777-78 гг. •[03]•

4

Dhia (гэльск). — О, Боже! •[04]•

5

Dreckiger (нем.). — грязный. •[05]•

6

Вот дерьмо (фр.). •[06]•

7

Вот дерь... (фр.). •[07]•

8

«Одинокий Рейнджер» — известный американский фильм 1956 г. •[08]•

9

Фригийская шапочка — мягкий закругленный колпак красного цвета со свисающим вперёд верхом. Позже, во времена Французской революции, становится символом свободы и часто встречается в символике США, например, на монетах. •[09]•

10

Субалтерн-офицер — в английской армии офицер в чине ниже капитанского. •[10]•

11

Mischianza — событие, также известное как «Прощальная вечеринка Хау». •[11]•

12

Батисфера — глубоководная камера, опускаемая на тросе. •[12]•

13

Реплика Червонной Королевы из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэррола. •[13]•

14

Grand-mère (фр.). — бабушка. •[14]•

15

Bhalaich (гэльск.). — мальчик, сынок, малыш, парень. •[15]•

16

Облигатный аэробный организм — организм, в обязательном порядке нуждающийся в кислороде для существования. •[16]•

17

Merde on toast (фр.). — дерьмо на палочке. •[17]•

18

Портерантус (гилления трехлистная) — цветковое растение семейства розовых. •[18]•

19

Легкий треск в альвеолах, напоминающий звук, который получается при растирании над ухом пучка волос.•[19]•

20

Увеличение грудной клетки.•[20]•

21

Grand-mère (фр.). — бабушка. •[21]•

22

Grand-père (фр.). — дедушка. •[22]•

23

«Прилив в делах людей» — цитата из драмы В. Шекспира «Юлий Цезарь», акт IV, сцена 3: «В делах людей прилив есть и отлив. С приливом достигаем мы успеха...» (Перевод М. Зенкевича). •[23]•

24

Ifrinn! (гэльск.) — В пекло! •[24]•

25

Остров Стром — шотландский остров в проливе Пентленд-Ферт, соединяющем Северное море с Атлантическим океаном. •[25 ]•

26

Piuthar-chèile (гэльск.). — сноха, невестка. •[26]•

27

Здесь игра слов: «turncoat» — «перевёртыш, переметнувшийся» и «to put a coat on backward» — «надеть одежду задом наперёд». •[27]•

28

Имеется в виду как у квакера. •[28]•

29

Ifrinn!(гэльск.). — Чёрт! •[29]•

30

Бегемотовая кость, и в частности клыки, ценится выше, чем слоновая. Они сверхпрочные и поэтому в прошлом из бегемотовых клыков изготовлялись высококачественные зубные протезы. •[30]•

31

Cа — сэр. •[31]•

32

Цитата из Евангелия от Иоанна, гл. 20:19, о воскресении Христа, сошествии Святого Духа на апостолов и о пятидесятнице. •[32]•

33

Nighean (гэльск.). — девочка, девушка. •[33]•

34

Частити (англ.). — целомудрие. •[34]•

35

Пруденс (англ. prudence); Пейшенс (англ. patience) — Благоразумие и Терпение. •[35]•

36

Себрайети (англ. sobriety); Фортитьюд (англ. fortitude) — Трезвость и Стойкость ( мужество, сила духа). •[36]•

37

Рефлекс Бабинского — рефлекс Бабинского в норме исчезает к четвёртой неделе жизни новорождённого, назван в честь французского врача-невропатолога польского происхождения Жозефа Бабинского (1857 — 1932). •[37]•

38

Натти Бампо, он же Зверобой, Кожаный Чулок и др. — литературный персонаж романов Фенимора Купера (1789 — 1851), вышедших впервые в 1823-41 гг. и охватывающих действие с 1744 по 1805 г., параллельно «Чужестранке». •[38]•

39

Гарри Кворри — персонаж дополнительных новелл Дианы Гэблдон по серии «Чужестранка» — «Лорд Джон Грей», британский полковник, давний приятель Хэла, предшественник лорда Джона на посту начальника тюрьмы в Ардсмуире. •[39]•

40

«Маленькая ночная серенада» (нем.). — название музыкального произведения В.А. Моцарта, написанного в 1787 г. •[40]•

41

Действующий британский офицер — офицер, находящийся на действительной военной службе, при исполнении служебных обязанностей. •[41]•

42

«Die Sommernacht»«В летнюю ночь» (нем.). — песня австрийского композитора Кристофа Виллибальда Глюка, 1714 — 1787.; «In den Kühlungen wehn» «В прохладе веют» (нем.). — слова песни немецкого поэта Фридрих Готлиб Клопшток, (1724 — 1803 г.г.). •[42]•

43

«Зелёные рука» — английская фольклорная песня, известная с XVI века; «Честер» — гимн, ставший главной патриотической песней Американской революции; его автор Уильям Биллингс (1746 — 1800) — один из первых американских композиторов. •[43]•

44

Строки из «Честера». •[44]•

45

Каннабис — конопля.•[45]•

46

Игра слов — cunny (англ.) — женский лобок, наружные женские половые органы (от латинского cunnus).•[46]•

47

«Как свинцовый воздушный шар» — lead balloon, обычно употребляется в переносном значении: неудача, провал.•[47]•

48

Каннабинол — продукт окисления тетрагидроканнабинола — основного действующего вещества конопли, его действие примерно в 10 раз слабее.•[48]•

49

«Nighean Nan Geug» ( гэльск.). — милая молодая девушка. •[49]•

50

The Great Silkie of Sule Skerry (англ.). •[50]•

51

Моравы — имеются в виду «моравские братья» — члены секты, возникшей в Чехии после поражения таборитов — последователей Яна Гуса; они не признавали католической церкви, проповедовали равенство и пацифизм, большое значение придавали культурно-просветительской, миссионерской деятельности, развитию в людях нравственного начала. •[51]•

52

Строка из стихотворения американского поэта Ричарда Уилбера «Любовь взывает к этому миру». •[52]•

53

Я есть рыба (нем.). •[53]•

54

Mischianza — бал в Филадельфии в честь Хау. •[54]•

55

Stercus (лат.). — дерьмо. •[55]•

56

Бомбазин — ткань из шелка на х/бумажной основе. •[56]•

57

Общий дом для семейных — Лонгхаус — у ирокезов длинное деревянное строение, разделённое на семейные отделения, приподнятые на платформы около 0,5 м высотой. Платформы второго уровня служили кроватями, а третьего (на высоте более 2-х м.) — кладовой. В центральном проходе помещались очаги — по одному на две родственные семьи. •[57]•

58

Английская роза — это тип девушки или молодой женщины с мягкими чертами лица, бледной кожей, зелёными или голубыми глазами и мягкими каштановыми или светлыми волосами. •[58]•

59

В XVIII веке карманы не вшивались в женскую одежду, а носились (как правило, попарно) на тонком пояске поверх нижних юбок. Для доступа к карманам в швах верхней одежды оставлялись специальные разрезы.•[59]•

60

Distlefink (нем.). — щегол.•[60]•

61

Фригийский колпак — конусообразный головной убор с верхушкой, оттянутой вперед; в Греции и Риме его носили освобожденные рабы. •[61]•

62

Пословица «The lesser of two evils» — «Меньшее из двух зол», переиначенная игрой слов: evil — зло и weevil — долгоносик, жучок, причиняющий вред съестным припасам, древесине и растениям. •[62]•

63

Ээпплджек — яблочная водка или яблочный бренди. •[63]•

64

Гирдль — шотландский круглый противень, подвешиваемый над огнем. •[64]•

65

Частити (англ. chastity) — целомудрие. •[65]•

66

Пруденс (англ. prudence); Пейшенс (англ. patience) — Благоразумие и Терпение. •[66]•

67

Леггины — одежда индейцев: две отдельные штанины из сукна или тонко выделанной кожи, которые крепились к поясу. •[67]•

68

Quakers, буквально «трепещущие», происходит от англ. «quake» («трястись») и связано, по-видимому, с утверждениями последователей этой конфессии, что они испытывают трепет перед словом Божьим. Термин этот на первых порах имел унизительный оттенок, потому что предполагал, что все квакеры совершают неестественные трясущиеся движения, когда с ними «говорит» Дух Божий и не являлся самоназванием, однако со временем стал использоваться и как самоидентификация. Fighting — дерущиеся, сражающиеся, воюющие. •[68]•

69

Сассапарель — род лиан или лазающих кустарников из семейства смилаксовых. •[69]•

70

Nighean donn (гэльс.). — Моя каштановая головка, темноволосая. •[70]•

71

Fuirich (гэльс.). — успокойся. •[71]•

72

Косатка — хищное морское млекопитающее, отряда китообразных, подотряда зубатых китов, семейства дельфиновых. •[72]•

73

Fuirich, a cu!(гэльск.). — Спокойно, пес. •[73]•

74

Галахад — рыцарь Круглого стола Короля Артура и один из трех искателей Святого Грааля. Внебрачный сын сэра Ланселота и леди Элейн. Отмечается, что сэр Галахад славился своим целомудрием и нравственной чистотой. •[74]•

75

Nighean (гэльск.). — девочка, девушка. •[75]•

76

Ifrinn!(гэльск.). — Чёрт! •[76]•

77

Как твои дела, пес?(гэльск.). •[77]•

78

Сын дьявола (гэльск.). •[78]•

79

Не бойся (гэльск.). •[79]•

80

Боуран — варианты произношения: бóран, бáуран, бóйран — ирландский бубен, пришедший от кельтов, применяемый ирландскими войсками как военный барабан. Также есть предположение, что боураны использовались для ритмического аккомпанемента военным волынщикам. •[80]•

81

Кингсессинг — в XVIII веке — поселение в окрестностях Филадельфии. В наши дни на этом месте расположен одноименный район города. Название Kingsessing или Chinsessing происходит от слова на языке индейцев делаваров и означает «место, где есть луг». •[81]•

82

Асафетида — растительная смола, используемая в медицине.•[82]•

83

Редут Бреймана — редут на крайнем правом фланге британских позиций в битве при Саратоге, который защищали гессенцы под командованием полковника Генриха фон Бреймана. На момент этого сражения генерал Арнольд был отстранен от командования, но самовольно покинул лагерь Континентальной армии и организовал преследование отступающего противника. После жаркого боя, редут был захвачен американцами, а Брейман погиб. Один из последних выстрелов попал в лошадь Арнольда, и его нога была сломана — как пулей, так и павшей лошадью. •[83]•

84

«Патриоты» — сторонники Конгресса и независимости Америки. •[84]•

85

Скулкилл — крупнейший приток реки Дэлавэр, впадающий в нее в Филадельфии и являющийся достопримечательностью города. •[85]•

86

The Onion (англ.). — «Луковица». •[86]•

87

L’Oignon» (франц.). — «Луковица». •[87]•

88

В 1728 году Джон Бартрам заложил в окрестностях Филадельфии ботанический сад площадью 2-2,5 га — первый на территории будущих США. •[88]•

89

Почти 46 см. •[89]•

90

Mac na galladh (гэльск.). — сукина сын. •[90]•

91

A mh’ic an diabhail (гэльск.). — отродье дьявола. •[91]•

92

Fils de salope (гэльск.). — шлюхин сын. •[92]•

93

Пуля и патч — смоченный ружейным маслом, водой или просто слюной кусочек ткани или замши. На срез ствола накладывали патч, а на него — пулю и забивали их в ствол. В этот момент пуля и патч обжимались до диаметра ствола. После выстрела при движении по стволу края промасленного патча образовывали поясок вокруг пули, предотвращая прорыв газов и истирание самой пули. •[93]•

94

Merde! (фр.). — Вот дерьмо! •[94]•

95

Строки из средневекового латинского гимна «Veni, Sancte Spiritus», посвященного Пятидесятнице, русский перевод, официально принятый в Католической церкви России. •[95]•

96

Джон Бартрам (1699—1777) — американский натуралист и создатель первого Ботанического сада в Филадельфии. Благодаря своей любознательности, этот фермер и квакер одним из первых оценил природные богатства Северной Америки и познакомил с ними Европу. •[96]•

97

Негус — род глинтвейна. •[97]•

98

Он обращается к ней «thee» («ты» (устар.) вместо общепринятого «you», что характерно было только для квакеров. •[98]•

99

Триаж — Triage (фр.) — медицинская сортировка пострадавших, исходя из нуждаемости в оказании помощи. •[99]•

100

Ifrinn (гэльск.). — ад. •[100]•

101

Шукрут — гарнир из квашеной капусты, сопровождающий какое-либо мясо, колбасные изделия или картофель. •[101]•

102

«Дайте мне свободу или дайте мне умереть» (англ. Give me liberty or give me death) — завершающие слова из речи, с которой в 1775 году в парламенте Вирджинии выступил активный борец за независимость американских колоний, фермер, юрист, а впоследствии, государственный деятель Патрик Генри. Пламенная речь сделала Генри широко известным, а финальная фраза из нее стала классической.•[102]•

103

«А тем временем на ранчо...» — выражение из вестернов и телесериалов о жизни ковбоев; впервые появилось в качестве субтитров немого кино; впоследствии превратилось в клише и используется для обозначения кардинальной смены темы повествования.•[103]•

104

Люк Скайуокер — персонаж «Звёздных войн», первый фильм которых вышел в 1977 году.•[104]•

105

«Слава Богу!» (лат.).•[105]•

106

«Замок Доуни» (гэльск.). — боевой клич Фрейзеров из Ловата. •[106]•

107

Ghraidh (гэльск.). — любимая.•[107]•

108

Сантехническая клейкая лента — лента из ткани, ламинированной полиэтиленом, или же из полиэтилена, армированного стекловолокнами.•[108]•

109

Маятниковая дверь — дверь, которая распахивается в обе стороны.•[109]•

110

Игра слов: hole — нора; priest’s hole — убежище священника.•[110]•

111

Название главы — цитата из стихотворения Роберта Херрика «Ищи и находи» в переводе Валерия Савина.•[111]•

112

Каледонские сосны — сосны, растущие в Шотландском Хайленде.•[112]•

113

Джордж Уэйд (1673-1748 гг) — британский фельдмаршал, его имя носит дорога на южном берегу озера Лох-Несс, построенная в 18 веке в Шотландском Хайленде для упрочнения контроля над регионом.•[113]•

114

Слова из детской игры.•[114]•

115

Пискис, Пикси - небольшие создания из английской мифологии, разновидность эльфов или фей. Их поведение — от безобидных шалостей до смертельных проказ. Впрочем, пикси довольно дружелюбны. Они ухаживают за заброшенными могилами, оставляют на них цветы, помогают по дому. Правда, работа им быстро надоедает, и они бросают ее при первом же удобном случае.•[115]•

116

Строки из популярных в народе стихов неизвестного автора ХVIII века, прославлявших генерала Уйэда.•[116]•

117

Кайл-оф-Лохалш (англ. Kyle of Lochalsh) — посёлок на северо-западном побережье Шотландии, в округе Хайленд. Основан в XIX веке — после того, как в этих краях была проложена железная дорога (хотя одиночные поселения существовали здесь с 1600 года).•[117]•

118

Кранахан — традиционный шотландский десерт из смеси взбитых сливок, виски, мёда, малины и обжаренных овсяных хлопьев.•[118]•

119

Nighean (гэльск.). — девочка, девушка.•[119]•

120

Slàinte (гэльск.). — На здоровье, За здравие! (тост).•[120]•

121

«Slàinte» было одним из тех слов, которые имеют отчетливое произношение, в зависимости от того, откуда вы родом: мужчины из Харриса и Льюиса говорили: «Slàn-ya» (произносится как «слань-я», в то время как далеко на севере это больше походило на «Slànj» (произносится как «сланьджь».•[121]•

122

Chompanaich (гэльск.). — дружище, приятель.•[122]•

123

«Шерамурский бой» Роберта Бёрнса в переводе С.Я. Маршака. Р. Бёрнс писал на скотсе, языке равнинной Шотландии, близком к английскому, а не к гэльскому. И поэтому многим горцам Хайленда могло показаться, что у поэта чудовищный акцент.•[123]•

124

Эйршир — графство в Шотландии, родина Роберта Бёрнса.•[124]•

125

Боуран — варианты произношения: бóран, бáуран, бóйран — ирландский бубен, пришедший от кельтов, применяемый ирландскими войсками как военный барабан. Также есть предположение, что боураны использовались для ритмического аккомпанемента военным волынщик.•[125]•

126

Энни Оукли (англ. Annie Oakley) — урождннная Фиби Энн Моузи, — американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью на представлениях Буффало Билла.•[126]•

127

Уильям Шекспир. «Генрих VI», часть третья, Акт 4 Сцена 7.•[127]•

128

Фут = 30,48 см. ; фунт = 453, 6 г.•[128]•

129

Bhalaich (гэльск.). — мальчик, сынок, малыш, парень.•[129]•

130

Цитата из народной шотландской песни «Эй, Джонни Коуп, ты еще не проснулся?», основанной на стихотворении шотландского поэта Адама Скирвинга.•[130]•

131

Эй, Джонни, от беды беги, Ты лучше шкуру сбереги, Рога трубят, и утро стать Обещает кровавым утром». Перевод Г. Плисецкого.•[131]•

132

Taing (гэльск.). — спасибо.•[132]•

133

«...наступит тишина, в которой я, не знаю, я никогда не узнаю, в тишине ничего не знаешь, нужно продолжать, я не могу продолжать, я продолжаю». «Безымянный», Сэмюэль Беккет.•[133]•

134

Moran taing (гэльск.). — благодарю вас.•[134]•

135

Dhuine dhubh (гэльск.). — черноголовый.•[135]•

136

Nighean ruaidh (гэльск.). — моя рыжеволосая.•[136]•

137

30 миль в час — пятьдесят километров в час.•[137]•

138

Два фута — 61 см.•[138]•

139

Дословно «Бог между нами и злом». Известное гэльское изречение, его произносят, когда становятся известны дурные вести, злодеяния.•[139]•

140

Форт Уильям (гэльск.).•[140]•

141

Sassenach (гэльск.). — англичанин.•[141]•

142

Хогманай — Новый Год.•[142]•

143

Moran taing (гэльск.) — премного благодарен.•[143]•

144

«Буннахавэн» — односолодовый шотландский виски.•[144]•

145

Элгин — город в Шотландии.•[145]•

146

«Узнаю тебя» (лат.).•[146]•

147

Скала Фрэгглов» — детский телевизионный сериал, транслировавшийся в США, Канаде, Новой Зеландии и Великобритании с 1983 по 1987 год. •[147]•

148

Строки из датированного началом XIX века популярного английского детского стихотворения «Из чего сделаны мальчики и девочки». Автор неизвестен, но предполагают, что им мог быть поэт-романтик Роберт Саути. Стишок имеет много различных вариаций. Здесь использован перевод Самуила Маршака. •[148]•

149

Солдатик Джо, (G.I. Joe) — линия игрушечных солдатиков производства американской компании Hasbro. •[149]•

150

В Шотландии действует закон, предписывающий домовладельцам впускать в дом всякого, кто попросится в туалет. Этим время от времени пользуются местные полицейские, когда у них нет ордера на обыск. •[150]•

151

Moran taing (гэльск.) — большое спасибо. •[151]•

152

Самайн (Samhain) — кельтский праздник окончания уборки урожая, совпал по дате с кануном Дня всех святых — 31 октября. Знаменовал собой окончание одного сельскохозяйственного года и начало следующего. •[152]•

153

Taibhse (гэльск.) — призрак, дух. •[153]•

154

В целях экономии места для сна использовались низкие выдвижные лежанки на колесиках, на ночь их выкатывали из-под кровати, а утром задвигали обратно. •[154]•

155

Пять декад Розария — традиционные католические чётки, а также молитва, читаемая по этим чёткам. •[155]•

156

Dhia (гэльск). — О, Боже! •[156]•

157

Moran taing (гэльск.) — премного благодарны. •[157]•

158

Евр.13:2. •[158]•

159

Ghoistidh (гэльск.) — дружище. •[159]•

160

Оркнейские острова — малонаселенный архипелаг из 70 островов на северо-востоке от Шотландии. •[160]•

161

Ин.20:29. •[161]•

162

Что и следовало доказать (лат.). •[162]•

163

Отсюда следует (лат.). •[163]•

164

Солодовый уксус получил широкое распространение в Канаде и Англии, там его считают одной из самых употребляемых и любимых приправ. Для его приготовления используют зерна ячменя. •[164]•

165

Балаклава или лыжная маска — головной убор (вязаная шапка, шлем), закрывающий голову, лоб и лицо, оставляя небольшую прорезь для глаз, рта или для овала лица. •[165]•

166

Луговая собачка — грызун из семейства беличьих, обитающий в Северной Америке, отдаленно напоминает сурка. •[166]•

167

32 км/ч. •[167]•

168

Дарт Вейдер — центральный персонаж первых шести фильмов серии «Звездные войны», перешедший на темную сторону. •[168]•

169

Айрн-Брю — популярный безалкогольный газированный напиток, представленный в шотландском городе Кумбернолд, где был сделан фирмой Barr из Глазго. В результате инновационного маркетинга Айрн-Брю в Шотландии является одним из самых продаваемых газированных напитков. •[169]•

170

Морское блюдечко — моллюск, который с невероятной силой прикрепляется своей ножкой к подводным скалам. •[170]•

171

Dinna fash (гэльск.). — не переживай, не бойся. •[171]•

172

Название «Irn-bru» — это искаженное английское Iron Brew — «железное варево». А сама компания известна своими нетривиальными рекламными акциями. •[172]•

173

Озеро Лох-Лохи расположено в долине Глен Мор, через которое проходит Каледонский канал. •[173]•

174

Бен-Нéвис — самая высокая гора (1344 м) на Британских островах, расположена в Грампианских горах, область Хайленд Шотландия. •[174]•

175

Манро — гора в Шотландии высотой свыше 900 м, названа по имени сэра Х. Манро который в 1891 году составил список таких гор. •[175]•

176

Athair (гэльск.) — отец. •[176]•

177

Амфисбена — в представлениях греков гигантская двухголовая змея, вторая голова которой находится на хвосте. •[177]•

178

Здесь игра слов «Damn» — проклинать и «Damnation» — проклятие как осуждение на вечные муки, предание анафеме. •[178]•

179

Солиситор — в Великобритании это категория адвокатов, специализирующихся на самостоятельном ведении дел в магистратских судах и на подготовке материалов для барристеров — адвокатов более высокого ранга. •[179]•

180

Сucumber patch(англ.). — «огуречная полянка». •[180]•

181

Согласно апокрифическим (небиблейским) сказаниям, младенец Иисус практически с рождения мог отвечать на животрепещущие вопросы и давать советы. •[181]•

182

«The Boston Globe» («Бостонский глобус») — американская ежедневная газета, крупнейшая в Бостоне. •[182]•

183

Merveilleux (фр.). — Чудесно. •[183]•

184

Grand-père (фр.). — дедушка. •[184]•

185

Здравствуй, дедушка. (фр.). •[185]•

186

Как поживаешь, бабушка? (фр.). •[186]•

187

Игра слов: bloody man с английского можно перевести и как «чертов мужчина», и как «человек крови», и как «отчаянный человек». •[187]•

188

Bhalaich (гэльск.). — мальчик, сынок, малыш, парень. •[188]•

189

Конвенционной армией называли разбитые войска Бергойна, сдавшие оружие под Саратогой и освобожденные под честное слово, что не будут принимать больше участие в этой войне. •[189]•

190

Слава Богу (гэльск.). •[190]•

191

Испытание совести у католиков — подготовка к исповеди, когда человек вспоминает свои грехи и молится. •[191]•

192

«Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец». (Евангелие от Иоанна 10:11). •[192]•

193

Ремонтёр (воен.) — должностное лицо военного ведомства, производящее ремонт, т.е. приобретение лошадей для войск взамен убывших. •[193]•

194

Около 300 м. •[194]•

195

Безик — карточная игра: в зависимости от сочетания карт в руке игрок получает определённое количество очков. Кто первым набрал 1000 очков, тот выиграл. •[195]•

196

Кориэллс Ферри (англ. Coryell’s Ferry) — паромная переправа Кориэлла. Названа так по фамилии ее создателя. Во время войны за независимость США сыграла важнейшую роль в военной кампании в Нью-Джерси. •[196]•

197

Франко-индейская война (1755—1763 годы) — под таким названием вошел в историю четвертый и последний вооруженный колониальный конфликт в Северной Америке между Англией и ее колониями, с одной стороны, и Францией и союзными с ней индейскими племенами, с другой. •[197]•

198

Джон Хэнкок — американский государственный деятель, сторонник Американской революции. •[198]•

199

Это четверостишие дано в переводе С. Маршака. •[199]•

200

Макарони — новая мужская мода, распространившаяся в Англии в 1760—1770 годах, во времена правления Георга III. Макарони подражали итальянскому стилю, за что и получили такое прозвище. •[200]•

201

Молчи! (франц.). •[201]•

202

Как вы здесь очутились? (франц.). •[202]•

203

Как (франц.). •[203]•

204

Погодите, юноша (франц.). •[204]•

205

Понимаешь? (франц.). •[205]•

206

Ладно (франц.). •[206]•

207

35 градусов по Цельсию. •[207]•

208

Не переживай (шотл.). •[208]•

209

Храбрым судьба помогает. (лат.). •[209]•

210

Прошу прощения, мадам (фр.). •[210]•

211

Мне так жаль, я репа! (фр.) Однако слово un navet имеет и переносное значение: размазня, рохля. •[211]•

212

Ее Величество (фр.). •[212]•

213

Не так ли? (фр.). •[213]•

214

К вашим услугам (фр.). •[214]•

215

Мой генерал (фр.). •[215]•

216

Мой брат по оружию! (фр.). •[216]•

217

«Правда жизни» — это выражение также имеет значение «сведения о половой жизни» или «откуда берутся дети». •[217]•

218

Родовый стул — приспособление для родов в вертикальном положении. •[218]•

219

Цибетин — ароматическое вещество из желёз виверры или циветты; употребляется в парфюмерии. •[219]•

220

Ладонь — мера роста лошадей, около 11 см. •[220]•

221

Do not go gentle into that good night» («Не следуй мирно в даль, где света нет». (перевод Александры Берлиной) — строчка из стихотворения Дилана Томаса. •[221]•

222

Bhràthair (гэльск.) — брат. •[222]•

223

Choin (гэльск.). — пес, собака. •[223]•

224

Cын моей сестры (гэльск.). •[224]•

225

Кипящая Вода — индейское прозвище генерала Чарльза Ли. •[225]•

226

Спокойной ночи (гэльск.). •[226]•

227

Гинея — 21 шиллинг; двухпенсовик — 1/6 шиллинга; флорин — 2 шиллинга.•[227]•

228

Grand-père (фр.) — дедушка.•[228]•

229

Жди, песик (гэльск.).•[229]•

230

Спасибо (гэльск.).•[230]•

231

Паралича Белла — паралич лицевого нерва..•[231]•

232

Шнелль (schnell (нем.). — быстрый.•[232]•

233

Возможность адгезии — возможность слипания.•[233]•

234

Grand-père — дедушка (фр.).•[234]•

235

Доброго дня, генерал. (фр.).•[235]•

236

До свидания, брат. (фр.).•[236]•

237

Grand-mère (фр.). — Бабушка. •[237]•

238

К вашим услугам, мадам (фр.). •[238]•

239

Прошу прощения (фр.). •[239]•

240

К вашим услугам, месье (фр.). •[240]•

241

Большое спасибо (фр.). •[241]•

242

Tout de suite (фр.). — незамедлительно. •[242]•

243

Слушай меня (фр.). •[243]•

244

Sans crevelle (фр.). — пустоголовый, безмозглый. •[244]•

245

К вашим услугам... господин (фр.). •[245]•

246

Le marquis (фр.). — маркизу. •[246]•

247

Amour‑propre (фр.). — самолюбие. •[247]•

248

Кипящая Вода — индейское прозвище генерала Ли. •[248]•

249

«NESSUN DORMA»(итал.) — «Пусть никто не спит», ария из последнего акта оперы Джакомо Пуччини «Турандот». •[249]•

250

Cuimhnich» (гэльск.). — помни. •[250]•

251

Пепельнуая среда — день покаяния у католиков. •[251]•

252

Scheisse!» (нем.). — дерьмо. •[252]•

253

Дерьмо!; Говнючий хрен! Сучье отродье! (лат.). •[253]•

254

«Пук воробья» — шутливое выражение «sparrow-fart» в общей лексике означает время рассвета. •[254]•

255

Спасибо, отец. (гэльск.). •[255]•

256

Тройной психоз или тройное помешательство — folie à trois (франц.) — одна из разновидностей индуцированного бреда (расстройства, разделяемого двумя или несколькими людьми с тесными эмоциональными связями), при котором одинаковые по содержанию бредовые идеи наблюдаются у трех лиц.•[256]•

257

Folie à trois (франц.). — тройной психоз (помешательство).•[257]•

258

Folie à deux (франц.). — парный психоз.•[258]•

259

Mischianzа — прощальный торжественный прием в Филадельфии в честь генерала Хау.•[259]•

260

Grand-père (фр.). — дедушка.•[260]•

261

В число алгонкинских входят 43 языка. На них говорили индейцы, заселявшие Атлантическое побережье Северной Америки и прилегающие территории.•[261]•

262

Ассинибойны — индейцы из группы народов сиу, обитающие в США и Канаде.•[262]•

263

Шестьдесят ярдов — около 55 метров.•[263]•

264

Хук — боковой удар, который наносится согнутой в локте рукой на средней и ближней дистанциях. Обычно выполняется в челюсть, но может быть выполнен по корпусу, особенно в печень.•[264]•

265

Grand-père (фр.). — дедушка.•[265]•

266

Tête-à-tête (фр.). — личная беседа.•[266]•

267

Как поживаете? (фр.).•[267]•

268

Прошу прощения. (фр.).•[268]•

269

Да (фр.).•[269]•

270

Стой (фр.).•[270]•

271

Ради ваших прекрасных глаз (фр.).•[271]•

272

«Noblesse oblige» (англ.). — положение обязывает.•[272]•

273

Bhràthair-mathàr! (гэльск.). — брат моей матери.•[273]•

274

Триаж — сортировка раненых по степени тяжести.•[274]•

275

Но, пошёл! (гэльск.).•[275]•

276

Лигатура — в хирургии — нить, используемая при перевязке кровеносных сосудов, а также сам процесс перевязки этими нитями.•[276]•

277

Энни Оукли (1860—1926 ) — американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью на представлениях шоумена Буффало Билла.•[277]•

278

Банник — деревянная колодка со щёткой на древке для очистки канала артиллерийского орудия от порохового нагара после выстрела и гашения остатков тлеющего зарядного картуза во избежание преждевременного воспламенения нового заряда.•[278]•

279

Ifrinn (гэльск.). — дьявол.•[279]•

280

Могу я сказать (нем.).•[280]•

281

Сиена — разными авторами сиенами называются самые разнообразные пигменты желто-коричневого цвета. Путем термического воздействия из сиен приготовляют коричневато-красный пигмент глубоких теплых тонов, известный как сиена жженая. Жженые сиены характеризуются приятным бархатистым тоном и лессировочными свойствами.•[281]•

282

В XVIII веке граната представляла из себя полый шар, иногда с надпилами для лучшего разрывания, заполненный порохом, и запальный шнур, пропитанный селитрой для непрерывного тления и воспламенения заряда.•[282]•

283

Где ближайший кузнец? (нем.).•[283]•

284

Через две роты за нами следуют гусары! (нем.).•[284]•

285

Спасибо! (нем.).•[285]•

286

Он говорит по-немецки! Он слышал! (нем.).•[286]•

287

Что такое? Что вы делаете? (нем.).•[287]•

288

Извините. Вы не туда попали. (нем.).•[288]•

289

Извините (нем.).•[289]•

290

Дубинка, очертаниями напоминающая приклад, использовалась индейцами для рукопашного боя и в качестве метательного оружия.•[290]•

291

Помоги мне, Господи! (гэльск.).•[291]•

292

Amaidan (гэльск.). — глупышка, дурочка.•[292]•

293

Хаггис — шотландское блюдо, бараний рубец, начинённый потрохами со специями.•[293]•

294

Помоги мне, Господи (гэльск.).•[294]•

295

Bhalaich (гэльск.). — мальчик, сынок, малыш, парень.•[295]•

296

«Панч и Джуди» — традиционный уличный кукольный театр, возникший первоначально в Италии в XVII веке, а затем, в конце того же века, появившийся и в Великобритании. Центральными персонажами театра являются Панч (Пульчинелла) и его жена Джуди.•[296]•

297

Панча жутко раздражал плач его собственного ребенка, и потому однажды он действительно попытался перекрутить его на фарш. Но, конечно, вмешалась Джуди.•[297]•

298

Pater Noster (лат.) — «Отче наш», католическая молитва.•[298]•

299

Ave Maria (лат.) — «Радуйся, дева Мария».•[299]•

300

«Благодати полная, Господь с Тобой» — слова католической молитвы Ave Maria.•[300]•

301

Благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, Иисус (лат.).•[301]•

302

Я тебе должен (лат.) — из молитвы Мадонне.•[302]•

303

Благодарение Богу (лат.).•[303]•

304

«Лиллибуллеро» — военный марш.•[304]•

305

Воротник-стойка — часть офицерской униформы для защиты от рубящих ударов.•[305]•

306

Античная легенда об особенностях спартанского воспитания и о том, как, не желая, чтобы его выпороли, один мальчик долго терпел боль, пока спрятанный им от взрослых лисенок выгрызал его внутренности.•[306]•

307

Слава Богу (лат.).•[307]•

308

Bhalaich (гэльск.). — мальчик, сынок, малыш, парень.•[308]•

309

Оливковое масло.•[309]•

310

Восемь пинт. — 1 англ. пинта = 0,57 л.•[310]•

311

«Адская десятина дьяволу» — teind или tithe, церковная десятина. В старину у равнинных шотландцев означало дань, которую фея должна была платить дьяволу каждые семь лет. Упоминается в истории Тэма Лина, а также в балладе Томаса-стихотворца, по преданию — предка М.Ю. Лермонтова.•[311]•

312

Аве Мария — католическая молитва Ave Maria.•[312]•

313

Вдохновляющий остальных (фр.) — цитата из «Кандида» Вольтера.•[313]•

314

Патронная двуколка — двухколёсная конная повозка для перевозки боеприпасов.•[314]•

315

Mistkerle — подонки (нем.).•[315]•

316

Feiglinge — трусы (нем.).•[316]•

317

«Браун Бесс» (англ. Brown Bess) — «Бурая Бесс», «Смуглая Бесс» — прозвище, под которым получило известность британское ружьё образца 1722 года и его более поздние модели. Официальное название оружия — «мушкет сухопутного образца».•[317]•

318

Спасибо Тебе, Господи (гэльск.).•[318]•

319

AfangSassunaich — английский стервятник (гэльск.).•[319]•

320

Ergo — следовательно, (лат.).•[320]•

321

Merde — Дерьмо (франц.).•[321]•

322

Dinna fash — не беспокойся (гэльск.).•[322]•

323

Готтентóты — этническая общность на юге Африки.•[323]•

324

Библия, Ветхий Завет. Иов.7:10. — «не возвратится более в дом свой, и место его не будет уже знать его».•[324]•

325

Моя вина, моя вина, грешен! (лат.).•[325]•

326

Кóда (итал. coda — «хвост, конец, шлейф») в музыке — дополнительный раздел, возможный в конце музыкального произведения. Она звучит в главной тональности произведения и содержит основные его темы.•[326]•

327

Mo chridhe (гэльск.). — сердце мое.•[327]•

328

Начальные строки стихотворения Уолта Уитмена, перевод на русский Михаила Зенкевича.•[328]•

329

Продолжение стихотворения Уолта Уитмена, перевод на русский Михаила Зенкевича.•[329]•

330

Твое здоровье (гэльск.).•[330]•

331

«Бостон Ред Сокс» — профессиональная бейсбольная команда, базирующаяся в Бостоне, штат Массачусетс.•[331]•

332

«Иисус — радость людей долгожданная» — это наиболее распространенное английское название музыкального произведения, получившегося из хоральной части кантаты «Herz und Mund und Tat und Leben», BWV 147 («Уста, и сердце, и дела, и жизнь»), сочиненной Иоганном Себастьяном Бахом в 1723 году.•[332]•

333

«Доктор Кто» — британский научно-фантастический телесериал компании «Би-би-си» об инопланетном путешественнике во времени, известном как Доктор. Вместе со своими спутниками он путешествует во времени и пространстве как для спасения целых цивилизаций или отдельных людей, так и для собственного удовольствия.•[333]•

334

Продукт технологии Повелителей Времени, ТАРДИС может доставить своих пассажиров в любую точку пространства и времени.•[334]•

335

Популярное печенье с начинкой компании «Kellogg». Любители утверждают, что, если печенье разогреть в микроволновке или в тостере, оно станет еще вкусней.•[335]•

336

Нортумбрский или нортумберлендский — северный диалект англо-саксонского языка территории Нортумбрии, одного из наиболее крупных англосаксонских королевств, занимавшего территорию от реки Хамбер до Шотландии.•[336]•

337

Джеффри Чосер — английский поэт, «отец английской поэзии». Называется одним из основоположников английской национальной литературы и литературного английского языка, первым начал писать свои сочинения не на латыни, а на родном языке.•[337]•

338

Фраза «Kenst du deе mann?», на немецком звучит немного иначе: «Kennst du den mann...?», и переводится как «Знаешь ли ты этого человека?». Поскольку староанглийский язык был по звучанию и лексическому составу ближе к немецкому, это, скорее всего, одна и та же фраза.•[338]•

339

В древнеанглийском слово «Help» писалось «Healp» и означало «помогать».•[339]•

340

Ifrinn!(гэльск.). — Чёрт!•[340]•

341

Тауи — птицы из рода воробьиных, семейства овсянковых.•[341]•

342

По нашим предположениям фамилия Hacffurthe (Хекфорт) имеет нортумберлендские корни и происходит от двух слов heck — дьявольски, чертовски и force — сила, т.е. «чертовски сильный».•[342]•

343

О том, что случилось с Джерри МакКензи, читайте в новелле Дианы Гэблдон «Лист на ветру всех святых».•[343]•

344

«Sumer is icumen in» (гэльск.) — слова из песни «Пришло лето».-- Lhude sing cuccu...» из той же песни — «Пой, кукушка, пой».•[344]•

345

Суккуб — это мифический персонаж, вытягивающий из сильного пола всю его силу, порабощающий волю.•[345]•

346

Узнаю тебя (лат.).•[346]•

347

Amaidan (гэльск.). — кретин, идиот.•[347]•

348

Хогманай — шотландский праздник последнего дня в году.•[348]•

349

Cèilidh (кейли) — шотл., вечеринка с музыкой и танцами.•[349]•

350

Цитата из поэмы «О теле электрическом я пою» Уолта Уитмена.•[350]•

351

Помоги мне, Господи (гэльск.).•[351]•

352

Bhalaich (гэльск.). — Сынок, мой мальчик.; Mo ghràidh... mo chridhe... (гэльск.). — Любимая моя... мое сердце.•[352]•

353

Фроттаж — (от франц. frottage — натирание) — вид непроникающего секса, выражающийся в трении гениталиями о постороннего человека в общественном месте.•[353]•

354

Здесь и далее — цитаты из поэмы Уолта Уитмена «О теле электрическом я пою» в переводе М. Зенкевича.•[354]•

355

Dinna fash (шотл.). — не мучай себя.•[355]•

356

Mo chridhe (гэльск.). — сердце мое.•[356]•

357

Hordeolum (лат.). — ячмень.•[357]•

358

Акантоцитоз» — наследственная болезнь, характеризующаяся нарушением всасывания и транспорта жиров.•[358]•

359

Да, мама (фр.).•[359]•

360

Английская поговорка, смысл которой в том, что дети любят слушать то, что им не полагается.•[360]•

361

Брецель — традиционный немецкий крендель, широко распространенный в южных областях Германии.•[361]•

362

Брецели. Горячие брецели. (нем.).•[362]•

363

Не переживай (гэльск.).•[363]•

364

Bhalaich (гэльск.). — мальчик, сынок, малыш, парень.•[364]•

365

Уильям Пенн — основатель Филадельфии.•[365]•

366

Большое спасибо, девочка (гэльск.).•[366]•

367

Проблема «выбора Хобсона» — фраза, как говорят, происходит от Томаса Хобсона (1544—1631), владельца конюшни в Англии, в Кембридже, предложивший клиентам выбор: брать лошадь в ближайшем стойле или не брать вообще.•[367]•

368

Населенные пункты в Пруссии, возле которых происходили сражения Семилетней войны.•[368]•

369

Bona fides — рекомендации, документы, подтверждающие правомочность.•[369]•

370

«Сон, распускающий клубок забот, купель трудов, смерть каждодневной жизни, бальзам увечных душ, на пире жизни, сытнейшее из блюд». Цитата из 2 сцены II акта «Макбет» У. Шекспира в переводе Ю. Корнеева.•[370]•

371

Английский эпистолярный роман Сэмюэля Ричардсона, опубликованный впервые в 1740 году. Сюжет вращается вокруг 15-летней служанки Памелы Эндрюс, чья добродетель выстаивает перед соблазнами хозяина поместья мистера Б. и вознаграждается законным бракосочетанием.•[371]•

372

Dhia (гэльск). — О, Боже!•[372]•

373

Сharaid (гэльск). — дружище.•[373]•

374

Мой пес (гэльск.).•[374]•

375

Мой дорогой пёс (гэльск.).•[375]•

376

Моя любимая (гэльск.).•[376]•

377

INTO THE BRIAR PATCH — в англ. яз. метафорическое обозначение неразрешимой проблемы. Идиома восходит к «Сказкам дядюшки Римуса». Сборник сказок американского писателя Джоэля Харриса, основанных на негритянском фольклоре, впервые издан в 1880 г.•[377]•

378

Добрый вечер (фр.).•[378]•

379

Здравствуйте, мсье Фрейзер (фр.).•[379]•

380

Мадам Фрейзер здесь, мсье. (фр.).•[380]•

381

Ваша мать. (фр.).•[381]•

382

Прощальная вечеринка генерала Хау в связи с его отставкой и отъездом в Англию.•[382]•

383

Лауданум — опиумная настойка на спирту.•[383]•

384

Мой друг (гэльск.).•[384]•

385

Nighean (гэльск.). — девочка.•[385]•

386

Не беспокойся (гэльск.).•[386]•

387

Моя любимая (гэльск.).•[378]•

388

Говоря простыми словами, согласно этому закону, в любой изолированной (без внешнего воздействия) системе нарастает хаос, беспорядок, неопределённость. Мера беспорядка называется энтропией. В конечном итоге при нарастании энтропии система разрушается. Любая система, изолированная от внешнего воздействия (источника энергии), стремится к возврату в первоначальное состояние, распаду на составляющие её элементы. Если вы не прикладываете руки к чему бы то ни было, то это стареет, ветшает, приходит в негодность и в конце концов разваливается окончательно..).•[388]•

389

Hinnie (шотл.). — дорогуша.•[389]•

390

Аллюзия на песню 1934 г. певца, композитора и барда Фреда Хиллебранда (1893 — 1963).•[390]•

391

Моя темноволосая ( гэльск.).•[391]•

392

У. Шекспир. «Гамлет», акт V, сцена 1 (перевод Б. Пастернака).•[392]•

393

У. Шекспир. «Гамлет», акт V, сцена 1 (перевод Б. Пастернака).•[393]•

394

Аллюзия на фразу из Книги Экклезиаста (Библия, Экклезиаст, 7:6: «потому что смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом. И это — суета!».•[394]•

395

Salaud (франц.). — Подонок.•[395]•

396

«Что написал, то написал». (лат.).•[396]•

397

Q.E.D. — аббревиатура от лат. quod erat demonstrandum — «что и требовалось доказать», завершающие доказательство теоремы.•[397]•

398

Аллюзия на строчку из песенки Квази Черепахи из «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла.•[398]•

399

Джеймс Эдвард Оглторп, британский генерал, депутат парламента, основатель колонии Джорджия.•[399]•

400

Имя Господне! (фр.).•[400]•

401

Тут игра слов между «hammock» — гамак, койка, и «hummock» — кочка, бугор, холмик.•[401]•

402

N’est-ce pas — не так ли? (фр.).•[402]•

403

О, Боже! (гэльск.).•[403]•

404

Два фута — 61 см. Шесть дюймов — чуть больше 15 см.•[404]•

405

Grand-père — дедушка (фр.).•[405]•

406

Dinna fash — не бойся (шотл.).•[406]•

407

Mon chou — милая (фр.).•[407]•

408

Mon Dieu (франц.). — Боже мой.•[408]•

409

Voilà (франц.). — готово.•[409]•

410

Piuthar (гэльск.). — сестра.•[410]•

411

«Целительная сила», из 153 сонета У. Шекспира.•[411]•

412

Песенка ведьм из «Макбета» У. Шекспира в пер. М. Лозинского.•[412]•

413

Песенка ведьм из «Макбета» У. Шекспира в пер. М. Лозинского.•[413]•

414

Антибактериальные препараты, использующиеся в урологической практике.•[414]•

415

Ifrinn (гэльск.). — чёрт (гэльское проклятие).•[415]•

416

Dhia (гэльск). — О, Боже!•[416]•

417

Abhalaich (гэльск.). — мальчик, сынок.•[417]•

418

Nighean (гэльск.). — девочка.•[418]•

419

Leannan (гэльск.). — дорогая.•[419]•

420

Она знает твоё имя (фр.)•[420]•

421

«Мир может перестать существовать, но любовь и музыка вечны» — гэльская пословица.•[421]•

422

«О, кто дал бы мне в пустыне пристанище путников! оставил бы я народ мой и ушел бы от них: ибо все они прелюбодеи, скопище вероломных». Иерем. 9:2.•[422]•

423

Березовая капа — деревянистый нарост на стволах, а иногда и на ветвях как хвойных, так и лиственных деревьев, состоящие из неправильно расположенных, часто крайне перепутанных между собою волокон древесины.•[423]•

424

Друг дорогой! Как ты? (гэльск.).•[424]•

425

Да (нем.).•[425]•

426

У нас в России такую уздечку обычно называют короткой. Но здесь Диана приводит описание, из которого понятно, что слишком протяженным является участок уздечки, прикрепляющий ее к полости рта, поэтому возникает некая путаница с нашими обычными представлениями.•[426]•

427

О, Боже (гэльск.).•[427]•

428

Worm — червь (англ.).•[428]•

429

Wurm — червь (нем.).•[429]•

430

Grand‑mère — бабушка (франц.).•[430]•

431

Аллюзия на строчку из стихотворения Джона Клэра «Приглашение в вечность»: Wilt thou go with me, sweet maid — Пойдешь ли, милая, со мной.•[431]•

432

Цитата из стихотворения «Тишина» американской поэтессы Марианны Мур (1887 — 1972). Эпискей с сайта «Проза.ру» руproza.ru/2017/11/04/2174. в статье "The deepest feeling always shows itself in silence" предлагает именно такой перевод данной строки.•[432]•

433

Деверь — брат мужа.•[433]•

434

Ножка ягненка (фр.).•[434]•

435

Mo chridhe (гэльск). — сердце мое.•[435]•

436

Доброе утро — гэльск.•[436]•

437

Сент-Килду — шотландский архипелаг, включающий самую западную точку Великобритании.•[437]•

438

Thee (cтароангл.). — ты.•[438]•

439

Лига — 4,83 км.•[439]•

440

Красавчика принца Чарли Стюарта.•[440]•

441

Не тревожься, сынок (скотс и гэльск.).•[441]•

442

Девять фунтов. — около 4,8 кг.•[442]•

443

Книга Притч 31:10.•[443]•

444

Mo nighean donn (гэльск.).  — моя темноволосая.•[444]•

445

Мексиканская чечевица — птица семейства вьюрковых.•[445]•

446

Fox (англ.). — лиса.; Wolf (англ.). — волк.•[446]•

447

Хайленд — север и северо-запад Шотландии.•[447]•

448

Питлохри — небольшой город в центральной части Шотландии. Расположен в округе Перт-энд-Кинросс, на берегу реки Таммел.•[448]•

449

Которая состоялась 28 июня 1778 года.•[449]•

450

Men-at-Arms — серия книг, выпущенных Osprey Publishing — Оксфордским издательством, специализирующимся на военной истории.•[450]•

451

Thou (устар., поэт). — «ты» ; Thee — косвенный падеж от thou — «тебе», «тебя», «тобой».•[451]•

452

Имеется в виду королева Елизавета I (1533 — 1603); самым известным литературным автором того времени был У. Шекспир.•[452]•

453

Thee/thy (устар., поэт.) — «твой»;  Thou/thine (устар., поэт.) — «твой», употреблялось перед гласными вместо thy.•[453]•

454

Бочка с затычкой, диалектное.•[454]•

455

Свой первый зуб Вашингтон потерял в 22 года, а к тому времени, когда он стал президентом в 1789 году (в возрасте 57 лет), у него остался всего один коренной зуб.•[455]•

456

«Моё чужестранное хождение по мукам».•[456]•

457

Не правда ли? (франц.).•[457]•

458

Джеймс Фенимор Купер — американский писатель, (1789 — 1851).•[458]•

459

Ежедневных строк.•[459]•

460

Фóрзац — лист, соединяющий книжный блок с передней стороной переплётной крышки; нáхзац — лист, соединяющий книжный блок с задней стороной переплётной крышки.•[460]•

461

Выпас скота с помощью пастушьих собак, которые, словно шмели, кружатся вокруг стада и гонят его в нужном направлении.•[461]•

462

«Что написал, то написал» (латинск.).•[462]•

# Комментарии

1

«Tвидлдам и Tвидлди» — ироническое выражение, означает две трудноразличимые вещи, разница которых только в названии, созданное поэтом Джоном Байромом для определения двух враждующих между собой английских музыкальных школ первой половины XVIII в., почти ничем друг от друга не отличавшихся. Также, персонажи «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла (Трулляля и Тралляля) и английских детских стишков. [1]

2

Как привезли добрую весть из Гента в Аахен» — это стихотворение Роберта Браунинга, опубликованное в «Драматических романах и текстах» 1845 года, в котором от лица одного из гонцов рассказывается о том, как трое всадников галопом доставляли известие в Аахен «новости, которые могли бы спасти Аахен от его судьбы», и доскакал лишь один. [2]

3

Резня при Паоли.

Английская армия окружила в ночь на 20 сентября 1777 г. военный лагерь Пенсильванской дивизии Энтони Уэйна (1500 солдат). Недалеко размещалось мэрилендское ополчение бригадного генерала Уильяма Смолвуда — ещё 1000 чел.

Генерал Чарльз Грей (Charles Grey) отдал приказ не использовать мушкеты (более того: вынуть кремни, чтобы не произошел случайный выстрел), а бить только штыками. В атаку пошли около 1200 британцев (600 оставались в резерве). Тремя волнами британцы обрушились на спящий лагерь 21 сентября в час ночи.

В результате около 200 спящих американцев были зарезаны или тяжело ранены. (По другим данным — 53 убитых, 113 раненых и 71 захваченных в плен, по третьим данным — 272). Грей потерял 4 человека убитыми и 7 человек ранеными. [3]

4

Набедренная повязка (эш) была обязательным элементом мужского костюма и представляла собой длинную кожаную или матерчатую полосу, которая пропускалась между ног и продевалась под ремень, свободно свисая спереди и сзади. Вместе с ремнем, на котором она держалась, набедренная повязка была особым символом мужской силы и мужественности. Кроме того, индейцы считали, что она магическим способом защищает половые органы, и мужчина, который не носит набедренной повязки, будет страдать импотенцией. [4]

5

Комитет по ясности (committee on clearness) — в религиозном обществе Друзей (квакеров) представляет собой процесс распознавания и созывается, когда член собрания стремится достичь ясности в отношении того, как реагировать на то, что его беспокоит, или разрешить дилемму. Причем, обратившийся в комитет человек должен сам дать ответ на свой вопрос, а комитет по ясности лишь помогает ему в этом. В дополнение к комитетам, запрашиваемым отдельными лицами, комитеты по ясности назначаются большинством собраний, когда человек подает заявку на вступление в Общество Друзей или когда пара хочет вступить в брак под опекой данного Собрания. В этих случаях комитет преследует двойную цель: помочь человеку или паре четко понять, что это правильный шаг, и обеспечить готовность Собрания принять человека или пару под свою опеку. [5]

6

Название главы отсылает нас к небольшому рассказу британского писателя начала ХХ века Дэвида Герберта Лоуренса «Победитель на деревянной лошадке» (англ. The Rocking-Horse Winner). Этот небольшой рассказ повествует о мальчике по имени Пол, который думал, что если удастся раздобыть достаточно денег, это сотрет с материнского лица вечно озабоченное выражение и сделает ее счастливой. И в тексте рассказа часто по нескольку раз повторяются отдельные слова или даже фразы, например, такая: «И в доме точно поселилось невысказанное «Нужны деньги! Нужны деньги!» Дети слышали это непрестанно. Хотя никто ничего не говорил вслух. Они слышали это на Рождество, когда детская наполнялась дорогими яркими игрушками. Из-за новенького блестящего коня-качалки, из-за нарядного кукольного домика доносился шепот: «Нужны деньги! Нужны деньги!» И дети бросали игру и прислушивались. Они заглядывали друг другу в глаза убедиться, что все они слышат одно и то же. И каждый читал в глазах другого: «Да, и я слышу: «Нужны деньги! Нужны деньги!»» (Дэвид Герберт Лоуренс. «Победитель на деревянной лошадке». Перевод с английского Ларисы Ильинской)

Образ блеска глаз лошадки-качалки передает ощущение напряженной и не отпускающей мысли, которая повторяется и повторяется в голове. И живущей в душе каждого человека тревоги о самом насущном и дорогом, и о том, как важно не опускать руки и бороться за то, во что веришь.

Текст рассказа можно прочитать здесь:

https://www.litmir.me/br/?b=49332&p=1

[6]

7

Перестрелка в корралле О-Кей — одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. Произошла в три часа пополудни 26 октября 1881 года в городе Тумстоун на Аризонской территории. Благодаря американской печати, телевидению и кинематографу впоследствии стала самой известной перестрелкой в мировой истории. Так или иначе она обыгрывается в нескольких десятках телевизионных и художественных фильмов и многочисленных документальных телепередачах.[7]

8

Принцип неопределённости Гейзенберга (понятие взято из квантовой механики). Обобщенное для других явлений, оно звучит так: любые знания человека об объекте переводит их в разряд субъективных, что априори изменяет эти объективные данные, поэтому, с точки зрения восприятия субъекта, невозможно ничего узнать точно (объективно) о каком-либо объекте или явлении или, другими словами, чтобы увидеть, нужно затратить энергию, а истратив энергию, изменишь увиденное.[8]

9

«When the king enjoys his own again» — английская баллада XVII века о мудрости правления короля Карла I, переделанная в XVIII веке и превращенная якобитами в гимн, воспевающий Чарльза Стюарта. А в Американских колониях песня использовалась как британцами в качестве военного марша, так и американцами, написавшими новый текст на этот известный мотив: «The World Turned Upside Down»/«Мир перевернулся».[9]

10

«Всего хорошего, и спасибо за рыбу!» (англ. So Long, and Thanks for all the Fish) — юмористический научно-фантастический роман британского писателя Дугласа Адамса. Четвёртая часть серии книг, известных под общим названием «Автостопом по галактике». Само название романа является прощальной фразой дельфинов человечеству из первой книги цикла, когда те покидали Землю перед её уничтожением вóгонами, намеревавшимися освободить место для гиперпространственного экспресс-маршрута.[10]