Annotation

Шотландия — гордая, нищая, из последних сил противостоящая захватчикам англичанам…

Англия эпохи революции Кромвеля и пышной бурной Реставрации…

Франция — «солнце Европы», страна изощренных интриг и потрясающей роскоши…

Новый Свет, куда отправляются за счастьем и богатством те, кому уже НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ и чья жизнь не стоит ломаного гроша…

Это — XVII век. Время перемен и потрясений, войн, мятежей и восстаний.

Время, которое оживает в ЭПИЧЕСКОМ ЦИКЛЕ Дианы Гэблдон «Странник»!

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГЕРОЕВ РОМАНА «БАРАБАНЫ ОСЕНИ» ПРОДОЛЖАЮТСЯ!

Диана Гэблдон

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

Глава 40

Глава 41

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Глава 63

Глава 64[39]

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Благодарности

ОБ АВТОРЕ

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Диана Гэблдон
Барабаны осени. Удачный ход

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ
УДАЧНЫЙ ХОД

Глава 30
В разреженном воздухе

Оксфорд

апрель 1971 г.

— Нет, — твердо сказал Роджер. Он повернулся, чтобы посмотреть на низкое небо за окном, держа возле уха телефонную трубку. — Ни малейшей возможности. Я на той неделе уезжаю в Шотландию, я уже говорил тебе.

— Ох, ну Роджер! — умоляюще произнесла Дина. — Это же как раз в твоем духе! И это ничуть не отвлечет тебя от дел; ты сможешь отправиться в гор-ры как раз к началу охотничьего сезона, и ты же сам сто р-раз повторял, что твоя девушка не освободится до июля.

Роджер заскрипел зубами от демонстративного шотландского акцента Дины и открыл было рот, чтобы повторить отказ, но не успел.

— Они тоже американцы, Родж! — сказала Дина. — Ты же так любишь американцев! Ну, то есть американских девушек, — добавила она, коротко хихикнув.

— Ну-ка послушай, Эдвина, — заговорил он, собрав все свое терпение. — У меня есть кое-какие планы на отпуск. И в них не входит сопровождение американских туристов в их прогулках по лондонским музеям.

— Нет-нет, — заверила его Дина — Мы уже наняли для них хорошего гида, а тебе нужно только отправиться с ними на конференцию, и все.

— Да, но…

— Денежки, Родж! — промурлыкала она в трубку, извлекая наконец на свет свое секретное оружие. — Это же американцы, говорю тебе. Ты ведь понимаешь, что это значит. — Дина многозначительно помолчала, давая Роджеру возможность обдумать, какой может оказаться сумма комиссионных за неделю пребывания на конференции с бандой американских ученых, чей официальных сопровождающий заболел. По сравнению с его жалованьем сумма выходила просто астрономическая.

— Ох… — Роджер почувствовал, что готов сдаться.

— Я на днях слышала, что ты вроде как собираешься жениться, Родж. Ну, вот и закажешь на свадьбу лишний рубец с потрохами, а?

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты жутко хитра, а, Эдвина? — резко спросил он.

— Нет, никогда, — Дина снова хихикнула, потом сообщила командным тоном: — В общем, увидимся в понедельник, чтобы составить программу, — и повесила трубку.

Роджер подавил глупое желание шмякнуть телефонный аппарат об пол и вместо того аккуратно положил трубку на место.

В конце концов, может, это не так уж и плохо, неуверенно подумал он. По правде говоря, деньги его не слишком интересовали, но провести неделю на конференции… это могло помочь ему отвлечься от другого. Он взял основательно смятое письмо, лежавшее рядом с телефоном, разгладил листок, и его глаза заскользили по строкам, хотя он и знал их уже почти наизусть.

Ей очень жаль, говорила она. Все дело в персональном приглашении на техническую конференцию в Шри Ланке (Боже милостивый, неужели этим летом все американцы разом решили отправиться на какие-нибудь конференции?), возможность заключения важного контракта, собеседование по поводу работы {Собеседование? Господи, да неужели не ясно: она вообще оттуда не вернется!)… в общем, она не может отказаться. Ей искренне жаль. Увидимся в сентябре. Я напишу. Люблю тебя.

— Да уж, точно, — — пробормотал он. — Любит.

Он снова смял письмо и швырнул его в стену. Бумажный шар отскочил от серебристой рамки фотографии и упал на ковер.

— Ты могла бы сказать мне все прямо, в открытую, — громко произнес Роджер. — Что ты нашла кого-то другого; ну, это ведь твое право, не так ли? Ты всегда была умницей, а я — дураком. Но почему ты не хочешь быть честной, ты, лживая маленькая сучка?

Он попытался справиться со вспыхнувшей в нем яростью; ему нужно было что-нибудь, что заполнило бы пустоту внутри него. Но — ничто ему не могло помочь.

Он вынул фотографию из рамки, испытывая острое желание разорвать ее в клочки, а заодно вырвать из своего сердца Брианну. Но кончилось тем, что он просто долго-долго стоял, глядя на ее лицо, а потом осторожно положил фотографию на стол, изображением вниз.

— Значит, тебе жаль, — сказал он. — Что ж, и мне тоже.

Май 1971 г.

Эти ящики ожидали его у стойки портье, когда он вернулся в колледж после конференции — разгоряченный, усталый и по горло сытый американцами. Ящиков было пять, и их обширные деревянные бока сплошь покрывали яркие наклейки международных фирм морских перевозок.

— Что это такое? — Роджер ловко расписался на квитанции, подсунутой ему рассыльным, другой рукой одновременно роясь в кармане в поиске чаевых.

— Ну, я-то не могу этого знать, правда? — Рассыльный, сердитый и пропотевший из-за того, что ему пришлось волочить весь этот груз через двор к холлу, где восседал портье, с грохотом поставил последний ящик на остальные. — Но все это ваше, парень.

Роджер осторожно приподнял верхний ящик. Если в нем были не книги, тогда он был набит свинцом. Тут он заметил краешек конверта, тщательно приклеенного липкой лентой к нижнему ящику. С некоторым трудом Роджер добрался до конверта и вскрыл его.

«Ты как-то раз сказал мне, что твой отец утверждал: каждый нуждается хоть в какой-то истории, — прочитал он. — Это — мой вариант. Совпадает ли он с твоим?»

В записке не было ни приветствий, ни прощаний; просто одна-единственная буква «Б» вместо подписи, начертанная размашисто, дерзко…

Роджер несколько мгновений тупо смотрел на нее, потом сложил листок и спрятал его в нагрудный карман рубашки. Осторожно присев на корточки, он взял один из ящиков и взвесил его на руках. Черт, да в нем фунтов шестьдесят, никак не меньше!

Вспотев от натуги, Роджер доволок ящик до своей гостиной и, поставив его на пол, отправился в крошечную спальню и основательно порылся в комоде и шкафу. Наконец, вооруженный отверткой и бутылкой пива, он вернулся в гостиную и занялся посылкой. Роджер изо всех сил старался подавить нарастающее волнение, но ему это не удалось. «Совпадает ли он с твоим?» Что могла прислать ему проклятая девчонка?

— История, вот как? — пробормотал он. — Музейные ценности, судя по тому, как ты их упаковала…

Внутри большого ящика оказался второй, поменьше, засыпанный мягкой упаковочной стружкой. Под крышкой этого второго ящика Роджер обнаружил загадочное собрание пухлых газетных свертков, коробок и маленьких ящичков.

Он извлек наружу старую коробку из-под ботинок и с любопытством заглянул в нее.

Фотографии… В ней лежали фотографии — старые, с растрепанными краями, и новые, цветные и глянцевитые. Из-под маленьких снимков высовывался краешек большого студийного портрета; Роджер вытащил его.

Это была Клэр Рэндолл, точно такая, какой он видел ее в последний раз; янтарные глаза, теплые и поражающие, смотрели из-под упавших на лоб шелковых кудряшек, на губах блуждала легкая улыбка… Роджер сунул портрет назад в коробку, чувствуя себя едва ли не убийцей.

Потом из-под слоев газет появилась нечто особенное; это была до невозможности старая тряпичная кукла… ее нарисованное личико так поблекло, что от всех черт остались только маленькие пуговки-глаза, таращившиеся на него тупо и вызывающе. Платье куклы было порвано, однако аккуратно починено, ее мягкое тельце кто-то заботливо почистил, хотя на нем и остались несмываемые пятна.

В следующем свертке оказалась поношенная шапка Микки-Мауса, между весело торчавшими ушами которой все еще держалась радуга из пенистой резины. Потом появилась дешевая музыкальная шкатулка — когда Роджер открыл ее, она сыграла «Путь по Радуге». Далее последовала собака, чья шкура из искусственного меха была порвана в нескольких местах. Хлопчатобумажная спортивная фуфайка, на человека среднего роста. Она могла бы подойти Брианне, но Роджер откуда-то знал, что она принадлежала Фрэнку. Старый заштопанный халат из темно-вишневого шелка. Поддавшись непонятному порыву, Роджер поднес халат к носу. Клэр. Ее запах заставил Роджера словно вживе увидеть Клэр прямо перед собой. Легкий оттенок мускуса и свежесть зелени… Потрясенный, Роджер уронил халат.

Под слоем разнообразных мелочей обнаружились более весомые сокровища. Вес посылки в основном обусловили три большие ларца, стоявшие на самом дне, и каждый из них содержал в себе серебряный обеденный сервиз, тщательно упакованный в серую антиокислительную ткань. При каждом из сервизов имелась отпечатанная на пишущей машинке сопроводительная записка, излагающая его историю.

Французский позолоченный сервиз, с бордюром из узелков, с клеймом DG. Приобретен Уильямом С. Рэндоллом в 1842 году. Старинный английский сервиз, эпохи Георга Третьего, приобретен в 1776 году Эдвардом К. Рэндоллом, эсквайром. Сервиз с рисунком из витых раковин, работы Чарльза Бойтона, приобретен в 1903 году Ламбертом Бичемом, преподнесен в качестве свадебного подарка Франклину Рэндоллу и Клэр Бичем. Фамильное серебро.

Со все нарастающим недоумением Роджер продолжил исследование содержимого посылки, аккуратно раскладывая на полу вокруг себя извлеченные из ящика вещи — художественные ценности и простые обиходные предметы, составлявшие личную историю Брианны Рэндолл. История. Пресвятой Иисус, почему она называет это историей?

Внезапно сквозь удивление и недоумение прорвалась некая тревожная мысль, кольнув его прямо в сердце, и Роджер поспешно схватил крышку ящика и нашел наклейку с адресом. Оксфорд. Да, она действительно прислала все это сюда. Но почему сюда, если она знала — или должна была думать, — что он на все лето уехал в Шотландию? Он бы и находился там, если бы не конференция, подвернувшаяся ему в последний момент… но об этом он ей не сообщал.

На самом дне, в углу, обнаружилась некая коробка — из тех, в которых хранят драгоценности, маленькая, но солидная. В ней лежали несколько колец, броши и серьги. Среди них Роджер увидел и брошь с топазом — он сам подарил ее Брианне на день рождения. И еще там были ожерелья и цепочки. Но двух вещиц не хватало.

Серебряного браслета, подаренного им, и жемчугов бабушки Брианны.

— Черт, черт побери… — Он снова рассмотрел все по очереди, чтобы удостовериться в том, что не ошибся, — он перебрал все безделушки, по очереди выуживая их из коробки. Жемчугов не было. Да, определенно, их тут не было — старинной нити шотландских жемчужин, оправленных в золото.

Брианна не могла их носить, уж во всяком случае — не на технической конференции в Шри Ланке. Это ожерелье было для нее фамильной ценностью, но не украшением. Она вообще очень редко его надевала. Оно связывало ее с…

— Нет, ты не можешь, — громко сказал он. — О Господи, Бри, скажи, что ты этого не сделала!

Он швырнул коробку с украшениями на кровать и сломя голову бросился вниз по лестнице, к телефону.

Ему показалось, что прошла целая вечность, пока он услышал наконец голос оператора международной линии, и еще дольше в трубке попискивали и жужжали смутные электронные голоса… и вот наконец он услышал щелчок соединения, и за ним — негромкий гудок. Один гудок, второй, потом треск… и его сердце подпрыгнуло. Она была дома!

— Нам очень жаль, — услышал он вежливый женский голос, — но с этим номером не удается соединиться. Возможно, он снят с обслуживания.

О боже, думал он, она просто не могла этого сделать! Или могла? Ну да, еще как могла, чертова девчонка, безмозглый маленький теленок! Но где она теперь?

Роджер нервно стучал пальцами по собственной ноге и просто исходил паром, пока трансатлантическая телефонная линия звякала и жужжала ему в ухо, пока наконец все операторы справились со своей задачей, а потом ему удалось прорваться сквозь глупость и бестолковость служащих госпиталя… Но в конце концов он услышал знакомый голос, низкий и глубокий.

— Джозеф Абернати слушает.

— Доктор Абернати? Это Роджер Уэйкфилд. Вы знаете, где Брианна? — безо всяких предисловий спросил Роджер.

В глубоком голосе послышалось легкое удивление.

— С вами. Разве не так?

Роджера обдало холодом, и он крепче стиснул телефонную трубку, как будто надеялся выжать из нее тот ответ, который ему хотелось услышать.

— Ее здесь нет, — он с трудом заставил себя произнести эти слова, стараясь говорить как можно более спокойно. — Она собиралась приехать осенью, после того, как получит степень и съездит на какую-то конференцию.

— Нет. Нет, все не так. Она закончила курс в конце апреля… я еще устроил обед, чтобы отпраздновать это событие… и сказала, что отправляется прямиком в Шотландию, не дождавшись официального дня присуждения университетских степеней. Погодите-ка, дайте подумать… ну да, верно; мой сынок Ленни отвез ее в аэропорт… когда? Да, во вторник, двадцать седьмого. Вы хотите сказать, она не прилетела? — Теперь в голосе доктора Абернати слышалось уже неприкрытое волнение.

— Я не знаю, прилетела она или нет, — свободная рука Роджера сжалась в кулак. — Она мне не сообщила о своем приезде. — Он заставил себя сделать глубокий вздох, чтобы хоть немного успокоиться. — Куда она отправилась… в какой город, вы знаете? В Лондон? Или в Эдинбург? — Она могла задумать сюрприз для него, явившись без предупреждения… Он и был бы удивлен, это уж точно, только он не верил, что именно таковы были намерения Брианны.

Картины похищения, насилия, взрывов бомб ИРА пронеслись в его воображении. С девушкой, путешествующей в одиночестве, в большом городе могло случиться все, что угодно… но ничто из этого не могло и сравниться с тем, что, как подсказывала ему интуиция, действительно произошло. Чертова женщина!

— Инвернесс, — произнес прямо в его ухо голос доктора Абернати. — Она вылетела из Бостона в Эдинбург, а потом собиралась поехать поездом в Инвернесс.

— Ох, милостивый Иисус… — Это было одновременно и молитвой, и проклятием. Если она вылетела из Бостона во вторник, она почти наверняка добралась до Инвернесса в пятницу. А пятница была тридцатым апреля — кануном Белтайна, старинного шотландского праздника костров, когда все вершины холмов старой Шотландии пылают огнями очищения и плодородия. И когда — возможно — та самая «дверь» на холме фей Крэйг-на-Дун широко открыта…

Голос Абернати продолжал что-то бубнить ему в ухо, настойчиво, требовательно. Роджер приложил немалое усилие, чтобы сосредоточиться на смысле слов.

— Нет, — сдавленным голосом произнес он. — Нет, она ничего не сообщила. Я сейчас в Оксфорде. Я ничего не знал.

Бесконечное воздушное пространство, лежавшее между двумя мужчинами, содрогнулось, тишина наполнилась страхом. Но Роджер должен был задать вопрос. Он еще раз вздохнул — и ему показалось, что он не дышал уже долго-долго, — и взял трубку в другую руку, чтобы вытереть о брюки влажную ладонь.

— Доктор Абернати, — осторожно сказал он, — вполне возможно, что Брианна отправилась к своей матери… к Клэр. Скажите… вам известно, где она находится?

На этот раз в молчании слышалась настороженность.

— А… нет. — Абернати заговорил очень медленно, с явной неохотой. — Нет, боюсь, я этого не знаю. Так, чтобы точно — не знаю.

Так, чтобы точно — не знает. Хороший ответ. Роджер потер лицо и понял, что основательно оброс щетиной.

— Тогда позвольте задать еще один вопрос, — с еще большей осторожностью сказал Роджер. — Вам приходилось когда-нибудь слышать имя Джейми Фрейзера?

На другой стороне земного шара наступило долгое молчание. Потом Роджер услышал глубокий вздох.

— Ох, господи боже мой, черт бы ее побрал, — сказал доктор Абернати. — Она это сделала.

Неужели правда?

Ведь именно это сказал ему Джо Абернати, сделав окончательный вывод из их длинного разговора, но вопрос продолжал биться в уме Роджера, пока он ехал на север, едва замечая дорожные знаки, проносившиеся мимо… впрочем, все равно их почти скрывал дождь.

Неужели правда?

— Я бы на ее месте точно так поступил, — сказал тогда Абернати. — Если бы вы не знали собственного отца, вообще не знали его… и вдруг бы узнали, как его отыскать, а? Разве вы не захотели бы встретиться с ним, узнать, каков он на самом деле? Я бы точно не смог сдержать любопытство.

— Вы не понимаете, — возразил Роджер, разочарованно потирая ладонью лоб. — Это не то же самое, как если бы усыновленный ребенок отправился на поиски своего настоящего отца и просто возник однажды на его пороге.

— Ну, мне сдается, это все-таки похоже, — холодно ответил низкий голос. — Брианну ведь и в самом деле усыновили, правда? Я думаю, она бы давно уже сбежала, если не считала, что таким образом предаст Фрэнка.

Роджер покачал головой, не считаясь с тем, что доктор Абернати не может его видеть.

— Нет, это не то же самое… ну, в той части, что касается возникновения на пороге. Это… для этого нужно пройти сквозь… как она прошла…. послушайте, а Клэр вам рассказывала?

— Да, рассказывала, — резко бросил Абернати. Но в его голосе тем не менее слышалось смущение. — Да, она говорила, что это совсем не то, что пройти сквозь вращающуюся дверь.

—  — Ну, это еще мягко сказано. — У Роджера вызывала леденящий ужас даже сама мысль о том, чтобы встать в каменный круг на склоне Крэйг-на-Дун.

— Мягко сказано… так вы знаете, как это выглядит? — В голосе далекого собеседника послышался острый интерес.

— Да, черт побери, я знаю! — Роджер в очередной раз набрал полную грудь воздуха — Извините. Послушайте, это не… я не могу объяснить, и вряд ли кто-то вообще на это способен. Те камни… ну, совершенно очевидно, что услышать их может не каждый. Но Клэр услышала. И Бри слышала их, и… и я тоже. И для нас…

Клэр ушла сквозь каменный круг на Крэйг-на-Дун во время древнего праздника огня Самхейна (Самайн, Хеллоуин), в первый день ноября два с половиной года назад. Роджер содрогнулся, и совсем не от холода. Просто когда он думал об этом, у него даже волосы на затылке поднимались дыбом.

— Так значит, далеко не каждый может через них пройти… но вы можете, — теперь голос Абернати звучал удивленно… и даже, как показалось Роджеру, слегка завистливо.

— Я не знаю, — Роджер запустил пальцы в волосы. Глаза у него воспалились, веки жгло, как будто он всю ночь просидел в прокуренном кабаке. — Наверное, могу. Но дело в том, — продолжил он медленно, стараясь справиться с дрожью в голосе и с нахлынувшим на него страхом, — дело в том, что если даже она прошла сквозь круг, невозможно сказать с уверенностью, выйдет ли она обратно, и если да, то в какое время.

— Понимаю… — Голос доктора Абернати снова стал предельно серьезным. — И вы точно также не можете знать, где сейчас Клэр. Или она справилась с этой проблемой и как-то передала вам известие?

Роджер снова покачал головой; он так ясно представлял себе Джо Абернати, что опять забыл о том, что собеседник его не видит. Доктор Абернати… человек среднего роста, с очень черной кожей, в очках в золотой оправе… и с таким чувством собственного достоинства, что одно лишь его присутствие помогало успокоиться и обрести уверенность в себе. Роджер весьма удивился, обнаружив, что сила доктора передается даже по телефону… но он был более чем благодарен за это Абернати.

— Нет, — сказал он вслух. Лучше было пока оставить эту тему. Он был не готов углубиться в обсуждение, тем более по телефону, да к тому же с человеком, почти ему незнакомым. — Она ведь просто женщина; в те времена не особо обращали внимания на то, что делает та или другая дама… ну, разве что на ее долю выпало бы нечто особенное… например, ее бы сожгли, как ведьму, или повесили за убийство. Или ее саму убили бы.

— Ха-ха, — холодно произнес доктор Абернати. — Но она вообще-то кое-что совершила, по крайней мере однажды. Она ушла — а потом вернулась.

— Ну да, конечно, — Роджер попытался найти для себя успокоение в этом факте, но, к сожалению, имелось еще и многое другое, что сильно беспокоило его. — Но мы не знаем пока что, добралась ли до нее Брианна… или до своего отца И даже если она пережила переход сквозь камни и попала в нужное время… вы хоть представляете себе, насколько опасным был восемнадцатый век?

— Нет, — сухо ответил доктор Абернати. — Но вполне вам верю. Однако Клэр, похоже, сумела там устроиться.

— Она выжила, — согласился Роджер. — Хотя стоит вспомнить ее собственные слова: «Если вам повезет, можно вернуться живым». Ну, по крайней мере, однажды.

Абернати в ответ на это нервно рассмеялся. Потом откашлялся.

— Да. Ладно. Вернемся к делу. Брианна отправилась куда-то. И я думаю, вы правы в своей догадке относительно того, куда именно. Я хочу сказать, если бы это касалось меня, я бы попытался. А вы?

«А вы?» Роджер взял влево, обогнал грузовик, шедший, как и все, с включенными фарами, чтобы не затеряться во все сгущавшемся тумане.

«Я бы попытался». Доверительный голос Абернати продолжал звучать в его ушах.

Впереди появился знак — «ИНВЕРНЕСС, 30 МИЛЬ», и Роджер вдруг резко крутанул руль вправо, и его крошечный «моррис» налетел на поребрик мокрого тротуара. Дождь изо всех сил колотил по гудронному шоссе, над травой вдоль дороги поднимался туман.

«А вы?» Роджер коснулся нагрудного кармана рубашки. В кармане, у самого его сердца, лежала моментальная фотография Брианны. Пальцы Роджера скользнули по маленькому круглому медальону, принадлежавшему когда-то его матери, потом замерли на его твердой поверхности — на счастье…

— Да, возможно, я тоже, — пробормотал Роджер, всматриваясь в дорогу сквозь струи дождя и мельтешащие перед глазами «дворники». — Но я бы сказал тебе, милая, что собираюсь это сделать. Черт бы тебя побрал, женщина… почему ты не сказала мне?

Глава 31
Возвращение в Инвернесс

Запахи средства для полировки мебели, мастики для паркета, непросохшей масляной краски и освежителя воздуха удушающим облаком висели в холле. Но даже эти убийственные для обоняния свидетельства хозяйственной активности Фионы не могли полностью забить соблазнительные ароматы, выплывающие из кухни.

— Чтоб тебе, Том Вульф, — пробормотал Роджер, глубоко вздыхая и ставя сумку на пол. Старый дом явно процветал под властью новых хозяев, но даже превращение его из аристократического особняка в гостиницу с пансионом не смогло вытравить присущий ему дух.

С энтузиазмом встреченный Фионой (и не слишком восторженно — Эрни), он устроился в своей старой комнате наверху, у лестницы, и сразу же занялся поисками. Это оказалось не слишком сложной задачей; помимо того, что всякий нормальный горец сразу обращает внимание на любого чужака, женщина шести футов ростом, с темно-рыжими волосами до пояса не могла остаться незамеченной.

Она приехала в Инвернесс из Эдинбурга. Это Роджер знал наверняка; ее видели на станции. Еще ему было известно, что высокая рыжеволосая женщина взяла машину с шофером и велела везти ее за город. Водитель понятия не имел, куда они направляются; для него было полной неожиданностью, когда пассажирка вдруг сказала; «Вот здесь меня высадите, все, я приехала».

— Она сказала, что намерена встретиться с друзьями и совершить большую пешую прогулку по вересковым пустошам, — пояснил шофер, пожимая плечами. — У нее была дорожная сумка с собой, и одета она была подходяще для такой прогулки, это точно. Вот только день был чертовски сырой, чтобы шляться среди вереска, но вы же знаете, все эти американцы — просто чокнутые!

Да, Роджер это знал, но главное — он знал, какой род безумия толкал вперед именно эту конкретную американку. Будь прокляты тупоголовость и упрямство Брианны… ну если уж она задумала такое, то какого черта не сказала ему? Впрочем, тут же мрачно подумал Роджер, чего тут не понять? Она не хотела, чтобы он об этом знал. А он не хотел думать о причинах этого нежелания.

Итак, он дошел в своих поисках до этой точки. И есть только один способ последовать за Брианной дальше.

Клэр предполагала, что «ворота», что бы там они собой ни представляли, остаются широко открытыми во время древних праздников солнца и огня. Похоже, это и вправду было именно так, — ведь сама Клэр в первый раз прошла через «ворота» в день Белтайна, первого мая, а во второй раз — во время Самхейна (Самайн, Хеллоуин), первого ноября. И теперь Брианна явно решила отправиться по стопам своей матери, воспользовавшись моментом Белтайна.

Ну, Роджер не собирался ждать до ноября — одному Господу известно, что может случиться с девушкой за пять месяцев! Да, конечно, Белтайн и Самхейн (Самайн, Хеллоуин) — праздники огня; но между ними есть еще и праздник солнца.

Канун дня летнего равноденствия, летнего солнцестояния; это уже скоро. Впрочем, до двадцатого июня оставалось четыре недели. Роджер заскрипел зубами при мысли о том, сколько еще придется ждать… ему хотелось броситься в омут немедленно, послав к черту опасность… но Брианне вряд ли будет польза от того, что он бросится за ней сломя голову и в результате просто погибнет. Роджер не испытывал ни малейших иллюзий относительно свойств каменного круга, в особенности после того, что ему довелось видеть и слышать.

Он начал очень осторожно готовиться, насколько мог. А по вечерам, когда над рекой клубился туман, он старался отвлечься от своих мыслей, играя с Фионой в шашки, или отправляясь в пивную с Эрни, или — в качестве последнего средства — совершая очередной налет на гору ящиков и коробок, все еще громоздившихся в старом гараже.

В этом гараже царила зловещая и таинственная атмосфера; ящики и коробки, казалось, увеличиваются в числе, как палые листья или рыба… каждый раз, когда Роджер открывал дверь гаража, он видел, что ящиков стало больше. Роджер думал, что, пожалуй, он закончит разбирать принадлежавшие его покойному отцу вещи как раз к тому времени, когда его самого вынесут из дома ногами вперед. Но в данный момент это скучное занятие представлялось ему чем-то вроде дара богов, поскольку Роджер чувствовал, как тупеет от рассматривания бесчисленных мелочей, и это спасало его ум от того, чтобы разлететься вдребезги от жара ожидания. И иной раз он даже мог заснуть после работы в гараже.

— У тебя там на столе куча фотографий, — сказала Фиона, не глядя на Роджера, поскольку сосредоточилась на тарелках, которые она собирала со стола и складывала на поднос.

— Да, действительно куча. — Роджер осторожно глотнул чая; горячий и свежий, но ничуть не обжигает. Как Фионе это удается? — Ты хочешь какую-нибудь? Я знаю, там есть несколько снимков твоей бабушки… она ведь тебя очень любила, так что я с удовольствием найду их для тебя.

Фиона подняла голову, слегка удивленная.

— А… бабушка? О, дедуле было бы приятно на них посмотреть. Но я имела в виду ту, большую.

— Большую? — Роджер попытался сообразить, о какой именно фотографии говорит Фиона; большинство снимков были черно-белыми, их сделал преподобный своим древним фотоаппаратом, но там действительно имелась и парочка увеличенных отпечатков. На одном были его родители, на другом — бабушка преподобного, похожая на птеродактиля в черном бомбазиновом платье, причем снимок был сделан в день столетнего юбилея этой леди… Нет, вряд ли Фиона говорила о них.

— На ней она, в килте своего мужа, — пояснила Фиона, поджав губы.

— Она… о! — Роджер сделал большой глоток. — Ты имеешь в виду Джиллиан Эдгарс?

— Именно. Зачем это тебе ее фотография?

Роджер поставил чашку на стол и взял утреннюю газету, изображая рассеянность, пока подбирал подходящий ответ.

— Э… ее мне кто-то дал.

— Кто?

Фиона всегда отличалась настойчивостью, но нечасто говорила так резко. Что могло ее так обеспокоить?

— Миссис Рэндолл… ну да, доктор Рэндолл. А что?

Фиона не ответила, только еще сильнее поджала губы.

У Роджера пропал весь интерес к газете. Он аккуратно отложил ее в сторону.

— Ты ее знала? — спросил он. — Джиллиан Эдгарс?

Фиона не ответила, а отвернулась в сторону, занявшись чехлом для чайника. Потом вдруг сказала:

— Ты ходил к стоячим камням на Крэйг-на-Дун. Джойси говорила, ее Альберт видел, как ты спускался оттуда, он как раз ехал мимо, в Друмнадрокит, это было в четверг.

— Да, я был там. Надеюсь, в этом нет ничего преступного? — Роджер попытался превратить это в шутку, но Фиона не шутила.

— Ты знаешь, что это дурные места, все эти каменные круги. И не пытайся утверждать, что ты поднимался на гору, чтобы полюбоваться пейзажами.

— Я и не собирался так говорить.

Роджер откинулся на спинку стула, глядя на Фиону. Ее вьющиеся темные волосы были основательно взъерошены; Фиона всегда лохматила их в моменты волнения, а сейчас она явно была взволнована.

— Ты знаешь ее. Да, точно, Клэр говорила, что ты с ней встречалась. — Легкий всплеск любопытства, испытанного им при упоминании имени Джиллиан Эдгарс, превратился в жаркое пламя возбуждения.

— Я не могу ее знать, о чем ты? Она ведь умерла! — Фиона собрала подставки для яиц, внимательно осматривая их в поисках прилипшего кусочка скорлупы. — Разве не так?

Роджер протянул руку и поймал Фиону за локоть.

— А разве так?

— Ну, по крайней мере, все так думают. Полиция не нашла никаких ее следов. — Слово «полиция» Фиона произнесла с мягким горским акцентом — «полисия».

— Может, они искали не там, где надо.

От румяного, нежного лица Фионы отхлынула кровь. Роджер крепче сжал ее локоть, хотя она и не пыталась вырваться. Она знала, черт побери, она знала! Но что именно ей известно?

— Расскажи мне, Фиона, — попросил Роджер. — Пожалуйста, расскажи. Что ты знаешь о Джиллиан Эдгарс… и о тех камнях?

Фиона выдернула руку из его пальцев, но не ушла, а осталась стоять на месте, переворачивая подставку для яйца, как будто это были песочные часы. Роджер встал, и Фиона отшатнулась, испуганно глянув на него.

— Давай заключим сделку, а? — предложил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно и спокойно, поскольку ему совсем не хотелось пугать ее еще сильнее. — Ты мне расскажешь все, что знаешь, а я тебе скажу, почему доктор Рэндолл дала мне ту фотографию… и зачем я поднимался на Крэйг-на-Дун.

— Надо подумать. — Фиона быстро наклонилась и схватила поднос с грязной фаянсовой посудой. И выскочила за дверь, прежде чем Роджер успел сказать хоть слово, чтобы остановить ее.

Ему не следовало проявлять такой пыл, подумал Роджер. Но тут же постарался утешить себя. В конце концов, что может знать Фиона? Просто любого упоминания о женщине, называвшей себя Джиллиан, а позже — Гейлис, было достаточно для того, чтобы привлечь его внимание.

Он взял свою чашку и сделал очередной глоток, совершенно не чувствуя вкуса чая. А что, если он действительно заключит сделку и расскажет обо всем Фионе? Не только о Клэр Рэндолл и Джиллиан, но и о себе… и о Брианне.

Мысль о Брианне была как камень, упавший в омут его сердца, — во все стороны тут же побежали круги страха Она умерла. Так Фиона сказала о Джиллиан. Разве не так?

А разве так? Это сказал он, и в его памяти живо вспыхнуло лицо некоей женщины, с большими зелеными глазами и светлыми волосами, развевавшимися в теплом воздухе костра… она готовилась скользнуть в дыру времени. Нет, она не умерла.

Не тогда, во всяком случае, потому что Клэр встретила ее… должна была встретить? Но если это случилось раньше? Позже? Она не умерла, но была ли она мертва? Ну, конечно, к этому времени она должна умереть, иначе и быть не могло, и еще… ох, черт бы побрал всю эту путаницу! Да разве можно вообще толком разобраться во всем этом?

Слишком растревоженный, чтобы сидеть на месте, Роджер встал и спустился в холл. И подошел к дверям кухни. Фиона стояла у раковины, глядя в окно. Она услышала его шаги и повернулась, сжимая в руке губку для мытья посуды, все еще сухую.

Фиона покраснела, но выглядела решительно. .

— Я не должна об этом говорить, но я расскажу, я не могу иначе. — Она глубоко вздохнула и вздернула подбородок, став похожей на храброго пекинеса, решившегося облаять льва. — Мама Брианны… эта милая доктор Рэндолл… она расспрашивала меня о моей бабушке. Она знала, что бабуля была… э-э… танцовщицей.

— Танцовщицей? Ты… ты хочешь сказать, она танцевала среди тех камней? — Роджер немного удивился. Вообще-то Клэр ему говорила об этом, когда они впервые встретились, но он не слишком ей поверил… не поверил, что степенная миссис Грэхэм майскими ночами совершала тайные обряды на вершинах зеленых холмов.

Фиона испустила долгий вздох.

— Так значит, тебе это известно. Я так и думала.

— Нет, я ничего не знаю. Я знаю только то, что Клэр… доктор Рэндолл рассказывала мне. Они с мужем видели женщин, танцевавших в каменном круге на рассвете перед Белтайном, и твоя бабушка была среди них, вот и все.

Фиона покачала головой.

— Нет, она была не просто среди них. Бабушка была той, которая призывает.

Роджер вошел в кухню и взял из безвольной руки Фионы губку.

— Давай-ка сядем, — сказал он, — и расскажи мне, что это значит — «та, которая призывает»?

— Это женщина, которая обращается к солнцу. — Фиона послушно села Роджер видел, что она уже готова говорить, ей слишком тяжело было хранить все это в себе. — Она поет солнечную песню на одном из древних языков. Некоторые слова похожи на гэльские, но далеко не все. Сначала мы танцуем, водим хоровод, потом призывающая останавливается и поворачивается лицом к расколотому камню, и… ну, вообще-то это не совсем песня, но и не просто речь… Знаешь, это похоже на то, как говорит пастор в кирке. И начинать нужно точно в тот момент, когда над морем появляется первый луч солнца, а когда ты заканчиваешь — солнце уже светит между камнями.

— А ты помнишь какие-нибудь слова? — В Роджере проснулся ученый, в его мозгу сквозь страх и беспокойство проглянуло любопытство.

Фиона ничуть не походила на свою бабушку, но тут она бросила на Роджера такой взгляд, что сразу заставила его вспомнить уверенную и резковатую миссис Грэхэм.

— Я их все знаю, — сказала она. — Теперь я стала призывающей.

Роджер вдруг понял, что его рот широко открыт, и поспешил закрыть его. Фиона потянулась к тарелке с бисквитами и поставила ее перед Роджером.

— Но это не то, что тебе действительно нужно знать, — решительно произнесла она, — так что я и рассказывать не стану. Ты ведь хотел спросить о миссис Эдгарс.

Да, Фиона действительно встречалась с Джиллиан Эдгарс; Джиллиан была одной из танцовщиц, хотя и новичком. Джиллиан расспрашивала о старших женщинах, желая узнать как можно больше.

Еще она хотела выучить солнечную песню, но это тайное знание; только призывающая и ее преемница могут знать слова. Кое-кто из старших женщин знает часть слов… но никто не знает целиком, и никому не доверена тайна времени начала пения и как именно нужно петь, чтобы произнести последнее слово точно в нужный момент.

Фиона ненадолго замолчала.

— Да, это женщины, только женщины. Ни один мужчина никогда не принимал в этом участия, и мы им никогда об этом не рассказывали. Никогда.

Он накрыл ее руки своей ладонью.

— Ты правильно сделала, что поделилась со мной, Фиона, — очень мягко произнес он. — Пожалуйста, расскажи и остальное. Мне нужно знать.

Она снова вздохнула — глубоко, судорожно, — и выдернула руки из-под широкой ладони Роджера. А потом посмотрела прямо ему в глаза.

— Ты знаешь, куда она ушла? Брианна?

— Думаю, да. Она ушла туда же, куда и Джиллиан, разве не так?

Фиона не ответила, просто все так же смотрела на него. Внезапно Роджер осознал всю странность и даже ирреальность ситуации. Этого просто не могло быть… он не мог сидеть вот так здесь, в чистой уютной кухне, знакомой ему с детства… и пить чай из чашки с портретом королевы, обсуждая с Фионой священные камни и переход во времени. Только не с Фионой, черт побери… ведь все ее интересы ограничиваются Эрни и домашним хозяйством!

А может, ему это просто казалось. Роджер взял чашку, одним глотком осушил ее и с мягким стуком поставил на стол.

— Я должен отправиться за ней, Фиона… если смогу. Смогу?

Фиона покачала головой, явно испуганная.

— Не могу сказать. Я знаю только о женщинах; может быть, только женщины и могут пройти сквозь камни.

Пальцы Роджера сами собой стиснули солонку. Вот этого он и боялся… то есть этого он боялся среди многого прочего.

— Но ведь есть только один способ это выяснить, правда? — сказал он, стараясь говорить небрежно. А где-то в глубине его ума тем временем вставал образ высокого голого камня, черного, острого… на фоне медленно светлеющего неба.

— У меня ее записная книжка, — брякнула Фиона.

— Что… чья? Джиллиан? Она что-то записывала?

— Да.. Ну, тут есть одно местечко… Мы там держим нужные вещи, чтобы они были под рукой. Она оставила там свою тетрадь, и… и… ну, потом я ее забрала.

Потом — значит, после того, как муж Джиллиан был найден убитым в каменном круге, догадался Роджер.

— Я знаю, что полицейским, наверное, она бы пригодилась, — продолжила Фиона, — но… ну, мне совсем не хотелось отдавать ее, да к тому же я подумала: при чем тут убийство? То есть если бы записи могли помочь, то я, конечно, отдала бы ее… но… — Фиона снова посмотрела на Роджера, и в ее взгляде читалась мольба. — Это ведь были ее личные записи, понимаешь, вроде дневника. И раз уж она оставила их именно в том месте…

— Значит, это было тайной, — кивнул Роджер. Фиона тоже кивнула и вздохнула с облегчением.

— Но я прочитала все.

— И потому знаешь, куда она ушла, — тихо сказал Роджер. Фиона чуть заметно улыбнулась.

— Ну, во всяком случае, я точно знаю, что эта тетрадь ничем не помогла бы полицейским.

— А мне поможет?

— Надеюсь, да, — просто сказала Фиона и, повернувшись к кухонному буфету, выдвинула один из ящиков и достала оттуда небольшую тетрадь, переплетенную в зеленый коленкор.

Глава 32
Ведьмовщина

«Это чистая ведьмовщина, Гейлис. Это имя ведьмы, и я сама его для себя выбрала; кем я была рождена, значения не имеет, важно лишь то, что я сама с собой сделала, чем стала и чем буду. Но что это такое? Я пока не могу сказать, потому что только в процессе работы я узнаю, на что способна Мой путь — путь силы.

Абсолютная власть развращает абсолютно, да… но как именно? К тому же, хотя и предполагается, что сила может быть абсолютной, она все равно такой не бывает. Потому что мы смертны, ты и я. Ты видишь, как твоя плоть сморщивается и высыхает на твоих костях, чувствует, как кости черепа начинают просвечивать сквозь кожу, а зубы за обвисшими губами скалятся в понимающей усмешке.

Но даже в узах плоти возможно многое. А возможно ли это по ту сторону телесных уз… ну, это сфера других, не моя. И в этом разница между мной и теми, кто еще раньше ушел, чтобы исследовать Черное Пространство, кто искал силы в магии и призывал демонов.

Мой путь — путь тела, а не души. И, отрицая душу, я могу обрести только такую силу, которая останется мне подвластна. Я не ищу благосклонности демонов или богов; я их не признаю. Потому что если души не существует, то нечего и размышлять о смерти, потому что нет тогда ни божеских, ни дьявольских правил и законов, а их битвы не имеют никакого значения для тех, кто живет только жизнью тела.

Есть правила только для данного момента, и есть законы на все времена. Тонкая, слабая паутина опутывает землю и пространство. Нам дана только одна жизнь — и данные нам годы могут быть потрачены по-разному и в разных временах… во скольких временах?

Если ты обретешь силу, ты должна сама выбрать свое время и свое место, потому что лишь тогда, когда тень камня упадет к твоим ногам, двери судьбы откроются во всю ширь».

— Чокнутая, без сомнения, — пробормотал Роджер. — А стиль до чего жуткий!

В кухне было пусто; он говорил вслух, чтобы немного успокоиться. Но это не помогло.

Роджер осторожно перевернул страницу, скользя взглядом по аккуратным округлым буквам.

За первым прочитанным им отрывком следовал заголовок: «Праздники Солнца и праздники Огня», а под ним — список: Имболк, Элбан Эйлир, Белтайн, Литха, Лагнассад, Элбан Эльф, Самхейн (Самайн, Хеллоуин), Элбан Артхун… и к каждому названию следовал ряд примечаний, вдоль которых были начертаны крестики. Какого черта все это могло значить?

Взгляд Роджера остановился на слове «Самхейн (Самайн, Хеллоуин)» с шестью крестиками рядом с ним.

«Это самый первый из ритуалов, посвященных мертвым. Задолго до Христа и его Воскресения в ночь Самхейна (Самайн, Хеллоуин)  души героев поднимались из могил. Они были так редки, эти герои! Многие ли родятся как раз в тот момент,  когда звезды принимают правильное расположение, становятся в нужном порядке? Да и из тех, кто родился в нужное время, далеко не каждый обладает достаточной храбростью, чтобы воспользоваться своим правом».

При всем откровенном и глубоком безумии в записках все же просматривался метод и система… некая странная смесь холодных наблюдений и поэтических взлетов мысли.

Главную часть в тетради представляли записи, озаглавленные «Случаи, требующие исследования», и первая же страница за этим титулом заставила волосы на затылке Роджера встать дыбом, а после взгляда на вторую кровь застыла у него в венах.

Это было тщательное перечисление, с указанием дат и мест… перечисление тел, найденных поблизости от каменных кругов. При этом была описана внешность каждого, и еще добавлены небольшие рассуждения.

«14 августа 1931 года. Сар-ле-Мейн, Бретань. Труп мужчины, не опознан. Возраст — около сорока лет. Найден около северной части круга стоячих камней. Никаких видимых причин смерти, но на руках и ногах — глубокие ожоги. Одежду можно описать одним словом — «лохмотья». Фотографий нет.

Возможные причины гибели: (1) мужчина; (2) неправильный день — через двадцать три дня после ближайшего праздника солнца.

2 апреля 1650 года. Кастл-ригг, Шотландия. Тело женщины, не опознано. Возраст — около пятнадцати лет. Найдена вне каменного круга. Тело сильно изуродовано, возможно, из каменного круга его вытащили волки. Одежда не описана.

Возможные причины неудачи: (1) неправильный день — за двадцать восемь дней до праздника огня; (2) недостаточно подготовлена.

5 февраля 1953 года. Калланих, остров Левис. Тело мужчины, опознан как Джон Маклеод, рыбак, возраст — двадцать шесть лет. В качестве причины смерти названа обширная гематома головы, еще в отчете коронера указано, что на лице и конечностях погибшего имелись ожоги второй степени, одежда также была опалена. Вердикт коронера — смерть от удара молнии. Допустимо, но вряд ли это действительно так.

Возможные причины гибели: (1) мужчина; (2) почти в нужный день — праздник Имболк, — но, возможно, все-таки рановато? (3) неправильная подготовка. N.B. На газетной фотографии видно, что рубашка погибшего расстегнута; на груди пятна ожогов, по расположению напоминающие мост, но снимок слишком неотчетливый, нельзя сказать наверняка.

1 мая 1963 года. Томнабурих, Шотландия. Тело женщины, опознана как Мэри Уолкер Уиллис. В отчете коронера упомянуты значительные повреждения тела и одежды, но смерть наступила от разрыва сердечной аорты. В отчете также упомянуто, что мисс Уолкер была одета «странно», однако никаких деталей не приводится.

Причина гибели? Эта женщина знала, что делала, но не сумела справиться. Видимо, она не принесла надлежащих жертв, проявила беспечность».

Список все продолжался и продолжался, и Роджера все сильнее пробирал озноб при каждом новом имени. Гейлис  собрала двадцать два случая, упомянутых в самых разных источниках, — начиная с середины семнадцатого века до середины двадцатого, и произошли эти несчастья в самых разных уголках Шотландии, северной Англии и Бретани, в местах, где имелись следы доисторических построек. Но Роджер решил, что часть описанных смертей произошла явно в результате обычных несчастных случаев… то есть люди входили в каменные круги, ничего не подозревая и не имея никаких особых намерений.

И лишь немногие из погибших — возможно, двое или трое, — судя по всему, действительно знали, что делали; они готовились к переходу и оделись соответственно. Возможно, они уже проходили сквозь стоячие камни прежде и предприняли новую попытку — но на этот раз что-то не сработало. Желудок Роджера сжался в маленький ледяной клубочек. Клэр была права; это совсем не то же самое, что пройти через вращающуюся дверь.

Далее в тетради шел список исчезновений… это был отдельный раздел, также составленный весьма тщательно, с указанием дат, пола пропавшего человека и его возраста, а также с довольно подробным описанием обстоятельств исчезновения, когда это было возможно.

И теперь Роджер понял значение крестиков — они означали количество людей, которые пропали в дни того или иного праздника. Исчезновений было намного больше, чем смертей, но тут уж поневоле точные даты во многих случаях отсутствовали. Возле ряда заметок стояли вопросительные знаки — Роджер предположил, что они означают отсутствие полной уверенности в том, что пропажа человека была связана именно с каменным кругом.

Он перевернул очередную страницу — и замер, словно его вдруг со всего маху ударили в живот.

«1 мая 1945 года. Крэйг-на-Дун, графство Инвернесс, Шотландия. Клэр Рэндолл, возраст — двадцать семь лет, домохозяйка. В последний раз ее видели рано утром, когда она сказала, что намерена пойти к каменному кругу, поискать какие-нибудь необычные растения. К вечеру не вернулась. Ее автомобиль нашли у подножия холма В каменном круге — никаких следов, никаких признаков нарушений обряда».

Роджер нервно перевернул эту страницу, словно боялся, что она взорвется под его пальцами. Так значит, Клэр невольно дала Джиллиан Эдгарс свидетельства своего собственного эксперимента. Интересно, нашла ли Гейлис какие-то признаки возвращения Клэр три года спустя?

Нет, явно нет, решил Роджер, несколько раз просмотрев ближайшие страницы… а если и нашла, то не упомянула об этом в своих записях.

Фиона принесла ему свежего чая и тарелку со свежими имбирно-ореховыми бисквитами, но он так и не притронулся к ним, углубившись в чтение. Но наконец, не столько из-за того, что он действительно ощутил голод, сколько из чувства долга, Роджер отщипнул кусочек бисквита, — однако душистые крошки застряли у него в горле, заставив закашляться.

Последний раздел тетради был озаглавлен: «Техника и приготовления». Он начинался так:

«Здесь кроется нечто куда более древнее, чем сам человек, и камни хранят его силу. Старые заклинания говорят о «линиях земли» и о силе, которая течет по ним. Назначение стоячих камней — накапливать эту силу, я уверена Но просто ли они накапливают ее, или каким-то образом искажают?»

Кусочек бисквита, похоже, навсегда прилип к горлу Роджера, и не собирался сдвигаться с места, сколько бы чая ни было проглочено. Роджер вдруг понял, что начал читать все быстрее, поспешно переворачивая страницы, и наконец он откинулся на спинку стула и захлопнул тетрадь. Он прочтет остальное позже — и не один раз. А прямо сейчас ему необходимо выйти из дома, на свежий воздух. Нечего и удивляться тому, что Фиона расстроилась из-за этой тетради.

Роджер пошел вниз по улице, к реке, не замечая, что накрапывает дождик. Было уже поздно; церковные колокола вызванивали вечернюю мелодию, по мосту торопливо шагали любители пива, спешившие к пабам на другом берегу. Но и звон колоколов, и голоса прохожих, и звуки шагов заглушались в голове Роджера последними из прочитанных им слов, — они гремели в его уме, как будто Гейлис выкрикивала их прямо ему в уши:

«Поцелую ли я тебя снова, мое дитя, поцелую ли я тебя еще, мой мужчина? Я делаю это, стиснув зубы. Я могу убить тебя с такой же легкостью, как и обнять. Вкус силы — это вкус крови… железо у меня во рту, железо у меня в руках.

Но жертвы необходимы».

Глава 33
Канун летнего солнцестояния

20 июня 1971 г.

В канун летнего равноденствия в Шотландии солнце висит в небе рядом с луной. Солнцестояние, праздник Литха, Элбан Эйлир. Близилась полночь, и свет вокруг был тусклым, молочно-белым, но тем не менее это был свет. Он начинал ощущать камни задолго до того, как мог их увидеть. И Клэр, и Гейлис были правы, подумал он; дата, день имеет первостепенное значение. Камни казались зловещими во время его предыдущих посещений круга, но они молчали. А теперь он их слышал; нет, не ушами, а всей кожей — это был низкий ровный звук, похожий на гудение волынки.

Они перевалили вершину холма и остановились футах в тридцати от каменного круга. Внизу, под ними, лежала темная долина, таинственная в свете восходящей луны. Он слышал рядом с собой прерывистое дыхание, и ему вдруг пришло в голову, что Фиона испугана не на шутку.

— Послушай, тебе совсем не обязательно здесь находиться — сказал он ей. — Если ты боишься, можешь спуститься вниз. Со мной все будет в порядке.

— Я не за себя боюсь, дурак, — пробормотала она, засовывая сжатые в кулаки руки поглубже в карманы. Потом отвернулась и, наклонив голову набок, всмотрелась в тропинку. — Ладно, пошли.

Вдоль тропинки кучерявилась молодая ольха, шурша листвой, и Роджер внезапно содрогнулся, ощутив прокатившуюся по его телу волну холода, — а ведь он был одет довольно тепло… Его одежда вдруг показалась ему самому ужасно глупой: длиннополое пальто и плотный шерстяной жилет, такие же шерстяные бриджи, да еще носки ручной вязки… В годы учебе в колледже он играл на сцене, и потому сумел объяснить портному, какой ему требуется костюм.

— Дурак — это точно, — прошептал он себе под нос.

Фиона вошла в круг первой; она не позволила ему ни войти вместе с ней, ни наблюдать за ее действиями. Роджер послушно встал спиной к кругу, чтобы Фиона могла сделать то, что считала нужным. Она принесла с собой обычный пластиковый пакет, в котором, видимо, лежали предметы, необходимые для ритуала. Он спросил ее, что там за вещи, но Фиона коротко посоветовала ему заниматься своими делами и не совать нос куда не надо. Роджер подумал, что она нервничает почти так же сильно, как и он сам.

Непрерывный гул тревожил Роджера. Да, он звучал не в ушах, но Роджер ощущал его всем телом… под кожей, в глубине костей.

Из-за этого гула его руки и ноги стали похожи на натянутые струны, в крови он чувствовал щекотку, кожу покалывало, и Роджеру постоянно хотелось почесаться. Фиона гула не слышала; Роджер спросил ее об этом, чтобы удостовериться: ей ничто не угрожает из-за того, что она помогает ему.

Он всей душой надеялся, что не ошибся; надеялся, что только те, кто слышит голос камней, могут пройти сквозь их круг. Он бы никогда не простил себе, если бы с Фионой что-то случилось… хотя, как она ему напомнила, ей уже много раз приходилось стоять в этом круге во время праздников огня, без каких-либо неприятных последствий. Роджер украдкой бросил взгляд через плечо, увидел крохотный огонек у подножия большого расщепленного камня, и поспешно отвернулся.

Фиона пела мягким высоким голосом. Роджер не понимал слов. Он знал, что сквозь круг удавалось пройти только женщинам; сработает ли все это для него?

Это возможно, подумал он. Если дар проходить сквозь круги стоячих камней наследственный… ну, вроде умения сворачивать язык в трубочку или дальтонизма… тогда почему бы и нет? Клэр прошла сквозь круг, и Брианна тоже. Брианна была дочерью Клэр. А он был потомком той единственной путешественницы сквозь время, которую он знал наверняка, — Гейлис-ведьмы.

Роджер несколько раз топнул ногами и встряхнулся как лошадь, отгоняющая слепней, пытаясь заглушить тревоживший его гул. Господи, да он себя чувствует так, словно его заживо поедают муравьи! То ли ему стало хуже от пения Фионы, то ли просто его собственное воображение слишком уж разыгралось?

Он яростно потер грудь, стараясь утихомирить раздражение, и его рука наткнулась на тяжелый кружок материнского медальона, — он взял его с собой на счастье, ведь в нем были вставлены гранаты. У него были кое-какие сомнения относительно рассуждений Гейлис… ему и в голову не приходило испробовать крови, хотя Фиона, похоже, решила заменить кровь огнем… но в конце концов, от гранатов не может быть никакого вреда, а вот помочь они в состоянии… О боже, неужели Фиона не может поспешить? Роджер ежился и дергался в теплой одежде, но не одежда раздражала его, а собственная кожа…

Стараясь отвлечься, он снова похлопал себя по груди, на этот раз по карману, и снова почувствовал под ладонью медальон. Если все это сработает… если он сможет… это намерение возникло у него лишь недавно, когда идея воспользоваться стоячими камнями окончательно созрела и обрела зримые формы. Но ведь если это вообще возможно… Роджер снова осторожно провел пальцами по медальону, и в темной глубине его памяти всплыло лицо Джерри Маккензи.

Брианна отправилась на поиски своего отца. Может ли и он сделать тоже самое? Иисус, что там делает Фиона? Ему стало еще хуже; заныли зубы, кожа горела… Роджер отчаянно потряс головой, но тут же у него все поплыло перед глазами и он замер в неподвижности, ощутив легкую тошноту; и у него вдруг так заболел лоб, словно с черепа сдирали скальп.

Потом Фиона неслышно очутилась рядом с ним, маленькая, едва различимая… и схватила его за руку, и повела его в каменный круг, что-то встревоженно приговаривая… Он не слышал ее — шум внутри его головы усилился; теперь у Роджера гремело и в ушах, и в мозгу, а в глазах потемнело, и позвоночник просто трещал от боли…

Стиснув зубы, он несколько раз моргнул, всматриваясь в темноту, и наконец сумел сосредоточить взгляд на круглом испуганном лице Фионы.

Роджер быстро наклонился и поцеловал ее прямо в губы.

— Не говори ничего Эрни, — сказал он. А потом отвернулся и пошел в круг.

Летний ветерок донес до него слабый запах; это был запах огня. Он повернул голову и его ноздри расширились, ловя струйку дыма. Вон там. Огонь разгорался у вершины холма, костер кануна солнцестояния.

Над головой слабо мигали звезды, наполовину скрывшиеся за набежавшим облаком. Он не хотел ни двигаться, ни думать. Он ощущал себя бестелесным, растворившимся в небесах, его ум стал свободным, он отражал звездный свет, как зеркало, и он, как рыба под поверхностью воды, плыл под поверхностью вечности. Вокруг него пели нежными голосами звездные сирены и почему-то пахло кофе.

Потом у него возникло смутное ощущение чего-то неправильного, вторгшегося в его умиротворение. Это чувство подтолкнуло мысли Роджера, породив крошечные болезненные искры замешательства. Он сопротивлялся неприятному ощущению, желая лишь без помех плыть среди звезд, но усилие, которое понадобилось для этого сопротивления, окончательно пробудило его. И он вновь ощутил собственное тело, страдающее от боли.

— РОДЖЕР!

Голос звезды ворвался в его ухо, он вздрогнул и отшатнулся. Острая боль пронзила его грудь, и он поспешил прикрыть рану ладонью. Что-то вцепилось в его запястье и отвело руку, но он уже успел ощутить влагу и шелковистый пепел на своей груди. Он что, истекал кровью?

— Ох, слава богу, ты очнулся! Ну и хорошо, ты хороший парень. Тебе лучше, а? — Нет, это не звезда говорила, а облако. Он моргнул, смущенный, и облако преобразилось в нечто знакомое… ну конечно, это кудрявая голова Фионы, темная на фоне неба. Роджер резко сел, но это было скорее конвульсивное, чем осознанное движение.

Тело отомстило ему тем, что тут же вернулось и наполнилось болью. Роджер чувствовал себя безнадежно больным, к тому же он по-прежнему ощущал запах кофе, к которому добавилась вонь обожженной плоти. Он упал на четвереньки, а потом растянулся на траве. Трава была влажной, и ее прохлада остудила его горящее лицо.

Руки Фионы касались его, утешая, вытирая щеки и губы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, и ему показалось, что Фиона задала этот вопрос уже в сотый раз. Но теперь он уже набрался сил для ответа.

— Ничего, — прошептал он. — Нормально. Но почему…

Голова Фионы качнулась туда-сюда, смахнув звезды с доброй половины неба.

— Не знаю. Ты вышел… ты ушел, а потом вдруг вспыхнул огонь — и ты снова очутился в круге, а твое пальто горело. Я тебя залила из термоса.

Так вот откуда взялся запах кофе… и влага на его груди. Он поднял руку, и на этот раз Фиона не стала его останавливать. Действительно, на груди пальто было прожжено, пятно было небольшим, дюйма три в диаметре, наверное. Кожу под этим местом слегка прижгло; Роджер почувствовал, как она онемела, когда просунул пальцы в дырку… и тут же его опалило другой болью. Медальон его матери исчез.

— Что случилось, Родж? — Фиона сидела рядом с ним на корточках, ее лицо едва можно было рассмотреть в полутьме. Но Роджер заметил следы слез на ее щеках. То, что он принял за костер, зажженный в честь солнцестояния, оказалось огоньком свечи, зажженной Фионой… к этому времени свеча почти догорела, от нее осталось не более полудюйма. Господи, да сколько же времени он отсутствовал? .

— Я… — Роджер хотел было сказать, что не знает, но замолчал. — Дай мне подумать немножко, ладно?

Он положил голову на колени Фионы, вдыхая запахи влажной травы и обгоревшей ткани.

Он сосредоточился на дыхании, потом забыл об этом. На самом деле ему совсем не нужно было ничего обдумывать. Все уже отчетливо обрисовалось в его уме. Но можно ли выразить подобное словами? Он ничего не видел… и все же перед ним возник образ его отца. Ни звуков, ни прикосновений… и все же он и слышал, и ощущал. Его тело, похоже, имело собственное представление о ходе событий, переводя непостижимые феномены времени в нечто вещественное.

Роджер поднял голову и глубоко вздохнул, постепенно возвращаясь в относительно естественное состояние.

— Я думал о моем отце, — сказал он. — Когда я прошел между камнями, я как раз подумал, что если это сработает, смогу ли я вернуться и найти его? И я… нашел.

— Нашел? Твоего отца? Ты хочешь сказать, он явился к тебе как призрак?

Роджер скорее почувствовал, чем увидел, как пальцы Фионы сложились в фигуру, защищающую от злых сил.

— Нет. Не совсем так. Я… я не могу этого объяснить, Фиона. Но я с ним встретился; я его узнал. — Ощущение мира и покоя еще не до конца покинуло его; оно просто затаилось где-то в глубине его ума. — А потом… потом было что-то вроде взрыва, если это вообще можно описать словами. Что-то ударило меня, вот сюда… — Его палец коснулся обожженного места на груди. — И эта сила вытолкнула меня… обратно, и больше я ничего не помню до того момента, как очнулся. — Роджер нежно погладил Фиону по щеке. — Спасибо тебе, Фи. Ты меня спасла, не дала сгореть.

— Ох, да будет тебе, — нетерпеливо махнула рукой Фиона, не желая принимать благодарность. Она села на пятки и задумалась, потирая подбородок. — Знаешь что, Родж… мне кажется, тут могла сработать какая-то защита, если при тебе был самоцвет. Ведь в медальоне твоей матушки был какой-то камень, да? — Роджер услышал, как Фиона нервно сглотнула. — Может быть… если бы при тебе не было медальона… ты мог и не выжить. Она рассказывала о таких случаях. Люди просто сгорали… а ведь ты загорелся как раз в том месте, где висел медальон.

— Да. Это может быть. — Роджер уже чувствовал себя почти самим собой. И удивленно посмотрел на Фиону. — Ты всегда называешь ее «она». Почему ты никогда не произносишь ее имени?

Кудри Фионы взлетели, приподнятые порывом ночного ветра, когда она посмотрела на Роджера. Света хватало для того, чтоб отчетливо увидеть ее лицо — на нем отражалась приводящая в замешательство уверенность.

— Если ты не хочешь, чтобы нечто к тебе явилось, ты не должен называть это, — сказала она. — Уверена, ты и сам это знаешь, и знал твой отец-священник.

Роджер почувствовал, как зашевелились волосы на его затылке.

— Теперь ты сама заговорила об том, — сказал он, пытаясь придать своему тону легкую шутливость. — Я не называл своего отца по имени, но возможно… доктор Рэндолл говорила, что думала о своем муже, когда возвращалась.

Фиона кивнула и нахмурилась. Он отчетливо видел ее лицо… и вдруг с изумлением заметил, что вокруг светлеет. Близился рассвет; небо на востоке уже меняло оттенок, розовея.

— Господи, да уже почти утро! Я должен идти!

— Идти?! — глаза Фионы округлились от ужаса. — Ты собираешься попытаться снова?!

— Конечно. Я должен. — Во рту у Роджера пересохло, и он пожалел о том, что Фиона выплеснула весь кофе, заливая его горящее пальто. Он справился с пустотой внутри и заставил себя подняться. Колени у него подгибались, но он вполне мог держаться на ногах.

— Ты с ума сошел, Родж! Это убьет тебя, наверняка убьет!

Роджер покачал головой, не сводя глаз с высокого расщепленного камня.

— Нет, — сказал он, чертовски надеясь, что говорит правду и ничего кроме правды. — Нет, теперь я знаю, что было неправильно. И это не повторится.

— Ты ничего не можешь знать наверняка!

— Нет, знаю. — Роджер отцепил руку Фионы от своего рукава и зажал в ладонях; рука была маленькой и холодной. Он улыбнулся Фионе, хотя чувствовал, что лицо у него совершенно онемело. — Я надеюсь, что Эрни еще не вернулся домой; он ведь полицию вызовет, чтобы отыскать тебя. Тебе лучше поскорее вернуться.

Фиона нетерпеливо передернула плечами.

— Ох, да он же ловит рыбу со своим двоюродным братцем, Нейлом. Он до четверга не заявится! Что ты имел в виду, что именно не повторится… и почему?

Ну, это было слишком трудно объяснить, и Роджер предпочел бы оставить все как есть. Но он все же сделал попытку.

— Когда я сказал, что думал о своем отце, я имел в виду, что представлял только то, что мне было известно… то есть его фотографии — в военной форме, или рядом с мамой. Дело в том, что я… я родился после… Понимаешь? — Он всмотрелся в маленькое круглое личико Фионы и увидел, как ее глаза медленно прикрылись — она поняла. И тихонько вздохнула, страшась и сожалея, и желая помочь…

— Так ты вообще не видел своего отца, да? — тихо спросила она.

Роджер покачал головой, не находя слов. Да, он не знал ни звука голоса отца, ни его запаха… он ни разу не ощутил его прикосновения. В его памяти не сохранилось ни единого живого, реального образа.

— Я должен идти, — мягко повторил он, сжимая руку женщины. — Фиона, у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность.

Фиона несколько мгновений молча смотрела на него, кусая пухлые губы, и ее глаза блестели, наполнившись слезами. Потом она резко шагнула назад и, сняв с пальца обручальное кольцо, вложила его в руку Роджера.

— Камень в нем маленький, но это настоящий бриллиант, — сказала она. — Он может помочь.

— Я не могу его взять! — ужаснулся Роджер, пытаясь вернуть кольцо Фионе, но она сделала еще шаг назад и спрятала руки за спину.

— Не волнуйся, оно застраховано, — сказала она. — Эрни — великий поклонник страхования. — Фиона попыталась улыбнуться, но вместо этого по ее лицу побежали ручейки слез.

— Впрочем, я тоже.

Больше им не о чем было говорить. Роджер спрятал кольцо в боковой карман пальто и посмотрел на огромный камень с трещиной; его черные бока чуть поблескивали — на вкрапления слюдяных пластинок уже падал розоватый свет готового подняться над горизонтом солнца. Роджер все еще слышал гул, но теперь это было похоже на биение крови; это было нечто внутри него, не снаружи.

Слова тут были излишни. Роджер еще раз легко коснулся щеки Фионы, прощаясь, и пошел к камням, едва заметно пошатываясь. Он шагнул в расщелину…

Фиона ничего не слышала, но тихий, чистый утренний воздух наступившего дня летнего солнцестояния содрогнулся…

Фиона ждала долго, пока солнце не поднялось над камнями.

— Slan hat, a char aid choir, — мягко произнесла женщина. — «Удачи тебе, дорогой друг…»

Она медленно спустилась с холма и ни разу не оглянулась.

Глава 34
Лаллиброх

Шотландия

июнь 1769 г.

Гнедого конька звали Брутом, но, к счастью, он не стремился оправдать собственное имя. Он был скорее флегматичным трудягой, нежели интриганом, он был сильным и преданным — ну, может быть, не столько преданным, сколько уступчивым. Он вез ее по зеленым летним долинам и каменистым ущельям — спокойно, не сбиваясь с шага, забираясь все выше и выше и удаляясь от хороших дорог, построенных английским генералом Уэйдом пятьдесят лет назад, и даже от никудышных дорог, до которых генерал просто не сумел добраться, — в те места, где дорогами назывались оленьи тропы, проложенные через вересковые пустоши.

Брианна бросила поводья на шею Брута, давая коню отдохнуть после очередного трудного подъема на перевал, и теперь неподвижно сидела в седле, оглядывая маленькую долину внизу. Большой белый фермерский дом безмятежно устроился посреди бледно-зеленых полей, засеянных овсом и ячменем, его печные трубы и окна были отделаны серым камнем, обведенный стеной огород и многочисленные хозяйственные постройки окружали его, как цыплята большую белую курицу.

Конечно же, она никогда не видела этого места, но была уверена, что не ошиблась. Она ведь много раз слышала, как ее мать описывала Лаллиброх.

И кроме того, вокруг на многие мили просто не было другого достаточно большого дома; за последние три дня пути ей попадались только крошечные каменные домики арендаторов, многие из них стояли брошенными, а от некоторых остались лишь обгоревшие стены.

Снизу, из долины, поднимался дымок — в доме топилась печь, значит, кто-то там был. Время уже близилось к полудню; наверное, обед готовят…

Брианна сглотнула, хотя во рту у нее пересохло от волнения и страха. Кто там может быть? Кого она увидит первым? Иэна? Дженни? И как они к ней отнесутся — к ее внешности и к ее заявлению?

Девушка решила просто сказать правду, объяснив, кто она такая и что здесь делает. Мать не раз повторяла Брианне, что она очень похожа на своего отца; сходство вполне могло оказаться на пользу и помочь убедить живущих здесь. Те горцы, которых она встречала до сих пор, с подозрением относились и к ее внешнему виду, и к ее странной речи; может быть, и здесь ей не поверят. Потом она кое-что вспомнила и коснулась кармана своего пальто; нет, ей поверят, у нее ведь есть доказательство.

Тут в голове Брианны вспыхнула мысль, от которой у девушки похолодело в груди. А в самом ли деле они сейчас здесь, Джейми Фрейзер и ее мать? Вообще-то она и раньше думала об этом. Она была почти убеждена, что они уехали в Америку… но так ли это было на самом деле? Все, что ей было известно, это то, что они могли быть в Америке в 1776 году; но это не имело никакого отношения к настоящему моменту.

Брут внезапно вскинул голову и громко заржал. Откуда-то сзади ему ответила кобыла, и Брианна поспешно схватила поводья, поскольку Брут резко развернулся в обратную сторону. Он тряс головой и храпел, его ноздри расширились от любопытства, когда из-за скалы появилась красивая гнедая лошадка, на спине которой сидел человек в коричневой одежде.

Увидев Брианну, всадник на мгновение придержал свою лошадь, но тут же слегка толкнул пятками в бока животного, заставляя лошадь вновь тронуться с места. Мужчина был молод и сильно загорел, несмотря на шляпу; похоже, он довольно много времени проводил вне дома. Полы его пальто были смяты, чулки покрыты пылью и колючками.

Он осторожно приблизился к Брианне, кивнув ей в знак приветствия, но пока что не сказав ни слова. Потом она увидела, как его лицо удивленно вытянулось, и улыбнулась.

Парень сразу понял, что перед ним — женщина. Мужская одежда, которую надела Брианна, могла кого-нибудь обмануть разве что издали; ее фигуру вряд ли можно было назвать мальчишеской. Но тем не менее этот наряд вполне послужил своим целям — в нем было удобно ехать верхом, и с учетом роста Брианны с достаточного расстояния ее принимали за всадника-мужчину.

Незнакомец снял шляпу и поклонился Брианне, все так же удивленно глядя на нее. Его нельзя было назвать красавцем в строгом смысле этого слова, но он все же был хорош собой, — у него было приятное мужественное лицо с густыми бровями (в данный момент высоко поднятыми) и мягкие карие глаза, выглядывавшие из-под густой шапки вьющихся волос, черных и блестящих.

— Мадам, — сказал он, — могу я вам чем-то помочь?

Брианна тоже сняла шляпу и широко улыбнулась.

— Надеюсь, можете, — ответила она. — Это место называется Лаллиброх?

Он кивнул, и к его удивлению добавилась настороженность, когда он услышал странный акцент девушки.

— Да, верно. У вас тут дело к кому-то?

— Да, — твердо сказала Брианна — Дело. — Она выпрямилась в седле и глубоко вздохнула. — Я Брианна… Фрейзер. — Ей и самой показалось странным звучание этого имени, она ведь впервые произносила его вслух. Но почему-то это выглядело абсолютно правильным.

Настороженность во взгляде молодого мужчины сразу растаяла, но удивление осталось. Он осторожно кивнул.

— К вашим услугам, мэм. Джейми Фрейзер Мюррей, — официальным тоном произнес он и добавил: — Из Брох Туараха.

— Джейми-младший! — воскликнула Брианна, изумленно уставившись на него. — Вы — Джейми-младший!

— Ну да, в семье меня именно так называют, — осторожно сказал парень, всем своим видом давая понять, что ему не нравится, когда это имя произносит совершенно незнакомая ему женщина в неподобающей ее полу одежде.

— Как я рада вас видеть! — ничуть не смутившись, сообщила Брианна. Она протянула ему руку, наклонившись в седле. — Так значит, я ваша двоюродная сестра!

Брови Джейми-младшего, совсем было вернувшиеся на свое естественное место во время процедуры знакомства, тут же снова взлетели вверх. Он сначала уставился на руку Брианны, потом — недоверчиво — на ее лицо.

— Джейми Фрейзер — мой отец, — пояснила она.

Челюсть парня отвисла, он несколько мгновений молча таращился на девушку. Потом оглядел ее с головы до ног, внимательно всмотрелся в ее лицо — и наконец по его собственному лицу медленно расплылась широкая улыбка.

— Черт бы меня побрал, если это не так! — сказал Джейми-младший. Он схватил руку Брианны и стиснул ее так, что у девушки хрустнули кости. — Господи, да вы его копия! — Он расхохотался, и его лицо от этого совершенно изменилось. — Ну и ну! — добавил он. — Да у моей матушки просто колики от такого случатся!

Огромный куст шиповника, нависавший над дверью, был сплошь покрыт молодыми листьями и крошечными зелеными бутончиками, едва-едва начавшими формироваться. Брианна посмотрела на него, шагая следом за Джейми-младшим, и вдруг заметила надпись на дверной перемычке.

Это были вырезанные в дереве буквы и цифры: «Фрейзер, 1716». Брианну пробрала легкая дрожь при виде этого, и она на мгновение застыла, глядя на имя, придерживаясь рукой за мощный дверной косяк, прогретый теплым солнцем.

— Все в порядке, кузина?  — Джейми-младший обернулся и вопросительно посмотрел на нее.

— Да, все отлично. — Она поспешила войти в дом вслед за парнем, машинально наклонив голову, хотя в том не было ровно никакой необходимости.

— Мы все довольно высокие, ну, кроме мамы и малышки Китти, — с улыбкой сказал Джейми-младший, видя это. — Мой дедушка, ну, и он твой дедушка тоже, — построил этот дом для своей жены, а она была очень высокой женщиной. Это, пожалуй, единственный дом во всей Горной Шотландии, куда ты можешь войти, не наклоняясь, или не стукнувшись лбом о притолоку.

…Он и твой дедушка тоже… Небрежно произнесенные слова окатили Брианну теплой волной, хотя в темной прихожей дома было довольно прохладно.

Фрэнк Рэндолл был единственным ребенком у своих родителей, и ее мать — тоже; и с теми родственниками, которые у нее имелись, Брианна не поддерживала близких отношений… да их и было-то… парочка престарелых двоюродных бабушек в Англии и какие-то то ли троюродные, то ли четвероюродные братья или сестры в Австралии. Когда Брианна решила отправиться на поиски своего отца, она совершенно не думала о том, что заодно найдет для себя целую новую семью.

Большая семья. Когда Брианна вошла в прихожую с потертыми деревянными стенами, внутренняя дверь распахнулась и ей навстречу выбежали четверо маленьких ребятишек, а вслед за ними выскочила высокая молодая женщина с каштановыми вьющимися волосами.

— А вот я их поймаю, поймаю, этих маленьких рыбок! — весело кричала она, размахивая руками и пальцами изображая клешни. — Злой краб съест их, съест, съест!

Детишки с визгом и хихиканьем разбежались по прихожей, то и дело оглядываясь и сверкая глазенками. Они и немножко побаивались погони, и в то же время пребывали в состоянии полного и окончательного восторга. Один из них, мальчик лет четырех или около того, увидел Джейми-младшего и Брианну, стоявших у порога, и тут же сменил направление бега и пронесся через прихожую, как маленький локомотив, вопя во все горло:

— Папуля, папуля!

Мальчик с разбегу врезался в живот Джейми-младшего. Джейми ловко подхватил его и поднял, прижав к себе.

— А ну-ка, Мэтти, ну-ка, — строго сказал он. — Разве таким манерам учит тебя тетушка Джанет? Что подумает о тебе твоя новая кузина, если она видит, как ты носишься по дому, словно глупый цыпленок, которому не досталось овсяного зернышка?

Малыш захихикал еще громче, не обратив ни малейшего внимания на выговор. Он уставился на Брианну, поймал ее взгляд и тут же смущенно зарылся личиком в отцовское плечо. Потом поднял голову и снова посмотрел на Брианну — осторожно, расширившимися глазенками.

— Па! — выдохнул он. — Это что, леди?

— Конечно, леди. Я же сказал тебе — она твоя кузина.

— Да она же в штанах! — потрясенно произнес Мэтти. — Леди не носят бриджи!

Судя по выражению лица молодой женщины, малыш в точности высказал и ее собственное мнение, — однако она решительно вмешалась, подойдя и забрав малыша из рук отца.

— Ну, я уверена, у нее есть к тому серьезные причины, сынок, но в любом случае — нехорошо говорить такое прямо в глаза людям. Иди-ка и умойся, прямо сейчас, слышал?

Она поставила мальчика на пол и повернула лицом к внутренней двери, что находилась в глубине прихожей, а потом слегка подтолкнула.

Но малыш не двинулся с места; он оглянулся и снова уставился на Брианну во все глаза.

— Где бабушка, Мэт? — спросил его отец.

— Она в задней гостиной, с дедушкой и с какой-то леди, и с каким-то мужчиной, — с готовностью сообщил Мэтти. — У них там два кувшина с кофе, и полный поднос лепешек, и целая коврижка, а мама говорит, они еще и на обед хотят остаться тоже, хотя и пусть остаются, у нас сегодня только суп из овсянки и голяшек, и черт бы ее… она! — Малыш зажал рот ладонью, виновато глянув на отца — И пропади она пропадом, если приготовит для них еще что-нибудь, кроме разве что пирога с кислым крыжовником, сколько бы они тут ни пробыли.

Джейми-младший прищурился на сына, потом вопросительно посмотрел на сестру.

— Какая-то леди и какой-то мужчина?

Джанет скроила гримасу.

— Гриззлер и ее брат, — коротко ответила она. Джейми-младший хмыкнул и скосился на Брианну.

— Ну, мне что-то кажется, ма будет только рада, если у нее появится повод выставить их. — Он кивнул малышу Мэтти. — Поди-ка и найди бабушку, парень. Скажи, я привез гостью, которую ей будет приятно видеть. Да следи за своим языком, хорошо? — Он твердой рукой развернул Мэтью к внутренней двери и дал шлепка под зад.

Малыш ушел, но с явной неохотой, то и дело оглядываясь через плечо на Брианну, и в его ярких глазах светилось отчаянное любопытство.

Джейми-младший с улыбкой повернулся к Брианне.

— Это мой старшенький, — сказал он. — А это, — он сделал жест в сторону молодой женщины, — моя сестра, Джанет Мюррей. Джанет… это мистрис Брианна Фрейзер.

Брианна не знала, следует ли протягивать руку для рукопожатия, и потому просто кивнула и осторожно улыбнулась.

— Очень рада с вами познакомиться, — сказала она.

Глаза Джанет расширились от изумления, — но Брианна не поняла, что именно изумило молодую женщину, то ли имя гостьи, то ли ее акцент.

Джейми-младший усмехнулся, видя удивление сестры.

— Ты бы сама ни за что не угадала, кто это, — сказал он. — Хоть тысячу лет гадай!

Джанет приподняла одну бровь, потом, прищурившись, всмотрелась в Брианну.

— Кузина, — пробормотала она, без малейшего смущения оглядывая Брианну с головы до ног. — Да, она и в самом деле похожа на Маккензи. И ты говоришь, она Фрейзер? — Джанет вдруг широко открыла глаза. — Но ты не можешь быть Фрейзер! — сказала она гостье. — По ее лицу начала расплываться широкая улыбка, подчеркнувшая сходство девушки с братом. — Просто не можешь быть!

Хихиканье ее брата было прервано шорохом распахнувшейся двери и звуком легких шагов по дощатому полу передней.

— А, Джейми? Мэтти сказал, ты кого-то привез? — Мягкий, живой голос внезапно замер, и сердце Брианны почему-то подпрыгнуло, когда она взглянула на появившуюся в прихожей женщину.

Дженни Мюррей была очень маленького роста — не больше пяти футов, — и хрупкая, как воробышек. Она стояла, уставившись на Брианну, и ее рот слегка приоткрылся. Глаза ее, синие, как цветы горечавки, горели на побелевшем как бумага лице.

— О, нет… — мягко выдохнула она — О, нет…

Брианна напряженно улыбнулась, кивнув своей тетушке — подруге своей матери, единственной и любимой сестре своего отца.

«Пожалуйста, — мысленно взмолилась она, внезапно охваченная чувством, какого не ожидала. — Пожалуйста, полюби меня, прошу, скажи, что ты рада моему приходу…»

Джейми-младший подчеркнуто поклонился своей матушке, сияя улыбкой.

— Мама, позволь представить тебе…

— Джейми Фрейзер! Я знала, что он вернется! Я тебе говорила, Дженни Мюррей!

Этот голос раздался из темного угла прихожей, и в тоне говорившей звучали раздражение и укор. Испуганно повернувшись в ту сторону, Брианна увидела женщину, выступившую из тени, явно горевшую негодованием.

— Аймис Кеттрик говорила мне, что видела твоего брата, когда он проезжал мимо Бэлриггана! Но — нет, ты же никому не веришь, Дженни… ты мне заявила, что я просто дура, ты сказала, что Аймис слепа, как летучая мышь, что Джейми сейчас в Америке! Лжецы вы оба, и ты, и Иэн, вот что я вам скажу! Все пытаетесь защищать эту безнравственную корову! Хобарт! — закричала она во все горло, повернувшись к внутренней двери. — Хобарт! Иди сюда немедленно!

— Потише, — нетерпеливо бросила Дженни. — Ты действительно дура, Лири! — Девушка дернула женщину за рукав, заставляя повернуться лицом к Брианне. — Если кто тут и слеп, так это уж точно ты! Ты что, не в состоянии отличить зрелого мужчину от девушки, натянувшей бриджи? Ничего не соображаешь! — Но при этом глаза Дженни не отрывались от Брианны, и в них отчетливо виднелось некое сомнение.

— Девушка?!

Старшая женщина повернулась, нахмурилась, шагнула поближе к Брианне, присматриваясь. Потом моргнула — и ее круглое лицо запылало гневом, смешанным с немалой долей удивления. Она глубоко вздохнула и перекрестилась.

— О господи, спаси и сохрани… Какого черта, кто ты такая?

Брианна тоже вздохнула, стараясь держать себя в руках, и прежде чем ответить, еще раз посмотрела по очереди на обеих женщин.

— Меня зовут Брианна. Я дочь Джейми Фрейзера.

Глаза женщин раскрылись во всю ширь. Старшая леди, которую называли Лири, медленно покраснела и, казалось, даже раздулась, а ее рот беззвучно открывался и закрывался, словно она пыталась что-то сказать, но слова прилипали к ее языку.

Но Дженни сделала шаг вперед и схватила Брианну за руки, пристально всматриваясь в лицо гостьи. Щеки молодой женщины слегка порозовели, и она стала казаться совсем девочкой.

— Джейми? Ты действительно дочка Джейми? — Она крепко сжала руки Брианны.

— Моя мать говорит, что это именно так.

Брианна почувствовала, как при этих словах ее губы сами собой расплываются в улыбке. Руки Дженни были прохладными, но Брианна тем не менее ощущала тепло, лившееся сквозь пальцы прямо к ее сердцу. Она уловила легкий запах корицы, исходивший из складок платья Дженни, и еще пахло чем-то… более земным, насыщенным… Брианна подумала, что это, наверное, запах овечьей шерсти.

— Она говорит, вот как? — к Лири вернулись голос и самообладание. Она подошла поближе к Брианне и прищурилась. — Значит, Джейми Фрейзер твой отец? А кто же в таком случае твоя мать?

Брианна похолодела.

— Его жена, — сказала она. — Кто же еще?

Лири откинула голову назад и захохотала. Ничего приятного в ее смехе не было.

— Кто же еще! — повторила она язвительно. — И в самом деле, кто же еще, девочка! Вот только которую из жен ты имеешь в виду?

Брианна почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек, а руки мгновенно стали ледяными, — она вдруг поняла… Идиотка, выругала она себя. Просто последняя идиотка! Ведь двадцать лет прошло! Ну конечно же, он должен был жениться снова! Разумеется. Неважно, что он всем сердцем любил маму…

И где-то в глубине ума Брианны возникла другая мысль, еще более ужасная. А если она нашла его… если она нашла его, женатого на другой… и он отослал ее прочь? О, боже, да где же она теперь ?

Брианна повернулась, ничего не видя перед собой, желая бежать, бежать со всех ног, неважно, куда… она не знала, что ей делать, просто чувствовала, что должна немедленно уйти отсюда и найти маму…

— Тебе, пожалуй, лучше было бы сесть, кузина, мне так кажется. Пойдем-ка в гостиную, а? — Решительный, уверенный голос Джейми-младшего прозвучал прямо над ее ухом, его рука обняла Брианну за плечи, заставила повернуться, пройти через прихожую и войти в открытую дверь.

Брианна почти не слышала голосов, что-то непрерывно говоривших вокруг нее, трещавших, как фейерверк, споривших, укорявших, объяснявших… Она мельком заметила маленького аккуратного мужчину с лицом Белого Кролика, смотревшего на нее с откровенным недоумением… а потом увидела другого мужчину, намного выше ростом, — он встал, когда Брианна вошла в гостиную, и шагнул ей навстречу, и его доброе морщинистое лицо участливо склонилось к ней.

Именно высокий мужчина заставил всех замолчать и успокоиться, уловив в общем гаме суть переполоха.

— Дочка Джейми? — Он с интересом посмотрел на Брианну, но, похоже, удивился куда меньше, чем все остальные. — Как тебя зовут, a leannan?[1]

— Брианна. — Она была слишком расстроена, чтобы улыбнуться ему, но его, похоже, это не слишком заботило.

— Брианна. — Он сел на стул, жестом предложив девушке сесть напротив него, и только теперь она заметила, что вместо одной ноги у него деревянный протез, заставлявший мужчину напряженно склоняться вбок. Он взял ее за руку и улыбнулся, и теплый свет его мягких карих глаз заставил Брианну моментально успокоиться.

— Я твой дядя Иэн, детка. Добро пожаловать.

Брианна невольно схватила его за руку и сжала ее, словно цепляясь за возможность обрести наконец убежище. Иэн не отобрал руку и даже не моргнул, просто внимательно осмотрел Брианну, явно развеселившись при виде ее одежды.

— Что, ночевала в вереске, да? — сказал он, видя пятна грязи и травяного сока на пальто и бриджах. — Тебе пришлось проделать немалый путь, чтобы отыскать нас, племянница.

— Это она утверждает, что она твоя племянница! — возмущенно произнесла Лири. Оправившись от потрясения, она встала неподалеку от Иэна и таращилась через его плечо, пылая негодованием. — Мне что-то кажется, она сюда явилась просто затем, чтобы выяснить, не удастся ли ей тут что-нибудь урвать!

— Мне не нужно объяснять, что горшок черный, а молоко белое, Лири, — мягко сказал Иэн. — И не ты ли вместе с Хобартом полчаса назад пыталась выманить у меня пятьсот фунтов?

Лири рассерженно поджала губы, и от этого морщины вокруг ее рта стали еще глубже.

— Это мои деньги! — резко бросила она. — И ты это прекрасно знаешь! Это записано в договоре, и ты сам был свидетелем при его подписании!

Иэн вздохнул; видно было, что он далеко не в первый раз слышит этот аргумент, и что его все это давно утомило.

— Верно, был, — терпеливым тоном ответил он. — И ты получишь свои деньги… как только Джейми сможет их прислать. Он обещал, а он человек чести, ты это знаешь. Но…

— Чести, вот как? — Лири совершенно не по-дамски громко фыркнула — По-твоему, двоеженство — это признак особого благородства? Бросить жену и детей! Похитить мою дочь и погубить ее! Честь! — Она уставилась на Брианну, бешено сверкая глазами. — Я тебя снова спрашиваю, девчонка, как зовут твою мать?

Брианна молча смотрела на женщину во все глаза, не в силах произнести ни слова. В ее горле застрял здоровенный ком, душивший ее, а руки стали просто ледяными, несмотря на то, что Иэн по-прежнему сжимал их.

— Кто твоя мать? — в ярости повторила Лири. — Кто она?

— Это неважно, кто… — начала было Дженни, но Лири стремительно повернулась к ней, готовая лопнуть от злости.

— А, неважно! Если он состряпал ребенка какой-нибудь шлюхе при армии, или какой-нибудь маркитантке, когда был в Англии, это одно дело. Но если она…

— Лири!

— Сестра!

— Да ты просто грязная старая метла!

Брианна и сама не поняла, как эти слова могли вырваться у нее. Она вскочила. Ростом девушка была не ниже мужчин этого дома, и она нависла над разъяренной Лири, как башня. Лири невольно отступила назад. Глаза всех присутствующих обратились на Брианну — кто смотрел с симпатией и сочувствием, кто — просто с удивлением.

Ничего не замечая, охваченная вдруг ледяным спокойствием, Брианна сунула руку во внутренний карман своего пальто — в потайной карман, который она сама пришила всего неделю назад. Но сейчас ей казалось, что с того дня прошло не меньше столетия.

— Имя моей матери — Клэр, — ровным тоном произнесла она и положила на стол жемчужное ожерелье.

В гостиной повисло глубокое долгое молчание, и лишь в очаге тихонько шипел горящий торф. Жемчужное ожерелье лежало на столе, мягко светясь, но весеннее солнце, заглянув в окно, заставило ярко вспыхнуть золотые нити, опутывавшие жемчужины.

Первой нарушила тишину Дженни. Двигаясь как во сне. она подошла к столу и протянула руку, осторожно коснувшись длинным пальцем одной из жемчужин. Чистые, безупречные зерна в барочной оправе — изысканной, сложной, единственной в своем роде, которую невозможно было с чем-либо спутать…

— О, боже… — тихо произнесла Дженни. Потом подняла голову и посмотрела в лицо Брианне, и ее чуть раскосые синие глаза блеснули… неужели на них набежали слезы? — Я так рада тебя видеть… наша девочка…

— Где сейчас моя мать? Вы знаете? — Брианна переводила взгляд с одного лица на другое, а в ее ушах громыхали удары ее собственного сердца, оглушая, не давая сосредоточиться. Лири старательно смотрела в сторону, не желая видеть Брианну; но поневоле ее глаза то и дело устремлялись к жемчужному ожерелью, а лицо напряглось и застыло.

Дженни и Иэн обменялись быстрым взглядом, потом Иэн встал, двигаясь неловко, приволакивая деревянную ногу.

— Она с твоим отцом, девочка, — негромко сказал он, касаясь руки Брианны. — Тебе незачем беспокоиться; они оба в полном порядке и им ничто не грозит.

Брианна едва не потеряла сознание от охватившего ее облегчения, но совладала с собой. Она лишь очень осторожно выдохнула, чувствуя, что тугой узел, стиснувший все ее внутренности, вдруг развязался.

— Спасибо, — только и сказала она. Потом Брианна попыталась улыбнуться Иэну, однако ее лицо как-то странно обвисло и почему-то зачесалось. Им ничто не грозит. Они вместе. О, Господи, благодарю тебя! У нее не было слов, чтобы выразить свою безмерную радость.

— Они принадлежат мне, но закону, — Лири кивнула в сторону жемчужного ожерелья. Она уже не злилась, а держалась холодно и самоуверенно. Брианна, глядя на эту женщину уже без ярости и ненависти, поняла, что в молодости та была очень хорошенькой, да и сейчас была весьма интересна собой… хорошего роста, как все шотландки, с грациозными движениями… Она была из тех светлокожих женщин, что увядают очень быстро, и немного располнела в талии, но все же ее фигура оставалась пока крепкой и стройной, а на лице отражалась горделивая уверенность женщины, осознающей свою красоту.

— Ничего подобного! — воскликнула Дженни, мгновенно вспыхнув негодованием. — Это ожерелье моей матери, и мой отец отдал его Джейми для его жены, и…

— А его жена — я, — перебила ее Лири. И тут же бросила на Брианну холодный оценивающий взгляд. — Я его жена, — повторила она. — Я вступила с ним в законный брак, и он обещал заплатить мне за все те несчастья, что случились по его вине. — Лири перевела ледяные глаза на Дженни. — И, между прочим, я уже больше года не получаю от него ни пенни. — Что, прикажете продать последние башмаки, чтобы прокормить мою дочь, — ту самую дочь, которую он мне оставил? — Она вздернула подбородок и снова посмотрела на Брианну. — И если ты — его дочь, то его долги — и твои долги тоже. Скажи ей, Хобарт!

Хобарт выглядел слегка смущенным.

— Ну, послушай, сестра, — начал он, кладя руку на ее пальцы в попытке успокоить бешеную фурию. — Я не думаю…

— О, да, ты не думаешь! Ты этого не умел с самого рождения! — Она раздраженно оттолкнула его и потянулась к ожерелью. — Жемчуга мои!

Это было чисто рефлекторное движение; Брианна схватила драгоценность, еще не успев осознать, что намерена это сделать. Золотые нити обдали ее ладонь прохладой, но сами жемчужины были теплыми… мама не раз говорила ей, что это самый верный признак настоящего жемчуга.

— Придется вам немножко обождать с этим, — сила и холод собственного голоса удивили Брианну. — Я не знаю, кто вы такая, и я не знаю, что произошло между вами и моим отцом, но…

— Я Лири Маккензи, и твой выродок-отец женился на мне четыре года назад… думаю, это с самого начала было ложью, уверена. — Лири не выказывала свой гнев, но заметно было, что внутри у нее все кипит. Ее лицо вытянулось и застыло, глаза смотрели в одну точку, но женщина не кричала, а говорила ровным неживым тоном, а ее мягкие, пухлые щеки побелели.

Брианна глубоко вздохнула, стараясь держать себя в руках.

— Вот как? Но если моя мать сейчас вместе с моим отцом…

— Он бросил меня.

Эти слова были произнесены без малейшего выражения, но они упали в гостиную, как падают камни в тихую воду, заставив разбежаться во все стороны волны боли и ненависти. Джейми-младший хотел было что-то сказать, но промолчал, лишь продолжал неотрывно смотреть на Лири.

— Он сказал, что больше не может меня выносить… не может жить в одном доме со мной, делить со мной постель. — Лири говорила спокойно, словно просто перечисляла обвинения, накопившиеся в ее душе, а ее глаза смотрели на стол, в ту точку, где только что лежало жемчужное ожерелье. — И поэтому он ушел. А потом вернулся — с этой ведьмой. Сунул ее мне прямо под нос, поставил перед моим лицом. — Лири медленно подняла глаза и стала с напряженным вниманием рассматривать девушку, словно ища в ее лице некие признаки ведьмовства. Потом медленно кивнула. — Да, это была она, — продолжила Лири со спокойной и зловещей уверенностью. — Она бросила чары на него в тот самый день, когда явилась в Леох… околдовала и его, и меня. Она сделала меня невидимой. С того дня, как она появилась, он меня больше не замечал.

По спине Брианны пробежал холодок, как будто рядом и не было горячего доброго очага…

— А потом она исчезла. Умерла, так они говорили. Убита во время восстания. А он вернулся из Англии домой, наконец-то свободный… — Лири едва заметно качнула головой, ее глаза все еще смотрели на Брианну, однако девушка знала, что Лири ее уже не видит. — Да, говорили… Но она вовсе не умерла, — мягко продолжила Лири. — И он вовсе не освободился. Я это знала; я всегда это знала. Вы не можете убить ведьму сталью… ведьм надо сжигать, — светло-голубые глаза Лири отыскали Дженни. — Ты ее видела… в день моего венчания. Ее тень, ее двойник стоял между нами, между ним и мной. Ты ее видела, но ты ничего не сказала. Я только после услышала об этом, когда ты рассказала все Майшри-провидице. Но мне ты ни за что не сказала бы. — Это не было обвинением или даже укором, Лири просто констатировала факт.

Дженни снова побледнела, ее раскосые синие глаза заметно потемнели… может быть, от страха? Она облизнула губы кончиком языка и хотела что-то сказать, но внимание Лири уже сосредоточилось на Иэне.

— Тебе бы лучше быть поосторожнее, Иэн Мюррей, — сказала она, и теперь ее голос прозвучал более чем уверенно. Лири кивнула в сторону Брианны. — Ты посмотри-ка на нее повнимательнее. Разве хорошая, правильная женщина может выглядеть так? Она же выше многих мужчин ростом, и одета как мужчина, и ладони у нее широкие, как тарелки для супа… такими руками ничего не стоит придушить любого из твоих детей, если ей вдруг такое вздумается.

Иэн ничего не ответил, хотя на его длинном добродушном лице появилось встревоженное выражение.

А руки Джейми-младшего сжались в кулаки, и челюсть напряглась. Лири заметила это, и уголки ее рта тронула чуть заметная улыбка.

— Она — дитя ведьмы, — продолжила Лири. — И вы все это прекрасно знаете, все вы! — Она обвела взглядом всех находившихся в комнате, внимательно всмотревшись в смущенные лица. — Им следовало сжечь ее мамашу там, в Крэйнсмуре, хотя бы и за те любовные чары, которые она бросила на Джейми Фрейзера. Ай, говорю же вам — будьте поосторожнее с этой особой, которую вы же сами и привели в свой дом!

Брианна резко, громко хлопнула ладонью по столу, заставив всех присутствующих вздрогнуть.

— Чертово вранье, — громко сказала она. Она чувствовала, как кровь приливает к ее лицу, но ей было на это наплевать. Все глаза уставились на нее, все рты были разинуты, но Брианна не желала замечать никого, кроме Лири Маккензи. — Чертово вранье, — повторила она и ткнула пальцем в Лири. — Уж если им и стоит поосторожнее отнестись к кому-то, так это именно к тебе, убийца!

Рот Лири открылся куда шире, чем у остальных, но она не издала ни звука.

— Ты ведь далеко не все рассказала им о Крэйнсмуре, не правда ли? Моей матери следовало бы это сделать, но она промолчала. Она подумала, что ты просто была слишком молода и не понимала, что делаешь. Да только это не так, все ты прекрасно понимала, да?

— О чем это она… — слабым голосом пискнула Дженни. Джейми-младший бешено сверкнул глазами на отца, который стоял, выпрямившись, как шест, и неотрывно смотрел на Брианну.

— Она пыталась убить мою мать, — заявила Брианна, с трудом справляясь с собственным голосом; он дрожал и срывался, но девушка упрямо продолжала говорить. — Пыталась, ведь ты не станешь этого отрицать? Ты сказала маме, что Гейлис Дункан больна и зовет ее к себе… ты знала, что она обязательно пойдет, она всегда ходила к больным, кем бы они ни были, она же врач! Ты знала, что власти собираются арестовать Гейлис Дункан за колдовство, и что если моя мама в нужный момент окажется там, ее тоже схватят! Ты надеялась, что ее сожгут, и тогда он достанется тебе… Джейми Фрейзер!

Лири побелела, как снег, вплоть до губ, а ее лицо выглядело окаменевшим. Даже из глаз, казалось, ушла жизнь, они стали пустыми и тусклыми, как старые мраморные шарики.

— Я чувствовала, что ведьма наложила на него свою руку, — прошептала она. — Я это постоянно ощущала, лежа рядом с ним в постели. Она лежала между нами, а ее рука касалась его тела… и он постоянно дергался и кричал во сне… Она действительно ведьма, и я всегда это знала!

В гостиной наступила тишина, только горящий торф чуть слышно шипел, да какая-то маленькая пташка нежно и мелодично распевала за окном. Наконец Хобарт Маккензи слегка шевельнулся, потом наклонился к сестре и взял ее за руку.

— Идем-ка отсюда, a leannan[2], — негромко сказал он. — Тебе лучше сейчас быть дома, я тебя провожу. — Он кивнул Иэну, и тот кивнул в ответ, и видно было, что он и сожалеет о случившемся, и сочувствует Хобарту.

Лири позволила брату вывести себя из гостиной, но на пороге вдруг остановилась и обернулась. Брианна сидела совершенно неподвижно; она чувствовала, что не смогла бы пошевелиться, даже если бы очень захотела.

— Если ты дочь Джейми Фрейзера, — громко сказала Лири холодным, ровным голосом, — а это вполне может быть, учитывая твою внешность… то знай вот что. Твой отец — настоящий обманщик и подлец, дешевка и сводник. Лучше бы ты родилась от кого угодно, только не от него. — Тут Хобарт с силой дернул ее за рукав, и дверь за ними захлопнулась.

Гнев, переполнявший ее, внезапно схлынул, и Брианна почти упала головой на собственные ладони, распластанные по столу… и ощутила под пальцами твердые бугорки жемчужин. Волосы девушки распустились, и густые пряди скрыли лицо.

Брианна закрыла глаза, она чувствовала себя совершенно больной, ее тошнило, ей казалось, что над ней нависла некая неведомая угроза… а потом чья-то рука коснулась ее головы, ласково и осторожно отведя назад волосы.

— Он и сейчас ее любит, — прошептала Брианна, скорее обращаясь к самой себе, чем к кому-либо еще. — Он никогда ее не забывал.

— Конечно, он ее не забывал.

Брианна открыла глаза и увидела в шести дюймах от себя длинное лицо и добрые карие глаза Иэна. Широкая натруженная ладонь легла на ее пальцы, теплая и крепкая, — большая рука, даже больше, чем ее собственная.

— И мы тоже, — добавил Иэн.

— Может, хочешь еще немножко, кузина Брианна? — Джоан, жена Джейми-младшего, улыбнулась ей через стол, указывая сервировочной лопаткой на остатки гигантского крыжовенного пирога, лежавшие на плоском блюде.

— Спасибо, нет. Я больше ни кусочка проглотить не могу, — сказала Брианна, тоже улыбаясь. — Ужасно объелась!

Эти слова заставили Мэтью и его младшего братишку Генри громко захихикать, но, увидев обращенный к ним буравящий взгляд дедушки, оба тут же замолчали. Однако Брианна, окинув взглядом сидевших за столом, заметила, что все они с трудом сдерживают смех, — от взрослых до самых маленьких; похоже, ее небрежное высказывание всем показалось невероятно забавным.

Но за этим скрывалось что-то еще, поняла Брианна. И дело было не в ее неординарной одежде, и не в том, что здесь редко появлялись новые люди, подумала она… пусть даже очень странные новые люди. Нет, причина была иной; все члены этой большой семьи чему-то радовались, и эта радость насыщала воздух гостиной, как электрические разряды.

Лишь после того, как заговорил Иэн, девушка поняла причину их радостного настроения.

— Мы даже и не подозревали, что у Джейми есть свои дети, — с улыбкой сказал Иэн, сидевший на другом конце стола, и в его голосе было столько тепла, что им можно было бы растопить ледяную глыбу. — Но ты ведь его никогда не видела, правда?

Брианна покачала головой, проглотив последнюю крошку пирога, и невольно расплылась в улыбке. Вот оно в чем дело, подумала девушка, они радуются не за нее саму, а за своего любимого Джейми. Они любили его и были счастливы тем, что у него есть дочь.

И когда Брианна осознала это, на ее глаза навернулись слезы. Обвинения Лири потрясли ее, будучи совершенно дикими и безобразными, и теперь ей было бесконечно приятно слышать, что для людей, хорошо его знавших, Джейми Фрейзер не был ни лжецом, ни непорядочным человеком; он был и в самом деле таким, каким его считала Клэр.

Решив, что слезы Брианны вызваны тем, что она подавилась, Джейми-младший хлопнул ее по спине, от чего девушка и в самом деле чуть не задохнулась.

— Так теперь ты напишешь дяде Джейми, сообщишь, что приехала к нам? — спросил он, не обращая внимания на ее кашель и покрасневшее лицо.

— Нет, — хрипло ответила она. — Я не знаю, где он.

Роскошные брови Дженни взлетели вверх.

— А, но я знаю… более или менее. Если ты и вправду ничего больше не хочешь, пойдем со мной, девочка. Я тебе дам почитать его последнее письмо.

Брианна выбралась из-за стола и поспешила за Дженни, но вдруг остановилась у порога комнаты. Она уже и прежде заметила краем глаза картины, висевшие на стенах гостиной, но не присматривалась к ним внимательно, захлестнутая бурными чувствами и стремительным ходом событий. Но теперь она увидела одну из них.

Два маленьких мальчика с огненно-красными волосами, ужасно серьезные, в килтах и жакетах, в белых рубашках с оборками, казавшихся просто ослепительными на фоне темной шкуры огромного дога, сидевшего рядом с ними. Собака свесила язык, и на ее морде была написана терпеливая скука.

Старший из мальчиков был высок и хорош собой; он смотрел прямо перед собой, гордо вскинув голову, одна его рука лежала на голове собаки, а другой он обнял за плечи младшего брата, словно защищая его.

Брианна долго смотрела именно на младшего мальчика. Его личико было круглым, нос — курносым, щечки походили на румяные яблочки. Большие голубые глаза, слегка раскосые, смотрели из-под яркой шапки волос, уложенных с неестественной аккуратностью. Поза его была слишком напряженной и официальной, в классическом стиле восемнадцатого века, но тем не менее было что-то в этой крепкой маленькой фигурке, заставившее Брианну улыбнуться и, протянув руку, дотронуться пальцем до лица мальчика.

— Ну разве ты не прелесть? — мягко сказала она.

— Джейми был прелестным мальчиком, но при этом ужасно упрямым дьяволенком, — голос Дженни, раздавшийся прямо над ухом Брианны, заставил девушку вздрогнуть. — Хоть бей его, хоть ласкай, — никакой разницы; если уж он что-то задумал, так обязательно своего добьется. Идем со мной; там есть еще один портрет, он тебе понравится, я думаю.

Второй портрет висел на лестничной площадке и выглядел так, словно находился совершенно не на своем месте. Уже снизу Брианна увидела пышную золоченую раму, — затейливые, сложные завитки ее резьбы абсолютно не сочетались со спокойной, солидной и слегка поношенной обстановкой этого дома. Рама напомнила Брианне о картинах, висевших в музеях; в домашней обстановке таким вещам делать нечего.

По мере того, как она поднималась по ступеням вслед за Дженни, свет, падавший из окна напротив портрета, все отчетливее выявлял перед ней удивительное полотно.

Брианна задохнулась и почувствовала, как на затылке у нее шевельнулись волосы.

— Замечательно, правда? — Дженни перевела взгляд с портрета на Брианну, потом обратно, и в ее глазах вспыхнули разом гордость и благоговение.

— Замечательно, — согласилась Брианна, сглатывая набухший в горле комок.

— Теперь ты видишь, почему мы сразу тебя узнали, — продолжила ее тетушка, нежно проводя рукой по резной сверкающей раме.

— Да. Да, теперь я понимаю.

— Это моя мама, догадываешься? Твоя бабушка, Элен Маккензи.

— Да, — выдохнула Брианна. — Да, я знаю.

Пылинки, поднятые их шагами, лениво кружились в лучах полуденного солнца, лившихся сквозь окно.

Брианна чувствовала себя так, словно и сама кружилась в воздухе вместе с ними, и ничто больше не привязывало ее к реальности.

Через двести лет после этого дня она стояла… она будет стоять?, нет, в этом невозможно разобраться… Она стояла перед этим самым полотном, в Национальной Портретной Галерее… и не желала верить своим глазам, яростно отрицая правду, представленную ей этой картиной.

И вот сейчас Элен Маккензи смотрела на нее так же, как тогда… величественная, с длинной шеей и раскосыми глазами, в который таилось веселье… но смех, скрытый в глазах, не затронул губы женщины. Нет, Брианна не была точной копией своей бабушки; лоб Элен был немного выше и уже, чем лоб внучки, и подбородок был округлым, а не заостренным, да и в целом лицо выглядело более мягким, в чертах не было такой дерзости, резкости…

Но тем не менее сходство было очевидным, и настолько сильным, что это просто поражало, а широкие скулы и густые ресницы и рыжие волосы были абсолютно одинаковыми у обеих. И еще на шее Элен висело жемчужное ожерелье, и его золотая оправа мягко светилась…

— Кто его написал? — спросила наконец Брианна, хотя на самом деле она уже знала ответ. На табличке под портретом — там, в музее, — было написано: «Неизвестный художник». Но после того, как Брианна увидела портрет двух маленьких мальчиков внизу, в гостиной, ей все стало ясно, как божий день. Эта картина была написана с меньшим мастерством, она была явно старше портрета детей… но в том, что это одна рука, Брианна не усомнилась ни на секунду.

— Мама сама писала, — ответила Дженни, и в ее голосе прозвучали нежность и гордость. — У нее был большой дар, она умела и рисовать, и писать красками. Я часто сожалела, что мне это не передалось.

Брианна вдруг заметила, что ее пальцы сами собой согнулись, словно держа невидимую кисть, — и на мгновение ей даже показалось, что она чувствует кожей гладкое дерево…

«Так вот откуда это, — подумала она, чуть заметно содрогнувшись и почти въявь услышав щелчок — это встал на место последний кусочек головоломки. — Вот от кого это мне досталось».

Фрэнк Рэндолл часто говорил в шутку, что неспособен провести даже простую прямую линию длиной в дюйм. Клэр в этом ничуть от него не отличалась. Но Брианна обладала большим даром; ей давались и линии, и объемы, и свет, и тени… и вот теперь она знала, от кого унаследовала свой талант.

«А что еще?» — подумала вдруг она Что еще досталось ей — от женщины, изображенной на портрете, от мальчика с упрямо вскинутой головой?

— Мне привез его из Леоха Нед Гоуэн, — сказала Дженни, снова почтительно прикасаясь к раме. — Он спрятал картину, когда англичане разгромили замок… ну, после восстания. — Дженни чуть заметно улыбнулась. — Он очень много сделал для семьи, этот Нед. Он сам из Эдинбурга, и у него совсем нет родственников, но он стал считать клан Маккензи своим кланом… даже несмотря на то, что теперь и клана-то не осталось.

— Не осталось? — вырвалось у Брианны. — Неужели все умерли? — Ужас, прозвучавший в голосе девушки, заставил Дженни удивленно посмотреть на гостью.

— Ох, нет, конечно. Я совсем не это имела в виду, девочка. Но Леох уничтожен, — мягко произнесла она. — А последними вождями были… были Колум и его брат Дугал, а они погибли, сражаясь за Стюарта.

Конечно, Брианна все это знала; Клэр ей рассказывала. Но что было удивительным для девушки — так это внезапно охватившее ее чувство потери, горя… сожаление о совершенно незнакомых людях, связанных с нею узами крови… Сделав над собой усилие, чтобы вернуться к окружавшей ее реальности, Брианна пошла вслед за Дженни вверх по лестнице.

— Леох был большим замком? — спросила она. Ее тетушка чуть приостановилась, держась рукой за перила.

— Я не знаю, — тихо сказала Дженни. Потом оглянулась на портрет Элен, и в ее взгляде читалось сожаление. — Я никогда его не видела, а теперь его нет.

Войдя в спальню на втором этаже, Брианна почувствовала себя так, словно угодила в подводную пещеру. Комната была маленькой, как и все остальные, с низко нависшими потолочными балками, за многие годы почерневшими от торфяной копоти, но стены были чистыми, белыми, а саму комнату наполнял неверный зеленоватый свет, лившийся через два больших окна, за которыми стояла стена гигантских кустов шиповника.

Тут и там на глаза попадались яркие или блестящие предметы, — они были словно рыбки, живущие в рифах, они как будто плыли с мягком сумраке. На коврике перед очагом валялась расписная кукла, забытая детишками. Неподалеку стояла китайская корзинка, ее крышку украшал орнамент из блестящих ракушек. На столе — сверкающий медный подсвечник; маленькая картина на стене, ее глубокие сочные краски светились на фоне беленой стены…

Дженни сразу же подошла к большому шкафу, стоявшему у стены, и, приподнявшись на цыпочки, достала стоявшую на нем сафьяновую коробку, с углами, потрепавшимися от старости. Когда Дженни сняла с коробки крышку, перед глазами Брианны блеснул металл и что-то вспыхнуло, как будто бросил луч драгоценный камень.

— Вот оно, здесь. — Дженни извлекла наружу толстый сверток замусоленной бумаги, явно немало путешествовавший и побывавший во многих руках, и протянула его Брианне. Когда-то на этом письме была печать; кусочки сургуча и теперь еще держались в нижней части одного из листков.

— Они сейчас в колониях, в Северной Каролине, но живут в глуши, рядом с ними нет ни одного города, — пояснила Дженни. — Джейми пишет понемножку, вечерами, когда у него выдается минутка, и складывает все листки, пока он сам или Фергюс не отправляются вниз по реке, в Кросскрик, или пока мимо не проезжает кто-то, кто может отвезти письмо в город, на почту. Ну, для него это как раз наилучший способ; ему не так-то легко держать перо… в особенности после того, как он покалечил руку, ну, в те самые годы…

Брианна вздрогнула при этом небрежном замечании, однако лицо ее тетушки выглядело все таким же спокойным и благодушным, и ни малейших признаков беспокойства на нем не отразилось.

— Садись где-нибудь, девочка, — Дженни махнула рукой, предлагая Брианне выбрать между кроватью и табуретом, — садись и читай.

— Спасибо, — пробормотала Брианна, выбирая табурет. Так что же, подумала она, Дженни вроде бы и не все знает о Джейми и Рэндолле — Черном Джеке? Мысль о том, что она сама, возможно, знает об этом невидимке даже больше, чем любимая сестра Джейми, немного встревожила Брианну. Но, отмахнувшись от всего, она поспешно всмотрелась в исписанные листки бумаги.

Их сплошь покрывали слова, черные и отчетливые, живые и яркие. Брианна уже видела этот почерк — видела неровные буквы, с трудом написанные, видела длинные хвосты, оставленные пером, — но видела их на документах, которым было уже две сотни лет, и чернила на тех бумагах поблекли, став тускло-коричневыми, да к тому же там писавшего сдерживали рамки официальности… А здесь он чувствовал себя совершенно свободно — и буквы бежали по странице дерзко, хотя и прерывисто, и строки в нижней части листов съезжали вниз, как пьяные… Да, почерк был далеко не безупречный, но прочесть это было вполне возможно.

«Фрейзер Ридж, понедельник, 19 сентября 1767 г.

Дорогая моя Дженни!

У нас тут все Божьей милостью и благоволением в полном порядке, и я уверен, что и в вашем доме все обстоит точно так же.

Твой сын посылает тебе свои наилучшие и самые сердечные пожелания, а также горячие приветы своему отцу, братьям и сестрам. Он просит тебя передать Мэтью и Генри, что он отправил им некую посылочку, в которой находится высушенный скальп некоего зверя, называемого здесь «порпентин», или еж. Вся его спина покрыта огромными длинными колючками, но он совсем не похож на тех ежей, что водятся в наших вересковых пустошах. Он во много раз больше ростом, и колючки у него гораздо длиннее и острее. Только, пожалуйста, сразу скажи Мэтти и Генри, что я не знаю, почему у этого зверя зубы оранжевые. Может, ему это просто кажется очень красивым.

И еще в посылке ты найдешь небольшой подарок для тебя; орнамент, который ты увидишь, сделан именно из иголок ежа-порпентина. Индейцы окрашивают их в разные цвета соком известных им растений, а потом весьма искусно вплетают в ткань и изготовляют таким образом интересные сумки и другие вещицы.

Клэр недавно[3] встретилась с одной весьма интересной личностью и долго с ней беседовала — ну, конечно, если это можно назвать беседой, потому что объяснялись они в основном при помощи жестов и гримас (Клэр настаивает, чтобы я ничего не писал о гримасах, потому что она якобы вовсе не строила рожи, — но мне-то лучше знать, я ее видел со стороны, а она сама себя видеть никак не могла), — да, так вот, она долго разговаривала с некоей старой женщиной из индейцев. Старая леди широко известна тут как целительница, и она показала Клэр многие местные растения. Вследствие этих уроков пальцы у Клэр и сейчас еще пурпурные, но лично мне это кажется даже красивым.

Вторник, 20 сентября. 1768 г.

Сегодня я весь день занимался починкой и укреплением загона, в котором мы оставляем на ночь наших коров, свиней и прочую живность, — чтобы защитить животных от грабительских набегов медведей, которых тут вокруг множество. Когда я нынче утром пошел в уборную, я увидел в грязи здоровенные отпечатки медвежьих лап, — пожалуй, они были не меньше моих собственных следов. Это заставило меня занервничать и рассердиться, хотя медведи вовсе не виноваты в том, что они — медведи.

Однако спешу заверить, тревожиться за нас нет причины. Черные медведи в этих краях весьма настороженно относятся к людям, и спешат удрать, почуяв даже одного-единственного человека. И к тому же наш дом весьма крепок и надежен, а я категорически запретил Иэну выходить за дверь после наступления темноты, не имея в руках оружия.

Что касается нашего вооружения, то теперь дела с ним обстоят куда лучше прежнего. Фергюс привез из Хай-пойнта кучу всего — тут и отличные винтовки нового образца, и несколько совершенно изумительных ножей.

И еще он привез здоровенный котел для варки, и появление в нашем доме этого предмета мы отпраздновали, приготовив огромное количество вкуснейшей оленины, тушеной с диким луком, собранным в лесу, сушеными бобами и еще с ягодами томатов, которые мы тоже высушили летом. Никто из нас не помер и даже не заболел после этого блюда, так что Клэр, видимо, все-таки права — томаты не ядовиты.

Среда, 21 сентября

Медведь приходил снова. Сегодня я нашел огромные свежие следы ямы, вырытые когтями на только что вскопанных грядках огорода Клэр. Зверюга накапливает жир для зимней спячки, и в грядках, без сомнения, медведь искал личинок, чтобы поживиться.

Мне пришлось перевести свиноматку в дом, в чулан, потому что она вот-вот опоросится. Ни Клэр, ни свинья не рады этому перемещению, но это животное слишком дорого нам обошлось, ведь за него пришлось заплатить мистеру Квиллану целых три фунта!

Сегодня к нам приходили трое индейцев. Они из племени, именуемого тускара. Я уже несколько раз встречался с этими мужчинами, и нашел их весьма дружелюбными.

Краснокожие выразили твердое намерение начать охоту на медведя, повадившегося бродить вокруг нашего дома, а я подарил им немного табака и нож, который гостям, похоже, очень понравился.

Большую часть утра они провели, сидя под навесом у дома, куря и разговаривая между собой, но ближе к полудню отправились на охоту. Я спросил, не лучше ли им будет просто устроить засаду где-нибудь неподалеку, раз уж медведю так нравится наше общество, что он приходит сюда каждую ночь.

Но мне объяснили — наполовину словами, наполовину весьма выразительными жестами, — что, судя по каплям медвежьей мочи между отпечатками лап, зверь не просто гуляет, а метит территорию, и что теперь он ушел к западу, но может и вернуться, хотя такое вряд ли случится.

Мне и в голову не пришло спорить со столь опытными и знающими людьми, так что я просто пожелал им удачи и сердечно распрощался с краснокожими охотниками. Я не мог отправиться на охоту вместе с ними, поскольку у меня было слишком много дел дома, — но Иэн и Ролло не смогли остаться в стороне. Ну, им это не в новинку.

Я зарядил свою новую винтовку и постоянно держал ее под рукой, на тот случай, если наши друзья-индейцы все-таки ошиблись относительно медвежьих намерений.

Четверг, 22 сентября

Прошедшей ночью я проснулся от ужасного шума. Что-то скребло по стене дома, да так, что бревна ходуном ходили, и при этом слышался оглушительный топот и громкие завывания, — и я пулей вылетел из постели, уверенный, что дом вот-вот рухнет нам на головы.

Свиноматка, почуяв приближение страшного врага, вышибла дверь чулана (которая, должен пояснить, была довольно хлипкой) и решила спрятаться под нашей кроватью, визжа так, что мы почти оглохли. Убежденный, что уж теперь-то медведь от меня не уйдет, я схватил новую винтовку и выскочил наружу.

Ночь была лунная, хотя и стоял небольшой туман, — и я отчетливо увидел незваного гостя, здоровенную черную тушу, — медведь стоял на задних лапах и ростом был почти как я сам, только (как мне с перепугу показалось) раза в три толще; и он был совсем близко!

Я выстрелил в него, и он тут же упал на все четыре лапы и с невероятной скоростью помчался к лесу, — и исчез, прежде чем я успел пошевелиться или выстрелить во второй раз.

Когда рассветало, я осмотрел все вокруг, но не обнаружил на земле ни единой капли крови, так что не могу сказать, попала ли моя пуля в цель. Передняя стена дома оказалась изукрашенной несколькими длинными царапинами, словно по бревнам прошлись тесаком или топориком, — такие они были глубокие.

Нам пришлось немало пострадать, пока мы уговорили свинью вылезти из-под нашей кровати и вернуться в предназначенный ей угол в кладовке. Это большая белая свинья, с ужасно упрямым характером, и зубов у нее предостаточно, к тому же она без раздумий пускает их в ход. Она совершенно не желала уходить из комнаты, но в конце концов нам удалось с ней справиться, благодаря, во-первых, дорожке из кукурузных зерен, которые мы рассыпали от кровати до чулана, а во-вторых, метле, которой я тыкал в свиной зад.

Понедельник, 26 сентября.

Иэн и его краснокожие друзья вернулись с сообщением, что медведь сумел-таки скрыться от них в лесу. Я показал им следы медвежьих когтей на стене дома, и индейцы пришли в большое волнение, начав говорить с такой скоростью, что я уже совершенно не мог их понять.

Потом один из краснокожих вынул из своего ожерелья здоровенный зуб и преподнес его мне с большими церемониями, пояснив, что этот талисман заставит медведя-духа признать меня за своего, и таким образом защитит от опасности. Я принял дар с должной серьезностью и торжественностью, а в ответ преподнес индейцу хороший кусок пчелиных сот, так что все прошло по правилам.

Медовые соты принесла Клэр, и, обладая острым глазом на болезни, тут же заявила, что один из наших гостей нездоров, — глаза у него оплыли, он кашлял и вообще выглядел плохо. Клэр сказала, что у индейца лихорадка, хотя вроде бы даже и не рассматривала его. Индеец, однако, оказался настолько болен, что не смог отправиться дальше со своими товарищами, и нам пришлось устроить ему постель в амбаре.

Свиноматка несколько преждевременно опоросилась прямо в чулане. Она принесла дюжину поросят, и все они оказались здоровенькими и обладают чудовищным аппетитом, за что мы благодарим Господа. Вот только наши собственные аппетиты оказалось трудно удовлетворять, потому что свинья яростно нападает на любого, кто осмеливается заглянуть в чулан, — она тут же начинает рычать и бешено скалить зубы. В результате мне на ужин досталось одно-единственное яйцо вместе с сообщением, что я не получу ничего другого, пока не разрешу возникшую проблему. Продукты-то хранятся как раз в этом чулане!

Суббота, 1 октября.

Сегодня случился немалый сюрприз. К нам явились два гостя…»

— Должно быть, там ужасно дикие места.

Брианна вздрогнула от неожиданности и подняла голову, оторвавшись от письма Дженни кивнула, указывая на исписанный лист, но ее глаза при этом не отрывались от Брианны.

— Краснокожие и медведи, да еще огромные ежи и всякое другое. А ведь их дом, вообще-то говоря, — просто хижина, так Джейми мне объяснял. И они там совершенно одни, высоко в горах. Да, там совсем дикие места, необжитые. — Во взгляде Дженни вспыхнула легкая тревога. — Но ты все равно хочешь туда поехать?

Брианна вдруг осознала, что Дженни боится как раз обратного: что девушка передумает ехать к отцу, что она испугалась при мысли о долгом и трудном путешествии, о том, что в итоге она очутится в совершенно первобытных краях. И картина этих чужих мест встала, как наяву, из строчек черных слов, написанных на листе бумаги, который Брианна держала в руке… но не менее реальным предстал перед девушкой и человек, написавший эти слова.

— Я еду, — твердо сказала она, глядя в глаза тетушки. — И как можно скорее.

Лицо Дженни расслабилось.

— Вот и хорошо, — выдохнула она. И на раскрытой ладони протянула Брианне маленький кожаный мешочек, изукрашенный орнаментом из иголок дикобраза, окрашенных красным и черным, — но кое-где иглы сохранили свой естественный цвет, подчеркивавший яркость красок.

— Это он прислал мне в подарок.

Брианна взяла мешочек, восхищаясь сложностью рисунка и мягкостью светлой оленьей кожи с внутренней стороны.

— Прекрасная вещь!

— Да, верно. — Дженни отвернулась, якобы рассматривая и без того хорошо знакомые ей безделушки, стоявшие на книжной полке. Но не успела Брианна вернуться к письму, как Дженни вдруг резко спросила:

— Ты не побудешь у нас немного?

Брианна удивленно посмотрела на тетушку.

— Побыть у вас?

— Всего день-другой, — Дженни повернулась, и свет из окна упал ей в спину, окружив голову женщины нежным ореолом и оставив в тени лицо. — Я знаю, тебе хочется поскорее отправиться к ним, — сказала она. — Но мне бы хотелось поговорить с тобой… о многом.

Брианна недоуменно всмотрелась в Дженни, но ничего не смогла прочесть на бледном спокойном лице, с такими же раскосыми, как у нее самой, глазами.

— Да, — неторопливо ответила девушка. — Да, конечно, я немного побуду здесь.

Улыбка тронула уголки губ Дженни. Волосы у нее были очень черными, и белые полосы седины делали их похожими на крылья сороки.

— Очень хорошо, — мягко сказала она И наконец улыбка осветила ее лицо. — О Господи, как же ты похожа на моего брата!

Оставшись одна, Брианна снова принялась читать письмо, но сначала перечитала первые строки, — и тихая комната, в которой она сидела, словно растаяла, а Джейми Фрейзер ожил перед ней, и внутренним слухом она услышала его голос — как будто он стоял прямо вот тут, рядом с ней, и лучи солнца, падавшие в окно, золотили его рыжие волосы…

«Суббота, 1 октября 1768 г.

Сегодня случился немалый сюрприз. К нам явились( два гостя из Кросскрика. Думаю, ты помнишь то, что я писал тебе о лорде Джоне Грэе, с которым я познакомился в Ардсмуре. Но я не упоминал о том, что встречался с ним и позже — на Ямайке, где он был губернатором, представляя собой королевскую власть.

Он, пожалуй, последний человек, которого я ожидал бы увидеть в нашем медвежьем углу, вдали от малейших признаков цивилизации, да еще и без привычной ему свиты блестящих офицеров и без кучи багажа. Можешь не сомневаться, мы все были просто ошеломлены его появлением, — однако он вдруг возник перед нашим порогом, и мне поневоле пришлось оказать ему гостеприимство.

К сожалению, его привело в наши края весьма печальное событие. Его жена, отправившаяся на корабле из Англии вместе со своим сыном, во время путешествия подхватила лихорадку и скончалась посреди океана. Боясь, что удушливая атмосфера тропиков окажется столь же фатальной для мальчика, как и для его матери, лорд Джон решил, что парнишку следует отвезти в Вирджинию, где у семьи лорда имеется большое поместье, и сам отправился с мальчиком, видя, что тот слишком сильно тоскует по матери.

Я выразил некоторое удивление, но равно и благодарность, поскольку им пришлось сделать довольно большой крюк, чтобы навестить нас в нашем уединении, — но его лордство отмел мои любезности, заявив, что он хотел показать мальчику, каковы на самом деле английские колонии, чтобы тот смог по достоинству оценить богатство и разнообразие этой страны. Мальчику ужасно хотелось увидеть настоящих краснокожих — и этим он напомнил, как горел таким же желанием Иэн, совсем недавно.

Мальчик очень приветливый, высокий для своего роста и довольно крепкий, хотя ему, как мне кажется, еще и двенадцати не исполнилось. Он все еще грустит из-за смерти матери, но умеет вести беседу и обладает хорошими манерами, всеми своими жестами демонстрируя, что он не кто-нибудь, а граф (лорд Джон его отчим, насколько мне известно, а настоящим отцом мальчишки был граф Элсмирский). Зовут юного графа Вильямом.

Брианна перевернула страницу, ожидая найти продолжение, но запись на этом оборвалась. Далее следовал перерыв в несколько дней, прежде чем Джейми снова принялся за письмо, и следующей датой оказалось четвертое октября.

Вторник, 4 октября.

Тот индеец, что лежал в нашем амбаре, умер сегодня рано утром, несмотря на все усилия Клэр спасти его. Его лицо, тело и конечности сплошь покрыты какой-то ужасной сыпью, так что смотреть на него просто страшно.

Клэр думает, что он был болен корью, и это ее очень беспокоит, потому что корь — очень опасная болезнь, заразная и распространяется быстро. Она никому не позволила приблизиться к телу, только сама им занималась, — говорит, для нее это не опасно, потому что на нее еще в юности наложили чары от кори, — но мы все около полудня собрались возле амбара, и я прочитал кое-какие подходящие к случаю молитвы, а потом мы все вместе помолились о спасении его души, потому что я уверен, что даже некрещеные индейцы вполне могут надеяться на милость Господа нашего.

Но мы в некоторой растерянности относительно того, как следует распорядиться бренными останками краснокожего. Случись его смерть по другой причине, я бы тут же отправил Иэна к друзьям индейца, чтобы они могли похоронить умершего по своим собственным правилам, как это принято в их племени.

Но Клэр говорит, что мы не должны этого делать, потому что сам по себе труп тоже может распространить демонов болезни среди соплеменников умершего краснокожего, а он-то уж наверняка не хотел бы этого. Клэр считает, что мы должны сами похоронить или сжечь покойного, но я лично против этого, потому что друзья индейца могут нас неправильно понять — им ничего не стоит подумать, что мы просто выдумали какую-то болезнь, чтобы скрыть истинную причину смерти индейца.

Я ничего не сказал нашим гостям о своих сомнениях. Поскольку опасность выглядит слишком серьезной, я должен просто поскорее отослать их отсюда. Мне слишком неприятно думать о том, что мы здесь полностью изолированы, да нам и вообще ни к чему чье-либо общество. Но пока мы положили тело покойного в маленькую сухую пещеру в верхней части склона, над нашим домом, — я предполагал устроить в ней небольшую конюшню или хранить там припасы.

Уж ты прости меня, что я воспользовался письмом, чтобы облегчить свой ум за счет твоего мирного существования, растревожил тебя. Но я думаю, в конце концов все будет в порядке, — просто сейчас я действительно беспокоюсь и не могу этого скрыть. Если опасность — то ли из-за болезни, то ли из-за индейцев, — станет действительно серьезной, я постараюсь отослать это письмо как можно скорее, наверное, вместе с нашими гостями, — чтобы быть уверенным, что ты его прочитаешь.

Если все будет в порядке, я как можно скорее напишу тебе снова, чтобы сообщить об этом.

Твой самый любящий брат — Джейми Фрейзер.

Во рту у Брианны пересохло, и она нервно сглотнула и пошевелила языком, пытаясь вызвать слюноотделение. У нее в руках оставались еще две страницы письма; они на мгновение слиплись между собой, словно не желая разделяться, но девушка встряхнула бумагу и продолжила чтение.

Постскриптум, 20 октября

У нас теперь все в порядке, хотя и избавились от опасности несколько печальным образом. Я расскажу тебе обо всем позже; сейчас я просто не в силах возвращаться к этой теме.

Иэн заболел корью, и лорд Джон тоже, он они оба поправились, и Клэр приказала мне написать, что с Иэном все в полном порядке, у тебя нет причин за него бояться. Он тебе сам написал, чтобы ты удостоверилась, что тебя никто не обманывает.

— Дж.

Последняя часть письма была написана другим почерком, на этот раз аккуратным и ровным, совершенно детским на вид, и в нескольких местах страницу украшали кляксы, — то ли это сказалась слабость переболевшего корью парня, то ли просто перо было никудышное.

Милая мама!

Я тут заболел немножко, но уже совершенно выздоровел. У меня была лихорадка, с бредом даже, и мне чудились очень странные вещи. Ко мне приходил огромный волк и разговаривал человеческим голосом, но тетя Клэр говорит, что это, конечно же, был Ролло, потому что он от меня просто не отходил все то время, пока я болел, он очень хороший пес и не слишком часто кусается.

От кори у меня выскочили пупырышки на коже, и чесалось все просто ужасно. Мне даже все время казалось, что я сижу на муравейнике, или забрался в гнездо шершней. Мне казалось, что голова у меня стала в два раза больше обычного, и я все время чихал, как сумасшедший.

Сегодня я съел на завтрак три яйца, и овсяную кашу, и сам два раза ходил в уборную, так что я уже в полном порядке, хотя сначала мне казалось, что от этой болезни я ослеп, потому что когда я в первый раз вышел из дома, я видел только пятно света перед собой, и ничего больше, но тетя сказала, это скоро пройдет, и оно правда прошло.

Я тебе потом напишу еще, а то Фергюс ждет, чтобы забрать письмо, он сейчас уезжает.

Твой самый послушный и преданный сын — Иэн Мюррей.

Постскриптум. Посылаю скальп ежа-порпентина для Генри и Мэтти, надеюсь, он им понравится».

Брианна некоторое время сидела неподвижно, прислонившись спиной к стене, твердой и прохладной, разглаживая лежавшие на ее коленях страницы письма, и бездумно смотрела на книжную полку, на аккуратные ряды кожаных и коленкоровых переплетов. Вдруг ей в глаза бросилось тисненое золотом название на корешке одной из книг — «Робинзон Крузо».

Дикое место, так сказала Дженни. Но еще и опасное место, где жизнь полна бесконечных трудностей, иной раз даже смешных на первый взгляд, вроде свиньи в чулане, — и в то же время над живущими там постоянно висит угроза нападения…

— А я-то думала, что здесь живут примитивно, — пробормотала Брианна, взглянув на тлеющий в очаге торф.

Нет, здесь жизнь не так уж примитивна, думала Брианна, следуя за Иэном через гумно и дальше, за пределы усадьбы. Все здесь было построено крепко и очень аккуратно; каменные стены, сложенные без скрепляющего раствора, и все постройки были в полном порядке, хотя и явно старыми. Куры с цыплятами сидели в специально огороженном для них дворике, а куча мух, роившихся по другую сторону скотного двора, указывала местонахождение ямы с навозом, устроенной на приличном расстоянии от дома.

Единственным отличием этой фермы от современных было в том, что здесь не имелось ржавеющей техники; Брианна заметила лопату, стоявшую у стены хлева, да пару старых плугов, — но, конечно, она не могла бы найти тут ни рычащего трактора, ни мотков проволоки, ни всяких железок, выброшенных за ненадобностью.

Животные здесь были крепкими и здоровыми, хотя и несколько мельче, нежели в хозяйствах ее собственного мира Громкое «бе-е!» сообщило ей о присутствии овец — и скоро Брианна действительно увидела небольшое стадо толстеньких овечек, топтавшихся в загоне на склоне холма; овцы проявили большое внимание к проходившим мимо людям, их пушистые спины дрожали, а желтые глаза горели жадным ожиданием.

— Избалованные чучела! — с улыбкой сказал Иэн. — Думают, кто бы сюда ни пришел, обязательно должен дать им что-нибудь вкусное, видишь? Это все моя жена, — добавил он, повернувшись к Брианне. — Она их балует, приносит им все овощные отходы с грядок, так что они вот-вот лопнут от жира!

Баран, величественное существо с большими изогнутыми рогами, поднял голову над изгородью и издал требовательное «бе-бе!», и его преданные подруги поддержали его нестройным хором.

— Нечего попрошайничать, Хаги! — с терпеливым упреком сказал Иэн. — А то ты у меня быстро превратишься в баранье жаркое! — Он отмахнулся от рогатого надоеды и зашагал вверх по склону, и его килт колыхался в такт его шагам.

Брианна отстала на несколько шагов, восхищенно наблюдая за Иэном. Девушка никогда не видела, чтобы кто-то вот так носил килт; для Иэна это как бы и не было одеждой или мундиром, нет, килт словно составлял часть него самого, часть его тела…

И тем не менее Брианна знала, что килт вовсе не является его повседневным нарядом; она видела, как расширились глаза Дженни, когда Иэн вышел к завтраку в таком виде. Дженни быстро наклонила голову, пряча улыбку в чашке с чаем. Джейми-младший нахмурился, посмотрев на отца, получил в ответ дерзкий взгляд и, едва заметно пожав плечами, принялся за колбасу, — но чуть позже чисто по-шотландски сдавленно хмыкнул.

Плед Иэна был старым — Брианна видела, что на складках краски поблекли, а край пледа обтрепался, — но его явно хранили весьма аккуратно. Наверное, эту одежду прятали где-нибудь в укромном уголке с самого Каллодена, вместе с пистолетами и мечами, вместе с волынкой и брошью… ведь все это были символы гордого, хотя и завоеванного народа…

Нет, подумала Брианна, никто их не завоевал по-настоящему… и сердце у нее слегка сжалось. Она вспомнила Роджера Уэйкфилда, сидевшего рядом с ней на корточках под серым небом на поле битвы при Каллодене, — его лицо тогда потемнело, глаза затуманились печалью при мысли о тех, кто пал на той равнине…

— У шотландцев длинная память, — сказал ей Роджер, — и они не из тех, кто прощает. Вон там есть камень клана — на нем высечено имя Маккензи и перечислены чуть ли не все, кто полег на этой земле. — Роджер улыбнулся, но не потому, что ему было весело. — Я не так остро чувствую потерю, но тем не менее и я ничего не забыл.

Нет, они не завоеваны. Никто не смог их сломить за тысячи лет борьбы и предательств, никто не сломил их теперь. Отступили, рассеялись в горах — но выжили. Как Иэн — изувеченный в боях, но не сдавшийся. Как ее отец — покинувший страну, но оставшийся шотландским горцем.

С некоторым усилием Брианна отогнала от себя мысли о Роджере и поспешила догнать Иэна, мерявшего склон длинными, хотя и неровными из-за хромоты шагами.

Длинное лицо Иэна осветилось радостью, когда Брианна попросила показать ей Лаллиброх. Он уже устроил все дела, и через неделю Джейми-младший должен был отвезти Брианну в Инвернесс и проследить, чтобы она благополучно села на корабль, отправляющийся в колонии, — и Брианна решила использовать оставшееся ей время с наибольшей пользой.

Они пересекли — довольно быстро, несмотря на больную ногу Иэна, — несколько полей, направляясь к холмам, что окружали долину на севере, поднялись к перевалу по едва заметной тропе, вившейся между черными голыми камнями. До чего же здесь все красиво, думала Брианна. Бледно-зеленые поля, засеянные овсом и ячменем, колыхались на ветру, и по ним скользили пятна света и тени, потому что по небу бежали легкие облака, то и дело закрывая весеннее солнце… и стебли клонились к земле, но сразу же выпрямлялись, упругие и сильные…

Одно из полей осталось незасеянным, оно было темным и голым, прорезанным длинными глубокими бороздами. На его краю высилась большая груда аккуратно сложенных камней.

— Это памятная пирамида? — осторожно спросила Брианна, слегка понизив голос. Пирамиды складывались в знак уважения к умершим так ей объясняла мать… иной раз к очень давно умершим… и каждый, кто приходил сюда, добавлял новый камень.

Иэн удивленно посмотрел на Брианну, поймал направление ее взгляда и усмехнулся.

— А, нет, девочка. Это камни, которые мы вывернули из земли, когда распахивали ее весной. Мы их каждый год вытаскиваем — но на следующий год появляются новые. Черт бы меня побрал, если я понимаю, откуда они берутся, — добавил Иэн, недоуменно покачав головой. — Наверное, духи камня приходят и зарывают их в землю по ночам.

Брианна не поняла, говорит ли он всерьез или шутит. Ей хотелось засмеяться, но вместо этого она задала другой вопрос.

— А что вы здесь будете сеять?

— О, тут уже все посажено, — Иэн прикрыл глаза рукой, с гордостью всматриваясь в длинное поле. — Это у нас целое поле татти. К концу месяца все сплошь будет в плетях.

— Татти… ох, картофель! — Брианна с новым интересом посмотрела на поле. — Мама мне рассказывала…

— Да, это Клэр придумала, и хорошо придумала, скажу тебе! Татти уже не раз спасала нас от голода. — Иэн улыбнулся, но больше ничего не добавил и пошел дальше, направляясь к холмам по другую сторону полей.

Это была долгая прогулка. День был ветреным, но теплым, и Брианна даже вспотела к тому времени, когда они наконец сделали остановку на вересковой поляне. Узкая тропка небрежно вилась между крутыми склонами холмов, и резко спускалась между острыми камнями к неширокому бурному ручью.

Иэн остановился, рукавом отер лоб и жестом предложил Брианне сесть на маленькой полянке между здоровенными гранитными глыбами. С этого места они видели всю долину, оставшуюся внизу, и фермерский дом казался маленьким и нелепым в окружении гор, а поля выглядели как жалкая попытка цивилизации ворваться в мир голых камней и вереска.

Иэн вытащил из заплечного мешка глиняную бутылку и зубами выдернул пробку.

— Это тоже по рецепту твоей мамы, — с усмешкой сказал он, протягивая бутылку Брианне. — И только благодаря этому, похоже, я сохранил все зубы. — Иэн задумчиво высунул кончик языка и провел им по передним зубам, покачивая головой. — Она большой знаток всяких трав, твоя мама, но кто бы что имел против, а? Половина мужчин в моем возрасте ничего не могут есть, кроме жидкой овсянки.

— Она всегда заставляла меня есть овощи, когда я была маленькой, — сказала Брианна. — И чистить зубы после еды. — Она взяла из рук Иэна бутылку и поднесла горлышко ко рту. Эль оказался крепким и горьковатым, но после долгой ходьбы он освежал.

— Когда ты была маленькой, вот как? — Иэн бросил на девушку веселый взгляд. — Мне не часто приходилось видеть девчонок такого роста.. Можно сказать, твоя мама знает свое дело, а?

Брианна улыбнулась и вернула ему бутылку.

— Ну, по крайней мере, она достаточно разбирается в своем деле, чтобы выйти замуж за очень высокого мужчину, — сказала она.

Иэн расхохотался и отер рот тыльной стороной ладони. Его карие глаза потеплели, когда он одобрительно посмотрел на Брианну.

— Да, приятно на тебя посмотреть, девочка. Ты очень на него похожа, это верно. Господи, до чего же мне хотелось бы оказаться там, когда Джейми тебя увидит!

Брианна уставилась в землю, закусив губу. Часть поляны, на которой они с Иэном устроились, заросла папоротником, и там, где они прошли, виднелась прямая полоса притоптанных пышных листьев и сломанных стеблей.

— А может, он обо мне и не знает ничего, — вырвалось вдруг у Брианны. — Он ведь вам не говорил?

Иэн слегка нахмурился и пожал плечами.

— Нет, не говорил, ты права, — медленно произнес он. — Но я думаю, он мог просто не успеть сказать, даже если и знал уже о тебе. Он ведь здесь пробыл совсем недолго, ну, в тот последний раз, когда приезжал вместе с Клэр. Да и вообще, тут такая была неразбериха, после всех этих событий… — Он внезапно замолчал, прикусив нижнюю губу, и посмотрел на Брианну. — Твоя тетя очень тревожится из-за этого. Думает, может, ты ее проклинаешь.

— Проклинаю… из-за чего? — изумленно уставилась на него Брианна.

— Из-за Лири, — карие глаза Иэна внимательно смотрели на девушку.

Легкий холодок пробежал по коже Брианны при воспоминании о светлых глазах той женщины, холодных и пустых, как мраморные шарики… и ее полные ненависти слова. Брианна постаралась забыть об этом, объяснив все простой ревностью и завистью, но некоторые из произнесенных Лири слов крепко застряли в ее ушах…

— А какое отношение тетя Дженни имеет к Лири?

Иэн вздохнул, отбросив со лба пышную прядь каштановых волос.

— Ну, это ведь она уговорила Джейми жениться на этой женщине. Конечно, она желала только хорошего, — осторожно сказал он. — Мы ведь все эти годы думали, что Клэр умерла.

В его тоне прозвучал вопрос, но Брианна лишь кивнула в ответ, по-прежнему глядя в землю и машинально разглаживая юбку на своих коленях. Это была слишком опасная тема; лучше было промолчать, если удастся. Иэн подождал немного, потом продолжил:

— Это случилось после того, как он вернулся домой из Англии… он несколько лет просидел там в тюрьме, после восстания…

— Я знаю.

Иэн удивленно вскинул брови, но ничего не сказал, только в очередной раз покачал головой.

— А, ладно… В общем, когда он вернулся, мы поняли, что он… он стал другим. Ну, так оно и должно было быть, верно? — Иэн слегка улыбнулся, потом опустил глаза на собственные руки, теребившие подол клетчатого килта — Это было все равно что разговаривать с призраком. Он мог смотреть на меня, и улыбаться, и отвечать… но сам был где-то далеко-далеко. — Иэн глубоко вздохнул, и Брианна увидела, как его лоб прорезала глубокая морщина, залегшая между бровями. Иэн сосредоточился, подбирая слова для дальнейшего рассказа. — Прежде… сразу после Каллодена… он был не таким. Он был тяжело ранен, и он потерял Клэр… — Иэн бросил на Брианну быстрый взгляд, но та молчала, и он продолжил. — Но потом настали и вовсе отчаянные времена. Многие, очень многие умерли — погибли в бою, скончались от болезней, а то и просто от голода Всю страну наводнили английские солдаты, жгли все подряд, убивали. Когда такое происходит, о смерти вообще перестаешь думать, потому что ты должен бороться и поддерживать свою семью, и это полностью занимает твои мысли.

Легкая улыбка коснулась губ Иэна, нахлынувшие воспоминания заставили его лицо посветлеть, и что-то давнее позабавило его…

— Джейми спрятался, — сказал Иэн, резко махнув рукой в сторону склона над ними. — Вон там. Там есть маленькая пещера, за кустами утесника, на полпути до вершины. Я тебя потому и привел сюда, что хотел показать это место.

Брианна посмотрела туда, куда он показывал, на верхнюю часть склона, сплошь покрытую путаницей кустов, камней и вереска, усеянного крошечными цветками. Никаких признаков пещеры она не увидела, но заросли утесника там действительно были, и на ветках кустов сияли в солнечных лучах желтые цветы, как маленькие пылающие факелы.

— Однажды я пришел сюда, принес еду, Джейми тогда как раз болел, его лихорадило. Я ему сказал, что он должен спуститься вниз, пойти со мной и остаться в доме; что Дженни очень боится, как бы он тут не помер в одиночестве. Он открыл один глаз, горящий от жара, и заговорил — так хрипло и тихо, что я с трудом его расслышал. Он сказал, что Дженни незачем беспокоиться; даже если весь мир ополчится против него и задумает его убить, не так-то просто будет это сделать. Потом закрыл глаз и заснул. — Иэн искоса посмотрел на Брианну. — Я не понял, что он имел в виду — что он собирается сам умереть, без посторонней помощи, или наоборот, так что на всякий случай просидел рядом с ним всю ночь. Но он в конце концов поправился, я думаю, из чистого упрямства, понимаешь? Он очень упрям, — в тоне Иэна прозвучало нечто вроде извинения.

Брианна кивнула, но сказать ничего не смогла, потому что ее горло перехватили спазмы. Она просто встала и пошла вверх по склону. Иэн не стал возражать, но остался сидеть на камне, глядя вслед девушке.

Склон в верхней часты был очень крутым, а за чулки Брианны то и дело цеплялись колючки, но она упорно шла вперед и вперед. За несколько метров до пещеры ей пришлось вообще опуститься на четвереньки, чтобы удержаться на скользком граните.

Вход в пещеру был узким и походил на обычную трещину в скале, но чуть глубже он расширялся, превращаясь в треугольный лаз, причем сужался он книзу. Брианна встала на колени и втиснула в щель голову и плечи.

Ее сразу же охватило холодом; Брианна почувствовала, как на ее щеках оседает влага На несколько мгновений она замерла, чтобы глаза привыкли к темноте, но сквозь щель над ее головой просачивалось все же достаточно света, чтобы можно было рассмотреть тайное убежище Джейми.

Пещера оказалась не больше восьми футов в длину и шести — в ширину, темная, как и положено быть пещере, с грязным полом, с потолком, нависшим так низко, что выпрямиться во весь рост можно было только у самого входа. Брианна подумала, что очутиться внутри такой каверны — все равно что оказаться погребенным заживо.

Она торопливо попятилась, выбираясь на свет, жадно хватая ртом свежий весенний воздух. Сердце девушки колотилось, как сумасшедшее.

Семь лет! Семь лет он жил здесь, в холодном мрачном убежище, постоянно недоедая. Я бы тут и семи дней не выдержала, — подумала Брианна.

Да правда ли это? — прозвучал вопрос в какой-то другой части ее ума. И тут же в сознании Брианны снова что-то щелкнуло, словно включилось некое особое понимание… как в тот момент, когда она смотрела на портрет Элен и ее пальцы сами собой сжимались, ощущая невидимую кисть.

Брианна медленно повернулась и села на камень, спиной к пещере. Здесь, высоко на склоне горы, было очень тихо, но это была тишина холмов и лесов, тишина, которая вовсе не является полной тишиной, но наполнена разнообразными звуками.

В кустах неподалеку слышалось негромкое гудение — пчелы трудолюбиво кружили над желтыми цветками, собирая нектар и пыльцу.

Издали доносился шум ручья, над головой шумел ветер, шурша листвой и сгибая стебли травы, посвистывая в расщелинах между голыми камнями.

Брианна сидела, не шевелясь, и вслушивалась, и думала, что, кажется, понимает, почему Джейми Фрейзер так любил эти места и что он тут находил.

Нет, это не было одиночество, это было уединение. Не страдание, но стойкость. Открытие суровой красоты, ощущение родства с камнями и небом. И еще здесь был покой, сводивший на нет телесные неудобства, покой, который излечивал душу, а не ранил ее.

Наверное, Джейми воспринимал эту пещеру не как камеру заключения, а как убежище; наверное, он черпал силу в этих скалах, как Антей питался соками земли. Ведь это место было частью его самого, он родился здесь… и каким-то странным образом Брианна ощущала эти горы частью себя самой, хотя она и видела их впервые.

Иэн терпеливо сидел внизу; он сложил руки на коленях и смотрел в долину под собой. Брианна потянулась к кусту утесника и осторожно отломила веточку, не обращая внимания на колючки. Она положила цветущую ветку у входа в пещеру и придавила ее камнем, чтобы ту не унесло ветром; потом встала и начала осторожно спускаться.

Наверное, Иэн слышал ее шаги, но не обернулся.

— Что, теперь уже не опасно его носить? — резко спросила Брианна, кивком указывая на килт.

— А, — отмахнулся Иэн. Он посмотрел на поношенную клетчатую ткань, погладил мягкую шерсть. — Последний английский солдат появлялся тут несколько лет назад. В конце концов, что еще нам осталось? — Иэн взмахнул рукой, жестом обводя долину внизу. — Они унесли все, что только нашли мало-мальски ценного. И уничтожили то, что унести были не в силах. Только сама земля лежит, как лежала, видишь? Но я думаю, что такая земля их не слишком интересует.

Брианна видела, что Иэн чем-то растревожен; он совсем не умел скрывать собственные чувства.

Девушка мгновение-другое изучающе смотрела на него, потом тихо сказала:

— Но вы-то все еще здесь. Вы и Дженни.

Его рука застыла, касаясь пледа. Глаза Иэна были прикрыты, а доброе морщинистое лицо обращено к солнцу.

— Да, это верно, — ответил он наконец. Потом открыл глаза и повернулся к Брианне. — И ты тоже здесь. Мы немного поговорили прошлым вечером, я и твоя тетя. Когда ты увидишь Джейми, когда вы насмотритесь друг на друга досыта, — спроси его, что нам теперь делать.

— Делать? В каком смысле?

— С Лаллиброхом что делать, — Иэн снова показал на долину, на дом. И встревоженно глянул на девушку. — Может, ты знаешь… а может, и не знаешь, что твой отец перед Каллоденом подписал бумаги и передал Лаллиброх Джейми-младшему — на тот случай, если его убьют в сражении или если власти казнят его как предателя. Но это было до твоего рождения, до того, как он узнал, что у него есть свое собственное дитя.

— Ну да, я об этом знаю… — Брианна вдруг поняла, что именно тревожит Иэна и к чему он ведет, и коснулась его руки, заставив дядю вздрогнуть от неожиданности. — Я не за этим сюда приехала, дядя, — мягко сказала девушка. — Лаллиброх мне не принадлежит… да он мне и не нужен. Все, чего я хочу, — это увидеть моего отца… и маму.

Длинное лицо Иэна расслабилось, и он крепко сжал пальцы Брианны. Некоторое время он молчал, потом, выпустив руку девушки, заговорил:

— А, ладно. Но ты ему все равно это скажи. Если он захочет…

— Он не захочет, — твердо перебила его Брианна. Иэн посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула улыбка.

— Ты довольно много знаешь о своем отце — для девочки, которая никогда его не видела.

Брианна засмеялась.

— Может, и знаю.

Теперь уже улыбка расплылась по всему лицу Иэна.

— Ну конечно, твоя мама тебе рассказывала, я понимаю. А она его всегда хорошо знала, она ведь Сассенах,— шотландочка, колдунья… Но все-таки она всегда была… ну, не такой, как все, твоя мама.

— Да — Брианна заколебалась, желая вернуться к разговору о Лири, но не знала, как задать вопрос. Но прежде чем она успела что-нибудь придумать, Иэн встал, отряхнул килт и начал спускаться со склона, вынудив тем самым Брианну последовать за ним.

— Что такое двойник, дядя Иэн? — спросила она, глядя в его спину.

Сосредоточенный на трудном спуске, Иэн не обернулся, но Брианна увидела, как он вдруг слегка пошатнулся, а его деревянная нога потеряла опору. Но он спустился первым и стоял у подножия холма, опираясь на палку и поджидая девушку.

— Ты все еще думаешь о словах Лири? — спросил он. И тут же повернулся и пошел к ручью, огибая холм. Ручей, неширокий, но стремительный, журчал неподалеку среди камней.

— Двойник — это видимость некоего человека, вроде привидения, — когда сам этот человек находится далеко, — сказал Иэн. — Иногда это может быть действительно призрак того, кто умер вдали от дома. Увидеть двойника — это не к добру; но еще хуже встретить своего собственного двойника, потому что если ты его увидишь, ты умрешь.

Иэн говорил с полной уверенностью, ничуть не сомневаясь в собственных словах, и от этого по спине Брианны пробежал холодок.

— Надеюсь, я такого не увижу, — пробормотала она. — Но ты говорил… Лигера … — На этом имени она запнулась.

— Лú-ри, — поправил ее Иэн. — Да. Это правда, когда она венчалась с Джейми, Дженни и в самом деле увидела двойника твоей матери, да. Она знала, конечно, что это плохая примета, но ведь все равно уже поздно было что-то делать.

Он неловко наклонился, согнув здоровую ногу, и плеснул водой в свое пылающее лицо. Брианна поспешила сделать то же самое, и вдобавок выпила несколько пригоршней холодной, щиплющей язык воды. Поскольку полотенца тут, естественно, не было, она выдернула из-за пояса полу длинной рубашки и вытерла ею лицо. Она поймала ошеломленный взгляд Иэна, заметившего полоску голого живота, мелькнувшего перед ним, и поспешно поправила рубашку и покраснела.

— Ты собирался мне рассказать, почему мой отец на ней женился, — сказала она, стараясь скрыть смущение.

Щеки Иэна тоже побагровели, и он резко отвернулся, явно скандализованный. Но тем не менее ответил.

— Да, да… Ну, я ведь уже тебе говорил — когда Джейми вернулся из Англии, он был таким, словно внутри у него все выгорело, он опустел… Я не знаю, что там случилось с ним в этой Англии, но что-то было, уж в этом я не сомневаюсь. — Иэн пожал плечами, и Брианна заметила, что его шея постепенно возвращается к своему естественному цвету. — После Каллодена ему было плохо, он был ранен, но все равно оставался бойцом, и это поддерживало в нем жизнь. А когда приехал из Англии… ну, все, что тут есть, перестало иметь для него значение, правда… — Иэн говорил негромко, опустив взгляд на каменистый берег ручья. — Вот Дженни и решила женить его на Лири. — Острый, внимательный взгляд Иэна впился в лицо Брианны. — Ты, я полагаю, уже достаточно взрослая, чтобы понимать… хотя еще и не замужем. Ну, я имею в виду, ты знаешь, что может сделать для мужчины женщина… и он для нее, наверное. Вылечить его, вот я о чем. Заполнить пустоту у него внутри. — Иэн с отсутствующим видом погладил свою искалеченную ногу. — Джейми женился на Лири из жалости, я думаю… и потому, что она в нем действительно нуждалась, да… — Иэн снова пожал плечами и улыбнулся Брианне. — Ну, нет смысла рассуждать о том, что могло бы быть или чему бы следовало быть, верно? Но Джейми ушел из дома Лири еще до того, как вернулась твоя мама, и вот это тебе следует знать.

Брианна почувствовала, как по ее телу прокатилась волна облегчения.

— О… я действительно этому рада! А мама… ну, когда она вернулась…

— Он был счастлив увидеть ее снова, — просто сказал Иэн. И улыбка осветила его лицо, как солнечный луч. — И я тоже.

Глава 35
Bon Voyage[4]

Все это напоминало Брианне городской собачий приют в Бостоне. Большое полутемное помещение, в потолок которого летел такой шум, что стропила звенели, да к тому же насквозь провонявшее зверьем. Это огромное здание на рыночной площади Инвернесса приютило под своей крышей великое множество предпринимателей разного рода — здесь ютились и торговцы продуктами питания, и винные маклеры, и продавцы крупного рогатого скота, и страховые агенты, судовые поставщики и рекруты Королевского Военно-морского флота… но в большом зале находилась и еще одна группа людей — людей, готовых продать себя за одну лишь иллюзорную надежду. В этой группе можно было кое-где увидеть мужчину или женщину, расправивших плечи и гордо вскинувших подбородок, выставлявших напоказ крепкое тело и бодрый дух. Но по большей части люди, продававшие себя, устало провожали взглядами всех проходивших мимо, и в их глазах светилось нечто среднее между надеждой и страхом — и этим они были очень похожи на собак, попавших в приют… туда ее время от времени водил отец, чтобы выбрать щенка.

И еще в этой толпе было несколько семей — с детишками, цеплявшимися за юбки матерей, или просто тупо стоявшими рядом со своими родителями. Брианна старалась не смотреть в их сторону; подобные картины надрывали ей сердце.

Джейми-младший не спеша приблизился к толпе, обошел ее вокруг, держа шляпу прижатой к груди, чтобы ее не помяли тут случайно; он слегка прищурился, изучая предлагаемое. Иэн отправился в корабельную контору, чтобы организовать путешествие Брианны в Америку, а на долю ее кузена Джейми выпал найм слуги, которому предстояло сопровождать Брианну. Девушка совершенно тщетно пыталась доказать, что не нуждается в прислуге; в конце концов, она ведь сумела — насколько им известно — добраться из Франции до Шотландии без особых приключений, и прибыла к ним в целости и сохранности. Мужчины кивали и улыбались, слушая ее, проявляя максимум вежливого внимания… а в результате она оказалась вот тут и послушно тащилась следом за Джейми-младшим, словно одна из овечек тети Дженни. Только теперь она начала действительно понимать, что подразумевала ее мама, говоря, что все Фрейзеры «несгибаемы, как скалы».

Несмотря на громкий гул голосов вокруг и раздражение из-за этих чертовых родственников, Брианна ощутила радость и нежность, вспыхнувшие в ней при мысли о матери. Лишь сейчас, убедившись, что Клэр жива и прекрасно себя чувствует, Брианна могла признаться себе, что отчаянно тосковала по маме. Да еще ее ждала и встреча с отцом… с тем неведомым шотландским горцем, который вдруг ожил для нее, когда она читала его письма. И такая мелочь, как разделявший их океан, казалась Брианне совершенно не стоящей внимания.

Ее двоюродный братец Джейми прервал мечтания, схватив Брианну за руку и притянув поближе к себе, чтобы она могла расслышать его слова.

— Вон тот малый, что косит на один глаз, — сказал Джейми ей на ухо, кивком головы указывая на упомянутую персону. — Что ты о нем скажешь, Брианна?

— Что он выглядит совершенно как Бостонский Душитель, — пробормотала девушка себе под нос, потом заговорила громче, наклонившись к уху кузена: — Нет! Он слишком похож на осла!

— Он сильный, и у него честное лицо.

Брианна подумала, что косоглазый джентльмен просто слишком глуп для того, чтобы быть нечестным, но воздержалась от высказывания на эту тему, лишь выразительно покачала головой.

Джейми-младший с философским видом пожал плечами и продолжил изучение публики, готовой поступить в услужение, бесцеремонно подходя к тем, кто вызвал в нем интерес, и рассматривая их весьма внимательно. Брианна решила бы, что он ведет себя очень грубо, если бы и другие наниматели не вели себя точно так же. А значит, это было в обычае.

— Колбаски! Горячие колбаски! — Высокий пронзительный голос прорезал царивший в огромном зале шум, и Брианна, повернувшись, увидела старую женщину, бесцеремонно пролагавшую себе путь сквозь толпу при помощи крепких локтей; через шею старухи был перекинут широкий ремень, поддерживавший исходивший паром поднос. В руке женщина держала деревянную лопатку.

Божественный аромат жареных сосисок и пряного мяса наполнил воздух, заглушив собой все витавшие вокруг запахи, — такой же громкий, как голос старой торговки. После завтрака прошло довольно много времени, и Брианна поспешно сунула руку в карман, чувствуя, как ее рот наполняется слюной.

Иэн забрал ее кошелек, чтобы заплатить за проезд, но две-три монеты у нее в кармане остались; Брианна достала одну из них и помахала ею в воздухе. Продавщица колбасок сразу заметила блеск серебра и сменила курс, врезавшись в гомонящую толпу. Через минуту она возникла прямо перед носом Брианны и, протянув руку, ловко схватила монетку.

— Да поможет нам дева Мария, великанша ты моя! — весело сказала старуха, выставив напоказ крепкие желтые зубы и склонив голову набок, чтобы как следует рассмотреть Брианну. — Тебе лучше взять две, милая. Вряд ли кому доводилось видывать такую высокую девочку!

Головы окружающих повернулись к Брианне, на лицах замелькали улыбки. Голова Брианны торчала над толпой, она действительно была выше самого высокого из стоявших в толпе мужчин. Слегка смущенная оказанным ей вниманием, девушка бросила на ближайшего любопытного холодный взгляд. Похоже, это произвело впечатление на парня; он отшатнулся назад, как бы падая на руки приятеля, и схватился за грудь, изображая величайшее потрясение.

— О боже! — воскликнул он. — Она на меня посмотрела! Я сражен!

— Ох, да, это точно, — фыркнул его друг, отталкивая клоуна. — Это на меня она посмотрела; кто ты такой, чтобы такая девушка обратила на тебя внимание?

— Ничего подобного! — возмутился первый. — Она смотрела на меня… не так ли, дорогая? — Он вытаращил глаза, как теленок, и сделал такое глупое лицо, что Брианна не выдержала и расхохоталась вместе со всеми, кто стоял поблизости и видел это представление.

— Да что бы ты с ней стал делать, достанься она тебе, а? Она двоих таких, как ты, стоит! А ну, пошли отсюда, бесовы отродья! — И продавщица колбасок бесцеремонно шлепнула молодого человека по заду своей лопаткой. — Это вам заняться нечем, а у меня дело, если видите. А молодая женщина умрет с голоду, если вы не перестанете тут валять дурака и не оставите ее в покое, чтобы она спокойно перекусила!

— Ну, она выглядит вполне крепкой, бабуля, — возразил поклонник Брианны, не обращая внимания ни на удар, ни на выговор, и бесстыдно рассматривая девушку. — А что касается роста, так я этого не боюсь, особливо если Бобби мне лесенку принесет!

Под взрыв смеха окружающих приятель поспешно уволок нахала подальше в толпу, а тот все продолжал оглядываться на девушку и недовольно шипел. Брианна взяла медные монетки сдачи, отсчитанной старухой, и ушла подальше в угол, чтобы съесть две горячие жареные колбаски; она продолжала посмеиваться про себя, и чувствовала себя прекрасно.

Она перестала обращать внимания на свой рост еще будучи неуклюжим семилетним ребенком, — ведь уже тогда она возвышалась над всеми одноклассниками.

В Лаллиброхе, среди высоченных родственников, она сразу почувствовала себя дома, но, конечно же, парень был прав: здесь она бросалась в глаза, как оттопыренный большой палец, несмотря на то, что была одета как положено — Дженни настояла на том, чтобы Брианна сменила мужскую одежду на платье кузины Джанет, наскоро прилаженное по фигуре и удлиненное.

Однако ее уверенность в себе несколько страдала от того факта, что вместе с женской одеждой ей не досталось никакого белья, и под верхним платьем на ней была надета только нижняя рубашка. Конечно, никто не мог заметить подобный дефект ее наряда, но сама Брианна остро чувствовала непривычную наготу нижней части тела, и обнаженные бедра, задевавшие одно за другое при ходьбе, и шелковые чулки, доходившие лишь до колен…

Но и смущение, и сквозняк под юбкой были забыты в одно мгновение, как только Брианна откусила первый кусочек колбаски. Колбаски были горячими и пухлыми, и очертаниями походили на полумесяц, и они были набиты рубленой говядиной, смешанной с нутряным салом и приправленной луком. Горячий душистый сок и слоистый фарш наполнили рот девушки, и она блаженно прикрыла глаза.

— Еда там или ужасно плохая, или ужасно хорошая, — говорила ей Клэр, описывая свои приключения в прошлом. — Это потому, что они еще не умеют толком хранить продукты; все, что там приходится есть, или было засолено, или хранилось в растопленном свином сале — а оно вполне могло основательно прогоркнуть, — или, наоборот, только что забито либо принесено с огорода, и тогда это чертовски здорово!

Колбаски относятся к категории чертовски великолепного, решила Брианна, — хотя из них и сыпались крошки фарша прямо ей на грудь. Брианна стряхнула их, стараясь держаться как можно незаметнее, — но толпа уже забыла о ней, и никто не смотрел в ее сторону.

Или почти никто. Хрупкий светловолосый человек в потрепанном пальто внезапно материализовался возле ее локтя, неуверенно поводя руками, — как будто он хотел тронуть девушку за рукав, но никак не мог решиться на это. Не зная, то ли это вор, то ли еще один докучливый поклонник, Брианна подозрительно скосила на него глаза сверху вниз:

— Да?

— Вы… вы ведь ищете слугу, мэм?

Брианна сменила выражение лица, сообразив, что этот человек, должно быть, из тех, кто ищет работодателя.

— А… ну, не могу сказать, чтобы мне действительно был кто-то нужен, но, похоже, мне все равно придется кого-то взять с собой. — Брианна посмотрела в сторону Джейми-младшего, который как раз в этот момент изучал взглядом некоего приземистого низколобого типа, с плечами, как у деревенского кузнеца. Похоже, представления Джейми-младшего об идеальном слуге включали в себя в основном наличие хорошей мускулатуры. Брианна снова посмотрела на маленького человека, стоявшего перед ней; вряд ли он соответствует стандартам Джейми-младшего, но вот что касается ее собственных стандартов…

— А вам это очень нужно? — спросила она.

С его изможденного лица не исчезло выражение нервной тревоги, но в глубине глаз вспыхнул слабый отблеск надежды.

— Это… я… нет, это не для меня. Но что бы вы сказали… возможно, вы бы посмотрели… может, вы возьмете с собой мою дочь? — вдруг выпалил он. — Прошу вас!

— Вашу дочь? — Брианна уставилась на его макушку, пораженная, забыв о недоеденной колбаске.

— Я вас умоляю, мэм! — К немалому удивлению Брианны, на глазах мужчины выступили слезы. — Вы и представить не можете, как горячо я готов умолять вас, и как бы я был вам благодарен!

— Но… хм… — Брианна вытерла губы, чувствуя себя ужасно неловко.

— Она сильная девушка, несмотря на свою внешность, и она очень услужливая! Она будет рада сделать для вас все, что вы пожелаете, мэм, если только вы выкупите ее контракт!

— Но почему… погодите-ка, в чем тут проблема? — спросила Брианна, забыв о неловкости и смущении и преисполнившись любопытства и жалости, поскольку человек был расстроен не на шутку.

Она схватила мужчину за руку и увела подальше в угол, где было не так шумно. — Ну, и почему вам так хочется, чтобы я наняла вашу дочь?

Она видела, как дернулось горло мужчины, когда он конвульсивно сглотнул.

— Тут есть один человек… Он… он желает ее. Не как служанку. А… а как… как наложницу. — Последнее слово мужчина с трудом выдавил из себя, и оно прозвучало едва слышно, а лицо говорившего покрылось темными красными пятнами.

— Мм… — промычала Брианна, поняв наконец, чем вызван отчаянный страх мужчины. — Да, да… Но вы ведь не обязаны отпускать к нему дочь, правда?

— У меня нет выбора. — Страдания мужчины были слишком очевидны. — Ее рабочий контракт купил мистер Рэнсом… он маклер. — Мужчина дернул головой назад, указывая на некоего крепкого джентльмена вполне бандитского вида, в парике, перевязанном лентой, который как раз разговаривал с Джейми-младшим. — И он может передать контракт, кому захочет… и он без малейших колебаний отправит ее к этому… этому… — Мужчина задохнулся от отчаяния.

— Эй, возьмите-ка это, — Брианна поспешно развязала шейный платок, прикрывавший ее грудь, сорвала его с шеи и протянула мужчине. Правда, она теперь выглядела весьма нескромно, но тут уж ничего было не поделать, ситуация сложилась аварийная.

Мужчина понял ее чувства Он, явно плохо соображая, промокнул мокрое лицо, а потом уронил платок на пол и обеими руками схватил свободную руку Брианны.

— Он вообще-то скотопромышленник, тот человек, который ее хочет; он сейчас отправляется на скотный рынок, продавать свое стадо. А потом он вернется с деньгами, заплатит за ее контракт и увезет ее в свой дом в Абердине. Когда я услышал, что этот гуртовщик договаривается с Рэнсомом, я чуть не умер от отчаяния! Я молил Господа об избавлении моей девочки от опасности… А потом… — Он нервно сглотнул. — Потом я увидел вас… такую гордую, и благородную, и добрую… и я понял, что мои молитвы услышаны. О, мэм, прошу вас, не отказывайте отцу в просьбе! Наймите ее!

— Но я уезжаю в Америку! Вы никогда… — Брианна закусила губы. — Я хочу сказать, вы не сможете ее увидеть… очень долго!

Отчаявшийся отец побелел, услышав эти слова. Он закрыл глаза и слегка покачнулся; похоже, у него подгибались колени.

— В колонии? — прошептал он. Потом взял себя в руки и, открыв глаза, посмотрел на Брианну. — Лучше пусть она навсегда уедет от меня в дикие края, чем ее обесчестят на моих глазах!

Брианна понятия не имела, что можно ответить на это. Она беспомощно посмотрела на макушку мужчины, потом на море людских голов, заполнявших зал.

— Э… ваша дочь… которая это?

Крошечная искра надежды в глазах несчастного внезапно превратилась в бушующее пламя.

— Благослови вас господь, леди! Я сейчас ее приведу!

Он пылко сжал руку Брианны и тут же метнулся в толпу, оставив девушку таращиться ему вслед. Она недоуменно пожала плечами и наклонилась, чтобы поднять валявшийся на полу шейный платок. Как такое могло случиться? И что, черт побери, скажут ее дядя и ее двоюродные братья, если она…

— Вот она, моя Элизабет, — произнес задыхающийся голос. — Поклонись доброй леди, Лиззи!

Брианна глянула вниз, и поняла, что решение уже принято.

— Ох, господи… — пробормотала она, видя перед собой аккуратный пробор посередине маленькой головки, склонившейся перед ней; Лиззи присела в глубоком реверансе. — Кукленок…

Голова поднялась, представив взору Брианны тонкое изможденное личико, едва ли не половину которого занимали испуганные серые глаза.

— К вашим услугам, мэм… — проговорил маленький ротик с побелевшими губами. Ну, по крайней мере, это должно было прозвучать; девушка говорила так мягко и тихо, что ее почти невозможно было расслышать в царящем вокруг гаме.

— Она будет хорошо вам служить, мэм, действительно хорошо! — Тревожный голос отца звучал намного громче. Брианна посмотрела на него; отец и дочь были очень похожи между собой, оба хрупкие и светловолосые, с тонкими испуганными лицами. Они даже были почти одного роста, но девушка была настолько хрупкой, что казалась тенью отца.

— Э… привет, — улыбнулась Брианна, пытаясь взять себя в руки. Голова девушки испуганно откинулась назад, Лиззи уставилась на Брианну снизу вверх, сглотнула и осторожно облизнула губы. — А… а сколько тебе лет, Лиззи? Мне можно называть тебя так?

Маленькая головка качнулась, как округлая шляпка гриба на длинной ножке — бесцветной и невообразимо хрупкой. Девушка что-то прошептала, но Брианна не расслышала ее слов; она посмотрела на отца, и тот с жаром ответил:

— Ей четырнадцать, мэм! Но она на диво хорошо готовит и шьет, и очень аккуратная, и вы в жизни никого не найдете преданнее и услужливей!

Он стоял позади своей дочери, положив руки на плечи малышки, сжав их так крепко, что костяшки его пальцев побелели. Он посмотрел прямо в глаза Брианне. Его собственные глаза были темно-голубыми, молящими. Губы его шевельнулись, не издав ни звука, но Брианна прекрасно поняла, что он сказал:

— Прошу вас…

В этот момент Брианна заметила своего дядю, только что вошедшего в зал. Он подошел к Джейми-младшему и заговорил с ним, — их гладко причесанные кудрявые головы сблизились. А в следующее мгновение оба посмотрели на Брианну.

Она глубоко вздохнула и заставила себя выпрямиться во весь рост. Ну что ж, подумала она, это надо сделать прямо сейчас… в конце концов, она тоже была из рода Фрейзеров, как и ее кузены. Пусть знают, что и она может быть несгибаемой, как скала.

Брианна улыбнулась девочке и протянула ей вторую колбаску, оставшуюся нетронутой.

— Заключаем сделку, Лиззи. Не откусишь кусочек, чтобы закрепить ее?

— Она съела мою еду, — заявила Брианна таким тоном, словно произносила заклинание. — Она моя.

К ее немалому удивлению, именно эти слова положили конец спору. Правда, ее двоюродный брат выглядел так, словно готов был возразить, но ее дядя коснулся руки Джейми-младшего, заставив того удержаться от слов. Удивление, отражавшееся на лице Иэна, сменилось чем-то вроде веселой уважительности.

— В самом деле? — Он посмотрел на Лиззи, робко топтавшуюся за спиной Брианны, и его губы изогнулись в улыбке. — Мм… Ну, тогда и говорить больше не о чем, верно?

Джейми-младший явно не разделял отцовского мнения по этому вопросу; он считал, что поговорить можно еще о многом.

— Но такая маленькая девочка… от нее же никакой пользы! — Джейми-младший сердито махнул рукой в сторону Лиззи и нахмурился. — Начать с того, что она недостаточно большая даже для того, чтобы носить твой багаж…

— Я сама достаточно большая, чтобы носить собственный багаж, — перебила его Брианна. Она сдвинула брови и уставилась на двоюродного брата, выпрямившись, чтобы подчеркнуть свой рост.

Джейми-младший понимающе вскинул одну бровь, но пока что не сдался.

— Женщина не должна отправляться в путешествие одна…

— А я и не буду одна. Со мной будет Лиззи.

— …и уж конечно, не в такую страну, как Америка! Это же…

— Ты, похоже, думаешь, что это край земли, судя по твоим словам, а ведь ты те места даже не видел! — возмущенно произнесла Брианна. — Да я, если хочешь знать, родилась в Америке, черт бы все побрал!

Дядя и двоюродный брат уставились на ее, разинув рты, и по их лицам нетрудно было понять, что они потрясены до глубины души. Брианна тут же воспользовалась этим, чтобы закрепить свою победу.

— В конце концов, это мои деньги, и моя прислуга, и мое путешествие! Я дала ей слово, и я его сдержу!

Иэн крепко потер ладонью подбородок, скрывая усмешку. Потом покачал головой.

— Говорят, счастлив и мудр тот отпрыск, который знает и понимает своего отца, — сказал он. — Но я думаю, никто бы не усомнился в том, чья ты дочь, девочка… хотя ты и не встречалась с Джейми. В конце концов, длинные ноги и рыжие волосы могли достаться тебе от кого угодно, но вот таким упрямством тебя мог одарить только Джейми Фрейзер.

Брианна смутилась до такой степени, что ее щеки порозовели, но в то же время она почувствовала, что слова Иэна доставили ей и немалое удовольствие.

Джейми-младший, еще не остыв, предпринял последнюю попытку убедить упрямую родственницу.

— Очень уж это необычно выглядит, чтобы женщина так свободно высказывала собственное мнение, да еще спорила с мужчинами, которые обязаны за ней присматривать! — сердито сказал он.

— Так ты думаешь, что у женщин не бывает собственного мнения? — сладким тоном поинтересовалась Брианна.

— Да, не бывает!

Иэн одарил сына долгим взглядом.

— И ты это говоришь после… скольких лет брака? Восьми, да? — Он покачал головой. — А, ладно, просто твоя Джоан очень тактичная женщина. — И, не обратив внимания на помрачневшее лицо Джейми-младшего, Иэн снова повернулся к Лиззи. — Ну, значит, договорились. Пойди и попрощайся с отцом, девочка. Я пойду займусь бумагами.

Он проводил взглядом Лиззи, поспешно шмыгнувшую прочь, и, задумчиво покачав головой, заговорил с Брианной.

— Ну, наверное, она будет тебе более подходящей компанией, чем слуга-мужчина, девочка, но твой кузен кое в чем прав… защитить тебя она не сможет. Скорее это тебе придется присматривать за ней.

Брианна расправила плечи и вздернула подбородок, стараясь собрать все свое самообладание, вопреки внезапному чувству пустоты, нахлынувшему на нее.

Она крепко сжимала кулак, словно камень, спрятанный в ее ладони, был некоей опорой и поддержкой. Ей просто необходимо было за что-то уцепиться, потому что залив Мори-Ферт все расширялся, а каменистые берега Шотландии уходили все дальше назад.

Почему она должна испытывать такие сильные чувства по отношению к краю, почти ей незнакомому? Лиззи, родившаяся и выросшая в Шотландии, даже и взгляда не бросила на тающую за горизонтом землю, но сразу же ушла вниз, в каюту, чтобы заняться делом и достать все те вещи, которые могли им понадобиться в ближайшее время.

Брианна никогда не думала о себе как о шотландке — да она и не знала до недавнего времени, что в ней течет шотландская кровь; и она не тосковала так сильно даже после ухода своей матери или после смерти отца, как теперь, расставаясь с людьми и местами, с которыми познакомилась совсем недавно.

Возможно, она просто заразилась чувствами других пассажиров. Многие из них стояли у поручней, как и Брианна; и кое-кто даже плакал, не скрываясь. А может быть, ее страшило долгое путешествие, лежавшее впереди. Но Брианна знала: все эти мелочи тут совершенно ни при чем.

— Ну вот и все, похоже.

Это была Лиззи, наконец-то возникшая возле локтя Брианны, чтобы бросить последний взгляд на тающий вдали берег. Маленькое бледное личико девочки ничего не выражало, но Брианна не совершила ошибки, приняв отсутствие выражения за отсутствие чувств.

— Да, мы уже в пути.

Поддавшись порыву, Брианна протянула руку и подтолкнула девочку, поставив ее впереди себя у поручня, заодно загородив ее своим телом от все больше свежеющего ветра и от суетящихся вокруг пассажиров и матросов. Лиззи была на добрый фут ниже Брианны и такая же тонкокостная, как крачки, что кружили возле мачт над их головами, пронзительно крича.

Солнце в это время года не заходило по-настоящему, а висело над самыми вершинами темных холмов, но воздух в заливе Мори-Ферт становился уже довольно холодным. Девочка была одета слишком легко; она слегка дрожала и бессознательно прижималась к Брианне, ища тепла. У Брианны была синяя шерстяная arisaid, раздобытая для нее Дженни; Брианна обняла девочку и укутала ее концами шали, и вдруг почувствовала, что ее саму успокоило это объятие.

— Все будет хорошо, — сказала она, обращаясь, наверное, не столько к Лиззи, сколько к себе самой.

Светловолосая головка слегка дернулась под ее подбородком; Брианна не могла бы сказать, то ли это был кивок, то ли Лиззи просто попыталась отбросить с глаз волосы, растрепанные морским ветром. Да и собственные локоны Брианны выбились из-под державшей их ленты и развевались в потоках соленого воздуха, слегка шурша, — словно подражали шуму огромных парусов, гудевших от наполнявшего из ветра. И, несмотря на все страхи и опасения, Брианна почувствовала, как ее постепенно наполняет бодрость, рожденная морем. В конце концов, она уже пережила к этому времени немало расставаний; переживет и это. Хотя, конечно, именно из-за разлук жизнь кажется такой трудной и сложной, подумала Брианна. Она уже потеряла отца, мать, любимого, дом и друзей. Она была одна — и по воле обстоятельств, и по собственному выбору. И, наверное, именно поэтому ее застало врасплох появление такого множества родных и близких людей в Лаллиброхе… и ведь ей ничего не стоило побыть там хоть немного дольше…

Но она дала обещания, которые должна была сдержать, так что эта разлука — лишь к лучшему. Она еще вернется. В Шотландию. И к Роджеру.

Брианна шевельнула рукой, ощутив тонкую серебряную ленту браслета на своем запястье, укутанном шалью, — серебро впитало тепло ее тела… Un peu… beacoup…[5]

Другая рука Брианны сама собой крепче сжала концы шали, поскольку ветер принес мелкие соленые брызги. Но если бы на палубе не было так холодно, Брианна, возможно, и не почувствовала бы теплую каплю, упавшую на тыльную сторону ее ладони.

Лиззи стояла неподвижно и напряженно, крепко обхватив себя руками. Ее глаза были огромными и ясными, ее волосы — светлыми и мягкими, и настолько тонкими, что прилипали к черепу. Уши у девочки слегка оттопыривались и чем-то напоминали мышиные, и они были такими нежными, что даже вечернее тусклое солнце просвечивало их насквозь.

Брианна протянула руку и смахнула слезинку со щеки Лиззи. Ее собственные глаза были сухими, а губы крепко сжаты, когда она поверх головы Лиззи смотрела на исчезавшую вдали землю, но ее душа отзывалась на страдания девочки…

Они еще некоторое время стояли у поручня молча, — пока наконец последние признаки берега не скрылись из вида.

Глава 36
Ты не сможешь вернуться домой

Инвернесс

июль 1769 г.

Роджер медленно шел по городу, оглядываясь по сторонам с восторгом и изумлением. Конечно, за два столетия Инвернесс несколько изменился, в этом сомневаться не приходилось, но все равно Роджер узнавал в нем тот же самый знакомый ему город; но, безусловно, он был намного меньше, и половина его грязных улочек оставались не замощенными, и тем не менее Роджер знал ту улицу, по которой шел сейчас и по которой сотни раз проходил прежде.

Да, это была Хантли-стрит, и несмотря на то, что большинство маленьких лавочек и зданий по обе ее стороны были ему незнакомы, он прекрасно видел на другой стороне реки высокую Старую Церковь, — хотя сейчас она, конечно, была не такая уж старая; но ее колокольня выглядела совершенно так же строго и сурово. Наверное, если бы Роджер вошел сейчас в церковь, он увидел бы миссис Данвеган, жену священника, расставляющую цветы у алтаря перед воскресной службой. Но — нет, миссис Данвеган еще и не родилась, и не скоро она воцарится в этой церкви, вместе со своими толстыми шерстяными свитерами ручной вязки и ужасными картофельными пирогами, которыми она терзала всех больных в приходе своего мужа. И еще Роджер увидел маленькую каменную кирку, солидную и знакомую, — но в ней сейчас обитал кто-то незнакомый. Церкви, в которой служил отец Роджера, еще не было; ее построили — ее построят? — только в восемьсот тридцать седьмом году. Точно так же и особняк, который всегда казался Роджеру ужасно старым и дряхлым, еще не существовал; его возведут лишь в самом начале двадцатого века. Роджер прошел по пути мимо того места, где позже появится этот дом — сейчас там не было никакого жилья, лишь густо разрослись лапчатка да ракитник, да еще из-под кустов высунулась молоденькая одинокая рябина, чьи изысканные листья трепетали на легком ветерке.

В воздухе царила все та же влажная прохлада, приправленная свежим запахом речной воды, — но заглушающая все ароматы вонь автомобильных выхлопов отсутствовала, сменившись доносившейся откуда-то вонью сточных вод. Но самым поразительным казалось Роджеру отсутствие церквей; там, где в его дни по обеим берегам реки высились величественные силуэты шпилей и колоколен, сейчас не было ничего, кроме редко разбросанных домишек.

Каменный мост, соединявший берега, пребывал пока что в единственном числе, но сама река выглядела прежней… то есть такой же, как в двадцатом веке. И точно такие же чайки сидели на камнях, обмениваясь крикливыми замечаниями и время от времени взлетая, чтобы схватить рыбешку, неосторожно поднявшуюся к самой поверхности воды.

— Удачи тебе, птичка, — сказал Роджер, шагая по мосту к городу и поглядывая на жирную чайку, сидевшую на перилах.

Он видел тут и там величественные особняки, уютно устроившиеся на зеленых полянах, и надменных леди, сидевших, раскинув пышные юбки, и не обращавших ни малейшего внимания на суетившуюся возле них прислугу. В отдалении он увидел огромное здание — то был особняк Монтжераль, выглядевший в точности таким, каким привык его видеть Роджер, — только не было пока что гигантских буков, окруживших особняк в будущем, — они даже не были еще посажены. На их месте росли веретенообразные итальянские кипарисы, уныло склонявшиеся над садовой стеной и казавшиеся полными тоски по своей солнечной родине.

При всей его красоте и элегантности особняк Монтжераль пользовался славой дома, построенного по древнейшему из древних правил — под его фундаментом будто бы лежали кости человека, принесенного в жертву. Судя по историческим документам, некоего работника заманили в строящийся подвал, столкнули в яму, вырытую в полу, и завалили огромным камнем, — но не просто завалили, а сбросили этот камень с только что возведенной стены, разбив несчастному голову в соответствии с обрядом. И, как утверждала история здешних мест, человек так и остался лежать под фундаментом, и его кровь умиротворила голодных духов земли, которые приняли жертву и позволили возвести величественное строение, которому не страшны были ни годы, ни природные катаклизмы.

Сейчас этому особняку было лет двадцать или тридцать, не больше, прикинул Роджер. Наверное, в городе можно было без особого труда отыскать людей, принимавших участие в его строительстве, — тех, кто точно знал, что там произошло в подвале, и с кем, и почему.

Но Роджеру предстояло заняться совсем другим делом; придется особняку Монтжераль и его призракам остаться при своих секретах. С легким вздохом сожаления Роджер оставил величественное здание позади, повернув свой ученый нос к дороге, ведшей в доки в нижнем течении реки.

С чувством, которое нельзя было назвать иначе, как де-жа-вю, Роджер толчком открыл дверь таверны. Вымощенная плоскими камнями площадка перед входом и деревянные косяки были точно такими же, как неделю назад — и через двести лет после этого дня, — и знакомый запах дрожжей и хмеля ударил в нос Роджеру, ободряющий и утешающий. Имя владельца пивной изменилось, но запахи остались прежними.

Роджер сделал большой глоток из деревянной кружки — и едва не задохнулся.

— Все в порядке, парень? — спросил трактирщик. Он остановился, держа в руках корзину с песком и всматриваясь в Роджера.

— Отлично, — хрипло ответил Роджер. — Все просто отлично.

Трактирщик кивнул и вернулся к своему занятию, но время от времени оглядывал на Роджера, опасаясь, похоже, что гость может испачкать только что подметенный и посыпанный свежим песком пол.

Роджер еще несколько раз кашлянул, потом снова поднес к губам кружку, но на этот раз был куда более осторожен. Вкус был хорошим, даже очень хорошим, если говорить честно. Вот только содержание алкоголя оказалось совершенно другим; этот напиток был во много раз крепче любого сорта пива, какой только приходилось пробовать Роджеру в современном ему мире.

Клэр говорила ему, что алкоголизм в эту эпоху был явлением совершенно обычным, и теперь Роджер без труда понял, почему. Впрочем, если пьянство окажется самой серьезной проблемой из тех, с которыми ему придется столкнуться, он уж как-нибудь с этим справится.

Он спокойно сидел у очага и неторопливо пил, смакуя темное, горькое пиво, — и при этом смотрел и слушал.

Это была припортовая таверна, и посетителей в ней хватало. Стоявшая вблизи от причалов Мори-Ферта пивная служила приютом для морских капитанов и торговцев, а также для моряков с кораблей, стоявших в гавани, и для портовых грузчиков, и для рабочих с товарных складов. Множество сделок самого разного рода заключалось за маленькими столиками, покрытыми пятнами от пролитого пива.

Краем уха Роджер слышал, как двое мужчин заключили договор о погрузке на корабль трехсот рулонов дешевой шерстяной ткани из Абердина, предназначенных для колоний, причем обратным рейсом тот же корабль должен был доставить из Каролины груз риса и индиго. На другие корабли грузились сотни голов малорослого рогатого скота, мотки медной проволоки весом по шестьсот фунтов, бочки с серой, черной патокой, вином… То и дело назывались цифры, обозначавшие стоимость товаров или доставки, даты отбытия… голоса плыли сквозь пивные пары, наполнявшие таверну, и сквозь густые сизые облака табачного дыма, кружившие под низко нависшими потолочными балками. .

Но речь здесь шла не только о товарах. В одном из углов сидел некий капитан в отлично сшитом длиннополом сюртуке; дорогая черная треуголка лежала на столе возле его локтя. Капитан внимательно следил за сидевшим рядом с ним писарем, склонившимся над большой амбарной книгой; перед ним на столе стоял ящичек с деньгами. Но капитан лично разговаривал с людьми, непрерывно подходившими к его столу, — это были люди, желавшие уехать в колонии в одиночку или с семьями.

Роджер тайком наблюдал за процедурой. Этот корабль отправлялся в Вирджинию, и, послушав разговоры некоторое время, Роджер пришел к выводу, что стоимость проезда для взрослого мужчины — для джентльмена, точнее говоря, — составляет десять фунтов и восемь шиллингов. Те, кто готов был ехать третьим классом, сбившись на нижней палубе в кучу, как скот, могли попасть на борт корабля, заплатив по четыре фунта и два шиллинга с головы. При этом они должны были иметь при себе запас продуктов на все время шестинедельного плавания. Водой, насколько понял Роджер, пассажиров все же обеспечивали.

Тем, кто очень хотел уехать, но совсем не имел денег, предлагались другие варианты оплаты.

— Рабочий контракт на вас самого, вашу жену и двух старших сыновей? — Капитан склонил голову набок, оценивающе глядя на семейство, стоявшее перед ним. Маленькая жилистая женщина, которой, пожалуй, было слегка за тридцать, но которая выглядела намного старше своих лет, стояла рядом со своим мужем. Тяжелый труд и нищета сильно сказались на ее внешности. Она смотрела в пол, крепко держа за руки двух маленьких девочек. Одна из ее дочек держала на руках младшего братишку, малыша лет трех или четырех. Старшие сыновья стояли по другую руку от отца, стараясь выглядеть как можно более взрослыми. Роджер подумал, что одному из них, похоже, не больше двенадцати, а другому скорее всего десять, и они оба были хилыми, тщедушными из-за постоянного недоедания.

— Вы сами и мальчики — да, согласен, — сказал капитан. Потом, нахмурившись, посмотрел на женщину, так и не поднявшую головы. — Но никто не купит женщину с таким количеством детей… одного она сможет оставить, пожалуй, но и только. Так что вам придется продать и девочек тоже.

Мужчина окинул взглядом свою семью. Его жена упорно смотрела в пол и стояла совершенно неподвижно. Но одна из девочек вертелась, жалобно хныча и пытаясь вырвать у матери свою руку, — видимо, та слишком сильно сжимала детские пальцы.

Мужчина решился.

— Хорошо, — сказал он, понизив голос. — А можно… можно их оставить вместе?

Капитан потер рукой подбородок и безразлично кивнул.

— Да, это сделать нетрудно.

Роджер не стал ждать, пока стороны обсудят окончательные условия сделки. Он резко встал и вышел из таверны; темное пиво потеряло для него всякий вкус.

Он постоял на улице перед дверью пивной, перебирая монеты в своем кармане. Там лежало все, что ему удалось собрать, — все подходящие к эпохе деньги. Роджер, впрочем, думал, что этой суммы ему будет достаточно; он был человеком крепким и уверенным в своих силах. Но сцена, свидетелем которой он стал в таверне, потрясла его.

Роджер рос в атмосфере, пропитанной историей Шотландии. Он достаточно хорошо знал о тех обстоятельствах, которые вынуждали целые семьи впадать в отчаяние и соглашаться на разлуку и почти полную рабскую зависимость ради того, чтобы просто выжить.

Он знал все о продаже лэрдами своих земель, из-за чего мелкие арендаторы оказывались вместе с семьями изгнанными с участков, худо-бедно кормивших их многие сотни лет; знал о чудовищных условиях жизни и отчаянной нижете в шотландских городах, знал о невыносимости жизни в Шотландии в эту эпоху. Но все долгие годы упорного изучения исторических фактов не сумели подготовить его к тому, что он увидел в лице той женщины, упорно смотревшей в посыпанный свежим песком пол таверны, женщины, крепко сжимавшей руки своих дочерей…

Девять фунтов и восемь шиллингов. Или четыре фунта и два шиллинга. Плюс к этому — стоимость продуктов на дорогу. У Роджера в кармане имелось ровно четырнадцать шиллингов и три пенса, да еще горсть мелких медных монеток и пара фартингов.

Роджер медленно пошел вдоль но длинной набережной, глядя на множество кораблей, стоявших на якорях у длинных причалов. В основном тут были небольшие рыболовные кечи с двумя мачтами, и еще — маленькие вельботы и бриги, которые в основном плавали по заливу Мори-Ферт или через Ла-Манш, перевозя грузы и пассажиров во Францию. Лишь три больших корабля стояли сейчас в Ферте, достаточно больших, чтобы справиться с ветрами и бурями Атлантики и добраться до колоний.

Конечно, Роджер мог отправиться во Францию и сесть на корабль там. Или сушей добраться до Эдинбурга — тамошний порт был куда больше, чем порт Инвернесса. Но к тому времени уже может наступить сезон штормов. Брианна и так опередила его на шесть недель; он не может попусту тратить время, когда ему нужно найти девушку… бог знает, что может в здешних краях и временах случиться с одинокой женщиной.

Четыре фунта и два шиллинга. Что ж, он ведь может работать. Не имея ни жены, ни детей, которые нуждались бы в его поддержке, он может основательно экономить, не позволяя себе ничего лишнего. Однако Роджер прекрасно знал, что в это время среднее жалованье клерка составляло двенадцать фунтов в год, и понимал, что ему скорее предложат чистить конюшни, чем сидеть за канцелярским столом… а это значило, что вряд ли ему удастся долго удержать при себе те деньги, что необходимы на проезд до колоний.

— Ладно, сначала — дело, — пробормотал он. — Сначала убедись, что она действительно уехала, а уж потом будешь разбираться с остальным.

Держа руку в кармане, он повернул в узенький проход между двумя пакгаузами. Воодушевление, владевшее им утром, почти полностью испарилось, и Роджер прекрасно понимал, почему это произошло.

Но он немного взбодрился, когда увидел, что его догадка оказалась правильной: он увидел контору портового инспектора именно там, где, как он знал, ей и следовало быть, — в том же самом приземистом каменном здании, где она благополучно пребывала и двести лет спустя. Роджер сухо улыбнулся; да, шотландцы вовсе не склонны менять что-либо ради простого факта перемены.

В конторе было людно и шумно, а за потрепанной деревянной стойкой суетились четыре клерка, записывая и ставя печати, перетаскивая с места на место здоровенные пачки разных бумаг, принимая деньги и тут же унося их во внутреннее помещение, откуда они появлялись через секунду с расписками в получении, уложенными стопками на лакированные жестяные подносы.

По эту сторону стойки толклись охваченные нетерпением люди, и каждый криком и жестами старался убедить служащих, что именно его дело и есть самое важное и настоятельное, куда важнее, чем у всех остальных, кем бы они ни были. Но когда наконец Роджеру удалось привлечь внимание одного из клерков, то оказалось, что никто ничего не имеет против того, чтобы Роджер просмотрел журнал регистрации пассажиров, отплывших из Инвернесса за последние месяцы.

— Эй, погоди, — окликнул Роджер молодого человека, водрузившего на стойку огромную амбарную книгу, переплетенную в кожу, и подтолкнувшего ее к Роджеру.

— А? — Клерк раскраснелся от спешки, на его носу красовалось чернильное пятно, но он вежливо приостановился, глядя на Роджера.

— Сколько вам тут платят за эту работу? — спросил Роджер. Светлые брови клерка взлетели вверх, но он был слишком занят, чтобы задавать лишние вопросы или обижаться на заданные.

— Шесть шиллингов в неделю, — коротко ответил он и мгновенно исчез, услышав донесшийся из внутреннего помещения раздраженный оклик: «Мунро!»

— Мм… — Роджер взял регистрационную книгу и протолкался сквозь толпу в обратном направлении. В стороне от основного потока посетителей, у окна, стоял маленький столик, и Роджер положил на него книгу.

Видя, в каких условиях работают портовые клерки, Роджер был весьма удивлен тем, что журнал регистрации был заполнен аккуратно, и почерк вносившего записи человека оказался вполне читаемым. Роджер давным-давно освоился с архаичной орфографией и эксцентричной пунктуацией, вот только он привык видеть подобные записи выцветшими от времени, на пожелтевшей хрупкой бумаге, готовой вот-вот рассыпаться у него в руках. А потому его душу истинного историка охватил трепет, когда он открыл лежавшую перед ним книгу и взглянул на ее страницы, новенькие, белые… но ему было почему-то страшно и не хотелось начинать чтение.

«Ты просто дурак из дураков, — тихо произнес холодный голос в глубине его разума. — Она или здесь, или нет; сколько ни медли, ничего ты этим не изменишь. Ну же, давай!»

Роджер глубоко вздохнул и открыл первую страницу регистрационной книги. В ее верхней части было ровными буквами выведено название корабля, затем шли имена владельцев и команды, список грузов и даты. То же самое было на других страницах. «Арианна». «Полифемус». «Мэри Уидоу». «Тайбурон». Несмотря на свои опасения, Роджер поневоле восхитился именами кораблей, — это звучало по-настоящему красиво и поэтично.

Получасом позже он уже напрочь забыл и о красоте, и о поэтичности, и о старинной грамматике, и едва замечал названия кораблей, листая страницы, всматриваясь в списки имен пассажиров и чувствуя, как в его душе нарастает отчаяние. Ее тут не было, Брианны не было в этих списках!

Но она должна числиться в них, убеждал он себя. Она должна была сесть на корабль, чтобы отправиться в колонии, потому что где же еще, черт побери, она может оказаться? Разве что она не нашла ту заметку, в конце концов… но болезненное ощущение под ребрами уверяло его, что все она нашла; ничто другое просто не заставило бы ее подвергнуться риску прохода сквозь камни.

Роджер в очередной раз глубоко вздохнул и ненадолго закрыл глаза, уже начавшие уставать от рассматривания черных рукописных букв. Потом, немного подумав, вернулся к первому подходящему по времени списку и начал просматривать его заново, внимательно изучая каждое имя и даже выговаривая его вслух, не пропуская ничего.

Мистер Финеас Форбс, джентльмен

Миссис Вильгельмина Форбс,

Мастер Джошуа Форбс,

Миссис Джозефина Форбс,

Миссис Эглэнти Форбс,

Миссис Шарлотта Форбс…

Роджер улыбнулся, представив себе мистера Финеаса Форбса, окруженного домочадцами… или домочадками? Ведь в списке были почти одни женщины. Даже зная, что сокращение «мсс» может происходить от «мистрис», что означало в прежние времена равно как замужнюю, так и незамужнюю женщину (в отличие от «миссис», что скорее значило маленькую девочку), Роджер невольно представил себе мистера Финеаса, важно поднимающегося на борт корабля в сопровождении четырех супруг… а мастер Джошуа наверняка плелся в хвосте процессии.

Мистер Уильям Талбот, торговец

Мистер Питер Талбот, торговец

Мистер Джонатан Бикнелл, врач

Мистер Роберт Маклеод, фермер

Мистер Гордон Маклеод, фермер

Мистер Мартин Маклеод…

И ни одного Рэндолла, хоть плачь. Ни на «Персефоне», ни на «Королевской Мести», ни на «Фебе». Роджер потер воспаленные веки и принялся за список пассажиров «Филиппа Алонсо». Название испанское, но корабль ходит под шотландским флагом. Вышел из порта Инвернесса под командой капитана Патрика О`Брайана.

Роджер еще не сдался, но уже начал подумывать о том, что он мог бы предпринять в качестве следующего шага, если все-таки Брианны не окажется ни в одном из пассажирских списков. Лаллиброх, конечно же. Он уже бывал там однажды, в своем собственном времени, и видел заброшенные развалины поместья; но сумеет ли он найти это место теперь, без путеводителя, автомобиля и приличных дорог?

И тут он замер, а его палец, скользивший по строкам, остановился в нижней части страницы. Нет, это не было то имя, которое он искал, это не была Брианна Рэндолл, но… но при виде очередной записи в него в голове словно ударил колокол. Фрейзер, было начертано наклонными твердыми буквами. Мистер Брайан Фрейзер. Нет, это не Брайан… и не мистер, кстати говоря. Роджер наклонился к журналу, всматриваясь в него до боли в глазах.

Роджер закрыл глаза, чувствуя, как сердце вдруг бешено заколотилось в его груди, а по всему телу прокатилась волна облегчения, пьянящая, словно здешнее темное пиво. Конечно же, тут написано «mrs», а не «mr», просто последняя буква почти слилась с предыдущей.

А имя… ну да, «Брайан» пишется почти так же, как «Брианна», только на две буквы короче… и при более внимательном исследовании Роджер понял, что клерк пропустил одну «н», а финальная «а» от спешки обратилась в неопределенный хвостик.

Она, конечно же, это она, это должна быть она! Ее имя было необычным здесь — ведь Роджер не нашел во всем этом толстом журнале ни единой Брианны, — и потому клерк записал его неправильно. А фамилия «Фрейзер» объяснялась совсем просто; отправившись на поиски своего отца, девушка взяла его имя, то имя, которое принадлежало ей по праву рождения.

Роджер резко захлопнул журнал, словно боясь, что имя Брианны ускользнет со страницы, и несколько мгновений сидел совершенно неподвижно, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Нашел! Он заметил, что клерк со светлыми бровями удивленно посмотрел на него через стойку, и, смутившись, снова открыл книгу регистрации.

«Филипп Алонсо». Вышел из Инвернесса в четвертый день июля тысяча семьсот шестьдесят девятого года Курс — Чарльстон, Южная Каролина.

Роджер нахмурился, раздумывая над названием конечного порта Южная Каролина. Действительно ли Брианна направлялась туда, или просто села на первый попавшийся корабль, способный приблизить ее к цели? Он быстро пролистал последние страницы и убедился, что в июле в Северную Каролину не отправилось ни одного корабля. Да, похоже, она села на первый корабль, отправлявшийся в колонии, а дальше решила добираться по суше.

А может быть, он ошибается. По спине Роджера пробежал холодок, не имевший ни малейшего отношения к прохладному ветру, врывавшемуся сквозь разбитое окно позади. Он снова посмотрел на запись и убедился, что не мог ошибиться. Рядом с именем не стояло название профессии, как это было при записи мужских фамилий. Да, это безусловно «миссис», а значит, и «Брианна». И это именно его Брианна, он знал, он чувствовал…

Роджер закрыл журнал, встал и вернул его клерку.

— Спасибо, парень, — сказал он, радуясь тому, что ему не нужно стараться говорить без шотландского акцента — Ты не можешь мне сказать, какой корабль в ближайшее время пойдет в американские колонии?

— Да, — ответил клерк, одной рукой ловко забирая журнал, а другой принимая от очередного клиента плату за провоз груза — Да, это «Глориана». Она выходит через два дня в обе Каролины. — Клерк окинул Роджера взглядом. — А ты эмигрант или моряк? — спросил он.

— Моряк, — уверенно ответил Роджер. И, не обращая внимания на недоверчиво вскинутые брови собеседника, махнул рукой в сторону окна, за которым виднелся лес мачт. — Где я могу его найти?

По-прежнему выражая недоверие всем своим лицом, клерк кивнул в сторону двери:

— Ее хозяин обычно занимается делами в «Фриарсе», когда находится в порту. Наверняка он и сейчас там… капитан Боннет, так его зовут.

Клерк не стал произносить вслух то, что без труда можно было прочитать по его глазам; если Роджер — моряк, то он сам — африканский попугай.

— Ладно, mo ghille[6]. Спасибо. — Вскинув руку в приветствии, Роджер собрался было уйти, но, обернувшись уже от двери, увидел, что клерк смотрит ему вслед, не обращая внимания на гомонящих клиентов.

— Пожелай мне удачи! — с усмешкой крикнул Роджер. Клерк усмехнулся в ответ — и похоже было, что он одновременно и восхищается Роджером, и немного завидует ему.

— Удачи, парень! — крикнул он и тоже взмахнул рукой. Но к тому времени, как за Роджером захлопнулась дверь, он уже углубился в разговор со следующим клиентом, держа наготове перо, чтобы записать нужные сведения.

Роджер нашел капитана Боннета в таверне, как и сказал ему клерк, — капитан сидел за столом в углу, окруженный густым облаком сизого дыма, к которому немало добавляла и собственная сигара капитана.

— Имя?

— Маккензи, — ответил Роджер, поддавшись внезапному порыву. Если Брианна сменила фамилию, то почему бы и ему не поступить так же?

— Так, Маккензи… Какой-нибудь опыт есть, мистер Маккензи?

Солнечный луч, прорвавшийся сквозь дымовую завесу, упал на лицо капитана, заставив того сощуриться. Боннет откинулся на спинку стула, уходя в тень, и оттуда всмотрелся в Роджера с неожиданной проницательностью. Роджер почувствовал себя неуютно.

— Мне приходилось выходить на ловлю сельди время от времени, в Минче.

Это не было полной ложью; в подростковом возрасте он действительно несколько раз выходил в море на рыболовецком судне, принадлежавшем другу преподобного. Эти эксперименты приучили его следить за состоянием своей мускулатуры и оставили в памяти перезвон колоколов на островах, а еще он с тех пор терпеть не мог селедку. Но он, по крайней мере, знал, как взяться за канат.

— А, ты крепкий парень, и ростом вышел. Но рыбак — совсем не то же самое, что матрос, будь уверен. — Быстрый, мягкий ирландский выговор капитана не позволял понять, являются ли его слова вопросом, или утверждением, или… или провокацией.

— Ну, я не думаю, что это дело требует такого уж большого умения.

Капитан Боннет почему-то почесал в затылке, взъерошив волосы. Его зеленые глаза остро глянули на Роджера.

— Может, там требуется побольше, чем ты можешь себе представить… но, конечно, в этом деле нет ничего такого, чему нельзя при желании научиться. Но что же могло такое произойти, если парень вроде тебя вдруг страстно захотел отправиться в плавание?

Глаза капитана неотрывно смотрели на Роджера. Парень вроде тебя. Что бы это могло значить, пытался понять Роджер. Вряд ли капитана насторожила его речь — он весьма старательно изгонял малейшие признаки оксфордского образования, подражая выговору островитян. Может быть, на нем слишком дорогая для потенциального матроса одежда? Или капитана насторожил опаленный воротничок и выгоревшее пятно на его пальто?

— Ну, я думаю, вас это не касается, — ровным тоном ответил он. И, сделав над собой небольшое усилие, заставил свои руки спокойно висеть вдоль боков.

Светло-зеленые глаза бесстрастно изучали его, ни разу не мигнув. Как леопард, наблюдающий за проходящими мимо зверьками, подумал Роджер, и гадающий, кого именно слопать.

Но вот тяжелые веки капитана опустились на мгновение… леопард решил, что этого есть не стоит.

— Явишься на борт к восходу, — сказал Боннет. — Пять шиллингов в месяц, мясо три раза в неделю, по воскресеньям сливовый пудинг. Тебе выдадут гамак, но постельное белье должно быть твое собственное. Ты можешь покинуть корабль после того, как его полностью разгрузят, но не раньше. Вас это устраивает, сэр?

— Вполне устраивает, — кивнул Роджер, у которого вдруг пересохло во рту. От пристального взгляда зеленых глаз ему ужасно захотелось выпить, но сначала нужно было оказаться как можно дальше от капитана Боннета.

— Когда явишься на борт, спроси мистера Диксона. Он казначей. — Боннет отвернулся, достал из внутреннего кармана небольшую тетрадку в кожаном переплете и резко открыл ее. Аудиенция была закончена.

Роджер стремительно вышел из таверны, не оглянувшись. Но затылок у него холодило. И Роджер знал, что если бы он сейчас посмотрел назад, то увидел бы прицельный зеленый взгляд, устремленный на него поверх записной книжки… и от этой мысли у него ослабели ноги.

Роджер подумал, что он чувствует холодок в затылке потому, что леопард прикидывает — не вонзить ли ему в это место зубы?

Глава 37
«Глориана»

До того, как он отправился в плавание на «Глориане», Роджер был уверен, что неплохо развит физически. И в самом деле, по сравнению с явно недокормленными морщинистыми мужчинами, составлявшими команду этого корабля, он выглядел просто отлично. Но ему понадобилось всего четырнадцать часов — то есть один полный рабочий день на борту, — чтобы избавиться от всех заблуждений на собственный счет.

За этот день он заработал множество волдырей на ладонях и отчаянную боль во всех мышцах; да, он мог упаковывать ящики, поднимать на борт бочонки и тянуть канаты наравне с остальными, это была знакомая ему работа, — но ему никогда не приходилось заниматься чем-либо подобным много часов подряд.

Он и представить не мог, что можно вымотаться до мозга костей, причем усталость возникала не только от работы, но еще и от того, что одежда на нем была постоянно влажной и он непрерывно мерз.

Он с радостью отправился в грузовой трюм, услышав такой приказ, поскольку там можно было ненадолго укрыться от пронизывающего ветра и согреться, — хотя и понимал, что все тепло мгновенно улетучится, как только он снова поднимется на палубу, потому что порывы леденящего ветра сразу же остудят его насквозь пропотевшую робу.

Его руки были сплошь исцарапаны грубыми конопляными канатами, кожу саднило, но к этому Роджер был готов; к концу первого дня плавания его ладони стали черными от смолы, а на суставах пальцев кожа потрескалась и кровоточила Но вот чего Роджер никак не ожидал, так это чувства голода; оно его здорово удивило. Он и не предполагал, что может проголодаться до такой степени, что в животе у него словно кошки скребли когтями.

Некое костлявое и кривое человеческое существо по имени Дафф, работавшее рядом с ним, было равным образом насквозь мокрым, но, похоже, ничуть не беспокоилось из-за этого. Длинный и острый, как у хорька, нос торчавший над поднятым воротником поношенной матросской блузы, посинел на кончике, и время от времени из него стекали капли, — но светлые глаза Даффа смотрели остро и живо, а рот то и дело расплывался в широкой ухмылке, выставляя напоказ зубы такого же цвета, как вода в заливе Ферт.

— Отдыхай, парень! — бросил Дафф в ответ на взгляд Роджера. — Слышишь, склянки? — Дафф по-приятельски пихнул Роджера локтем в ребра и мгновенно исчез в люке, из темной глубины которого доносились грубые хриплые голоса и громкое звяканье.

Роджер оставил в покое грузовую сеть, от всей души обрадовавшись тому, что, кажется, можно было наконец-то поужинать.

Кормовой трюм был уже загружен наполовину. Первым делом на борт подняли бочки с водой; приземистые и пузатые, они стояли ряд за рядом в унылой полутьме, каждая объемом в сто галлонов и весом более семисот фунтов. Но носовой трюм был еще пуст, и бесконечная процессия грузчиков и портовых рабочих тащилась к причалу, как цепочка трудолюбивых муравьев, поднося такое количество ящиков и бочонков, рулонов и узлов, что казалось невозможным и вообразить, чтобы вся эта масса могла благополучно улечься в корабельное чрево.

Понадобилось два дня, чтобы закончить погрузку: в трюме очутились бочонки соли, рулоны тканей, огромные клети со скобяным товаром, которые пришлось опускать вниз с помощью канатов, настолько они были тяжелыми. Вот тут-то и обнаружились преимущества размеров и веса Роджера, вполне достаточных для того, чтобы играть роль противовеса Ухватившись за веревку, заведенную за ворот, он откидывался назад, удерживая клеть, висевшую на другом конце каната, и, напрягая мускулы так, что они чуть не выскакивали из-под кожи, опускал клеть в трюм достаточно медленно, чтобы двое матросов, находившихся внизу, могли подвести ее к тому месту, где ей предстояло встать.

Во второй половине дня на борт хлынули пассажиры — беспорядочная толпа эмигрантов, тащивших чемоданы, узлы, клетки с курами и детей. Это была публика, которой предстояло путешествовать третьим классом — в помещении, отгороженном переборкой в носовом трюме, — и приносившая владельцу корабля не меньшую прибыль, чем товары в трюме на корме.

— Крепостные и работяги по договору, будут отрабатывать свой проезд, — сказал Роджеру Дафф, оценивающим взглядом наблюдая за разношерстной толпой. — Их берут на плантации по пятнадцать фунтов за голову, взрослых, а подростков — по три или четыре фунта. Маленькие детки и сосунки не в счет, они идут в придачу к мамашам.

Матрос густо откашлялся с таким шумом, как будто это пытался завестись древний автомобильный мотор, и выпустил струю слюны, едва не угодившую в поручень. И покачал головой, глядя на нищих пассажиров, спускавшихся по трапу в отсек третьего класса.

— Бывает, конечно, что кто-то из них может оплатить проезд, да только не часто такое случается. Им обычно едва удается наскрести на все семейство пару фунтов, чтобы питаться в дороге.

— Так капитан их не кормит?

— Да что ты! — Дафф снова гулко откашлялся и сплюнул. — Кормит, если за деньги. — Он усмехнулся, отер губы ладонью и кивнул головой в сторону сходней. — Давай-ка, протяни свою длинную руку вон тем бедолагам, парень. Ты ведь не хочешь, чтобы капитанские денежки свалились в воду, а?

Помогая маленькой девочке спуститься в трюм, Роджер удивился тому, что ее тельце на ощупь оказалось словно ватным… но, присмотревшись, понял, что многие женщины и девушки лишь выглядели крепкими телесно, а на самом деле на них просто было надето по несколько слоев одежды; похоже, это было все их земное имущество, и ничего больше они не имели, кроме маленьких узелков с личными вещами, коробов с едой, припасенной на дорогу, и тощих детей, ради которых они и предприняли этот отчаянный шаг.

Роджер присел на корточки, улыбаясь крошечному мальчугану, цеплявшемуся за материнскую юбку. Ему было не больше двух лет, и он еще был одет в ползунки на лямках; на его головке кудрявились мягкие светлые волосы, а маленький пухлый ротик испуганно кривился.

— Вперед, парень, — негромко сказал Роджер, протянув малышу руку. Роджеру больше не приходилось прилагать усилий, чтобы скрыть свой акцент; оксфордский выговор сам собой растворился в привычной ему с детства манере речи, присущей шотландским горцам, среди которых он рос, и теперь Роджер говорил как истинный шотландец. — Твоя мама не может сейчас взять тебя на руки. Идем со мной!

Малыш глянул на Роджера весьма недоверчиво, но все же позволил отцепить его маленькие пальчики от юбки матери. Роджер понес малыша через палубу, а мать молча шла за ним следом. Когда Роджер подал ей руку, чтобы помочь спуститься в трюм, она посмотрела ему прямо в глаза, и тут же ее лицо исчезло в темноте нижней палубы, как исчезает белый камень, брошенный в омут, и Роджер отвернулся, чувствуя себя так, словно оставил без помощи человека, тонущего в реке.

Когда он уже вернулся к своей работе, он увидел молодую женщину, только что подошедшую к причалу. Она была из тех, кого называют хорошенькими, — не красавица, но очень милая и живая, сразу привлекающая к себе внимание.

Возможно, дело было в ее осанке; она выглядела как стройная лилия на фоне ссутулившихся и скособочившихся фигур, окружавших ее. На ее лице читались опасение и неуверенность, но в то же время и оживленное любопытство. Храбрая малышка, подумал Роджер, и его сердце, измученное зрелищем унылых, серых лиц эмигрантов, встрепенулось.

Женщину явно смущал вид корабля и толпы вокруг него. Высокий светловолосый мужчина, стоявший рядом с ней, держал на руках младенца. Молодой человек коснулся плеча спутницы, успокаивая, и она подняла голову и посмотрела на него, и улыбка одновременно осветила их лица Наблюдая за этой парой, Роджер почувствовал в душе нечто вроде легкой зависти.

— Эй, Маккензи! — Громкий голос боцмана вывел Роджера из созерцательного состояния. Боцман резким жестом указал на корму: — Груз ждет! Он не станет сам забираться в трюм!

Закончив погрузку и подняв паруса, корабль пустился в плавание. Первые недели прошли спокойно. Шторм, сопровождавший их исход из Шотландии, быстро стих, сменившись ровным попутным ветром, катившим волны по поверхности моря, и на большинство пассажиров равномерная качка подействовала одинаково — почти все они начали страдать от морской болезни. Но это быстро прошло. Рвотная вонь, доносившаяся из третьего класса, в основном рассеялась, лишь изредка вплетаясь незначительной нотой в симфонию дурных запахов, окутывавших «Глориану».

Роджер от рождения обладал очень острым чутьем и реакцией на запахи, и эта особенность весьма затрудняла его пребывание в тесных помещениях. Но даже самый чувствительный нос со временем привыкает ко многому, и через день-другой Роджер уже освоился с царившим на корабле зловонием.

К счастью, он сам не был подвержен морской болезни, хотя давний опыт рыбной ловли и заставлял его испытывать опасения на этот счет, — и в особенности Роджер побаивался возможной непогоды; впрочем, любой моряк знал, что не только его здоровье, но и его жизнь зависит от того, будет ли завтра светить солнце или разбушуется шторм.

Матросы, вместе с которыми Роджеру приходилось трудиться и отдыхать, не были слишком дружелюбны, но и особой враждебности не проявляли. Возможно, их заставлял держаться отстраненно его акцент островитянина, — большинство матросов были англичанами, из Дингвела или Питхэда, — а может, то, что иной раз он говорил странные на их взгляд вещи, а может быть, им просто мешал его рост… но так или иначе, большая часть команды старалась держаться на расстоянии от Роджера. Нет, они не выказывали неприязни, просто не хотели сближаться с ним.

Роджера ничуть не беспокоила эта холодность. Напротив, он был рад, что может остаться наедине со своими мыслями, что его уму предоставлена свобода, пока его тело занято обычной ежедневной работой на палубе. А подумать ему было о чем.

Он не позаботился узнать, какова репутация «Глорианы» или ее капитана, прежде чем наняться на службу. Он бы отправился и с самим капитаном Ахавом, доведись этому джентльмену плыть в Северную Каролину. Но из разговоров между матросами он сделал вывод, что Стефан Боннет известен как хороший капитан — суровый, но честный, и из тех, у кого любой рейс оборачивается прибылью. Для матросов, многие из которых получали долю от доходов, а не твердое жалованье, это последнее качество личности капитана более чем компенсировало мелкие недостатки его характера или манер.

Роджер не то чтобы замечал за капитаном дурное поведение, но он видел, что Боннет всегда остается как бы внутри невидимого круга, очерченного вокруг него, — круга, в который лишь немногие дерзали войти. Лишь первый помощник и боцман обращались непосредственно к самому капитану; все остальные поспешно опускали глаза, когда Боннет проходил поблизости. Роджер прекрасно помнил холодный взгляд зеленых кошачьих глаз, изучавших его в порту; нечего и удивляться, что никому не хотелось смотреть в упор на этого дикого леопарда.

Впрочем, Роджера куда больше интересовали пассажиры, нежели команда или капитан. Конечно, у него не было возможности наблюдать за ними в палубном отсеке, но дважды в день им позволяли ненадолго подняться наверх, чтобы глотнуть свежего воздуха, опустошить ночные посудины, выплеснув их содержимое за борт, — поскольку корабельная обслуга не могла справиться с таким ужасающим количеством горшков, — и получить питьевую воду, весьма экономно выдаваемую на каждую семью. Роджер старался в такие минуты оказаться как можно ближе к пассажирам третьего класса и внимательно всматривался в мелькавшие перед ним лица.

Его интерес к ним был и профессиональным, и чисто личным; все эти люди пробуждали в нем инстинкт историка, а его одиночество не казалось таким мучительным и острым, когда он вслушивался в их обыденные разговоры. Все они были семенами, которым предстояло прорасти в новых землях, принеся с собой наследие собственных предков и став предками новых поколений. Но сейчас все эти бедные эмигранты знали одно: их страдания рано или поздно кончатся.

Роджер думал, что сколько ни копайся в архивах в поисках разнообразных деталей шотландской истории и культуры, все равно не найдешь таких вещей, как, например, рецепт средства для выведения бородавок, из-за которого пожилая женщина ругалась со своей длиннолицей золовкой, постоянно страдающей от тошноты («Я ведь тебе говорила, Кэтти Мак, но ты же решила оставить мою чудесную сушеную жабу, хотя мы вполне могли найти местечко, куда бы ее засунуть, вместо всего этого твоего хлама, который ты запрятала в мешки, а уж жаба-то нам пригодилась бы, куда больше бы пригодилась, чем это барахло…»), — а теперь он постарается его запомнить, наряду с песнями и молитвами, и кельтскими орнаментами на тканых шерстяных шалях, и многим другим…

Роджер посмотрел на собственную руку; он вдруг очень живо припомнил, как миссис Грэхэм энергично растирала крупную бородавку на его среднем пальцем чем-то таким, что она называла сушеной жабой. Роджер усмехнулся и потер то место, где когда-то была бородавка; должно быть, средство и вправду надежное, потому что бородавка исчезла навсегда..

— Сэр, — раздался рядом с ним тоненький голосок, — сэр, можно ли нам подойти и потрогать вон то железо?

Роджер посмотрел вниз и улыбнулся маленькой девочке, державшей за руки двух братишек, еще того меньше.

— Да, a leannan[7], конечно, — ответил он. — Идите, только поосторожнее, не попадите кому-нибудь под ноги.

Девочка кивнула и все трое умчались прочь, настороженно оглядываясь по сторонам, чтобы не налететь на кого-нибудь из матросов, — и через минуту уже вскарабкались к основанию мачты, где была прибита на счастье лошадиная подкова. Железо защищало и излечивало; матери часто посылали детишек, плохо себя чувствовавших, чтобы они дотронулись до этой подковы.

Им куда больше помогло бы железо в качестве витамина, принятого внутрь, подумал Роджер, видя прыщи на бледных до синевы личиках, слыша жалобы на боль в животе, на жар и на то, что зубы уж очень шатаются. Он вернулся к работе, аккуратно отмеряя черпаком воду в ведерки и миски, которые протягивали ему эмигранты. Они в основном питались овсяной кашей, большинство из них, да еще время от времени им перепадал с корабельной кухни сушеный горох, и очень редко — кусочки твердых, как камень, морских сухарей, — вот и все «пропитание», которое полагалось им во время долгого путешествия.

И тем не менее Роджер не слышал от них ни единой жалобы; воду им выдавали чистую, сухари не были заплесневелыми, и даже если порции каши были не слишком велики, то все же они не были и чересчур скудными. Команда питалась лучше, но только в том смысле, что матросам периодически давали мясо и кисель, да изредка — лук, для разнообразия. Роджер провел кончиком языка по зубам, проверяя их состояние, как он делал это каждый день. Он теперь почти постоянно ощущал слабый привкус железа; десны начали слегка кровоточить из-за недостатка свежих овощей.

Но зубы пока что крепко сидели в своих гнездах, и Роджер не замечал признаков отечности суставов или слоения ногтей, чем страдали некоторые из матросов. Но с этим вопросом Роджер разобрался заранее, еще до начала своего авантюрного путешествия. В норме здоровый взрослый мужчина без труда мог выдержать недостаток витаминов в течение трех-шести месяцев, и лишь после этого должны были появиться симптомы нарушенного обмена. Но если погода продержится более или менее хорошей, они пересекут Атлантику за два месяца.

— Похоже, завтра будет неплохая погодка, а? — Роджер даже чуть заметно вздрогнул, поскольку ему почудилось, будто кто-то прочитал его мысли. Он посмотрел вниз и увидел худенькую девушку с каштановыми волосами, которую заметил еще на причале в Инвернесс Мораг, так ее называли друзья.

— Надеюсь, что так, — ответил он, беря ее ведерко и улыбаясь малышке. — А почему вы так решили?

Она дернула головой, как бы указывая маленьким острым подбородком назад, через плечо.

— Потому что молодая луна обнимает старую; если это означает хороший день на суше, то, наверное, и на море это так же, а?

Роджер посмотрел на яркий серп серебряного полумесяца — действительно, бледное сияние всего лунного шара было отчетливо видно на фоне неба. Луна, безупречная и таинственная, поднималась все выше в бесконечности вечернего неба, светло-фиолетового, и ее отражение терялось в индиговых волнах моря.

— Эй, девочка… не трать время на болтовню, спроси его, давай!

Роджер услышал этот шепот, прозвучавший за спиной Мораг, — это говорила женщина средних лет. Мораг оглянулась на нее.

— Ну что ты шипишь? — негромко произнесла она. — Не буду, я тебе уже сказала — не буду!

— Ты ужасно упрямая девчонка, Мораг! — заявила старшая женщина и дерзко шагнула вперед. — И если ты не желаешь просить, так я сама это сделаю.

Эта добрая женщина положила широкую ладонь на руку Роджера и одарила его чарующей улыбкой.

— Как тебя зовут, парень?

— Маккензи, мэм, — уважительным тоном ответил Роджер, тоже улыбаясь.

— А, Маккензи, вот оно как! Ну, вот видишь, Мораг, очень даже может быть, что этот матрос — родственник твоего мужчины, и он будет рад оказать тебе услугу, вот что! — Женщина с победоносным видом повернулась к девушке, потом снова посмотрела на Роджера, обратив на него всю свою энергию. — Она кормит грудью маленького, а потому просто умирает от жажды. Женщине необходимо много пить, когда она кормит, а то у нее молока не будет. Все это знают, это уж точно. Но эта глупая девчонка не может себя заставить попросить вас дать ей чуть-чуть побольше воды. И никто ведь не станет из-за этого сердиться, правда же? — резко добавила она, оглядываясь на стоявших в очереди женщин и окидывая их требовательным взглядом. Конечно же, все головы разом качнулись, выражая полное согласие, — как будто это были не женщины, а куклы-марионетки, которых одновременно дернули за веревочки…

Уже темнело, и тем не менее было отчетливо видно, как залилось краской лицо Мораг. Она крепко сжала губы и приняла поданное ей ведерко, наполненное водой до краев, с коротким кивком.

— Спасибо вам, мистер Маккензи, — пробормотала она. И не поднимала взгляда, пока не дошла до люка, ведущего в трюм, — а потом вдруг остановилась и через плечо посмотрела на Роджера с такой благодарной улыбкой, что ему сразу стало тепло, несмотря на холодный вечерний ветер, забиравшийся под его куртку и рубашку.

Роджер с сожалением наблюдал за тем, как уровень воды в бочонке понижался, а эмигрантки одна за другой спускались в трюм, а потом ночные вахтенные захлопнули люк. Он знал, что люди внизу рассказывают друг другу разные истории и поют песни, чтобы скоротать время, и ему страстно хотелось послушать все это. И дело было не только в любопытстве, свойственном историку; Роджера обуревало страстное желание очутиться рядом с этими людьми… нет, не потому, что он жалел их из-за их нищеты, и не потому, что сострадал им из-за их неопределенного будущего… скорее он просто завидовал тому чувству общности, которое связывало пассажиров третьего класса.

Но загадочный капитан, команда, пассажиры и даже погода, имевшая такое большое значение для всех них, не занимали полностью мысли Роджера. Днем и ночью, в жару и холод, будучи голодным или сытым, — он постоянно думал о Брианне.

Он спустился вниз, в матросскую столовую, когда прозвучал сигнал к ужину, и съел все, что положили на его деревянный поднос, не особо разобравшись, что это было такое. Ему предстояло стоять во второй вахте; после ужина он спустился в свою каюту и улегся в гамак, предпочтя уединение и отдых компании матросов, собравшихся на баке.

Впрочем, уединение было всего лишь иллюзией, но Роджер и не ожидал ничего другого. Слегка покачиваясь в гамаке, он чувствовал каждое движение человека, спавшего рядом, ощущал каждое качание соседского гамака, и потный жар спящего тела смешивался с запахом его собственной кожи, просачиваясь сквозь густую сетку из хлопчатой бечевки. Каждому матросу полагалось ровно восемнадцать дюймов спального пространства, и Роджера постоянно мучило неприятное ощущение, что стоит ему перевернуться на спину, и его плечи высунутся на пару дюймов за пределы принадлежавшей ему территории.

После двух первых ночей, когда он то и дело просыпался от толчков и сдавленных ругательство своих сотоварищей по кубрику, Роджер сумел обменяться местами с одним из матросов, и теперь его место находилось у самой переборки, так что он мог бы побеспокоить своими движениями только одного соседа. Роджер научился спать всегда на одном и том же боку, так что его лицо оказывалось всего в одном-двух дюймах от деревянной плоскости, повернувшись к соседу спиной, и прислушиваясь к звукам движения корабля, чтобы отсечь таким образом голоса мужчин, разговаривавших вокруг него.

Корабль в своем движении создавал целую симфонию звуков — лини и тросы пели на ветру, шпангоуты потрескивали при каждом подъеме на волну и падении с нее, что-то постукивало о переборки, в темных глубинах пассажирского отсека третьего класса тихо гудел хор человеческих голосов… Роджер смотрел в темные доски, едва освещенные качающимся фонариком, висевшим под потолком, и снова и снова представлял Брианну, видя перед собой каждую черту ее лица, каждый волосок, каждую линию тела, оживавшие перед ним в темноте… слишком отчетливо видя.

Он мог без малейшего усилия в любой момент вызвать в памяти ее образ. Но вот понять то, что крылось в уме Брианны, было куда труднее.

Ему оставались только догадки. Одни догадки. Пройдя сквозь круг стоячих камней, Брианна унесла с собой всего Роджера, до последней клетки. Он жил теперь в постоянном страхе, смешанном с гневом, и все это было приправлено болью предательства, словно перцем, посыпанным на свежие раны. Одни и те же вопросы звучали в его уме, повторяясь, кружа, как змея, кусающая себя за хвост. Одни и те же вопросы, на которые не было ответов.

Почему она ушла?

Что она сейчас делает?

Почему она не сказала ему?

И именно надежда найти вдруг ответ на первый из этих вопросов заставляла Роджера размышлять над ним без конца, как будто этот ответ мог дать ему ключ к тайне личности Брианны в целом.

Черт побери, он был так одинок… Он слишком хорошо знал, что это такое — ощущать, что ты никому не принадлежишь в этом мире, и никто не принадлежит тебе. Но ведь именно поэтому они и потянулись друг к другу — он и Брианна.

Клэр тоже это знала, подумал внезапно Роджер. Она ведь осиротела, потеряла своего дядю… да, конечно, потом она вышла замуж. Но она была разлучена со своим мужем во время войны… да, она отлично знала, что такое одиночество. И именно поэтому она не спешила оставить Брианну… и не уходила, пока не уверилась, что ее дочь любима.

Что ж, он и старался любить ее, очень старался… и продолжал стараться до сих пор, мрачно подумал Роджер, неловко ворочаясь в гамаке. Днем, пока он был постоянно занят тяжелой физической работой, все силы его тела уходили на труд. Но вот ночью… она слишком живо вставала перед ним, эта воображаемая Брианна.

Роджер не колебался; он сразу же понял, что должен последовать за ней, понял в тот самый миг, когда узнал о ее уходе. Но временами он и сам не знал, то ли он намеревался уберечь ее от себя и других, то ли наоборот, готов был безжалостно изнасиловать… Но как бы то ни было, между ними все уже было решено. Да, он сказал, что подождет… однако он ждал уже достаточно долго.

И все-таки хуже всего было не одиночество, думал Роджер, снова и снова беспокойно ворочаясь с боку на бок, а сомнения. Сомнение в чувствах Брианны, сомнение в собственных чувствах. Панический страх при мысли, что на самом деле он совершенно не знает Брианну.

Только теперь, впервые после того, как он прошел сквозь камни, Роджеру пришла мысль о том, что, собственно, подразумевала Брианна, отказываясь от него, и он понял наконец всю мудрость ее колебаний. Но была ли это действительно мудрость, или это был просто страх?

А если бы она не решилась пройти через каменный круг — могла ли она наконец полностью отдать ему свое сердце? Иди отвернулась бы от него, вечно ища кого-то другого?

Это ведь очень трудный шаг — бросить свое сердце в глубокое течение и доверить другому человеку поймать его. Его собственное сердце все еще плыло в пустоте, не зная, где находится берег и стоит ли к нему приближаться. Но все-таки это было движение.

Звуки по ту сторону переборки утихли, но потом возобновились, ровные, ритмичные, давно знакомые ему. Они были здесь, кем бы они ни были… может, то пели духи моря?

Так повторялось почти каждую ночь, когда остальные матросы уже спали. Поначалу эти звуки лишь заставляли Роджера еще глубже чувствовать собственную отдаленность от всех, он оставался наедине с огненным призраком Брианны… Казалось, для него невозможно найти истинное человеческое тепло, объединяющее сердца или умы, ему оставалось лишь животное соседство тел, цепляющихся друг за друга в темноте. А может быть, для таких, как он, и не существует ничего другого?

Но постепенно в тихой симфонии он стал различать новые звуки — едва уловимые слова нежности, тайные звуки торжественных обещаний… и он уже чувствовал себя не посторонним наблюдателем, а участником чужих жизней.

Конечно, он не высказывал этого вслух. Возможно, лишь очень немногие пары питали истинную любовь друг к другу, или истинную страсть… но теперь Роджер готов был приветствовать этих незнакомцев. И то и дело вспоминал высокого молодого человека со светлыми волосами и его рыжеватую юную подругу, с открытым и добрым лицом… он видел, как они смотрели друг другу в глаза, стоя на причале, видел, что они бесконечно верят друг другу… и отдал бы душу за то, чтобы испытать такую же веру.

Глава 38
За тех, кто в море

Внезапно налетевший шквал в течение трех дней удерживал пассажиров третьего класса в трюме, а матросы были вынуждены все это время оставаться на своих постах, и им едва удавалось урвать минутку, чтобы поесть или немного отдохнуть. А когда все кончилось, и «Глориана» гордо помчалась по утихающим волнам, а рассветное небо заполнилось стремительно бегущими перистыми облаками, предвещавшими обычный дождь, Роджер спустился в кубрик и свалился в свой гамак, слишком измученный, чтобы хотя бы снять мокрую одежду.

Он так и проспал четыре часа подряд — в скомканной сырой робе, насквозь просолившейся, — и проснулся от свистка боцмана с чувством, что сейчас ему необходимо срочно принять горячую ванну, а потом спать неделю подряд… однако он, пошатываясь, выбрался из гамака и вернулся к своим обязанностям. Ему предстояло стоять дневную вахту.

К закату Роджер устал уже до такой степени, что дрожал с головы до ног, помогая поднимать из трюма на палубу бочку со свежей водой. Он топориком вскрыл бочку, думая при этом, что, пожалуй, как только возьмет черпак, так сразу и свалится в бочку вниз головой. Но он совладал с собой. Он плеснул себе в лицо холодной водой, надеясь успокоить резь в утомленных глазах, и залпом выпил полный черпак, не вдаваясь на этот раз в размышления о вечной противоречивости моря, в котором одновременно было и слишком много воды, и слишком мало.

Пассажиры третьего класса выбрались на палубу, держа в руках кувшины и ведерки, и выглядели они так, будто чувствовали себя куда хуже, чем Роджер; все они были бледно-зелеными, как поганки, покрыты синяками от того, что их во время шторма мотало по трюму, как биллиардные шары… и от них дурно пахло из-за вернувшейся морской болезни и из-за того, что за эти дни все ночные посудины переполнились до отказа.

Но, вопреки общей атмосфере немощи и нездоровья, одна из старых знакомых Роджера бодро прыгала вокруг него, монотонно напевая песенку, раздражавшую его слух:

Семь селедок равны лососю,

Семь лососей равны тюленю,

Семь тюленей равны киту.

А семь китов меньше одной Сирин Кройн!

Лопаясь от радости, что вырвалась наконец из трюма, маленькая девочка чирикала, как сумасшедшая цикада, заставляя Роджера улыбаться несмотря на усталость. Она вприпрыжку подбежала к поручню и поднялась на цыпочки, осторожно выглядывая за борт.

— А как вы думаете, мистер Маккензи, это не Сирин Кройн наслала на нас непогоду? Бабуля говорит, очень даже может быть! Эта Сирин может ведь очень сильно хлопать хвостом по воде, вы знаете? — сообщила она Роджеру. — И от этого бывают очень большие волны!

— Ну, я лично не стал бы много думать о таких вещах. А где твои братишки, a leannan?[8]

— Болеют, лихорадка у них, — безразличным тоном ответила девочка. Да и в самом деле, ничего тут не было особенного; половина эмигрантов страдала кашлем и насморком разной тяжести, и три штормовых дня, проведенных в темном трюме, в отсыревшей одежде, явно не прибавили им здоровья.

— А вы когда-нибудь видели Сирин Кройн? — спросила девчушка, еще сильнее перегибаясь через поручень и при этом закрывая глаза ладонью, словно боялась, что Сирин прямо сейчас всплывет рядом с кораблем. — Она и вправду такая большая, что может проглотить корабль?

— Я лично ни одной из них ни разу не видел, — Роджер бросил черпак в бочку и схватил девочку за лямки фартука, решительно оттаскивая от поручня. — Ты бы поосторожней, а? Ей ведь проглотить тебя, девочка, не труднее, чем слопать кильку!

— Смотрите! — внезапно завизжала девчушка, натянув изо всех сил лямку, за которую держал ее Роджер, и снова высовываясь за поручень. — Вон она, это она!

Роджер, услышав искренний страх в голосе малышки, невольно шагнул к поручню и всмотрелся в воду. Темная тень маячила у самой поверхности — черная и обтекаемая, стремительная, словно пуля… и длиной едва ли не в половину корабля. Она несколько мгновений держалась вровень с судном, потом повернула в сторону и ушла вдаль.

— Акула, — сказал Роджер, потрясенный зрелищем. Он слегка подтолкнул визжащую девочку, чтобы заставить ее замолчать. — Это всего лишь большая акула, ты слышишь? Ты же знаешь, что такое акула, правда? Мы же на прошлой неделе съели одну такую!

Визжать девочка перестала, но ее нежные губы все еще дрожали, личико побелело, а глаза расширились от страха.

— Ты уверен? — сказала она. — Это… это не Сирин Кройн?

— Нет, не Сирин, — мягко заверил ее Роджер и, зачерпнув воды, дал девочке напиться. — Это была просто акула.

Правда, это была самая большая акула, какую ему когда-либо приходилось видеть, мысленно добавил Роджер, обозлившись на самого себя за то, что тоже слегка испугался… огромная, гигантская, но все равно просто акула. Эти твари постоянно следовали за кораблем, и стоило ему чуть замедлить ход, как они начинали вертеться у самых бортов, привлеченные запахом гниющих отбросов, летевших с корабля в море.

— Изабель! — Негодующий зов заставил юную собеседницу Роджера забыть о морских чудищах и вернуться к семейным делам. Волоча ноги и поджав губы, Изабель, ссутулившись, взялась за ведро с водой, чтобы помочь матери отнести его в трюм, и предоставив Роджеру завершить раздачу воды без дальнейших помех.

Да, больше ему ничто не мешало, кроме, разве что, его же собственных мыслей. По большей части Роджеру удавалось благополучно забывать о том, что под «Глорианой» нет ничего, кроме нескольких лиг морской воды, что корабль — это вовсе не маленький остров, крепкий и надежный, как это могло показаться… что это просто хрупкая скорлупка, находящаяся во власти стихий, которые могут в любой момент раздавить ее — вместе с теми, кто доверил ей свои жизни…

Роджер гадал о том, удалось ли «Филиппу Алонсо» благополучно добраться до порта назначения. Кораблям ведь случалось и тонуть, и даже довольно часто; Роджер в свое время прочитал немало архивных отчетов такого рода. А после того, что команде и пассажирам «Глорианы» пришлось пережить в последние три дня, оставалось лишь удивляться тому, что они сами не пошли ко дну. Ну, тут уж он все равно ничего не может изменить, и на будущее ему остается только молиться, как и всем остальным.

Будь милостив, Господь, к тем, кто в море.

Только теперь Роджер по-настоящему понял, что означает эта строка молитвы. Понял всей душой, впервые в жизни.

Закончив разливать воду, он бросил черпак в бочку и потянулся за тяжелой доской, которую следовало положить на бочонок сверху, надежно прикрыв его, — корабельные крысы имели склонность прыгать в пресную воду и тонуть в ней. Но едва он повернулся, одна из женщин схватила его за рукав. Она показала Роджеру маленького мальчика, которого держала на руках, — малыш прижимался личиком к материнской шее.

— Мистер Маккензи, не могли бы вы попросить капитана, чтобы он позволил нам потереть малыша его кольцом? У нашего Гибби глазки болят, это от того, что мы так долго в темноте сидим.

Роджер слегка заколебался, но потом мысленно посмеялся над собой. Он, как и большинство членов команды, старался держаться подальше от Боннета, но у него не было причины отказать женщине в ее просьбе. Капитан и прежде позволял пассажирам пользоваться его кольцом, поскольку золото было весьма популярным целебным средством при утомлении и воспалении глаз.

— Да, разумеется, — ответил он на безупречном английском, забывшись на мгновение. — Идемте.

Женщина удивленно моргнула, но послушно пошла за ним следом. Капитан находился на юте, занятый разговором с помощником. Роджер подал женщине знак, чтобы она подождала немного, и она кивнула, скромно притаившись за широкой спиной мистера Маккензи.

Капитан выглядел таким же усталым, как все остальные, и морщины на его лице стали глубже. Люцифер через неделю после того, как очутился в аду и понял, что это вовсе не курорт, подумал Роджер с мрачным удовольствием.

— …попорчено ящиков с чаем? — говорил Боннет, обращаясь к помощнику.

— Всего два, да и те не насквозь промокли, — ответил Диксон. — Кое-что еще можно спасти. Может, продадим его в верхнем течении, в Кросскрике.

— Да, в Эдентоне и Нью-Берне в этом не разбираются. Мы избавимся от него там, и за лучшую цену, еще до того, как доберемся до Велмингтона.

Боннет полуобернулся и заметил Роджера. Его лицо напряглось, но тут же снова расслабилось, когда Боннет услышал просьбу. Не говоря ни слова, он протянул руку и прижал золотое кольцо, которое носил на мизинце, к закрытым глазкам маленького Тибби. Кольцо выглядело очень простым — широкая золотая лента, ничего больше; Роджер подумал, что оно выглядит совсем как венчальное, только маленькое… возможно, это женское кольцо. Неужели суровый и страшный Боннет способен влюбиться? Неужели он обручен? Видимо, так, решил Роджер; тем более что женщины определенного рода наверняка находили скрытую жестокость капитана привлекательной.

— Малыш болен, — заметил Диксон. Помощник показал на заметные красные припухлости за ушами мальчика и на бледные щеки, горевшие лихорадочными пятнами.

— Да это просто молочная лихорадка, — сказала женщина, испуганно прижимая ребенка к груди. — У него, похоже, зубик режется.

Капитан кивнул с безразличным видом и отвернулся. Роджер отвел женщину на камбуз и выпросил для малыша кусочек твердой галеты, чтобы мальчик мог ее грызть, — после чего молодая мать вернулась в носовой трюм к остальным пассажирам.

Но Роджер сразу же и думать забыл о малыше Гибби и о том, что ему нужно что-нибудь жевать; карабкаясь по трапу из трюма назад на палубу, он сосредоточился на услышанном им обрывке разговора.

Значит, до Велмингтона они остановятся в Эдентоне и Нью-Берне. И Боннет наверняка не станет торопиться; он будет стараться повыгоднее продать свой груз и потратит какое-то время на то, чтобы пристроить тех своих пассажиров, которые подписали контракты на работу… господи, да может пройти еще несколько недель, прежде чем они доберутся до Велмингтона!

Нет, это невозможно, думал Роджер. Ведь одному богу известно, куда за это время может попасть Брианна, что может случиться с ней… «Глориана» шла быстро, несмотря на шторм, и с божьей помощью они могут дойти до Северной Каролины всего за восемь недель, если продержится попутный ветер. Роджеру совсем не хотелось тратить драгоценное время на всякую ерунду, без всякого для себя прока болтаясь в северных портах Каролины, тогда как ему нужно как можно скорее попасть в южную часть колонии.

Он сбежит с борта «Глорианы» в первом же порту, в котором они причалят, решил Роджер, и сам будет добираться на юг. Правда, он дал слово не покидать корабль, пока весь груз не окажется на берегу, но ведь он, сбежав, не получит свое жалованье, так что обмен выглядел вполне честным.

Свежий холодный воздух палубы вернул Роджера к окружавшей его реальности.

Он чувствовал себя так, словно его голова была набита влажной ватой, а в горле у него першило от соли. Но ему предстояло еще три часа стоять на вахте; он отправился к бочке, чтобы самому наконец-то выпить черпак воды, и надеясь при этом, что ноги под ним не подломятся.

Диксон уже закончил разговор с капитаном и теперь шел по палубе между пассажирами, то и дело останавливаясь, чтобы сказать словечко-другое женщинам с детьми.

Странно, подумал Роджер.

Вообще-то помощник не особо стремился общаться с пассажирами, видя в них несколько необычную и очень неудобную форму груза.

Что-то мелькнуло в уме Роджера при мысли о грузе, что-то неприятное… но он не смог сообразить, в чем тут дело. Некое затаенное воспоминание, саднящее, как заноза, сидело в глубине, в тени переутомления, и он лишь слабо ощущал его присутствие. Но что…

— Маккензи!

Один из матросов окликнул его с юта, маша рукой, — Роджеру следовало поспешить на помощь, матросы уже принялись чинить паруса, порванные во время шторма. Огромные стопки сложенной парусины лежали на палубе, как грязные сугробы, и их свободные края полоскались на ветру.

Роджер застонал и поежился, ощущая боль в каждой мышце. Что бы там ни случилось в Северной Каролине, он будет просто счастлив удрать наконец с этого корабля.

Две ночи спустя Роджер едва успел погрузиться в тревожный сон, когда его разбудили громкие крики. Его ноги сами собой стукнулись в пол и понесли его к сходному трапу, а сердце заколотилось в полную силу, прежде чем он успел сообразить, что проснулся. Он прыгнул к трапу — но тут же получил удар кулаком в грудь и полетел на пол.

— Не лезь сюда, дурак! — прорычал голос Диксона с верхней ступени. Роджер не видел головы помощника, лишь туловище Диксона обрисовывалось силуэтом в квадрате люка, на фоне звездного неба.

— В чем дело? Что там происходит? — Роджер стряхнул с себя кошмарную путаницу сна лишь затем, чтобы очутиться в непонятной путанице происходящего на самом деле.

Рядом с ним в темноте были другие люди, он чувствовал тела, толкавшиеся вокруг, когда он с трудом поднимался на ноги. Но шум доносился только сверху; громкий топот ног по палубе и крики и визг, подобных которым Роджер в жизни не слышал.

— Убийцы! — Женский голос, пронзительный, как звук деревянной дудки, прорвался сквозь шум. — Злобные убий… — Голос внезапно оборвался, на палубу что-то упало со стуком.

— Что все это значит? — Встав наконец, Роджер протолкался через толпу матросов к трапу, крича во все горло Диксону: — Что там такое? На нас напали пираты? — Но его слова были заглушены шумом наверху; это были отчаянные вопли женщин и детей и ругательства мужчин.

В отверстии трапа мелькнул отсвет красного огня. Неужели на корабле пожар? Роджер отшвырнул кого-то и вцепился в трап, мгновенно вскарабкался по нему и схватил Диксона за ногу.

— А ну, исчезни! — Нога резко дернулась, высвобождаясь, и прицелилась в лоб Роджеру. — Сиди там! Какого черта, парень, ты что, хочешь оспу подхватить?

— Оспу? Да какого дьявола, что у вас там творится? — Глаза Роджера к этому времени уже освоились с темнотой, и он вцепился в ногу помощника и мгновенно с силой повернул ее, одновременно делая рывок вниз. Диксон, не ожидавший нападения, потерял равновесие и тяжело рухнул вниз, прямо на головы столпившихся у трапа матросов.

Роджер, не обращая внимания на вопли ярости и удивления, раздававшиеся за его спиной, поспешно поднялся на палубу. Впереди, у носового люка, он увидел группу мужчин. Над их головами висели на такелаже фонари, бросавшие длинные лучи красного, желтого и белого света, словно ножами прорезавшие темноту.

Роджер быстро огляделся по сторонам, ища взглядом другой корабль, но океан вокруг «Глорианы» был пуст и черен. Никаких разбойников, никаких пиратов; все сражение происходило рядом с люком, предназначенным для пассажиров третьего класса, где и собралась половина команды; тесно сгрудившиеся матросы были вооружены ножами и дубинками.

Неужели это мятеж, мелькнуло в голове Роджера, но он тут же отмел эту мысль, не успев еще сделать вперед и шага Голова капитана Боннета возвышалась над толпой — капитан был без шляпы, его светлые волосы посверкивали в лучах фонарей. Роджер врезался в толпу, бесцеремонно расшвыривая матросов — почти все они были намного ниже его ростом.

Визг и крики доносились из люка, внизу, в пассажирском трюме тоже мелькали фонари. Снизу чьи-то руки протянули непонятный узел рваного тряпья, и он тут же исчез, передаваемый из рук в руки, а потом раздался громкий всплеск за кормой. За этим узлом последовал другой.

— В чем дело, что тут происходит? — Роджеру пришлось кричать прямо в ухо боцмана, стоявшего у самого люка с фонарем в руке. Боцман резко обернулся и уставился на Роджера.

— Ты не болел оспой, нет? Так убирайся в кубрик! — Хатчинсон был слишком занят тем, что происходило внизу.

— Я болел. Но при чем тут…

Боцман снова повернулся, явно удивленный.

— Болел оспой? Но у тебя нет рябин! А, ладно… раз так, быстро иди вниз, нам нужны лишние руки!

— Для чего? — Роджер наклонился вперед, вслушиваясь, пытаясь понять причину царившего внизу переполоха.

— Оспа там, вот зачем! — взревел в ответ боцман. Он ткнул корявым пальцем в сторону люка нижней палубы, откуда как раз появился один из матросов, державший под мышкой ребенка, слабо брыкавшего ногами. За матроса цеплялись руки пассажиров, колотили его, и надо всем шумом внизу звенел женский голос, исполненный ужаса.

Женщина вцепилась в блузу матроса и, пока Роджер наблюдал за сценой, начала буквально карабкаться по ногам матроса, как по дереву, пытаясь повалить его вниз, и в то же время старалась дотянуться до ребенка; женщина визжала во все горло и царапала ногтями спину матроса, стараясь разорвать на нем блузу и добраться до кожи.

Мужчина рычал и пинал ее ногами, стараясь вырваться из люка. Трап был хорошо закреплен, однако моряк, державшийся за перекладину одной рукой, заметно пошатывался, и в конце концов ярость матроса сменилась тревогой, когда его нога соскользнула с узкой ступеньки.

Роджер, повинуясь рефлексу, наклонился и схватил ребенка, словно это был тряпичный мяч, — он просто не успел осознать, что делает; матрос как раз в это мгновение выбросил вперед обе руки, в попытке удержаться на трапе и спастись. И тут же оба они полетели вниз — моряк и женщина, охватив друг друга, словно любовники в порыве страсти. Послышался шум удара, крики, потом последовало краткое ошеломленное молчание. Но уже в следующую секунду крики внизу зазвучали снова, как и гул голосов вокруг Роджера на палубе.

Роджер перехватил ребенка поудобнее, пытаясь успокоить его, поскольку малыш непрерывно хныкал и неловко колотил его кулачками.

Малыш был странно расслаблен, его суставы казались ватными, и еще Роджер ощутил сильный жар, исходивший от маленького тела, температура чувствовалась даже сквозь несколько слоев одежды. Рядом с Роджером сверкнул луч света — это боцман поднял фонарь повыше, с отвращением вглядываясь в ребенка.

— Надеюсь, ты и вправду болел оспой, Маккензи, — сказал боцман.

Это оказался малыш Гибби, мальчик с больными глазами, — но за два дня он настолько изменился, что Роджер с трудом узнал его. Гибби стал тощим, как привидение, и его круглое личико вытянулось так, что кожа плотно обтянула скулы. Но саму эту светлую кожу, еще недавно перепачканную лишь обычной грязью, теперь сплошь покрывали крупные гноящиеся шишки, и их было так много, что среди них глаза мальчика казались едва заметными щелками. Голова Гибби безвольно клонилась набок.

Роджер едва успел увидеть все это, зафиксировав в памяти ужасную картину, — и уже чьи-то руки выхватили у него маленькое, горящее жаром тело. Прежде чем Роджер осознал, что в ладонях у него — пустота, послышался очередной громкий всплеск воды.

Он невольно бросился к поручню, в тщетной попытке что-то изменить, и его руки сжались в кулаки, а ум на мгновение застыл от потрясения, — но почти сразу же Роджер обернулся назад, потому что из люка пассажирского трюма выплеснулась новая волна отчаянного шума.

Пассажиры уже пришли в себя от неожиданного нападения. Вверх по трапу рвались на палубу мужчины, вооруженные всем, что подвернулось им под руки, и нападали на стоявших наверху матросов, в бешеной ярости спихивая их вниз, в трюм.

Кто-то налетел и на Роджера, и он упал и стремительно перекатился вбок, а по тому месту на палубе, где только что была его голова, с силой ударилась ножка табурета. Роджер поднялся на четвереньки — — и тут же получил удар ногой в ребра, вскрикнул и отлетел в сторону, ударился обо что-то спиной, — но, улучив момент, не раздумывая бросился под ноги напавшему на него, не имея ни малейшего представления о том, с кем он дерется — с кем-то из команды или с одним из пассажиров; он просто хотел подняться во весь рост и восстановить дыхание.

Из люка пассажирского трюма поднимались волны вони, оттуда несло рвотой, горячим потом, тухлятиной, застоявшимися нечистотами… Фонари раскачивались на ветру, и полосы света и теней резали безумную картину на части, и Роджер видел то чье-то лицо, с вытаращенными глазами и разинутым ртом, заходящееся в крике, то вскинутую вверх руку, то босую ногу, и все это мгновенно таяло в черной пустоте, чтобы смениться локтем или ножом, зажатым в чьих-то пальцах, или коленом, нацеленным на что-то невидимое… и палуба казалась сплошь усыпанной кусками расчлененных тел.

И столь сильным было охватившее Роджера чувство смятения, что он и сам себе показался разорванным на части; он посмотрел на свою онемевшую левую руку, почти всерьез ожидая, что увидит на ее месте лишь обрубок… Но рука оказалась на месте, и Роджер машинально вскинул ее, отражая удар невидимого кулака, от которого все его тело содрогнулось.

Кто-то схватил его за волосы; Роджер высвободился отчаянным рывком и резко повернулся назад, одновременно с силой двинув кого-то локтем под ребра, и выбросил кулак в пустоту. И тут же обнаружил, что больше на него никто не нападает, а он жадно хватает ртом воздух. Перед ним на палубе корчились две фигуры, у самого поручня; Роджер встряхнул головой, чтобы прийти в себя, — и тут вдруг к нему метнулась фигура человека, повыше него самого ростом.

Роджер отступил назад от удара, вцепившись в атакующего. Они ударились об мачту и вместе свалились на палубу, потом покатились по доскам, слепо колотя друг друга. Роджер, ошеломленный царившим вокруг шумом и сыпавшимся на него градом ударов, совершенно не обращал внимания на отрывочные слова, которые выдыхал ему в ухо напавший на него человек.

Потом Роджера кто-то ударил башмаком — раз, другой, и он ослабил хватку, а в следующее мгновение двое матросов растащили дерущихся в стороны. Кто-то схватил противника Роджера и рывком поставил его на ноги, и во вспышке света боцманского фонаря Роджер узнал высокого, светловолосого мужа Мораг Маккензи, бешено сверкавшего зелеными глазами.

Маккензи выглядел жутко, все его лицо покрывали синяки и ссадины, — как и лицо Роджера, что Роджер обнаружил, проведя ладонью по щеке и ощутив разбитые губы, — но кожа молодого человека была чистой, оспенных нарывов на ней не было.

— Этот в порядке, — коротко бросил Хатчинсон, и пассажира бесцеремонно поволокли к люку.

Матросы помогли Роджеру подняться и тут же ушли, оставив его — ошеломленного, ничего не понимающего… у него отчаянно кружилась голова, а команда тем временем продолжала свое дело. Сопротивление пассажиров было подавлено очень быстро; хотя третий класс и пылал яростью и отчаянием, все же люди слишком ослабели за шесть недель, проведенных в душном трюме, при постоянной тошноте и слишком скудном питании. Самых сильных отколотили дубинками, тех кто был послабее, просто сбросили назад в трюм, а тех, у кого обнаружили оспу…

Роджер оглянулся на темную морскую гладь, на лунную дорожку, безмятежно лежавшую на волнах. Он схватился за поручень — и его желудок свело судорогой, но наружу пошла лишь желчь, обжегшая его горло и нос. Вода позади корабля была черной и пустой…

Дрожа и пошатываясь от измождения, Роджер медленно пошел по палубе. Матросы, мимо которых он проходил, молчали, но из-под крышки задраенного носового люка доносился одинокий скулящий голос, снова и снова взвывающий на высокой ноте, — бесконечная жалоба, на которую не было и не могло быть ответа.

Роджер почти упал с трапа в кубрик, с трудом добрался до своего гамака, не отвечая на вопросы тех, кто оставался все это время внизу, и натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить жалобный вой, звучавший в его ушах… заглушить все до единого звуки…

Но душные складки плотной шерстяной ткани не способны были принести ему забвение и тишину, и Роджер отшвырнул одеяло, чувствуя, что его сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из груди… ему не хватало воздуха, как будто он тонул, и снова и снова его желудок судорожно сжимался и дергался, и Роджер продолжал глубоко дышать, как будто дышал за тех, кто лишился дыхания навсегда.

— Это только к лучшему, парень, — так сказал ему мимоходом Хатчинсон, проходя по палубе как раз в тот момент, когда Роджера, перегнувшегося через поручень, выворачивало наизнанку. — Оспа распространяется, как лесной пожар, и ни один из тех, кто заболел, все равно не дожил бы до конца рейса, да и вообще мало живых осталось бы, не избавься мы от болезни.

А и вправду, не было ли это лучше, нежели медленное умирание от парши и лихорадки? Но если и лучше, то не для тех, кто остался в трюме; завывания все еще слышались, надрывая ночную тишину, сверля уши и терзая сердце. Мучительные картины вспыхивали в уме Роджера, обрывки видений, выхваченных из тьмы прыгающим из стороны в сторону мистическим лучом: искаженное лицо матроса, летящего в люк… полуоткрытый рот маленького мальчика, даже изнутри покрытый страшными нарывами… капитан Боннет, возвышающийся над разъяренной толпой, Боннет с лицом падшего ангела, отстранение наблюдающий… И темная жадная вода, пустая и мрачная, и равнодушная луна высоко в небе…

Что-то мягко ударилось о корпус корабля, проскользнув мимо… и Роджер сжался в дрожащий комок, не обращая внимания на душную жару, царившую в кубрике, и на стоны матроса, спавшего рядом. Нет, вода не была пустой. Роджер не раз слышал, как моряки говорили: акулы никогда не спят.

— О, Господи! — вслух сказал он. — О, Господи! — Ему бы следовало молиться за погибших, но он был не в силах.

Он снова повернулся набок, ежась, пытаясь отогнать воспоминания, пытаясь заглушить отзвуки тщетных призывов к Всевышнему, наполнявшие его ум… но он продолжал слышать безумные слова, терзавшие его слух в страшные минуты немыслимой схватки с тем человеком…

Во имя милосердия божьего, парень! Так снова и снова повторял светловолосый измученный мужчина. Во имя любви Господа нашего, дай ей уйти!

Роджер вытянулся во весь рост и замер, облившись холодным потом.

Две фигуры в тени. И открытый люк грузового трюма не более чем в двадцати футах от него.

Лишь к середине полувахты на следующий день, около шести часов вечера, Роджер улучил время, чтобы спуститься в грузовой трюм. Он не прилагал никаких усилий к тому, чтобы остаться незамеченным; он слишком хорошо знал, что ничто не привлекает внимания людей быстрее и надежнее, чем попытка что-либо скрыть.

Если бы его спросили, он бы сказал, что слышал какой-то шум, вроде ударов, и подумал, что, может быть, какие-то из находившихся в трюме предметов переместились, и надо их укрепить. В общем, это даже было похоже на правду.

Роджер спрыгнул в трюм, не спуская лесенку, — просто повис на руках, ухватившись за край люка, а потом упал вниз. Вздумай кто-нибудь последовать за Роджером, у него будет небольшая фора, пока опустят трап. Он ухнул в темноту и приземлился весьма жестко, так что все его косточки завибрировали от удара. Если в трюме кто-то прятался, он наверняка слышал поднятый Роджером шум, — а если кто-то еще явится сюда таким же образом, его услышит Роджер.

Он немного постоял на месте, приходя в себя после энергичного спуска, потом осторожно пошел между едва видными в полумраке темными глыбами груза. Все казалось расплывчатым и нечетким. И дело было не только в слабом, неверном свете, подумал Роджер; все предметы, находившиеся в трюме, слегка дрожали, отзываясь на дрожание корпуса корабля, режущего волны. Стоило Роджеру чуть прислушаться, и он услышал ее, низкую ноту корабельного голоса… судно словно тихо пело, наслаждаясь движением.

Он осторожно двигался по узким проходам между рядами ящиков, между пузатыми боками бочонков с водой. Он сдерживал дыхание, прислушиваясь; воздух был полон запахов влажного дерева, чайных листьев… В трюме слышалось множество странных звуков, что-то шуршало, потрескивало, — но никаких признаков присутствия человека Роджер не замечал. И все же он был уверен, что кто-то здесь прячется.

Но зачем, зачем он пришел сюда, спрашивал себя Роджер. Что, если и в самом деле один из этих несчастных из третьего класса спрятался здесь? Если он затаился тут между грузами, то скорее всего потому, что подхватил оспу; Роджер ничем не смог бы ему помочь… так зачем заниматься поисками?

А причина была в том, что он просто не мог не выяснить этого. Он вовсе не собирался заниматься спасением пораженных оспой пассажиров; им ничто не помогло бы в таком случае, и, пожалуй, быстрая смерть в воде была на самом деле не столь ужасна, как медленная агония болезни. Роджеру хотелось верить в это.

Но он так и не смог уснуть; события прошедшей ночи наполнили его таким ужасом и таким чувством тошнотворной беспомощности и бесполезности, что он не находил покоя. И независимо от того, в состоянии ли он помочь в данном случае, он чувствовал, что должен сделать хоть что-то.

Что-то маленькое шевельнулось в глубокой тени прохода. Крыса, подумал Роджер и машинально повернул в ту сторону, чтобы прибить мерзкое животное. Движение спасло его; какой-то тяжелый предмет просвистел рядом с его головой и с плеском упал в воду, скопившуюся на дне трюма.

Роджер пригнулся и устремился в ту сторону, откуда прилетело это нечто; он выставил вперед плечо в ожидании удара Там был тупик, из которого некуда было убежать и в котором невозможно было спрятаться. Роджер снова засек движение, метнулся вперед и схватился за чью-то одежду. Дернув ее на себя, он сжал в руках чье-то тело. В темноте раздался жалобный вскрик, приглушенный и слабый, и Роджер обнаружил, что он прижимает к трюмной переборке исхудавшую Мораг Маккензи.

— Какого черта? — изумленно воскликнул он, когда женщина с силой лягнула его в голень. Не обращая внимания на боль, Роджер схватил концы шейного платка женщины и потащил ее вперед, на относительно освещенное место в проходе. — Что вы тут делаете?

— Ничего! Уйдите! Уйдите отсюда, прошу вас! Я умоляю, сэр… — Она даже не пыталась освободиться, да и смысла в этом не было бы, она ведь весила наполовину меньше, чем Роджер. Мораг просто сложила перед собой руки и быстро-быстро заговорила, и ее горячечный полушепот звучал гневно и отчаянно: — Ради вашей собственной матери, сэр, ради всего, что вы любите… Вы не можете это сделать, пожалуйста, вы не можете его убить, прошу вас, не убивайте его, пожалуйста…

— Я не собираюсь никого убивать. Бога ради, успокойтесь же! — сказал Роджер и слегка встряхнул женщину.

Из-за якорной цепи, из тени, что казалась чернее черного, послышался высокий, жалобный плач испуганного младенца.

Женщина судорожно вздохнула и бешено уставилась на Роджера.

— Они услышат его! О Господи, парень, пусти меня к нему! — И так велико было ее отчаяние, что она вдруг вырвалась из рук Роджера и метнулась на звук, с легкостью перебравшись через огромные ржавые звенья якорной цепи, не обращая ни малейшего внимания на грязь.

Роджер последовал за ней, но далеко не так быстро; ей ведь некуда было сбежать… да и незачем. Он нашел мать и дитя в самом темном углу; женщина прижалась к одному из подкосов, скреплявших корпус корабля. Между грубой древесиной корпуса и горой железных звеньев якорной цепи оставалось пространство не более фута, но женщина как-то втиснулась в него, и на фоне адской тьмы казалась просто еще более темной тенью, маленькой, как точка.

— Я ничего вам не сделаю, — мягко произнес Роджер. Тень вроде бы отшатнулась от него и не произнесла ни звука.

Глаза Роджера понемногу привыкли к густому полумраку; даже в этот угол все же просачивался свет, лившийся в трюм через открытый люк. Роджер рассмотрел белое пятно — грудь женщины была обнажена, она кормила младенца. Слышны были тихие чмокающие звуки.

— Какого черта вы тут делаете? — спросил Роджер, хотя уже и сам все прекрасно понял. Его желудок сжало судорогой, и совсем не из-за тяжелого гнилостного запаха трюмной воды. Роджер осторожно присел на корточки рядом с женщиной, с трудом втиснувшись в крохотное пространство.

— Я прячусь! — яростно бросила она. — Уж наверное, вы это видите, так зачем спрашивать?

— Ваш ребенок болен?

— Нет!

Она прижала к себе младенца, обхватив его руками, и как можно дальше отодвинулась от Роджера, прижавшись спиной к шершавым доскам обшивки.

— Но тогда…

— У него всего несколько пятнышек! Это часто бывает у младенцев, так моя мама говорит! Это просто от жары! — В этом горячем отрицании Роджер услышал глубоко спрятанный страх.

— Вы уверены? — спросил он так мягко, как только мог. И осторожно протянул руку к младенцу, казавшемуся просто сгустком тени в руках матери.

Женщина неловко, одной рукой, ударила его, и Роджер отпрянул, зашипев от боли.

— Черт побери! У вас что, нож?

— А ну, держитесь от меня подальше! Да, у меня кинжал мужа! — предупредила женщина. — Я вам не позволю его забрать, я скорее убью вас, клянусь, убью!

Роджер поверил. Прижав руку к губам, он ощутил вкус крови, сладкой и соленой одновременно. Конечно, это был всего лишь небольшой укол, но он поверил женщине. Она действительно была готова его убить… или умереть самой, что было куда более вероятно, если ее нашел бы кто-нибудь из команды корабля.

Впрочем, нет, тут же подумал он.

Женщина стоит денег. Боннет не станет убивать ее… просто вытащит ее на палубу и заставит смотреть, как младенец, вырванный из ее рук, тонет в волнах… Роджер вспомнил темные тени, скользившие в воде вокруг корабля, и содрогнулся от охватившего его холодного ужаса.

— Я не стану забирать его у вас. Но если это оспа…

— Нет, это не оспа! Клянусь святой Бригиттой! — Маленькая худощавая рука выскользнула из темноты и схватила Роджера за рукав. — Говорю же вам, это простая молочница, от нее тоже бывают красные пятнышки, я уже видела такое, поверь, парень… я сотни раз такое видела! Я старшая в семье, нас всего девять, сестер и братьев, я это хорошо знаю, и мама так говорила, я же видела грудных младенцев, у них всегда бывает молочница, когда зубки режутся!

Роджер колебался какое-то время, но потом все в его уме встало на свои места. Если у ребенка все-таки оспа, мать все равно уже заразилась, скорее всего; возвращать ее в пассажирский трюм значило распространить болезнь среди других бедолаг третьего класса. А если она права — ну, Роджер не хуже самой женщины понимал, что любая сыпь покажется подозрительной матросам, и никто не станет разбираться, заразно это или нет; ребенок в любом случае будет обречен.

Роджер чувствовал, как дрожит женщина, она уже была на грани истерики. Ему хотелось дотронуться до нее, чтобы успокоить, но он понимал, что лучше этого не делать. Она ему не доверяет, и удивляться тут нечему.

— Я не стану выгонять вас отсюда, — негромко сказал он. Ответом ему было насыщенное подозрением и страхом молчание.

— Но вы нуждаетесь в пище, правда? И в свежей воде. Иначе у вас просто пропадет молоко, и что тогда будет с вашим маленьким?

Он слышал дыхание женщины — судорожное, со всхлипами. Она явно была нездорова, но это совсем не обязательно должна была быть оспа; почти все пассажиры третьего класса страдали кашлем и насморком, духота и сырость трюма отнюдь не улучшали их здоровье.

— Покажите его мне.

— Нет! — Глаза женщины сверкнули в темноте, наполненные страхом и злостью, как глаза загнанной в угол крысы, а губы раздвинулись, обнажив маленькие белые зубы.

— Клянусь, я не стану забирать его у вас. Но мне все равно нужно посмотреть, чтобы знать, чем он болен.

— Чем вы можете поклясться?

Роджер стремительно перебрал в памяти кельтские клятвы, выбирая что-нибудь подходящее к случаю, и наконец медленно произнес:

— Клянусь жизнью моей женщины и жизнями моих еще нерожденных сыновей.

Роджер видел, что женщина еще немного сомневается, но потом ее напряжение слегка ослабело; он просто почувствовал это, поскольку ее колени касались его ног из-за тесноты угла, в который они оба поневоле втиснулись. И тут же среди звеньев якорной цепи послышался шорох и тихий писк. На этот раз звуки издавала действительно крыса.

Конечно, женщина тоже услышала это. Она кивнула в ту сторону, откуда раздался звук, и сказала:

— Я не могу оставить его тут одного, чтобы пойти и стащить что-нибудь поесть; они же его просто сожрут заживо, они уже и меня-то покусали, пока я спала, грязные паразитки!

Роджер протянул руки к ребенку, одновременно прислушиваясь к звукам, доносившимся сверху, с палубы. Вряд ли кому-то могло прийти в голову спуститься в трюм прямо сейчас, но ведь скоро кто-нибудь может заметить его отсутствие…

Женщина все еще колебалась, но в конце концов приложила палец к груди и осторожно оторвала жадные губки младенца от соска, причем малыш издал громкое «поп!» и тихонько захныкал. Роджер взял ребенка.

Ему не слишком часто приходилось держать в руках грудных детей, и он был поражен до глубины души тем, что ощутили его руки, сжавшие грязный сверток: это было нечто расслабленное, но живое, мягкое — и в то же время плотное.

— Головку держите!

— Держу, держу… — Осторожно подложив ладонь под теплый шарик младенческой головы, Роджер отступил на несколько шагов назад, туда, где было светлее.

Щеки ребенка были покрыты красноватыми нарывами с белыми верхушками — на взгляд Роджера, это ничем не отличалось от оспенной сыпи, и он почувствовал, как задрожали его руки.

Был у него иммунитет к данной болезни или нет, все равно нужна была немалая храбрость, чтобы, не моргнув, прикоснуться к источнику инфекции.

Роджер, прищурившись, еще раз всмотрелся в личико младенца, потом осторожно развернул замусоленные пеленки, не обращая внимание на протестующее шипение матери. Потом просунул руку под распашонку, сначала почувствовав влажный лоскут, лежавший между ног крохи, а потом — нежную шелковистую кожу животика и груди.

Вообще-то ребенок действительно не был похож на тяжело больного; глазки у него были чистыми, ясными, а вовсе не затуманенными жаром. И хотя крошечного мальчишку вроде бы слегка лихорадило, это ничем не напоминало жестокую горячку, которую Роджер ощутил прошедшей ночью, коснувшись больного оспой. Малыш хныкал и вертелся, да, но его крепкие ножки лягались довольно энергично, и конечно же, не так, как могли бы шевелиться конечности умирающего дитяти.

«Самые молодые погибают очень быстро, — так говорила Клэр. — Ты себе и представить не можешь, с какой скоростью все это происходит, и бороться с этим невозможно».

Ну, теперь он имел кое-какое представление на этот счет, после минувшей ночи.

— Ну ладно, — прошептал он наконец. — Думаю, вы скорее всего правы.

Роджер не столько увидел, сколько почувствовал, как изменилось состояние женщины, — она ведь до сих пор держала наготове свой кинжал…

Он бережно протянул ей ребенка, охваченный смешанным чувством облегчения и неохоты. И еще он вдруг осознал, какую ужасающую ответственность только что принял на себя.

Мораг уже ворковала над младенцем, прижимая его к груди и одновременно снова заворачивая в грязные пеленки.

— Сладкий мой Джемми, ты мой хороший мальчик.. Тише, тише, детка, потише-ка, все будет хорошо, мама здесь, с тобой…

— Сколько времени? — шепотом спросил Роджер, кладя руку на плечо женщины. — Сколько времени у него будут эти болячки, если это молочница?

— Дня четыре, может быть, или даже пять, — также шепотом ответила женщина — Вряд ли дольше, да и то болячки уже по-другому будут выглядеть, любой сразу увидит, что это никакая не оспа. А у него уже два дня как началось. Так что скоро я смогу выйти…

Два дня. Если бы это была оспа, дитя уже умерло бы. Но раз оно живо… ну, скорее всего, все обойдется. И с ним, и с его матерью все должно быть в порядке.

— Но вы ведь не можете не спать все это время? Крысы…

— Ну нет, я смогу! — бешеным шепотом ответила женщина. — Я должна, значит, смогу. А потом… потом вы мне поможете?

Роджер глубоко вздохнул, не обращая внимания на трюмную вонь.

— Да, помогу. — Он выпрямился и протянул ей руку. После секундного колебания женщина взялась за нее и тоже встала. Она была совсем маленькой, едва доставала макушкой до плеча Роджера, а ее рука, лежавшая в ладони Роджера, размером была не больше детской… и вообще в полутьме трюма она выглядела как маленькая девочка, баюкающая куклу.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросил Роджер.

Он заметил, как удивленно блеснули ее глаза, потом сверкнули зубы — но это не было улыбкой.

— Вчера мне было двадцать два, — сухо ответила женщина. — А сегодня… пожалуй, сотня, не меньше.

Маленькая влажная ладошка выскользнула из руки Роджера — и женщина растаяла в темноте.

Глава 39
Азартный игрок

Ночью на море упал туман. К рассвету корабль уже пробирался сквозь облака настолько густые, что даже перегнувшись через поручни невозможно было рассмотреть воду внизу, и лишь шорох волн, бившихся о корпус, давал понять, что судно плывет по морю, а не летит в небесах.

Солнца не было видно, и ветер почти затих; паруса безвольно повисли, время от времени содрогаясь от случайного движения воздуха. Люди, угнетенные дневными сумерками, двигались по палубе, словно признаки, выныривая из клубов тумана так неожиданно, что пугали друг друга.

Эта беспросветность была только на руку Роджеру; он смог проскользнуть мимо всех, как невидимка, и никем не замеченный нырнул в люк грузового трюма, спрятав под рубашку небольшой запас еды, который он собрал, сократив свои собственные порции.

Туман проник и в трюм; его влажные белые щупальца коснулись лица Роджера, дрейфуя между тяжелыми бочками с водой, они кружили под его ногами… Внизу было темнее, чем обычно, поскольку через люк почти не проникало света, и еще здесь было холодно и пахло отсыревшей древесиной.

Младенец спал; Роджер увидел лишь его щечку, все еще покрытую красными нарывами. Нарывы выглядели просто ужасно… Мораг поймала полный сомнения взгляд Роджера, но промолчала, лишь взяла его руку и прижала к нежной шейке ребенка.

Крохотный пульс под пальцем Роджера бился ровно и уверенно, мягкая кожа была теплой и влажной, но никаких признаков высокой температуры Роджер не ощутил. Успокоенный, он улыбнулся женщине, и она ответила ему почти радостным взглядом.

Месяц, проведенный в толчее третьего класса, заставил Мораг сильно похудеть и перепачкаться; а последние два дня наложили на ее лицо несмываемую печать страха. Прямые волосы, свалявшиеся в колтуны, засаленные, завшивевшие, свисали беспорядочно, ничем не связанные. Под глазами женщины залегли темные круги, и пахло от нее мочой и детским калом, скисшим молоком и прогоркшим потом. Крепко сжатые губы были такими же бледными, как щеки. Роджер, желая ободрить женщину, погладил ее по плечу.

Поднимаясь по трапу, с верхней ступени Роджер оглянулся. Мораг все так же стояла внизу, глядя ему вслед.

На палубе было тихо, лишь из тумана доносились приглушенные голоса боцмана и рулевого, что-то обсуждавших. Роджер вернул крышку люка на место, и лишь после этого его сердце чуть угомонилось. Но рука все еще чувствовала тощее плечо Мораг. Еще два дня. Может быть, три. Похоже, все и вправду обойдется. Роджер, по крайней мере, окончательно убедился, что женщина была права: оспы у ее ребенка не было.

Едва ли кому-то могло понадобиться спуститься в грузовой трюм за это время — бочки со свежей водой подняли наверх только накануне днем. А Роджер как-нибудь ухитрится еще раз доставить ей еду… вот только сумеет ли она продержаться без сна так долю… Резкий удар корабельного колокола пронесся сквозь туман, напоминая о времени, которое, казалось, более не существовало, о том, что оно продолжает течь, несмотря на то, сменяет ли свет тьму.

Этот звук донесся до Роджера, когда он шел на корму; внезапное громкое «хушш-ш» в тумане за поручнями, совсем рядом… А в следующее мгновение палуба под его ногами задрожала, как будто кто-то невидимый и огромный топнул по ней…

— Кит! — закричал кто-то сверху, с марса. Роджер смутно видел сквозь туман двух матросов рядом с грот-мачтой. Услышав крик вахтенного, они застыли на месте, и Роджер понял, что они тоже прислушиваются, как и он сам.

Где-то рядом снова послышалось «хушш-ш», и еще раз — немного дальше, в стороне. Команда «Глорианы» замерла в безмолвии, каждый из мужчин как бы подсчитывал в уме громкие выдохи, раздававшиеся в тумане, составляя невидимую карту движения корабля через плывущую мимо него стаю молчаливых гор мощной плоти, испускающей фонтаны…

Насколько они велики, пытался угадать Роджер, достаточно ли они большие, чтобы повредить корабль? Он напряженно, до боли в глазах всматривался в клубы тумана, тщетно пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь.

Что-то снова мягко ударило в борт корабля, достаточно сильно, чтобы поручень под пальцами Роджера завибрировал, а потом что-то зашуршало по обшивке, царапая доски, заставляя их потрескивать… Снизу, из пассажирского трюма, раздались крики страха; для сидевших в темноте людей все это было куда более пугающим, ведь китовый бок терся о корабль прямо возле них… лишь слой досок отделял пассажиров третьего класса от массы воды, готовой хлынуть в трюм, случись киту поднажать чуть сильнее… Трехдюймовые дубовые доски — и все; вряд ли они в этот момент казались людям надежнее простого листа папиросной бумаги, и, пожалуй, трюмным пассажирам думалось, что они ничем не защищены от громадных существ, плывущих рядом, громко дышащих в тумане…

— Вот привязались! — донесся из тумана за спиной Роджера мягкий ирландский голос. Роджер от неожиданности подпрыгнул, и тут же услышал хихиканье капитана Боннета, возникшего рядом с ним у поручня. Капитан зажал между зубами сигару, и тлевший на ее конце огонек слегка осветил его лицо красным рассеянным светом. Шуршащий звук повторился, вибрация поручня — тоже.

— Они чешутся о борт, чтобы избавиться от паразитов, — небрежным тоном произнес Боннет. — Мы для них что-то вроде плавучего камня. — Он с силой затянулся дымом, и огонек стал ярче, а душистый сигарный дым достиг носа Роджера, потом Боннет швырнул тлеющий окурок за борт. Тот исчез в тумане, как падающая звезда.

Роджер перевел дыхание почти с таким же шумом, как невидимые киты. Давно ли капитан бродит тут по палубе? Мог ли он видеть, как Роджер выбирается из грузового люка?

— Но они не повредят корабль? — спросил Роджер, стараясь, чтобы его голос звучал так же небрежно, как голос Боннета.

Капитан принялся искать в кармане новую сигару и довольно долго молчал, сосредоточившись на этом занятии. Лицо его превратилось в смутную тень.

— Кто знает? — сказал он наконец. — Нас может пустить ко дну любая из этих тварей, приди ей такое в голову… ну, например, примет нас за врага Мне довелось как-то видеть корабль… точнее, то, что от него осталось, — столкнувшийся со взбесившимся китом. Три фута палубы и немного рангоутов. Все остальное потонуло вместе с командой и пассажирами, две сотни душ.

Боннет не спеша раскурил сигару.

— Похоже, вас не слишком тревожит такая возможность.

Капитан глубоко затянулся дымом и с силой выдохнул его, и звук его дыхания прозвучал как слабое эхо дыхания китов. Потом Боннет сплюнул сквозь зубы, и лишь после этого заговорил.

— Ну, прямо сейчас тратить силы на волнение просто бессмысленно, совершенно бессмысленно. То, что выше наших сил, куда умнее оставить на волю богов… и молиться о том, чтобы Дану[9] занималась своими делами и не обращала внимания на нас. — Шляпа капитана развернулась, Боннет, очевидно, из-под полей посмотрел на Роджера, хотя тот и не мог видеть этого. — Вы знаете, кто такая Дану, а, Маккензи?

— Дану? — глупо повторил Роджер, а потом вдруг что-то мелькнуло в его уме, некое смутное детское воспоминание… ну да, миссис Грэхэм заставляла его заучивать… — Явись мне, Дану, даруй мне удачу. Даруй мне храбрость, даруй мне здоровье… и любовь навеки.

Капитан удивленно хмыкнул, и кончик его сигары ярко вспыхнул.

— Ну надо же! А ведь вы даже не ирландец! Но не сомневайтесь, Маккензи, я сразу понял, что вы — человек образованный.

— Ну, я просто знаю, кто такая Дану — Дарующая Удачу, — сказал Роджер, невольно надеясь, что эта кельтская богиня — хорошая морячка, и что она на его стороне. Он сделал шаг назад, намереваясь уйти, но рука капитана мгновенно схватила его запястье и крепко сжала.

— Образованный человек, — мягко и в то же время как-то беспечно повторил Боннет, — но не слишком мудрый. А вы вообще-то верующий или нет, Маккензи?

Роджер напрягся, но, чувствуя силу хватки капитана Боннета, не сделал попытки высвободить руку. Однако кровь стремительно помчалась по его венам — тело прежде разума осознало, что грядет схватка.

— Я сказал, что умные люди не рассуждают о том, что выше их сил и понимания… но на этом корабле, Маккензи, абсолютно всё в моей власти. — Железные пальцы капитана еще крепче сжались на запястье Роджера. — Всё и все.

Роджер резко вывернул руку из захвата Боннета. Но с места не сдвинулся, понимая, что нет смысла бежать от разговора, и что помощи от кого-либо тоже ждать не приходится. Корабль словно завис вне времени и пространства, и мира вокруг него просто не существовало, а на самом корабле… да, безусловно, Боннет был прав — тут все было в его власти. И если Роджер сейчас умрет, это ничуть не поможет Мораг… но ведь он уже сделал свой выбор.

— Почему? — спросил Боннет, и в его голосе прозвучало лишь легкое любопытство, и ничего больше. — Эта женщина не такая уж красавица, на мой взгляд. А вы — человек образованный; неужели вы готовы подвергнуть риску мой корабль, мою прибыль, моих людей… ради чего? Просто ради теплого тела?

— Нет никакого риска. — Роджер произнес это хрипло, с трудом, потому что у него сжалось горло. И мысленно он повторял, невольно стискивая кулаки: «Явись мне, Дану… Явись мне и дай мне шанс, и поддержи меня…» — У этого ребенка не оспа… просто совершенно безопасная сыпь.

— Уж вы меня простите, Маккензи, что я осмеливаюсь противопоставлять вашему мнению свое невежество, но на этом корабле я капитан, — голос капитана все еще звучал мягко, но в нем уже отчетливо слышалась ядовитая угроза.

— Но помилуйте, это ведь просто ребенок!

— Вот именно… и потому он ничего не стоит.

— Возможно, для вас и не стоит.

Последовало недолгое молчание, нарушаемое лишь отдаленными вздохами китов, доносившимися из белой пустоты.

— А что представляет ценность для вас? — в вопросе прозвучала неумолимая злоба. — И почему?

«Просто ради теплого тела…» Да, именно поэтому. Просто из гуманности, из-за воспоминаний о нежности, ради чувства жизни, упорствующей перед лицом смерти…

— Это жалость, — сказал Роджер. — Она бедная женщина; ей некому помочь.

Роскошный аромат дорогого табака донесся до него — опьяняющий, чарующий… Роджер вдохнул его, черпая в чудесном запахе силу.

Боннет шевельнулся, и Роджер тоже шевельнулся, готовясь к нападению. Но удара не последовало; тень капитана сунула руку в карман, а потом эта призрачная рука протянулась к Роджеру, и в рассеянном свете ближайшего фонаря Роджер заметил, как что-то блеснуло в ладони Боннета… монеты и нечто похожее на рубин, и, возможно, еще какие-то драгоценные камни… Потом капитан выбрал из всего этого серебряный шиллинг, а остальное снова опустил в карман.

— Ах, жалость! — сказал он. — А вот скажите-ка мне, Маккензи, вы человек азартный?

Он показал Роджеру шиллинг, зажатый в двух пальцах, а потом выронил монетку. Роджер чисто рефлекторно поймал ее.

— Сыграем на младенца, а? — предложил Боннет, и в его голосе снова зазвучала беспечная небрежность. — Джентльменское соглашение, назовем это так. Орел — жизнь, решка — смерть.

Монета лежала в ладони Роджера, теплая и увесистая, и казалась чем-то чужеродным этому миру всепроникающей стужи. Рука Роджера вспотела, но ум оставался холодным и ясным, сосредоточенным на поиске наилучшего решения.

Орел — жизнь, решка — смерть… Роджер мысленно повторил эту фразу, спокойно, не обращая внимания на ледяную волну, поднимавшуюся в глубине его сердца. Он прикинул, далеко ли от него находятся горло и промежность капитана… схватить, ударить… поручень не больше чем в футе от них, а за ним — клубящаяся пустота, в которой скрываются киты…

Роджер не испытывал ни малейшего страха. Он наблюдал за вращением монеты в воздухе так, словно ее подбросила не его собственная, а чья-то чужая рука… потом шиллинг со звоном упал на палубу. Мускулы Роджера медленно напряглись…

— Похоже, Дану нынче ночью на вашей стороне, Маккензи, — мягкий ирландский голос Боннета донесся до Роджера словно из неимоверной дали, когда капитан наклонился и поднял монетку.

Роджер едва лишь начал осознавать, что произошло, когда капитан резко схватил его за плечо, вернув с небес на палубу.

— Давайте-ка немножко пройдемся и поболтаем, Маккензи.

Что-то случилось с коленями Роджера; он как будто шел по болоту, и каждый шаг давался ему с трудом, — но все же он сумел держаться достаточно прямо, идя рядом с тенью капитана Вокруг было тихо, не слышалось ни единого человеческого голоса, а палуба, казалось, вытянулась на целую милю вдаль; но море вокруг продолжало жить, дышать…Роджер чувствовал, как его собственные легкие вздымаются и опадают в такт качаниям корабля, но при этом тело как бы оторвалось от материального мира, да к тому же его отдельные части утратили связь между собой… Под ногами Роджера могла быть палуба, или вода, или просто воздух… он все равно не заметил бы разницы.

Роджеру понадобилось довольно много времени, чтобы сосредоточиться наконец на том, что говорил Боннет, — и тогда он со смутным удивлением понял, что капитан рассказывает ему историю собственной жизни — рассказывает тихо, спокойно, просто перечисляя факты.

В детстве он жил в Слиго, и очень рано осиротел, однако быстро научился сам о себе заботиться и добывать пропитание, — так говорил капитан; для начала он нанялся юнгой на торговый корабль. Но однажды зимой, когда большинство судов стояли в гавани, он нашел себе работу на берегу, в Инвернессе, нанявшись копать яму под фундамент огромного дома, который строился неподалеку от города.

— Мне было всего семнадцать, — пояснил Боннет. — Я был самым молодым среди рабочих. И я совсем не понимаю, почему они так ненавидели меня. Может, им не нравились мой манеры, я вообще-то был довольно грубым парнем… а может, они завидовали моему росту и силе; там в основном собрались неудачники, дохлятики. А может, им не нравилось то, что мне всегда улыбались девушки. А может, я просто был чужаком для них. Ну, как бы то ни было, я хорошо понимал, что меня не слишком любят… вот только я не догадывался, насколько сильно они меня не любят, до того самого дня, когда котлован был выкопан и можно было начинать закладывать фундамент.

Боннет умолк, чтобы сделать очередную затяжку, поскольку его сигара собралась погаснуть. Выпустив из угла рта большой клуб дыма, он секунду-другую наблюдал, как тот смешивается с белой пеленой тумана.

— Да, котлован был готов, — продолжил он наконец, зажав сигару в зубах. — Начали возводить стены; и огромный блок углового камня был уже приготовлен. Я пошел поужинать, а потом направился назад, к строительной площадке, я там и ночевал. И вдруг, к моему удивлению, мне навстречу вышли двое парней из тех, с которыми вместе я работал. У них была с собой бутылочка; они усадили меня на стену и заставили пить с ними. Мне бы следовало сообразить, что дело нечисто, потому что они никогда не были особо дружески настроены ко мне. Но я пил и пил, и через некоторое время был уже по-настоящему пьян, потому что не привык к крепким напиткам — у меня на них просто денег не было. Так что к наступлению темноты я уже едва соображал, и мне даже в голову не пришло вырваться, когда они схватили меня под руки и потащили вниз, в котлован. А там они, недолго думая, перекинули меня через едва начатый участок стены — и я вдруг понял, что лежу в мокрой грязи, в яме, которую сам же и помогал копать. Они все там собрались, все рабочие. И там сидел на земле еще кто-то; у одного из рабочих был фонарь, и когда он поднял его, я рассмотрел, что этот чужак — Дафт Джой. Дафт Джой был нищим, он жил под мостом… у него совсем не осталось зубов, и он питался тухлой рыбой да всякой дрянью, что вылавливал из реки, и воняло от него похуже, чем от корабля работорговцев. Я был настолько не в себе от виски и падения, что лежал, как упал, и едва слышал, о чем они говорили… или, скорее, спорили, потому что главарь этой банды злился из-за того, что те двое приволокли меня. Совсем рехнулись, говорил он, совсем озверели, человека не жалеете, ну, и так далее. Но те, которые меня притащили, говорили — нет, пусть то он будет. Нищего могут хватиться, так они говорили. Кто-то засмеялся и сказал — ай, хозяин только порадуется, что не надо платить этому типу за последнюю неделю, и вот тогда-то я начал понимать, что они собираются убить меня. Они уже об этом поговаривали, во время работы над котлованом. Жертва, так я от них слышал, жертва должна быть заложена в фундамент, а иначе земля задрожит и стены рухнут. Но я их тогда не слушал — да если бы и слушал, все равно подумал бы, что они самое большее отрубят голову петуху и похоронят его под стеной, как это везде делают.

Капитан Боннет не смотрел на Роджера, вспоминая дни своей юности, — нет, его глаза уставились в туман, как будто события, которые он описывал, происходили снова, где-то неподалеку, за плотной завесой тумана.

Роджер чувствовал, как болтается на нем одежда, отсыревшая в тумане, как она липнет к телу, покрывшемуся холодным потом. Его желудок сжался, он как наяву почуял тошнотворный запах выгребной ямы, исходивший от вонючки Дафта…

— В общем, они еще поболтали, — продолжил Боннет, — а Дафт тем временем начал что-то бормотать, ему уже захотелось еще виски. И наконец их главарь сказал, что незачем так много говорить, а проще решить дело жребием. Он достал из кармана монетку, засмеялся и спросил меня: «Что выберешь, парень, орел или решку?» Я так плохо себя чувствовал, что не смог и слова сказать ему в ответ. Вокруг была тьма тьмущая, и небо надо мной кружилось, как мне казалось, да еще свет фонаря бил сбоку мне в глаз, мигал, как падающая звезда. Ну, тот тип и сказал в конце концов: вот смотри, парень, если выпадет орел — будешь жив, а если решка — тебе умереть. И подбросил монетку вверх. Она упала в грязь рядом с моей головой, но у меня сил не хватило на то, чтобы повернуться и посмотреть, что там выпало. Главный наклонился, посмотрел на монетку, хмыкнул — и больше уже на меня внимания не обращал.

Капитан и Роджер дошли уже до кормы. Боннет остановился у поручня, положив на него руки, и молча курил какое-то время. Потом вынул сигару изо рта.

— Они подтащили Дафта к едва поднявшейся стене, заставили сесть на землю. До сих пор помню его глупое лицо, — негромко сказал Боннет. — Ему дали еще виски, и он захихикал, и его рот был открыт… с отвисшими губами, беззубый, — как п… старой бабы. А в следующее мгновение ему на голову обрушился камень — и разбил его череп.

Капли влаги собрались на концах волос Роджера, капли медленно скользили по его шее; он чувствовал, как они сбегают вниз, по одной, холодя его спину.

— Они перевернули меня на живот и врезали мне по затылку, — продолжил капитан. — Очнулся я на дне рыбачьей лодки. Рыбак оставил меня на берегу неподалеку от Питхэда и сказал, что посоветовал бы мне поскорее снова наняться на корабль, потому что, как ему кажется, для суши я не слишком гожусь.

Боннет взял сигару и легонько постучал по ней пальцем, чтобы сбить пепел.

— И еще, — добавил он, — те люди отдали мне то, что я заработал. Когда я сунул руку в карман, то нашел там шиллинг. Так что со мной поступили честно.

Роджер перегнулся через поручень.

— Но вы вернулись на сушу? — спросил он, и услышал свой голос как бы со стороны — ровный, странно спокойный.

— Вы хотите сказать, отправился ли я на поиски тех людей? — Боннет повернулся и тоже свесился через поручень, искоса глядя на Ричарда. — О, да. Но гораздо позже, через несколько лет. И я их искал по одному. Но нашел всех до единого. — Капитан разжал ладонь, в которой все еще держал монету, и задумчиво уставился на светлый кружок, чуть заметно поблескивавший в бледных лучах фонаря. — Орел — и ты жив, решка — и ты умер. Чистая случайность, ты согласен, Маккензи?

— Для них?

— Для тебя.

Роджер был словно во сне; снова он почувствовал, как в его ладонь ложится тяжелый металлический кружок… Он слышал плеск и шипение волн, лизавших корпус корабля, громкое дыхание китов… и шипящие вдохи Боннета, затягивавшегося дымом сигары. А семь китов меньше одной Сирин Кройн…

— Чистая случайность, — повторил Боннет. — Удача всегда с тобой, Маккензи. Смотри, может к тебе опять явится Дану… или на этот раз то будет Пожиратель Душ?

Туман над палубой сгустился еще сильнее. Теперь и вовсе ничего не было видно, кроме алого кончика капитанской сигары, как будто в тумане затаился циклоп, и его горящий глаз всматривался в Роджера… И Роджер в буквальном смысле стоял между дьяволом и глубоким синим морем, а его судьба светилась серебром в его собственной ладони.

— Это ведь моя жизнь. Я принимаю вызов, — сказал он и удивился тому, как уверенно он это произнес. — Решка… решка — в мою пользу. — Он кашлянул, потряс монетку в сложенных ладонях, подбросил, поймал… и, закрыв глаза, протянул ладонь Боннету, не зная, какой приговор вынес ему серебряный шиллинг. «Прости, — мысленно обратился он к Брианне. — Мне очень жаль…»

Теплое дыхание коснулось его кожи, потом он почувствовал, как пальцы капитана взяли монетку, — но он не шевельнулся и не открыл глаз.

Прошло довольно много времени, прежде чем Роджер понял, что остался на палубе один.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ
PASSIONNEMENT[10]

Глава 40
Лишение девственности

Велмингтон, колония Северная Каролина

1 сентября 1769 г.

Это была уже третья атака болезни Лиззи, что бы ни представляла собой эта болезнь. После первого приступа жестокой лихорадки Лиззи вроде бы вполне оправилась, и через день уже восстановила свои небольшие силы, настояв на том, что она вполне может отправиться в путешествие. Однако они проскакали на север, к Чарльстону, всего один день, а потом лихорадка вернулась.

Брианна поспешно стреножила лошадей и наскоро организовала место для стоянки поблизости от небольшого ручейка, — а потом всю ночь напролет бегала к этому самому ручью, карабкаясь вверх и вниз по скользкому берегу, набирая воду во флягу, смачивая пылающее тело Лиззи, вливая капли в ее распухшее горло…

Брианна ничуть не боялась темного леса или рыскающих вокруг зверей, но мысль о том, что Лиззи умирает в этом пустынном краю, вдали от тех мест, где ей могли бы оказать помощь, была достаточно страшной для того, чтобы Брианна готова была сломя голову броситься в Чарльстон сразу же, как только Лиззи сможет сесть в седло.

Однако к утру лихорадка отпустила девушку, и хотя Лиззи была ужасно слаба и бледна, она оказалась в состоянии ехать верхом. Брианна сначала колебалась, но наконец решила все же продолжить путь к Велмингтону, а не поворачивать назад. Желание, гнавшее ее вперед все это время, получило новый импульс: теперь Брианне необходимо было найти мать не только ради себя самой, но и ради Лиззи.

Большую часть своей жизни Брианна ощущала недовольство собственными размерами, поскольку на всех школьных фотографиях она маячила где-то в глубине кадра; но чем взрослее она становилась, тем более начинала ценить и свой рост, и свою силу. А уж теперь, когда они с Лиззи очутились в этих диких местах, она окончательно поняла выгоду своего телосложения.

Брианна одной рукой уперлась в раму кровати, а другой извлекла горшок из-под тощих белых ягодиц Лиззи. Лиззи была худой, но на удивление тяжелой, да к тому же сейчас она почти ничего не соображала; она лишь стонала да беспомощно дергалась всем телом, а потом эти подергивания внезапно перешли в самые настоящие судороги, вызванные сильным ознобом.

Но постепенно содрогания утихли, хотя зубы Лиззи были все еще крепко стиснуты, — так сильно, что острые скулы выпирали из-под кожи.

Малярия, в сотый, наверное, раз подумала Брианна. Да, это должна быть малярия, раз приступы вот так вот регулярно повторяются. Множество маленьких розовых пятнышек на щеках и шее Лиззи напоминали о москитах, терзавших пассажиров с того самого момента, как с марса «Филиппа Алонсо» стал виден американский берег. Корабль вышел к материку слишком далеко к югу, и потом целых три недели тащился по прибрежным водам, подбираясь к Чарльстону, и всех без исключения все это время грызли кровососущие твари.

— Ну вот… тебе немножко лучше, да?

Лиззи едва заметно кивнула и попыталась улыбнуться, но ничего у нее не вышло, — она только стала похожа на белую мышку, хватившую отравленной приманки.

— Вода с медом. Попытайся немножко выпить, а? Хоть один глоточек, — сказала Брианна просящим тоном и поднесла чашку ко рту Лиззи. Ее охватило странное чувство дежа-вю… все это вроде как уже было… но — нет, она просто слышала отзвук материнского голоса в собственных словах и интонации. И осознание этого непонятным образом успокоило Брианну, как будто мать действительно стояла рядом, обращаясь к больной через дочь.

Впрочем, если бы тут действительно присутствовала Клэр, то больной сразу ж были бы выданы таблетки аспирина с апельсиновым экстрактом, крошечные пилюльки, которые следовало рассасывать не спеша, а заодно и другие лекарства, которые сбили бы жар и успокоили лихорадку с такой же скоростью, с какой тает на языке нежный крем пирожного. Брианна уныло посмотрела на седельные сумки, сваленные в углу комнаты. Нет там никакого аспирина; Дженни дала ей небольшой узелок с сушеными травами, которые она называла целебными, но чай из ромашки и перечной мяты лишь вызвал у Лиззи сильную тошноту.

Хинин, вот что нужно тем, кто страдает малярией; именно он был необходим Лиззи. Но Брианна понятия не имела, действительно ли хинин называют хинином в эту эпоху, и где его раздобыть. Но малярия была давно известной болезнью, а хинин добывают из растений… и уж наверное, здешний доктор имеет этот препарат, как бы он сейчас ни именовался?

Лишь надежда найти медицинскую помощь помогла Брианне справиться со вторым приступом болезни Лиззи. А после него она, боясь, что малярия снова захватит их в пути, посадила Лиззи на спину лошади впереди себя и поддерживала девочку, спеша вперед и вперед, ведя вторую лошадь в поводу. Лиззи то пылала жаром, то тряслась от холода, и они добрались до Велмингтона измученные вконец и ослабевшие до невозможности.

Но теперь они были здесь, в самом центре Велмингтона, — и все так же беспомощны, как и до сих пор. Бри, сжав губы, посмотрела на столик у кровати. На нем лежала смятая тряпка, испачканная кровью.

Хозяйка постоялого двора, едва глянув на Лиззи, тут же послала за аптекарем. Вопреки тому, что говорила ей мать о примитивном состоянии медицины и необразованности медиков восемнадцатого века, Брианна почувствовала внезапное облегчение, увидев пришедшего мужчину.

Аптекарь оказался прилично одетым молодым человеком с добрым лицом и довольно чистыми руками. Вне зависимости от того, каковы были его медицинские познания в целом, он явно знал кое-что о малярии, — хотя, возможно, и не намного больше, чем сама Брианна. Но для нее куда важнее было то, что она теперь не одна, что кто-то еще готов позаботиться о Лиззи.

Молодой человек скромно попросил Брианну выйти за дверь, пока он будет осматривать больную, — и она оставалась в коридоре, пока не услышала негромкий вскрик, и тогда рывком распахнула дверь… и увидела молодого аптекаря с ланцетом в руке, бледную как мел Лиззи — и кровь, струившуюся из разреза на руке девушки, у локтя.

— Но это изгонит из нее лишнюю влагу, мисс! — умоляющим тоном повторял аптекарь, отбиваясь от разъяренной Брианны и одновременно пытаясь защитить свою пациентку. — Разве вы не понимаете? Это необходимо — изгнать лишнюю жидкость! Если этого не сделать, горячая желчь отравит ее внутренние органы и наполнит все тело, ей же самой от этого будет большой вред!

— Это вам будет причинен немалый вред, если вы не уйдете сейчас же! — сообщила аптекарю Брианна, шипя сквозь стиснутые зубы. — Убирайтесь сию минуту!

Медицинское рвение угасло, подавленное чувством самосохранения, и молодой человек схватил свой чемоданчик и, преисполненный негодования, вышел из комнаты, и лишь на секунду на нижней ступени лестницы, чтобы выкрикнуть несколько слов, предупреждая Брианну о возможных последствиях ее поступка.

Эти слова звучали в ее ушах, пока она бегала вверх-вниз но ступеням, то и дело набирая в кувшин воды из кухонного медного котла. Конечно, по большей части слова аптекаря говорили просто о его невежестве… все эти рассуждения о дурной крови и горячей желчи… но он сказал и кое-что такое, что смутило Брианну. «Если вы не желаете прислушаться к полезному совету, мисс, вы просто доведете свою горничную до смерти! — вот что кричал аптекарь из темноты под лестницей, искренне негодуя. — Вы же не знаете, что делать!»

Она действительно не знала. Она даже не была уверена в том, чем именно больна Лиззи; аптекарь назвал ее болезнь просто «лихорадкой», а хозяйка постоялого двора говорила о «привыкании». Хозяйка сообщила, что этим страдают многие только что приехавшие в колонии, и что такая лихорадка повторяется время от времени, и это просто потому, что люди осваиваются с новыми условиями и насекомыми. Судя по словам этой доброй леди, такая болезнь обычна для иммигрантов, но далеко не каждый переживает процесс привыкания.

Таз наклонился, горячая вода плеснула на запястье Брианны. Вода — вот и все, что у нее было. Бог знает, чистая ли вода в колодце за постоялым двором; лучше брать кипяченую воду из котла и ждать, пока она остынет, хотя это и занимает довольно много времени. Вода в кувшине была уже прохладной; Брианна влила несколько капель в пересохшие губы Лиззи, потом снова уложила девушку поудобнее. Обтерла влажным лоскутом лицо и шею Лиззи, откинула стеганое одеяло и слегка смочила льняную рубашку… крошечные соски Лиззи проступили под влажной тканью, как темные бутончики.

Лиззи умудрилась улыбнуться, потом ее веки опустились, она вздохнула — и провалилась в сон, расслабившись, как старая тряпичная кукла.

Брианна почувствовала себя совершенно опустошенной. Она подтащила единственный имевшийся в их номере табурет к окну и упала на него; облокотившись о подоконник, Брианна тщетно пыталась отыскать хоть глоток свежего воздуха. Духота царила и здесь — духота, давившая на них всю дорогу до Чарльстона, как тяжелое ватное одеяло… нечего было и удивляться, что Лиззи была просто раздавлена весом этой чудовищной атмосферы.

Брианна осторожно почесала зудевшее место на ноге; насекомые нападали на нее далеко не с таким аппетитом, как на Лиззи, но все же и ей досталось несколько укусов. Малярии она не боялась; ей делали соответствующую прививку, равно как и прививки от тифа, холеры и чего-то еще, она и не помнила всех названий. Но не существовало вакцины для защиты от тропической лихорадки, например, или от десятков других болезней, что таились в плотном влажном воздухе, как злобные духи. Интересно, многие ли из них распространяются кровососущими насекомыми?

Девушка закрыла глаза и прислонилась головой к деревянной оконной раме, промокая выступившие на лбу капли пота полой рубашки.

Должно быть, пахнет от нее… сколько времени она не меняла одежду? Но это не имело значения; она почти не спала два дня и две ночи, и слишком устала для того, чтобы переодеваться, ее сил хватало лишь на то, чтобы умыться.

Лиззина лихорадка вроде бы наконец-то прекратилась, но надолго ли? И если она вернется, то почти наверняка убьет маленькую горничную; она уже и без того невероятно похудела за время морского путешествия, а ее бледная кожа не то чтобы загорела, а приобрела какой-то странный желтый оттенок.

Но здесь, в Велмингтоне, им все равно никто не поможет. Брианна резко выпрямилась на табурете, чувствуя, как хрустнули утомленные суставы. Устала она или нет, все равно выход у нее только один. Она должна найти свою мать, и как можно быстрее.

Она могла бы продать лошадей и нанять лодку, чтобы подняться вверх по реке. И даже если лихорадка возобновится, ей легче будет ухаживать за Лиззи в лодке, чем в этой душной маленькой комнатке, насыщенной дурными запахами… и к тому же они даже в таком случае будут приближаться к своей цели.

Брианна встала и плеснула в лицо водой, попутно отводя назад влажные от пота волосы. Расстегнув измятые бриджи, она сняла их, и в ее сонном уме строились отрывочные планы дальнейшего путешествия.

Лодка, река. Наверняка на воде намного прохладнее… Больше никакой верховой езды; мускулы ее ног отчаянно болели после четырех дней, проведенных в седле. Да, они должны доплыть до Кросскрика и отыскать Джокасту Маккензи.

— Тетя… — пробормотала Брианна, слегка пошатнувшись, когда тянулась к масляной лампе. — Двоюродная бабушка Джокаста. — Она вообразила себе некую добродушную седовласую леди, старую, морщинистую… и как эта леди радостно приветствует ее, узнав, что Брианна прибыла из Лаллиброха… Семья. Как это было бы здорово — снова обрести семью! Потом перед ее мысленным взором промелькнул Роджер, как это слишком часто случалось… Но Брианна решительно отогнала его образ; у нее еще будет время подумать о Роджере, когда она справиться со своей главной задачей.

Над огоньком лампы зависло крошечное облачко насекомых, а стена рядом была сплошь испещрена тонкими тенями москитов и златоглазок, решивших сделать перерыв и отдохнуть от бесконечных поисков пищи.

Брианна прикрутила фитиль — пламя лампы было едва ли горячее окружавшего ее воздуха, — и в темноте через голову стащила с себя рубашку.

Джокасте наверняка в точности известно, где сейчас находятся Джейми Фрейзер и ее мать… и она должна помочь Брианне добраться до них. В первый раз с того момента, как она шагнула в круг стоячих камней, Брианна подумала о Джейми Фрейзере без любопытства или тревоги. Сейчас ее не интересовало ничто, кроме поисков матери. Ее мать знает, как вылечить Лиззи; мама знает, как уладить любую проблему…

Брианна расстелила на полу одеяло и легла на него, совершенно обнаженная. Она уснула в одно мгновение, и ей снились высокие горы и чистый белый снег.

К следующему вечеру дела выглядели уже куда лучше прежнего. Лихорадка действительно отступила, как и в прошлый раз, оставив Лиззи слабой, измученной, но с ясным и трезвым умом. И температура у девушки была в норме, насколько это вообще было возможно при такой жаре. Брианна, неплохо отдохнувшая за ночь, вымыла волосы и обтерла все тело губкой, обмакивая ее в таз с водой. Потом она попросила хозяйку постоялого двора присмотреть за Лиззи, пока Брианна, в бриджах и пальто, отправилась по делам.

Дела эти заняли большую часть дня — и причинили немало страданий, поскольку Брианну постоянно сопровождали взгляды вытаращенных глаз и разинутые рты, когда мужчины догадывались о том, что она — женщина… но она продала лошадей, и надеялась, что ей дали хотя бы относительно честную цену. И еще она узнала о некоем человеке по имени Вайорст, который возил пассажиров из Велмингтона в Кросскрик и обратно на своем каноэ за не слишком большую плату. Однако ей не удалось найти этого Вайорста до наступления темноты, а болтаться ночью в доках — хоть в бриджах, хоть без них, — было слишком опасно.

Заметно приободрившаяся Лиззи была внизу, когда Брианна к закату вернулась на постоялый двор, — хозяйка хлопотала возле нее, потчуя девочку овсяным пудингом и цыплячьим фрикасе.

— Тебе лучше! — радостно воскликнула Брианна. Лиззи кивнула, сияя, и проглотила неразжеванный кусок пудинга.

— Да, лучше, верно, — сказала она. — Я себя отлично чувствую, а миссис Смутс была так добра, что позволила мне постирать все наши вещи. Ох, как это приятно — снова чувствовать себя чистой! — пылко произнесла Лиззи, дотрагиваясь до своего шейного платка, который, похоже, только что отутюжили.

— Тебе не следовало заниматься стиркой и глажением! — выбранила ее Брианна, усаживаясь на скамью рядом со своей горничной. — Ты еще слишком слаба, ты можешь снова разболеться!

Лиззи скосила глаза на кончик своего тонкого носа, и уголки ее рта тронула сдержанная улыбка.

— Ну, я не думаю, что тебе хотелось бы встретиться со своим папой в одежде, которая вся покрыта грязью. Да и вообще, даже самое скромное чистое платье куда лучше того, что на тебе сейчас надето. — Взгляд маленькой горничной с неодобрением скользнул по бриджам; Лиззи очень не нравилась склонность ее хозяйки носить мужской костюм.

— Встретиться с моим папой? Что ты хочешь… Лиззи, ты что-то о нем слышала? — В сердце Брианны вспыхнула отчаянная надежда, яркая, как молния.

Лиззи сделала серьезное лицо.

— Ну да, слыхала. Я как раз потому-то и взялась за стирку… мой па всегда говорит, что достойное поведение вознаграждается…

— Уверена, что это так, — сухо перебила ее Брианна — Но что ты узнала, и как, откуда?

— Ну, я как раз развешивала твое белье… те хорошенькие штучки с кружевами, и…

Брианна схватила маленький кувшинчик с молоком и угрожающе занесла его над головой горничной. Лиззи пискнула и отшатнулась, хихикая.

— Хорошо, хорошо! Я уже рассказываю! Рассказываю!

Оказалось, что в то время, когда Лиззи занималась стиркой, во двор вышел один из постоянных посетителей таверны, чтобы выкурить трубку, поскольку погода стояла отличная. Он выразил восхищение трудолюбием Лиззи и ее умением выполнять домашнюю работу, и они разговорились, а в ходе разговора выяснилось, что этот джентльмен — по имени Эндрю Макнейл — не только слышал о Джейми Фрейзере, но и хорошо с ним знаком.

— Знаком? Что он еще сказал? Он еще здесь, этот Макнейл?

Лиззи протянула руку и успокаивающе коснулась пальцев Брианны.

— Ты меня торопишь, я не умею рассказывать так быстро… нет, его здесь нет. Я пыталась уговорить его остаться, но он сказал, что отправляется в Нью-Берн на пакетботе и не хочет опоздать к отплытию. — Лиззи была почти так же взволнована, как Брианна; ее щеки, правда, оставались все такими же ввалившимися и бледными, но кончик носа порозовел. — Да, мистер Макнейл знает и твоего па, и твою двоюродную бабушку Камерон тоже… она важная леди, так он сказал, и очень-очень богатая, у нее просто жуть какой большой дом, и куча рабов, и…

— Да при чем тут она, что он сказал о моем отце? Он говорил о моей матери?

— Клэр! — с торжествующим видом воскликнула Лиззи. — Так ведь твою маму зовут, правильно? Я спросила, и он сказал — да, миссис Фрейзер зовут именно Клэр! И он сказал, что она просто чудо какая целительница… а разве ты не рассказывала мне, какой замечательный доктор твоя ма? Он сказал, он сам видел, как она сделала ужасно трудную операцию одному мужчине, уложила его прямо на обеденный стол и отрезала ему яйца, а потом назад пришила, прямо у всех на глазах, все гости это видели!

— Ну, тогда это точно моя мама. — Брианна смеялась, но в уголках ее глаз скопились слезы. — Они оба в порядке? Он давно их видел?

— Ох, вот это как раз самое интересное! — Лиззи наклонилась вперед, глаза у нее расширились от волнения, она ведь собиралась сообщить невероятно важную новость. — Он в Кросскрике — твой па, мистер Фрейзер! Один человек из его знакомых тут, под судом за какое-то насилие, и твой па приехал, чтобы стать свидетелем в его пользу. — Лиззи промокнула вспотевшие виски шейным платком. — Мистер Макнейл сказал, что очередное заседание суда будет не раньше как в следующий понедельник, потому что судья заболел, а другой судья едет аж из Эдентона, и пока он не явится, разбирательство отложено.

Брианна откинула со лба прядь волос и перевела дыхание, едва осмеливаясь верить своей удаче.

— В следующий понедельник… а сегодня суббота! Господи, но сколько же времени нужно, чтобы подняться вверх по реке?

Лиззи поспешно перекрестилась, желая искупить невольную ошибку своей хозяйки, всуе упомянувшей имя божье, но разволновалась не меньше Брианны.

— Я не знаю, но миссис Смутс говорила, ее сын как-то раз туда ездил… мы можем у него спросить.

Брианна резко повернулась на скамье, оглядывая таверну. Мужчины и юноши понемногу стягивались сюда с приближением вечера, чтобы выпить или поужинать после работы, прежде чем пойти домой и улечься спать, и сейчас в небольшом помещении скопилось уже человек пятнадцать или двадцать.

— Который из них младший Смутс? — спросила Брианна, вытягивая шею, чтобы рассмотреть всю толпу.

— Младший-то… да вон тот парень с такими милыми карими глазами. Я его позову, ладно? — Лиззи, расхрабрившаяся от волнения, соскользнула со скамьи и начала пробираться между посетителями.

Брианна все еще держала кувшин с молоком, но так и не наполнила свою кружку. Ее горло сжалось от возбуждения, она все равно не смогла бы проглотить ни капли. Всего неделя! Точнее, чуть больше недели…

Велмингтон — маленький город, думал Роджер. Сколько тут может быть мест, где она могла бы находиться? Если, конечно, она вообще здесь. Роджер подумал, что это более чем возможно; расспросы в припортовых тавернах Нью-Берна позволили ему узнать, что «Филипп Алонсо» благополучно добрался до Чарльстона, к тому же всего за десять дней до того, как «Глориана» встала на якорь в Эдентоне.

Чтобы добраться от Чарльстона до Велмингтона, Брианне могло понадобиться от двух дней до двух недель, — если считать за факт, что она действительно направилась именно в этот город.

— Она здесь, — пробормотал Роджер себе под нос. — Черт побери, я знаю, что она здесь!

Было ли его утверждение результатом логического вывода, или интуитивного прозрения, или просто надеждой, или же проявлением упрямства, — Роджер все равно цеплялся за эту мысль, как тонущий моряк за обломок рангоута.

Сам он сумел добраться от Эдентона до Велмингтона без особых усилий. Когда началась разгрузка «Глорианы», он понес к товарному складу ящик с чаем, вошел внутрь, поставил ящик на место, а потом вернулся к дверям и остановился, как бы заново повязывая шейный платок вокруг головы. Как только в склад вошел следующий матрос, Роджер вышел наружу, повернул направо, а не налево, и через несколько секунд уже поднимался по узкому переулку, мощеному булыжником, уходя от доков к городу.

На следующее утро он вернулся к причалам, нанялся в качестве грузчика на маленькое судно, перевозившее товары для военно-морского флота из Эдентона на главный склад в Велмингтоне, где все это добро скапливалось, чтобы позже быть отправленным в Англию на больших кораблях.

С этого судна он тоже сбежал, уже в Велмингтоне, не испытав ни малейших угрызений совести. Он не мог тратить время понапрасну; он должен был найти Брианну.

Роджер знал, что она здесь. Поместье Фрейзер Ридж располагалось в горах; девушке необходим был проводник, чтобы добраться туда, и Велмингтон был как раз наиболее подходящим местом для поисков такового. А если она здесь, ее обязательно заметили, Роджер мог спорить на что угодно, что это так. Он лишь надеялся, что на Брианну пока что не положил глаз кто-нибудь, имеющий дурные намерения.

За время быстрой прогулки по главной улице и району порта Роджер насчитал двадцать три таверны. Господи, да эти люди пьют, как рыбы! Конечно, могло оказаться и так, что Брианна сняла комнату в частном доме, но все равно начинать следовало именно с питейных заведений.

К вечеру Роджер побывал уже в десяти тавернах; он бы обошел и больше, но ему приходилось вести себя поосторожнее, чтобы избежать встречи с товарищами по плаванию. Видя огромное количество пьяных и не имея ни единого лишнего пенни, Роджер в конце концов просто умирал от жажды. Он еще и не ел ничего целый день, и это совсем не улучшало его настроения.

И в то же время он едва замечал и голод, и жажду. В пятой таверне он нашел человека, который видел Брианну, в седьмой таверне ему встретилась женщина, также видавшая девушку. «Высокий мужчина с рыжими волосами», — так сказал местный житель, но женщина описала Брианну иначе: «Очень большая девушка, одетая в мужские бриджи, — При этом леди неодобрительно прищелкнула языком. — Идет себе по улице, как ни в чем не бывало, а пальто через руку перекинула, и каждый может полюбоваться на ее зад!»

Если бы ему удалось самому увидеть этот зад, с горечью подумал Роджер, уж он бы знал, что ему делать. Он попросил у добросердечной хозяйки таверны чашку воды и вновь отправился на поиски, преисполненный решимости.

К тому времени, когда окончательно стемнело, он успел заглянуть еще в пять таверн. Теперь уже пивные залы были набиты битком, и Роджер обнаружил, что высокая рыжеволосая девушка в мужской одежде уже целую неделю служит предметом активного обсуждения местной публики. А комментарии, донесшиеся до его ушей, заставили Роджера то и дело краснеть от гнева, и лишь страх оказаться не ко времени в местной кутузке удерживал его от того, чтобы набить кому-нибудь физиономию.

В общем, он вышел из пятнадцатой таверны, обменявшись несколькими энергичными словами с парочкой пьянчужек и кипя от ярости. Черт побери, неужели у этой женщины совсем нет соображения? Она что, не понимает, на какие поступки бывают иной раз способны мужчины?

Роджер остановился прямо посреди улицы и вытер рукавом вспотевшее лицо. Тяжело дыша, он прикидывал, куда бы ему направиться теперь. Надо зайти еще в какое-нибудь заведение, решил он наконец, потому что если он не найдет чего-нибудь съестного, то просто свалится плашмя на дорогу и никого уже не отыщет.

«Синий Бык», решил Роджер. Он уже заглядывал в сарай этой таверны, когда проходил мимо, и заметил там большую кучу свежей соломы. Он потратит один-два пенни на обед и, возможно, хозяева проявят истинно христианское милосердие и позволят ему переночевать в конюшне.

Когда он уже поворачивал к «Синему Быку», то краем глаза заметил некую вывеску… «Велмингтонская газета, Дж. Джиллет», прочитал Роджер. Это была редакция одной из тех немногих газет, что существовали в данную эпоху в колонии Северная Каролина. Но если бы спросили Роджера, он сказал бы, что и одной для них слишком много. У него возникло отчаянное желание схватить камень и швырнуть его в окно Дж. Джиллета. Но вместо этого сорвал с головы влажную от пота ленту, удерживавшую волосы, и, сделав над собой немалое усилие, чтобы выглядеть относительно спокойным, повернул к реке, к «Синему Быку».

Она была там.

Она сидела у очага, и ее связанные в хвост волосы поблескивали в свете огня… она углубилась в разговор с каким-то молодым человеком, и Роджеру тут же захотелось кулаком стереть улыбку с физиономии этого типа. Но он просто с шумом захлопнул за собой дверь и направился к Брианне. Она обернулась и безразлично глянула на бородатого незнакомца. Но в следующую секунду в ее взгляде вспыхнуло узнавание, потом — радость, и широкая улыбка расплылась по лицу девушки.

— Ох… — выдохнула она. — Это ты…

И тут же выражение ее глаз изменилось — Брианна осознала вдруг, что означает появление Роджера… и она завизжала. Это был хороший, основательный визг, и все посетители таверны разом повернулись на звук и уставились на девушку.

— Черт побери! — Роджер перегнулся через стол и схватил Брианну за руку. — Ты вообще соображаешь, что делаешь? Какого дьявола ты тут сидишь?

Лицо Брианны стало белым, как бумага, глаза округлились и потемнели от потрясения. Она дернулась, пытаясь вырвать руку.

— Пусти!

— Черта с два! Ты пойдешь со мной, и пойдешь сию же минуту!

Обогнув стол, Роджер поймал вторую руку Брианны, рывком поднял девушку на ноги, развернул и подтолкнул к двери.

— Маккензи!

О черт, это был один из матросов грузового судна, с которого сбежал Роджер… Роджер окатил моряка бешеным взглядом, готовый смести со своего пути любую помеху. К счастью, матрос был и меньше ростом, и намного старше Роджера, а потому не особо рвался на скандал… и тем не менее, поскольку он был в таверне не один, он все же набрался храбрости и, вызывающе вздернув подбородок, спросил:

— Чего это ты привязался к девочке, Маккензи? Оставь-ка ее в покое!

По толпе посетителей пробежал легкий шум, мужчины оторвались от выпивки, привлеченные перепалкой. Роджер понял, что должен увести Брианну отсюда немедленно, или же ему вообще не удастся вывести ее из таверны.

— Скажи им, что все в порядке, что мы с тобой знакомы! — прошипел он в ухо Брианны.

— Все в порядке! — послушно повторила Брианна, хотя ее голос прозвучал хрипло и глухо и был едва слышен сквозь поднявшийся в пивнушке шум. — Все в порядке. Я… я его знаю.

Матрос с торгового судна сел на место, но на его лице по-прежнему читалось сомнение. Тощая юная девушка, сидевшая в уголке у камина, вскочила и подбежала к Роджеру; она выглядела перепуганной до полусмерти, но тем не менее храбро схватила со стола керамическую бутылку, зажав ее в кулачке, и явно была готова врезать Роджеру как следует, если понадобится. Ее высокий пронзительный голос прорезал воздух, как нож:

— Мисс Бри! Но вы ведь не пойдете с этим черным разбойником, верно?

Брианна как-то странно фыркнула — похоже, ей было и смешно, и в то же время она находилась на грани истерики. Извернувшись, она вонзила ногти в ладонь Роджера. Ошеломленный резкой болью, он ослабил хватку, и Брианна тут же вырвалась из его рук.

— Все в порядке, — повторила она, теперь уже куда более уверенно. — Мы с ним знакомы. — Брианна кивнула маленькой девушке, стараясь успокоить отчаянную подругу. — Лиззи, отправляйся-ка ты спать. Я… я вернусь немного позже. — Она развернулась на каблуках и быстро пошла к двери.

Роджер окинул посетителей таверны таким взглядом, что у всех мгновенно пропала охота вмешиваться в чужие дела. И вышел следом за Брианной.

Она ждала его сразу за дверью; ее пальцы вцепились в руку Роджера так стремительно и с такой силой, что будь этот жест вызван радостью встречи, Роджер был бы просто счастлив. Но он сильно сомневался в том, что ногти Брианны царапали его кожу от восторга.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросила девушка. Роджер высвободил свою руку и крепко сжал пальцы Брианны.

— Не сейчас, — твердо бросил он. И быстро увлек Брианну в сторону от таверны, вдоль дороги, под укрытие огромного конского каштана. Небо пока еще слегка светлело, отражая остатки сумеречного света, но под низко нависшими ветвями, спускавшимися почти до земли, было достаточно темно, чтобы парочка могла спрятаться от любопытствующих, вздумай те последовать за Брианной и Роджером из пивнушки.

Едва они вошли в тень, как Брианна стремительно повернулась лицом к Роджеру.

— Что ты здесь делаешь, черт тебя побери?

— Тебя ищу, маленькая дурочка! А вот какого черта, позволь спросить, ты здесь делаешь? Да еще в таком наряде, чтоб тебе пусто было! — Роджер лишь мельком глянул на бриджи и рубашку девушки там, в освещенном помещении таверны, но этого было более чем достаточно.

В собственном, родном времени Брианны эта одежда выглядела бы слишком мешковатой и потому абсолютно не сексуальной.

Однако после того, как Роджер в течение нескольких месяцев видел только длинные юбки и тесные блузки, дополненные плотно повязанными шейными платками, вид длинных ног Брианны, пусть и скрытых уродливыми бриджами, зрелище бедер и лодыжек оказались настолько возбуждающими и приводящими в бешенство, что Роджеру мгновенно захотелось завернуть Брианну во что угодно — в скатерть, в простыню… лишь бы никто не видел этого безобразия.

— Ненормальная женщина! Ты с таким же успехом могла выйти на улицу и вовсе голышом!

— Не будь идиотом, Роджер! Что ты тут делаешь?

— Я уже сказал — тебя ищу.

Он схватил ее за плечи и крепко, очень крепко поцеловал. Страх, гнев и бесконечное облегчение от того, что он все-таки отыскал Брианну, смешались в этом поцелуе, и еще ко всему прочему добавилась мощная волна желания — такого сильного, что Роджера с головы до ног пробрала дрожь. И Брианна тоже вздрогнула. Она вцепилась в Роджера, слабея в его руках.

— Все в порядке, — прошептал он ей в ухо. А потом зарылся лицом в волосы девушки. — Теперь все в порядке, я здесь. Я о тебе позабочусь.

Брианна резко выпрямилась, отстранившись от Роджера.

— Все в порядке? — вскрикнула она. — Да что ты такое говоришь? Бога ради, какой порядок, если ты здесь!

Ошибиться было невозможно — в голосе девушки слышался самый настоящий ужас. Роджер схватил ее за руки.

— Черт побери, да где же еще мне быть, если ты ринулась в эту хренотень и рискуешь свернуть шею, как последняя дура, и… черт побери, зачем ты это сделала?

— Я ищу своих родителей. Чем еще я могу тут заниматься?

— Это я и без тебя знаю, догадаться нетрудно. Я имею в виду — какого черта ты не сказала мне, что затеяла всю эту авантюру?

Брианна вырвала руки из пальцев Роджера и с такой силой толкнула его в грудь, что он пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

— Да потому что ты бы не допустил, чтобы я это сделала, вот почему! Ты бы попытался остановить меня, и…

— Да уж конечно бы попытался, черт побери! Я бы просто запер тебя в доме, или связал бы тебя по рукам и ногам, не сомневайся! Из всех идиотских идей эта…

Брианна коротко взмахнула рукой и с силой ударила Роджера по щеке. — Заткнись!

— Чертова дура! Ты что, всерьез ожидала, что я позволю тебе провалиться в… в никуда, а сам буду сидеть дома и ковырять в носу, пока ты тут выставляешь всем напоказ свою задницу? Да за кого ты меня принимаешь, курица?! — Он скорее почувствовал, чем увидел движение Брианны и поймал ее за запястье прежде, чем она успела закатить ему еще одну пощечину. — Я нынче не расположен шутить, девочка! Ударишь меня еще раз — и, клянусь всеми святыми, я тебя моментально изнасилую!

В ответ Брианна сжала в кулак свободную руку и врезала Роджеру в живот — стремительно, как метнувшаяся к добыче змея.

Ему очень хотелось ударить ее в ответ. Но вместо этого он схватил Брианну и, захватив в горсть ее волосы, с силой прижал к себе и впился в ее губы бешеным поцелуем.

Она извивалась и дергалась в его руках, издавая приглушенное мычание, но он не отрывался от нее. А потом она ответила на его поцелуй, и они вместе опустились на колени. Руки Брианны обвились вокруг шеи Роджера, когда тот укладывал ее на мягкий, пышный слой листьев, покрывавших землю под каштаном. А потом Брианна задыхалась и вскрикивала в его объятиях, и слезы лились по ее щекам, но она продолжала крепко обнимать Роджера…

— Зачем? — всхлипывала она, — Почему ты пошел следом за мной? Ты что, не понимаешь, что натворил? И что мы теперь будем делать?

— Делать? В каком смысле — делать? — Роджер не понимал, от чего плакала Брианна, от страха или от гнева… скорее всего, от того и другого вместе, решил он.

Девушка уставилась на него сквозь спутанные пряди волос, упавшие ей на глаза.

— Как мы вернемся! Для этого же надо иметь кого-то, к кому ты стремишься… кого-то, о ком ты тревожишься… И ты — единственный человек, которого я люблю в том мире… или был таким человеком! А теперь — как я вернусь в свое время, если ты здесь?

Роджер на мгновение окаменел, забыв и о страхе, и о гневе, и его руки машинально поймали кисти Брианны, совсем уже собравшейся снова ударить его.

— Так дело именно в этом? Ты поэтому мне ничего не сказала? Потому что ты любишь меня? О, Иисусе!

Он выпустил руки Брианны и осторожно лег на девушку. Взяв ее лицо в свои ладони, он попытался снова поцеловать Брианну.

Но она внезапно раздвинула бедра, закинула ноги ему на спину, согнув колени, и изо всех сил ударила пятками, едва не переломав Роджеру ребра.

Он откатился в сторону, вырвавшись из захвата, но Брианну не выпустил, — и в следующую секунду уже лежал на спине, а девушка лежала на нем. Задыхаясь, Роджер вцепился в волосы Брианны и притянул к себе ее лицо.

— Стоп, — сказал он. — Довольно. Черт побери, что все это значит, у нас тут что, тренировка по вольной борьбе?

— Не трогай мои волосы! — Брианна дернула головой, пытаясь высвободиться. — Ненавижу, когда мне волосы ерошат!

Роджер разжал пальцы и провел рукой по шее Брианны; его рука сама собой нашла удобное местечко, наслаждаясь ощущением нежной кожи, а большой палец лег на пульс на горле девушки. Пульс колотился, как молот кузнеца; пульс Роджера звучал еще громче.

— Тебе нравится, когда тебя душат? — пробормотала Брианна.

— Нет, не нравится.

— Мне тоже. Убери руку с моей шеи, а?

Брианна очень медленно сползла с Роджера. Она все еще задыхалась, но совсем не потому, что ее душили. А ему не хотелось убирать руку с ее шеи. И не потому, что он опасался дать девушке свободу, а потому что ему было страшно потерять ощущение близости. Но это не могло продолжаться без конца.

Брианна подняла руку и сжала запястье Роджера, но не стала отталкивать его. Он услышал, как девушка тяжело сглотнула.

— Ну же, — прошептал он, — скажи… скажи это. Мне так хочется услышать…

— Я… тебя… люблю… — процедила она сквозь зубы. — Доволен?

— Ага, еще как. — Он снова обхватил ладонями ее лицо, очень нежно и бережно, и заставил Брианну приблизиться. Она подчинилась, хотя ее руки, лежавшие на руках Роджера, отчаянно дрожали. — Ты уверена в этом?

— Да. И что мы теперь будем делать? — пробормотала она — и расплакалась.

Мы. Она сказала — «мы». Она сказала, что уверена…

Роджер лежал в пыльной листве у дороги, грязный, избитый, умирающий от голода, прижимая к груди дрожащую, плачущую женщину, время от времени принимавшуюся колотить его в грудь крепко сжатыми кулаками… и был счастлив, как никогда в жизни.

— Тихо, — шепнул он, едва не раздавив Брианну в объятиях. — Все в порядке; есть и другой способ. Мы вернемся. Я знаю, как это сделать. Не беспокойся, я обо всем позабочусь.

Наконец Брианна оторвалась от него и замерла, устроившись рядышком и уложив голову на его согнутую руку, шмыгая носом и все еще изредка всхлипывая.

На рубашке Роджера спереди расплылось большое влажное пятно. Сверчки, затаившиеся в ветвях каштана, обрадовались наступившей тишине и тут же начали петь хором, оглушительно и весело.

Брианна высвободилась из рук Роджера и села, почти невидимая в темноте.

— Мне надо высморкаться, — гнусаво пробормотала она. — У тебя есть платок?

Роджер протянул ей влажный лоскут, которым он стягивал свои волосы. Брианна с шумом прочистила нос, и Роджер улыбнулся, радуясь тому, что девушка его сейчас не видит.

— Как будто миксер включили, чтобы взбить сливки, — весело сказал он.

— Да? Интересно, когда ты в последний раз видел этот самый миксер?

Брианна снова улеглась на Роджера, ее голова опустилась на его плечо, а пальцы коснулись подбородка. Роджер в последний раз брился два дня назад; потом у него не было ни времени, ни возможности это сделать.

Волосы Брианны слегка пахли травой, но уже не испускали заметного цветочного аромата. Должно быть, теперь на них остался только естественный запах.

Девушка глубоко вздохнула, крепко обняв Роджера.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я не хотела, чтобы ты отправился следом за мной. Но… Роджер, я ужасно рада тому, что ты здесь!

Он поцеловал ее в висок; кожа Брианны была влажной и немножко соленой от слез и пота.

— Я тоже этому рад, — ответил он, и на мгновение все испытания и трудности последних двух месяцев показались ему ничего не значащими. Все, кроме одного. — Как давно ты все это задумала? — спросил он. Впрочем, он мог и сам это сказать, с точностью до одного дня. Он ведь прекрасно помнил, когда именно начали меняться ее письма.

— Ох… около шести месяцев назад, — ответила Брианна, подтверждая его догадку. — Это случилось, когда я в прошлые пасхальные каникулы отправилась на Ямайку.

— Вот как? — Отправилась на Ямайку вместо Шотландии. Она предложила ему поехать вместе с ней, а он отказался, глупо задетый тем, что она не устремилась к нему, как он того ожидал.

Брианна глубоко вдохнула, задержала воздух в легких и медленно выдохнула.

— Я все время думала и мечтала, — тихо проговорила она. — Думала о моем отце. О моих отцах. Об обоих. Воображала их…

Но ее мечты и фантазии были слишком фрагментарны; перед ней время от времени вдруг ярко вспыхивал образ Фрэнка Рэндолла, его лицо с глубокими морщинами… но это случалось все реже и реже, а в другие моменты она видела свою мать… И еще иногда ей грезился высокий рыжеволосый мужчина, о котором она знала лишь то, что это — ее настоящий отец, которого она никогда не видела.

— И еще мне приснился один странный сон… — В этом сне Брианну окружала ночь, и девушка ощущала тропическую жару, и видела поля, на которых стояли высокие зеленые растения… возможно, это был сахарный тростник… и где-то далеко пылали огни… — Я слышала, как бьют барабаны, и я знала, что нечто непонятное прячется и ждет в тростнике… нечто ужасное… — продолжила Брианна. — И моя мама была там, пила чай с крокодилом. — Роджер фыркнул, и голос Брианны тут же зазвучал резче. — Это был просто сон, понимаешь? А потом из тростника вышел он. Я не могла рассмотреть его лицо, потому что было очень темно, но я видела, что у него рыжие волосы; когда он повернул голову, они сверкнули, как медь.

— Он и был тем ужасным, что пряталось в тростнике? — спросил Роджер.

— Нет. — Роджер услышал, как едва слышно зашелестели волосы Брианны, когда она резко покачала головой. К этому времени уже совсем стемнело, и Брианна превратилась в теплое невидимое тело, прижимавшееся к груди Роджера, да тихий мягкий голос, звучавший из тьмы. — Нет, он стоял между моей матерью и тем ужасным невидимым существом. Я ничего не видела, но я знала, что оно затаилось и ждет… — Брианна невольно содрогнулась и Роджер прижал ее к себе. — Потом я каким-то образом поняла, что мама собирается встать и пойти прямо к тому страшному. Я попыталась остановить ее, но она меня не видела и не слышала. Поэтому я повернулась к нему, я стала говорить ему, чтобы он пошел с мамой и защитил ее от того, что прячется… И он меня увидел! — Пальцы Брианны сжались, стиснув руку Роджера — Он услышал, он увидел меня. А потом я проснулась.

— Вот как? — несколько скептическим тоном откликнулся Роджер. — И это заставило тебя отправиться на Ямайку, и…

— Это заставило меня задуматься, — резко перебила его Брианна — Ты ведь и сам занимался поисками; но ты не нашел их следов в Шотландии после 1766 года, и ты не смог найти их в списках тех, кто эмигрировал в колонии. И ты тогда сказал, что тебе кажется — нам следует прекратить поиски; что больше мы ничего не сможем узнать. — Роджер лишь порадовался тому, что темнота скрыла его виноватое лицо. — Но я продолжала размышлять. То место, которое я видела во сне, явно находилось в тропиках. И я подумала: а что, если они очутились в Вест-Индии?

— Понимаю, — сказал Роджер. — Но я и это проверял. Я просмотрел все списки пассажиров всех кораблей, которые вышли из Эдинбурга или из Лондона в конце семьсот шестидесятых годов и в начале семьсот семидесятых… всех кораблей, куда бы они ни направлялись. Я ведь говорил тебе, — добавил он едва слышно.

— Да, я помню, — ответила Брианна ничуть не громче. — Но что, если не были пассажирами? Почему вообще люди тогда отправлялись в Вест-Индию… то есть я хочу сказать, почему они сейчас туда отправляются? — Голос Брианны заметно дрогнул, когда она поправила сама себя.

— В основном за заработком.

— Вот именно. Ну, а если они сели на грузовой корабль? На торговый, а не на пассажирский? В таком случае списка пассажиров могло просто не быть.

— Верно, — медленно произнес Роджер. — На таких кораблях списки пассажиров не велись. Но тогда как ты могла их найти?

— Есть еще торговые регистры, книги счетов с плантаций, портовые декларации. Я все каникулы провела в библиотеках и музеях. И… и я нашла их, — закончила Брианна. У нее перехватило голос.

Боже милостивый, она видела ту заметку…

— И? — только и смог выговорить он, страстно желая услышать что-нибудь утешающее.

Брианна несколько нервно рассмеялась.

— Некий капитан Джеймс Фрейзер, владелец корабля под названием «Артемида», продал пять тонн помета летучих мышей на плантацию в Монтего второго апреля тысяча семьсот шестьдесят седьмого года!

Роджер не удержался от удивленного смеха, но в то же время почувствовал огромное облегчение.

— Вот как? Не меньше чем капитан? После всего того, что твоя мать рассказывала о его подверженности морской болезни? Мне бы не хотелось тебя разочаровывать, но, должно быть, существуют буквально сотни Джеймсов Фрейзеров. Откуда тебе знать…

— Да, их может быть много. Но первого апреля некая женщина по имени Клэр Фрейзер купила раба на рынке рабов в Кингстоуне.

— Она, что сделала?

— Я не знаю, зачем она так поступила, — твердо ответила Брианна, — но я уверена — у нее были к тому серьезные причины.

— Да, конечно, однако…

— В документах имя раба обозначено как Темерари, и отмечено, что у него одна рука. Это довольно интересно, правда? Ну, и я вообще просмотрела все старые газеты; не только те, что выходили в Вест-Индии, а и по всем южным колониям… ну, моя мама не стала бы держать раба… если даже она его и купила, то, наверное, каким-то образом сумела дать ему свободу, а заметке об отпуске рабов на волю время от времени встречались в местных газетах. Я думала, что, может быть, найду дату, когда этот раб был освобожден.

— И ты ее нашла?

— Нет. — Брианна умолкла на минуту-другую. — Я… я нашла кое-что другое. Сообщение об их… смерти. Моих родителей.

Даже зная, что Брианна должна была найти эту заметку, Роджер испытал немалое потрясение, услышав это из собственных уст девушки. Он еще крепче прижал к себе Брианну, словно стараясь уберечь ее от чего-то ужасного.

— Где это случилось? — мягко спросил он. — Как?

Ему бы следовало догадаться об этом вовремя. Он почти не слышал объяснений Брианны, прерываемых всхлипываниями; он был слишком занят тем, что мысленно честил самого себя на все корки. Ему бы следовало знать, что она слишком упряма и ни за что не отступит. А он только и сумел добиться того, что она втайне отправилась на поиски отца, не сказав ему ни полслова. И сам же за это заплатил — долгими месяцами постоянной тревоги.

— Но мы добрались сюда вовремя, — сказала Брианна. — Заметка была напечатана в семьсот семьдесят шестом году; у нас куча времени, чтобы найти их. — Она судорожно вздохнула. — Я так рада, что ты здесь… Я беспокоилась, что ты все узнаешь до того, как я вернусь, и я совершенно не представляла, что ты делаешь…

— Что я делал… Знаешь, — задумчиво произнес Роджер, — у меня есть один друг… его сынишке два годика. И он говорит, что он никогда в жизни не смог бы грубо обращаться с ребенком, но, видит Бог, он понимает, почему другие люди бывают жестоки с детьми. Я примерно то же самое чувствую сейчас… я начинаю понимать, почему некоторые мужья колотят своих жен.

Тело Брианны, прижавшееся к его груди, содрогнулось от смеха.

— Что ты хочешь этим сказать?

Рука Роджера скользнула по спине девушки и сжала одну из круглых ягодиц. Под свободными бриджами ничегошеньки не было.

— Я хочу сказать, что будь я человеком этого времени, этого века, а не своего собственного, я бы получил ни с чем не сравнимое наслаждение, если бы перекинул тебя через колено и выпорол как следует.

Похоже, Брианна не восприняла его угрозу всерьез. Более того, она расхохоталась.

— Так значит, ты этого не делаешь только потому, что принадлежишь к другому веку? Или же ты мог бы это сделать, но не получил бы удовольствия?

— О, нет, удовольствие я наверняка получил бы, — заверил ее Роджер. — Я и вообразить не могу ничего более приятного, нежели высечь тебя!

Брианна продолжала смеяться!

Внезапно разъярившись, Роджер отстранил ее и сел.

— Да что с тобой происходит? — удивилась девушка.

— Я… я думал, ты нашла себе кого-то другого. Твои письма в последние несколько месяцев… особенно то письмо, самое последнее… Я был просто уверен в этом. Именно за это мне и хочется тебя высечь… не за то, что ты мне лгала или собралась куда-то удрать тайком… нет, за то, что ты заставила меня думать, будто я теряю тебя!

Брианна несколько мгновений молчала. Ее рука вынырнула из темноты и мягко, очень мягко коснулась лица Роджера.

— Мне очень жаль, — тихо сказала девушка. — Мне и в голову не приходило, что ты такое думаешь. Я просто хотела, чтобы ты не начал меня искать раньше времени… пока я не сделаю то, что решила сделать. — Голова Брианны повернулась — едва заметный силуэт на фоне чуть более светлого пространства за пределами древесного шатра, — Но как ты узнал?

— Твои коробки. Твоя посылка. Ее принесли в колледж.

— Что?! Но я же им оставила распоряжение, чтобы их не отправляли до конца мая, когда ты уедешь в Шотландию!

— Я и должен был уехать. Собирался, да, но задержался в Оксфорде из-за конференции. Так что коробки доставили за день до моего отъезда.

Дверь таверны распахнулась, из нее выплеснулись свет и шум, а вместе с ними на дорогу вывалилась и группа посетителей пивной. Мимо укрывшейся в тени конского каштана парочки тяжело протопали башмаки, голоса подвыпивших мужчин звучали неестественно громко. Ни Роджер, ни Брианна не произнесли ни звука, пока гуляки не удалились на приличное расстояние. Когда вернулась окружавшая двоих тишина, с дерева с легким шумом упал каштан, прошуршав в листве и шлепнувшись на землю рядом с Роджером.

Брианна заговорила, но ее голос был странным, тихим и хриплым.

— Ты думал, я нашла кого-то другого… и все равно отправился следом за мной?

Роджер вздохнул, гнев испарился из его души так же внезапно, как и возник; смахнув с лица влажные волосы, он ответил:

— Я бы пошел за тобой, даже если бы ты вышла замуж за сиамского короля. Чертова женщина.

В темноте Брианна казалась просто бледным размытым пятном, но все равно Роджер заметил ее движение, когда девушка подняла с земли каштан и принялась легонько подбрасывать его на ладони. Наконец Брианна в очередной раз с силой втянула в легкие воздух и медленно, очень медленно выпустила его.

— Ты сказал, некоторые лупят своих жен.

Роджер помолчал. Сверчки почему-то затихли.

— Ты сказала, что уверена. Это действительно так?

И снова наступило молчание, достаточно долгое, чтобы заполнить собой целую вечность.

— Да, — ответила наконец Брианна, очень мягко.

— В Инвернессе я тебе говорил…

— Ты говорил, что я нужна тебе вся, целиком, — или не нужна вовсе. А я ответила, что понимаю. Да, я уверена.

В процессе недавней короткой схватки рубашка Брианны выбилась из-под пояса бриджей, и теперь ее подол полоскался в потоках несильного ночного ветерка Роджер просунул руку под рубашку и коснулся тела Брианны; по коже девушки от его прикосновения сразу побежали мелкие пупырышки. Роджер притянул Брианну ближе к себе, его ладони пробежались по ее спине и плечам под одеждой, а потом он зарылся лицом в волосы девушки, прижался губами к шее, каждым своим движением задавая вопрос — в самом ли деле она хочет этого?

Брианна вцепилась в его плечи и откинулась назад, увлекая Роджера за собой. Да, она этого хотела И Роджер ответил ей без слов, расстегнув рубашку на ее груди и распахнув ее. Груди Брианны были белыми, мягкими…

— Пожалуйста… — шепнула девушка. Ее руки лежали, на затылке Роджера, притягивая его голову. — Пожалуйста…

— Если я возьму тебя, это будет навсегда, — прошептал он в ответ.

Она едва дышала, но стояла на ногах твердо, позволяя рукам Роджера пробираться, куда им вздумается.

— Да, — сказала она.

Дверь таверны снова с шумом открылась, напугав их и заставив отшатнуться друг от друга Роджер отпустил Брианну и стоял рядом, протянув руку, чтобы поддержать в случае чего девушку, а она вложила свои пальцы в его ладонь. Они ждали, пока голоса вышедших из таверны людей затихнут вдали.

— Идем, — сказал наконец Роджер и увлек Брианну глубже под укрытие нависших ветвей каштана.

Сарай стоял позади таверны, на некотором удалении от нее, темный и тихий. Они остановились перед ним, прислушиваясь, но из гостиницы не доносилось ни звука; все окна верхнего этажа были темными.

— Надеюсь, Лиззи уже спит, — пробормотала Брианна Роджер хотел было спросить, кто такая эта Лиззи, но тут же забыл об этом; ему ни до кого не было дела. Вблизи он вполне отчетливо видел лицо Брианны, хотя ночь смыла с него все краски. Он подумал, что девушка сейчас похожа на арлекина; на белых щеках лежали темные пятна теней, бросаемых листвой дерева, и еще ореол темных волос, и темные глаза с расширившимися зрачками, и темная линия живого, подвижного рта…

Он взял ее за руку.

— Ты знаешь, что такое обручение?

— Не то чтобы точно. Вроде временной женитьбы?

— Вроде. На островах и в отдаленных районах Горной Шотландии, откуда жителям не так-то просто добраться до священника, мужчина и женщина могут сначала обручиться; они дают друг другу клятву на один год и один день. А к концу этого срока находят священника и венчаются уже более основательно — или отправляются каждый своей дорогой.

Рука Брианны, лежавшая в ладони Роджера, напряглась.

— Я не хочу ничего временного.

— Я тоже. Но я не думаю, что нам будет так уж легко отыскать священника. Здесь пока еще вообще нет церкви; ближайший священник, похоже, пребывает в Нью-Берне. — Роджер поднял вверх руку Брианны. — Я говорил, что мне нужно все сразу, и если ты не готова к тому, чтобы потом обвенчаться со мной…

Брианна едва заметно вздрогнула.

— Я готова.

— Хорошо.

Он глубоко вздохнул и начал:

— Я, Роджер Джеремия, беру тебя, Брианна Элен, чтобы ты стала моей законной венчанной супругой. И все, что есть у меня, принадлежит тебе, и тело мое, и душа… — Рука Брианны чуть шевельнулась в ладони Роджера, и он мгновенно напрягся. Пусть даже никто не слышал его клятвы, все равно она была вечной. — В болезни и здравии, в богатстве и бедности, до тех пор, пока мы оба живы…

Если я дам клятву такого рода, я сдержу ее… чего бы мне это ни стоило. Думала ли Брианна об этом сейчас, в данную минуту?

Девушка чуть крепче сжала руку Роджера и заговорила — твердо, решительно.

— Я, Брианна Элен, беру тебя, Роджер Джеремия… — Голос Брианны звучал едва ли громче, нежели биение сердца Роджера, но он отлично слышал каждое слово. В листве деревьев прошелестел ветерок, качнув тонкие ветки, слегка растрепав волосы Брианны… — …до тех пор, пока мы оба живы.

Роджер подумал, что сейчас эти слова значат для них обоих немного больше, чем значили бы несколько месяцев назад. Проход сквозь круг стоячих камней показал продемонстрировал им, насколько это хрупкая штука — жизнь…

Потом последовало несколько мгновений молчания, нарушаемого лишь шорохом листьев над их головами да далеким гулом голосов, доносившихся из зала таверны. Роджер поднес руку Брианны к губам и поцеловал тот сустав безымянного пальца, на котором — если будет на то Божья воля — в один прекрасный день появится его кольцо.

Это был скорее обширный навес, чем настоящий сарай, — хотя с одной стороны в нем были стойла, занятые животными, мулами и лошадьми. И воздух под крышей насыщал чистый, сильный запах зеленого хмеля — достаточно сильный для того, чтобы заглушить запахи сена и навоза; владельцы таверны «Синий Бык» сами варили эль. Роджеру захотелось пить, но только чего-нибудь без алкоголя.

Под навесом было очень темно, и, раздевая Брианну, Роджер испытывал одновременно и восторг, и некоторое разочарование.

— Наверное, тем, кто ослеп, требуется немало времени, чтобы по-настоящему развить чувствительность пальцев… — пробормотал он.

Брианна негромко рассмеялась, и ее теплое дыхание коснулось шеи Роджера, заставив его вздрогнуть от новой волны желания.

— Тебе не кажется, что это похоже на историю о пятерых слепцах и слоне? — спросила она. Ее рука нащупала ворот рубашки Роджера и скользнула в него. — «Один сказал, что слон высок и прочен, как стена»[11], — процитировала она. Ее пальцы согнулись и выпрямились, исследуя чувствительную кожу вокруг сосков Роджера — На волосатую стену. О, милостивые богини, да эта стена еще и гусиной кожей покрыта…

Она снова засмеялась, и он наклонил голову и отыскал ее губы — причем ему удалось это сделать с первой попытки, словно его вел некий невидимый локатор, словно он был слепой летучей мышью, ловящей мошек в воздухе…

— Амфора… — пробормотал он, с трудом отрываясь от сладкого изгиба этих губ, источающих мед. Его руки скользили по соблазнительным бедрам Брианны, сжимали гладкие, прохладные, плотные ягодицы, на ощупь похожие на древние керамические вазы, неподвластные времени… они обещали сказочное изобилие… — Ты как греческая ваза… Боже милостивый, да у тебя самая прекрасная попка в мире!

— Ну да, как бочка для масла!

Она содрогалась и вибрировала в его руках, и волны смеха пробегали по ее телу, передаваясь к телу Роджера, зажигая его кровь, как стремительно распространяющийся вирус. Ее пальцы скользнули к его собственным бедрам, длинные пальцы, которые принялись распутывать завязки его штанов, сначала неловко, а потом все более и более уверенно, и эти же пальцы постепенно смяли и стянули с Роджера рубашку, освободив его тело от слоев совершенно ненужной теперь ткани…

— Нет, это животное похоже на веревку… о-ох!

— Перестань смеяться, черт побери!

— …нет, на змею… точно, оно как кобра… черт, да как вообще ты бы назвал это?!

— У меня был когда-то друг, который называл это «Мистер Счастье», — сообщил Роджер, чувствуя странную пустоту в голове. — Но на мой вкус, это несколько эксцентрично. — Он схватил обе руки Брианны и снова поцеловал девушку, и поцелуй на этот раз был достаточно долгим, чтобы заставить их обоих забыть о дальнейших поисках сравнений.

Брианна все еще слегка дрожала, но Роджер не думал, что это от смеха. Он просунул руки ей под спину и крепко прижал девушку к себе, в очередной раз изумившись росту Брианны… куда сильнее изумившись, чем прежде, если быть точным, потому что теперь она была обнажена, и он ощущал собственным телом ее мускулы, кости…

Он замер на секунду, чтобы перевести дыхание. Он не был уверен, что чувствует себя в данный момент хуже, чем тот, кто захлебывается в воде или взбирается на заоблачную вершину, — однако как бы то ни было, кислорода между ним и Брианной явно не осталось ни капли.

— Никогда прежде не мог поцеловать девушку, не согнувшись для этого пополам, — сообщил Роджер, надеясь, что краткий обмен репликами поможет ему отдышаться.

— О, отлично; значит, у тебя никогда не будет отложения солей в области шеи, — фыркнула Брианна и теперь уж точно подавилась смехом, хотя Роджеру и показалось, что ее веселье несколько нервное.

— Ха-ха, — произнес он отчетливо и снова стиснул ее в объятиях, послав к черту нехватку кислорода. Ее груди, высокие и круглые, прижались к его груди… это было непередаваемое ощущение мягкости и плотности одновременно, и оно породило в Роджере ощущение загадки, тайны… Рука Брианны снова немного неуверенно скользнула к его бедрам, коснулась, отпрянула…

Роджер все не мог оторваться от ее губ, прекратить поцелуй, чтобы наконец окончательно раздеться, он просто выгибал спину, чтобы помочь ей стащить с него бриджи. К счастью, штаны были достаточно свободными, и наконец они свалились в сено к его ногам, и он просто перешагнул через эту ненужную одежду, не отпуская любимую, и лишь издал тихое рычание из глубины горла, когда рука Брианны вдруг очутилась между его бедрами…

Она ела лук за обедом. Темнота, лишившая Роджера зрения, обострила не только чувствительность его пальцев, но и обоняние. Он ощущал запахи жареного мяса, и эля, и хлеба. И еще какой-то легкий сладкий аромат, который он никак не мог узнать, но который почему-то напоминал ему зеленые луга с колышущейся травой. Может быть, так пахли волосы Брианны? Он не мог бы ответить на этот вопрос; он словно бы утратил контроль над своими чувствами, так же, как перестал ощущать границу между их телами… он дышал ее грудью, он чувствовал, как бьется ее сердце — словно оно билось в его собственной груди…

Брианна сжимала его в объятиях слишком крепко, и он наконец прервал поцелуй, тяжело дыша.

— Ты не против сделать перерыв на минутку? Уверяю, это будет только к лучшему, если мы чуть-чуть передохнем.

Но Брианна, вместо того, чтобы отступить назад, вдруг опустилась на колени.

Роджер невольно отпрянул, пораженный.

— Боже праведный, ты уверена, что хочешь сделать это? — Он и сам не понимал, то ли он надеется на это, то ли боится… Волосы Брианны щекотали его живот, и его петушок дрожал и горел в отчаянном ожидании. И в то же время Роджер боялся напугать или оттолкнуть девушку.

— А ты хочешь, чтобы я это сделала? — Ее руки скользнули по его ягодицам, и бедрам — настойчивые, испытующие… Он почувствовал, как каждый волосок на его теле встал дыбом, от щиколоток до талии. Из-за этого он сам себе показался сатиром, козлоногим и вонючим.

— Ну… да. Но я уже сто лет не принимал ванну, — осторожно сказал он, весьма неловко пытаясь отстраниться.

Она решительно ткнулась носом в его живот и поползла вниз, глубоко вдыхая. Кожа Роджера от возбуждения покрылась здоровенными пупырышками, дрожь пробрала его с головы до ног…

— Ты отлично пахнешь, — прошептала Брианна. — Как какое-нибудь огромное животное, как самый настоящий самец…

Он крепко обхватил ладонями ее голову, запутавшись пальцами в густых шелковистых волосах.

— Да уж, в этом ты абсолютно права, — также шепотом произнес он. Рука Брианны коснулась его запястья — легкая, теплая… боже милостивый, она была очень теплая…

Сам не осознавая того, Роджер ослабил хватку; и тут же почувствовал, как волна волос Брианны скользнула по его бедрам, и все мысли напрочь вылетели из его головы, а мозг наполнился пульсирующей кровью, мчащейся по сосудам с космической скоростью…

— Я аильно эаю?

— Чего? — Через несколько мгновений он вынырнул из густого тумана, потому что Брианна отодвинулась от него, убирая с лица прилипшие волосы.

— Я говорю, я правильно все делаю?

— Ох… а… думаю, да..

— Ты думаешь? Так ты даже не знаешь наверняка? — Брианна, похоже, возвращала себе самообладание с такой же скоростью, с какой Роджер его терял; он даже различил в ее голосе сдержанный смех.

— Ну… нет, — пробормотал он. — Я хочу сказать, я не… ну, то есть… ну да, я думаю, все так. — Он снова прижал ладони к ее вискам, осторожно давая понять, что желает сближения.

Ему показалось, что Брианна издала горлом какой-то странный гудящий звук, — но это мог быть отзвук гудения его собственной крови, несущейся по переполненным венам, бурлящей, как волны штормового моря, рвущиеся к берегу сквозь скалы. А в следующее мгновение он взорвался, как огромный фонтан.

Роджер резко отстранился, прежде чем Брианна успела выразить протест, рывком поднял ее на ноги — и тут же опрокинул на огромную кучу соломы, по которой была разбросана их одежда.

Его глаза уже вполне освоились с темнотой, но все же свет звезд, сочившийся сквозь щели в кровле навеса, был слишком слабым, чтобы он мог видеть что-то кроме едва заметных теней и очертаний чего-то белого, словно мрамор. Но не холодного; нет, совсем не холодного.

Он приступил к исполнению своего долга восторженно и бережно; когда-то давно, всего раз, он пытался иметь дело с девственницей, но всего лишь натолкнулся на дамскую гигиеническую прокладку, пахнувшую сладко, как цветы в церкви его отца по воскресеньям… и раз и навсегда оставил идею повторять подобный опыт.

Запах Брианны не имел ничего общего с аптечной гигиеной.

Наоборот, он был таким, что вызывал в Роджере желание наплевать на всякие там преамбулы и ворваться в нее со всей силой страсти.

Но вместо этого он глубоко вздохнул и поцеловал девушку в живот, как раз над линией курчавых волос.

— Черт, — вырвалось у него.

— Что такое? — В голосе Брианны прозвучала тревога. — Что, от меня жутко пахнет?

— Нет. Просто я уже давным-давно гадал, какого цвета у тебя волосы на этом месте… — он нежно провел ладонью по выпуклости между бедрами девушки. — А теперь, когда я тычусь в них носом, я ничего не вижу!

Брианна хихикнула, по ее животу пробежала волна дрожи, и Роджер ощутил ее ладонью.

— Хочешь, чтобы я тебе сказала?

— Нет, уж позволь мне самому рассмотреть их как следует утром! — Он наклонил голову и начал ласкать девушку, удивляясь тому, какое разнообразие ощущений можно получить на таком маленьком пространстве… тут была и гладкость, подобная стеклу, и щекочущая язык шершавость, и плотные упругие участки, и вдруг — нежная скользкая поверхность… он ощущал нечто мускусное, терпкое, солоноватое…

Через несколько мгновений по почувствовал, как ее руки мягко легли на его затылок, как будто благословляя. Он понадеялся, что не царапает ее своей щетиной, но, похоже, ей это было безразлично…

Внутренняя дрожь волнами пробегала по ее теплой плоти, Брианна широко раздвинула ноги и тихо постанывала в такт движениям Роджера.

— Я все делаю правильно? — спросил он наполовину в шутку, наполовину всерьез, поднимая голову.

— О, да… — мягко ответила Брианна. — Уж будь уверен. — Ее пальцы впились в его волосы.

Он хотел было вернуться к своему занятию, но вдруг замер, пытаясь сквозь тьму рассмотреть бледный овал ее лица.

— Черт побери, а откуда ты это знаешь? — спросил он. В ответ послышался лишь глубокий, вибрирующий смех. И тут же он очутился рядом с ней, вытянувшись вдоль ее тела, — он совершенно не понял, как это получилось… и его губы впились в ее рот, а живот прижался к бедрам Брианны, и Роджер ощущал лишь одно: жар кожи девушки, обжигавшей его, как лихорадка.

Она целовала его, он целовал ее, и, видит Бог, больше Роджер не мог ждать, не мог больше медлить…

И он решился. Брианна была пылкой, но неловкой, она старалась прижаться к нему бедрами, касаясь его бедер слишком быстро, слишком легко. Он взял ее руки, одну за другой, и приложил к своей груди. Ладони девушки были горячими, и соски Роджера тут же напряглись.

— Следи за моим сердцем, — сказал Роджер. Собственный голос показался ему абсолютно чужим, незнакомым. — Скажи мне, если оно остановится.

Он вообще-то не имел ни малейшего намерения шутить, и потому слегка удивился, когда Брианна нервно засмеялась. Но смех умолк, как только Роджер коснулся ее. Руки девушки замерли на его груди; она расслабилась, раздвинув ноги, подавшись навстречу ему.

— Я люблю тебя, — прошептал Роджер. — Ох, Бри, как же я тебя люблю…

Она не ответила, но ее пальцы вдруг коснулись его щеки, нежно и легко, как усики морских водорослей. И рука Брианны осталась на щеке Роджера, в то время как вторая продолжала следить за ударами его сердца.

Он чувствовал себя совершенно пьяным. Но это было не то дурное опьянение, что ведет к сонливости; нет, все было наоборот, его переполняла энергия жизни. Он чувствовал запах собственного пота. Он чувствовал запах Брианны: запах легкого страха и сильного желания…

Роджер закрыл глаза и глубоко вздохнул. Крепче сжал плечи Брианны. Медленно вжался в нее. Скользнул внутрь. Почувствовал, как она разорвалась — и закусил губу, закусил с такой силой, чтобы выступила кровь.

Ее ногти впились в его грудь.

— Продолжай! — шепнула она.

Резкий, сильный толчок — и вот уже он обладал ею. Он замер, закрыв глаза, пытаясь отдышаться. Это было наслаждение настолько острое, что причиняло ему боль. Он смутно подумал, что, возможно, это ее боль, которую он каким-то загадочным образом ощутил.

— Роджер?

— А?

— Ты… ты действительно большой, как ты думаешь? — Голос Брианны дрожал весьма заметно.

— А… — Он с трудом собрал в кучку остатки рассудка. — В пределах нормы. — Сквозь опьянение внезапно пробился страх. — Тебе очень больно?

— Н-не совсем так… Просто… ты не мог бы какое-то время не шевелиться? Минутку-другую…

— Хоть минутку, хоть час. Хоть всю оставшуюся жизнь, если тебе того захочется. — Он тут же подумал, что если не начнет двигаться прямо сейчас, это его убьет… но он бы с радостью умер, пожелай того Брианна.

Ее руки медленно скользнули по его спине, коснулись ягодиц. Он едва заметно вздрогнул и опустил голову, закрыв глаза, видя внутренним взором ее лицо и покрывая ее щеки десятками легких коротких поцелуев.

— Хорошо… прошептала она ему в ухо, и он сразу же начал двигаться, словно механический робот, двигаться так медленно, как только мог, отвечая на нажим ее ладоней…

Брианна слегка напряглась, потом расслабилась, снова напряглась и расслабилась — и он знал, что причиняет ей боль, снова и снова, и что должен остановиться, но она поднимала бедра, удерживая его, и, должно быть, он рычал, как зверь, потому что это должно было случиться уже сейчас, сейчас…

Дрожа и задыхаясь, как выброшенная на берег рыбина, он рывком вышел из ее тела и откатился в сторону, и тут же ее грудь прижалась к нему, пока он судорожно дергался и стонал…

Потом он долго лежал неподвижно, уже не ощущая восторженного опьянения, а просто охваченный покоем и чувством легкой вины, а руки Брианны нежно обнимали его, и ее теплое дыхание касалось его уха.

— Я люблю тебя, — сказала она, и ее голос, чуть хриплый, прозвучал странно в пахнувшем хмелем воздухе. — Будь со мной всегда.

— Всю мою жизнь, — ответил он и крепко обнял Брианну.

Они долго лежали неподвижно, прижавшись друг к другу, оба влажные от недавних усилий, прислушиваясь к собственному дыханию. Наконец Роджер пошевелился, оторвал лицо от волос Брианны и подумал, что руки и ноги у него уж слишком отяжелели, будто налились свинцом.

— Как ты, любимая? — шепотом спросил он. — Я сделал тебе больно?

— Да, но я ничего не имею против. — Рука Брианны неторопливо погладила спину Роджера, заставив его слегка содрогнуться, несмотря на жару. — Все было как надо? Я делала все правильно? — Девушка явно немножко тревожилась.

— О, боже праведный! — Роджер наклонился к Брианне и поцеловал ее, долго, нежно. Она сначала слегка напряглась, но в следующее мгновение ее губы расслабились под его губами.

— Так все было как надо?

— О, черт!

— Ты слишком уж часто ругаешься для сына священника, — сообщила Брианна с легким укором. — И поминаешь всуе имя Господа нашего. Может быть, все эти пожилые леди в Инвернессе в конечном счете оказались правы: ты и в самом деле отправился к черту!

— Ну, я же вовсе не имею в виду богохульство, — возразил он. Прижавшись лбом к плечу Брианны, он вдыхал ее глубокий, роскошный запах — ее запах, их запах… — Скорее я таким образом возношу благодарственную молитву.

Это заставило ее рассмеяться.

— О, так значит, все действительно было как надо, — сказала она, и теперь в ее голосе отчетливо слышалось облегчение.

Роджер поднял голову.

— О господи, ну конечно же! — сказал он, и Брианна опять засмеялась. — Да как ты вообще могла подумать что-то другое?

— Ну, ты ведь ничего не сказал… ты просто лежал, словно тебя шарахнули по голове. Я подумала, что ты, возможно, разочарован.

Теперь настала его очередь расхохотаться, и он уткнулся лицом в нежный изгиб ее шеи, чтобы приглушить смех.

— О, нет, нет, — сказал он наконец, совладав с собой. — Если мужчина свалился, как выжатая тряпка, это как раз и значит, что он вполне удовлетворен. Возможно, это выглядит немного не по-джентльменски, зато честно.

— А, тогда ладно. — Похоже, Брианну вполне устроило такое объяснение. — Видишь ли, в той книге ничего подобного не описано, но это вполне понятно; никого не интересует, что, собственно, происходит потом и как это выглядит.

— В какой книге, о чем ты? — Роджер осторожно пошевелился, и его кожа отклеилась от кожи Брианны с таким звуком, словно кто-то распечатал липучку для мух. — Извини, кажется, я тебя перепачкал… — Он подхватил свою влажную, смятую рубаху и протянул Брианне.

— Книга? «Мужская чувственность». — Она взяла рубашку и аккуратно вытерлась. — Там много чего говорится о кубиках льда и взбитых сливках, что, как мне кажется, уж слишком… но там есть кое-что интересное и о том, как выбрать партнера по сексу, и…

— Ты училась этому но книге?! — Роджер был скандализован не меньше, чем какая-нибудь старая леди из прихода его отца.

— Ну, ты же не думаешь, что я могла потренироваться на ком-то другом, прежде чем лечь с тобой! — Брианна, похоже, была ошарашена ничуть не меньше.

— Значит, кто-то пишет книги, в которых объясняет молодым девушкам, как… но это ужасно!

— Да что тут ужасного? — обиженно спросила Брианна. — Откуда еще я могла узнать, что мне надо делать?

Роджер крепко потер ладонью лицо, не находя слов для ответа Если бы его спросили час назад, он, пожалуй, выступил бы в защиту сексуального образования. Но оказалось, что под тонким покровом современного образа мысли в нем скрывается самый что ни на есть подлинный сын пресвитерианского священника, убежденный, что молодая девушка должна оставаться абсолютно невежественной в вопросах любви вплоть до первой брачной ночи.

Мужественно подавив в себе все эти викторианские идеи, Роджер протянул руку и погладил изгиб шелковистого белого бедра, живот, потом накрыл ладонью пышную мягкую грудь.

— Ерунда все это, — сказал он. — Вот только, — добавил он, склоняясь к Брианне и касаясь губами ее губ, — только во всем этом есть и еще много чего. — Он слегка укусил ее пухлую нижнюю губку. — Об этом тоже в книге написано, а?

Брианна вдруг повернулась, прижалась к Роджеру всем телом — и он вздрогнул от этого ее жеста, от ощущения жара ее кожи…

— Покажи мне, — прошептала девушка. — Покажи мне все, о чем в книгах не пишут, — и укусила его за мочку уха.

Где-то неподалеку во все горло заорал петух. Брианна очнулась от легкой дремоты, мысленно выругав себя за то, что уснула. Она не сразу поняла, где находится, словно почему-то потеряла ориентацию, и чувствовала себя страшно уставшей от пережитых чувств и напряжения, и голова у нее кружилась и казалась пустой… и вообще Брианна словно плыла в паре футов над землей. И в то же время она хотела запомнить навсегда каждое мгновение прошедшей ночи.

Роджер притулился у ее бока и ощущал каждое ее движение. Он обнял ее и повернул к себе спиной, прижавшись животом к ее ягодицам. Потом отвел с лица девушки спутанные волосы и сказал: пуфф! — заставив Брианну рассмеяться.

Они трижды за ночь занимались любовью. Брианна чувствовала себя совершенно больной и в то же время бесконечно счастливой. Она тысячу раз воображала себе, как все это произойдет, — но ни разу в своих фантазиях не смогла угадать реальность. Никакое воображение не могло бы нарисовать все те пугающие ощущения, что сопровождали их первое соитие… да уж, не могла она представить, каково это: когда тебя берут вот так. овладевая не только телом, но и душой… все это лежало далеко за пределами телесного, и все это длилось и продолжалось… Нет, никто и никогда не описал бы словами всю силу и глубину такого события.

Предполагалось, что женщина должна быть всего лишь трепетным и безвольным объектом желания. Но вместо этого Брианна сама завладела Роджером, заставила его дрожать от страсти, и он держался изо всех сил, боясь причинить ей ненужную боль… а она была свободна, как никогда. Но в итоге он повел ее по дороге любви, зовя за собой, обучая, приказывая…

Она и не думала никогда, что можно испытать такую нежность, какую она испытала в тот момент, когда он кричал и содрогался в ее объятиях, прижимаясь к ней, вонзаясь в нее, и когда его сила внезапно иссякала, и он становился совершенно беспомощным и слабым.

— Извини меня, — тихонько сказал он ей в ухо.

— За что? — Брианна протянула руку назад, погладила его бедро. Теперь она могла делать это спокойно, свободно. Она могла трогать любую точку его тела, восхищаясь его кожей, запахом его тела.. Она с нетерпением ждала наступления дня, чтобы наконец увидеть Роджера обнаженным…

— За вот это, — он коротким жестом обвел темное пространство вокруг них, не слишком мягкую солому под ними… — Мне, конечно, следовало подождать. Я хотел, чтобы все это стало для тебя… красивым событием.

— Для меня это было просто прекрасное событие, — мягко ответила Брианна На его бедре она нащупала длинную выемку, где сходились две выпуклые мышцы.

Роджер немного жалобно рассмеялся.

— Мне хотелось, чтобы у тебя была настоящая брачная ночь. Мягкая кровать, чистые простыни… так было бы куда лучше, для первого раза.

— У меня были и мягкие кровати, и чистые простыни, — сказала Брианна. — Но у меня не было вот этого… — Она развернулась в объятиях Роджера и ее руки скользнули вниз, к той восхитительной массивной штуке между его бедрами, что умела так потрясающе меняться… На мгновение Роджер удивленно замер, потом расслабился и позволил рукам Брианны делать все, что угодно. — Лучше просто вообразить ничего не возможно, — добавила девушка и поцеловала Роджера.

Он поцеловал ее в ответ, медленно и лениво, исследуя ее губы и глубины ее рта. Потом тихонько застонал и протянул руку, чтобы отвести в сторону ее пальцы.

— О, боже мой, ты что, хочешь меня убить, Бри?

— Ой, извини, — встревоженно сказала она. — Я что, слишком сильно его сжала? Я не хотела сделать тебе больно.

Роджер рассмеялся в ответ на ее слова.

— Нет, не в этом дело. Но позволь этому бедняжке немного передохнуть, а? — И он снова повернул Брианну спиной к себе и уткнулся носом в ее плечо.

— Роджер?

— Мм-м?

— Думаю, я никогда в жизни не чувствовала себя такой счастливой.

— Вот как? Ну, тогда все в порядке, — сонным голосом пробормотал он.

— И даже если… если мы не вернемся назад, все равно, пока мы вместе — я ни о чем не пожалею.

— Мы вернемся. — Рука Роджера нежно легла на круглую грудь Брианны — так же нежно, как мягкая водоросль обвивается вокруг прибрежного камня. — Я ведь говорил тебе, есть и другой путь.

— В самом деле?

— Думаю, да. — И Роджер рассказал ей о мрачноватых заклинаниях, смеси тщательно выверенных нот и безумного бормотания… и о том, как он сам проходил сквозь круг стоячих камней на Крэйг-на-Дун. — В момент второй попытки я думал о тебе, — мягко пояснил Роджер и осторожно провел пальцем по лицу Брианны, в темноте на ощупь наслаждаясь ее чертами.

— И я выжил. И я очутился в нужном мне времени. Но тот бриллиант, который дала мне Фиона, превратился в пятно сажи в моем кармане, вот как.

— Так значит, это возможно… ну, каким-то образом направлять этот процесс? — В голосе Брианны прозвучала надежда, которую девушка оказалась не в силах скрыть.

— Да, возможно. — Роджер слегка замялся. — Я нашел… ну, полагаю, это нечто вроде стихотворения без рифмы, а может быть, это заклинание… в той тетради. — Роджер начал декламировать, и его руки как-то сами собой отпустили Брианну.

Я вздымаю руки к Северу — там дом моей силы,
И обращаюсь на Запад —Там спрятана суть моей души,
И на Юг —Там надежное убежище и друзья,
И на Восток —Ведь на востоке встает солнце.
Потом возлагаю я меч на алтарь, построенный мною.
И сажусь между трех огней.
Три точки определяют плоскость, и я укреплен.
Четыре точки — это короб с землей и я в его полноте.
Пять — число защиты; не позволь демонам причинить мне вред.
Мою левую руку защищает золото,
Оно удерживает силу солнца.
Мою правую руку защищает серебро,
Оно дарует царственную безмятежность луны.
Я начинаю.
Гранаты любовно обвивают мою шею.
Я буду верным и преданным.

Брианна села, обхватив руками колени. Довольно долго она молчала, но потом сказала наконец:

— Это чушь.

— Даже если безумие письменно засвидетельствовано, это не дает стопроцентной уверенности в том, что с данным человеком действительно что-то не в порядке, — сухо откликнулся Роджер. Он со стоном потянулся и тоже сел, скрестив ноги. — Думаю, это часть традиционного ритуала, дошедшего от древних кельтов. В тексте упоминаются стороны света; это те самые «четыре основные направления», которые мы то и дело встречаем в кельтских легендах и с помощью которых отыскивается путь домой. Что касается меча, алтаря и огней — ну, это прямая ведьмовщина.

— «Она ударила своего мужа ножом в сердце и положила его в огонь». — Брианна так же хорошо, как и Роджер, помнила вонь бензина и горящей плоти в каменном кругу на склоне Крэйг-на-Дун, и содрогнулась, хотя под навесом было вполне тепло.

— Надеюсь, нам не придется искать кого-нибудь, чтобы принести человеческое жертвоприношение, — сказал Роджер, пытаясь свести все к шутке. Но ему это не удалось, и он продолжил: — Однако тут еще говорится о металле и о драгоценностях… Бри, на тебе были какие-нибудь драгоценности, когда ты проходила сквозь камни?

Брианна кивнула.

— Твой браслет, — тихо сказала она. — И еще у меня в кармане было бабушкино жемчужное ожерелье. Но жемчужины ничуть не пострадали; они прекрасно вынесли переход.

— Жемчуг — это не драгоценные камни, — напомнил ей Роджер. — Это органическое вещество… как и сам человек. — Он потер ладонью лицо; предыдущий день был очень длинным, ночь — тоже, и у него начинала болеть голова. — Серебро и золото, вот в чем дело; у тебя был серебряный браслет, а оправа ожерелья — золотая. И… и твоя мать… она ведь тоже носила одновременно и золото, и серебро, правильно? Ее обручальные кольца.

— Ух… да. Но вот это — «три точки определяют плоскость, четыре точки» и так далее… «Пять — число защиты», — пробормотала Брианна себе под нос. — Что тут подразумевается? Что тебе необходимы драгоценные камни, чтобы сделать… сделать то, что она пыталась сделать? Они и есть «точки»?

— Возможно. Она начертила треугольники и пентаграммы, и добавила список разных драгоценных камней, и к каждому камню было пояснение — какими конкретно магическими свойствами он обладает. Она не разъяснила свои теории подробно, ей это было ни к чему, она ведь делала эти записи только для себя… но основное направление мысли то, что существуют некие «линии силы», она их называла «тайными линиями», и они скрываются в земле. В некоторых местах эти линии проходят очень близко друг к другу и образуют нечто вроде узлов; и если ты сумеешь найти такой узел, ты тем самым отыщешь место, в котором время по сути вообще отсутствует.

— Значит, если ты войдешь в такой узел, ты можешь и выйти из него… в любое время.

— Место то же самое, но время разное. И если ты веришь, что драгоценные камни обладают своей собственной силой, которая может слегка изменить течение линий…

— А камни действительно это могут?

— Кто его знает, — пожал плечами Роджер. — Но это единственный шанс, который у нас есть, разве не так?

— Да, верно, — согласилась Брианна после краткого молчания. — Но где бы мы смогли найти то, что нам нужно? — Она взмахнула рукой, показывая на город и порт. — Я что-то вообще не видела тут ничего похожего на драгоценности… и в Инвернессе тоже. Думаю, тебе придется отправиться за ними в какой-нибудь очень большой город… в Лондон, например, или в Бостон, или в Филадельфию. И кроме того — сколько у тебя денег, Роджер? Я перед отправлением сумела раздобыть двадцать фунтов, и они почти все пока что в целости, но вряд ли такой суммы будет достаточно, чтобы…

— В этом-то и дело, — перебил ее Роджер. — Я об этом думал, пока ты спала. Я знаю… ну, мне кажется, я знаю, где я мог бы раздобыть по крайней мере один камень. Но дело в том, что… — Он замялся, но тут же продолжил: — Мне придется уйти прямо сейчас, чтобы найти его. Тот человек, который им владеет, сейчас в Нью-Берне, но он здесь не задержится. Если ты дашь мне часть своих денег, я утром найму лодку и на следующий день доберусь до Нью-Берна. Думаю, тебе пока лучше остаться здесь. А потом…

— Я не останусь здесь!

— Почему бы и нет? — Роджер на ощупь нашел в темноте руку Брианны. — Я не хочу, чтобы ты ехала со мной. Точнее, я хочу, — поправился он, — только я думаю, для тебя лучше остаться, так будет безопаснее.

— Я не имела в виду, что хочу ехать с тобой; я говорю, что не останусь здесь, — повторила Брианна, цепляясь за руку Роджера. Она почти забыла об этом за ночь, но теперь сразу вспомнила, и волнение вновь охватило ее. — Роджер, я нашла его… я нашла Джейми Фрейзера!

— Фрейзера? Где? Здесь? — Роджер изумленно посмотрел в сторону таверны.

— Нет, он в Кросскрике, и я знаю, где он будет в понедельник! Я должна поехать, Роджер! Разве ты не понимаешь? Он так близко… а я так долго сюда добиралась… — Брианне внезапно захотелось расплакаться, совершенно по-детски… ведь она могла вот-вот снова увидеть свою маму…

— Да, понимаю, — сказал Роджер, но в его голосе слышалась легкая тревога. — Но разве ты не можешь подождать несколько дней? До Нью-Берна морем добираться всего день, или чуть больше, и столько же — обратно… и я думаю, что справлюсь там с делом тоже за день-два.

— Нет, — заявила Брианна. — Я не могу. Да тут еще и Лиззи…

— Кто такая Лиззи?

— Моя горничная… ты ее видел. Она хотела двинуть тебя бутылкой. — Брианна хихикнула при этом воспоминании. — Лиззи очень храбрая девочка.

— Да, не сомневаюсь, — немного сухо откликнулся Роджер. — Но разве это причина…

— Она нездорова, — перебила его Брианна. — Ты, похоже, не заметил, какая она бледная. Думаю, у нее малярия; у нее жуткие приступы лихорадки, то жар, то озноб, и это продолжается почти сутки или около того, а потом прекращается… ну, а через несколько дней все начинается сначала. Я должна как можно скорее показать ее маме. Я просто должна.

Брианна чувствовала, что Роджер внутренне сопротивляется, ищет возражения. Она потянулась к нему и погладила по щеке.

— Я должна это сделать, — мягко повторила девушка и поняла, что Роджер сдался.

— Ладно, хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я присоединюсь к вам так скоро, как только смогу. Но, прошу, сделай мне одно одолжение, а? Надень платье, черт тебя побери!

— Тебе не нравятся мои бриджи? — Брианна забулькала смехом, как газированная вода пузырьками, но тут же резко умолкла, словно ее поразила какая-та новая мысль. — Роджер, — осторожно спросила девушка, — а что ты вообще-то собираешься сделать… ты что, хочешь стащить тот камень?

— Да, — просто ответил Роджер.

Брианна молчала минуту-другую, водя большим пальцем по ладони Роджера.

— Не надо, — сказала она наконец едва слышно. — Не делай этого, Роджер.

— Если ты беспокоишься о человеке, который им владеет, то это напрасно, — Роджер обнял Брианну, желая успокоить ее. — Он и сам наверняка стащил его у кого-то, я в этом не сомневаюсь.

— Я не о нем тревожусь, дубина, а о тебе!

— Ну, со мной все будет в порядке, — заверил ее Роджер, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более беспечно.

— Роджер, в этом веке людей, попавшихся на воровстве, вешают!

— Я не собираюсь попадаться. — Роджер нашел руки девушки, сжал их в своих ладонях. — Ты и оглянуться не успеешь, как я вернусь.

— Но ты не…

— Все будет хорошо, — твердо сказал он. — Я же сказал, что позабочусь о тебе, так? И я это сделаю.

— Но…

Роджер наклонился к ней и заставил замолчать самым простым способом — поцеловав в губы. А потом медленно, очень медленно притянул ее руки к своим бедрам.

Брианна судорожно вздохнула, охваченная предвкушением.

— Мм? — промурлыкал Роджер, не отрываясь от ее губ, и, не дожидаясь ответа, опрокинул девушку на солому, лег на нее и коленями раздвинул ее ноги.

Она задохнулась и укусила его за плечо, когда он овладел ею, но он не издал ни звука, хотя укус был довольно сильным.

— Знаешь что? — сонным голосом сказал Роджер немного спустя. — Я думаю, я только что женился на своей шесть раз прабабушке. Впрочем, это всего лишь предположение.

— Ты… что сделал?

— Не беспокойся, это не настолько близкое родство, чтобы его можно было считать кровосмешением, — заверил Брианну Роджер.

— О, замечательно, — с изрядной долей сарказма в голосе ответила она. — А я уж совсем было испугалась. Вот только как это я могу оказаться твоей прапрабабушкой, объясни бога ради?

— Ну, я же сказал, это просто предположение. Но ведь дядей твоего отца был Дугал Маккензи, верно? А это именно он имел ребенка от Гейлис Дункан, так?

Вообще-то задуматься на эту тему Роджера заставил весьма несовершенный метод контрацепции, к которому он был вынужден прибегнуть, — но Роджер предпочел об этом не упоминать. Рубашка к этому моменту была уже насквозь мокрой… Рассмотрев все обстоятельства, Роджер предположил, что вполне допустимо то, что Дугал Маккензи не обладал высоким чувством ответственности, но это и к лучшему, потому что тогда и сам Роджер мог бы не появиться на свет.

— Ну, я не думаю, что это была только его вина, — голос Брианны звучал точно так же сонно, как голос Роджера. Похоже, рассвет уже близился; снаружи птицы начали время от времени подавать голоса, и воздух изменился, став свежее из-за ветерка, подувшего с залива. — И даже если Дугал мой пра-дядя и твой шесть раз прадедушка… нет, ты ошибаешься. Я могу быть разве что твоей шестиюродной сестрой, но никак не тетушкой.

— Нет, ты была бы права, если бы мы принадлежали к одному поколению, но это не так; тебе надо отсчитывать пять колен… ну, по крайней мере, по отцовской линии.

Брианна замолчала, пытаясь уложить все это в голове. Но вскоре сдалась и с тихим стоном перекатилась на другой бок, уютно уткнув попку в живот Роджера.

— Да пошло оно все к черту, — заявила девушка. — Раз уж ты уверен, что тут нет инцеста[12] — плевать!

Он обхватил ладонями ее грудь, но его сонный мозг вцепился в тему и не желал ее менять.

— Я вообще-то об этом и не думал, — немного удивленно заметил он. — Но ты понимаешь, что из этого следует? Выходит, я родственник твоего отца… и на деле, полагаю, он тут мой единственный живой родственник, кроме тебя! — Это открытие привело Роджера в сильное замешательство, он даже проснулся. Он давным-давно смирился с тем, что у него вообще нет близкой родни… и, хотя семижды пра-дядю вряд ли можно было счесть за таковую, все же…

— И вовсе нет, — пробормотала Брианна.

— Что-что?

— Он не единственный твой родственник. Есть еще и Дженни. И ее дети. И внуки. Моя тетя Дженни приходится тебе… хм, ну, может, ты и прав, в конце-то концов. Конечно, если она моя тетушка, она тогда твоя много раз пра-тетушка, и тогда, возможно, я прихожусь тебе… ох! — Голова Брианны перекатилась по плечу Роджера, ее волосы рассыпались по его груди. — Как они сказали, кем они тебе приходятся?

— Кто?

— Дженни и Иэн. — Брианна повела плечами, потянулась. — Когда ты приехал в Лаллиброх.

— Я там никогда не был. — Он немного повернулся, теснее прижимаясь к Брианне. Его рука легла теперь на изгиб ее талии, и он снова погрузился в дремоту, забыв об абстрактной путанице генеалогических исчислений и отдавшись сиюминутным ощущениям.

— Не был? Но тогда… — Голос Брианны замер. Окутанный туманом сна и счастливого утомления, Роджер не обратил на это внимания, лишь со сладостным стоном прижал к себе девушку. Но в следующее мгновение ее голос прорезал его уютную дрему, как горячий нож разрезает масло.

— Но тогда как ты узнал, где я? — спросила Брианна.

— Мм?

Она резко повернулась, оставив в его руках пустоту, и ее темные глаза приблизились к его лицу, подозрительно прищурившись, всматриваясь…

— Откуда ты узнал, где я нахожусь? — медленно повторила она, и каждое ее слово казалось осколком льда — Откуда ты узнал, что я поехала в колонии, в Новый Свет?

— А… я… да что с тобой? — Он слишком поздно осознал грозившую ему опасность.

— Ты никак не мог узнать, что я покинула Шотландию, — резко произнесла Брианна, — ты не мог этого узнать, если не побывал в Лаллиброхе, только они могли сказать тебе, что я уехала Но ты там не был.

— Я… — Роджер отчаянно искал объяснение — любое объяснение, только бы не говорить правду, все что угодно, кроме правды. И Брианна сразу же поняла это.

— Ты знал, — сказала она. Ее голос прозвучал едва слышно, почти как шепот, но для Роджера это было нечто вроде грома небесного. — Ты знал, ведь правда?

Теперь она уже сидела, нависая над Роджером, как одна из грозных, мстительных Эринний. — Ты видел ту чертову заметку об их смерти! Ты это уже знал, ты всегда это знал, признавайся!

— Нет, — промычал он, пытаясь собрать мечущиеся мысли. — То есть я хочу сказать, да, но…

— Как давно ты узнал об этом? Почему ты ничего не сказал мне?! — закричала Брианна Она вскочила и выдернула из-под Роджера свою одежду.

— Погоди, — умоляюще произнес он. — Бри… подожди, позволь мне объяснить…

— Ха, объяснить! Да уж, мне очень хочется услышать твои объяснения! — Брианна пылала яростью, но все-таки ненадолго замолчала, чтобы выслушать Роджера.

— Все так вышло… — Он тоже встал. — Я действительно нашел ту заметку. Прошлой весной. Но я… — Он глубоко вздохнул, в отчаянии пытаясь найти слова, которые заставили бы Брианну понять… — Я знал, что тебе это причинит огромную боль. Я не хотел показывать тебе ту статейку, потому что знал — ты ничего не сможешь сделать, изменить… потому что не было смысла разбивать тебе сердце из-за..

— Что ты хочешь сказать, как это я ничего не могла сделать? — Брианна одним рывком натянула через голову рубашку и уставилась на Роджера, сжав кулаки.

— Ты не в состоянии изменить ход событий, Бри! Ты что, сама этого не знаешь? Твои родители пытались это сделать… они ведь знали о Каллодене, и они сделали все, что только было в их силах, чтобы остановить Карла Стюарта… но у них ничего не вышло, разве не так? Они потерпели неудачу! Гейлис Дункан пыталась сделать Стюарта королем. И ей тоже ничего не удалось, она проиграла! Им всем не удалось изменить ход истории! — Роджер рискнул взять девушку за руку; Брианна стояла неподвижно, словно каменная статуя. — Бри, ты не можешь им помочь, — продолжил Роджер уже тише и немного спокойнее. — Это событие стало частью истории, они сами — часть истории… а ты не принадлежишь этому времени; ты не можешь изменить то, что должно случиться.

— Ты не знаешь этого наверняка. — Брианна все еще была сильно напряжена, однако Роджеру показалось, что он услышал в ее голосе легкое сомнение.

— Я знаю! — Он смахнул капельку пота, прокатившуюся по его виску. — Послушай… если бы я думал, что есть хотя бы малейший шанс… но — нет, я так не думаю. Я… о господи, Бри, мне невыносима мысль о том, что тебе больно!

Девушка продолжала стоять не шевелясь только тяжело дышала носом. Роджер подумал, что будь ее воля, из ее ноздрей вырывался бы не воздух, а огонь пополам с серой.

— Не твое дело — решать за меня, — процедила она наконец сквозь стиснутые зубы. — Неважно, что ты там думаешь. Но что куда более важно… Роджер, как ты вообще мог поступить подобным образом?

По тону Брианны нетрудно было понять, что она считает поступок Роджера самым подлым предательством.

— Черт побери! — взорвался Роджер. — Да я же просто боялся, что скажи я тебе об этом — и ты тут же сделаешь то, что ты, собственно, и сделала! Ты просто-напросто бросила меня! Ты постаралась улизнуть и пройти сквозь каменный круг без меня, в одиночку! А теперь, полюбуйся, к чему это привело — мы оба тут, в этом чертовом захолустье!

— Так ты пытаешься обвинить меня в том, что мы оба здесь очутились? И это после того, как я изо всех сил постаралась не допустить, чтобы ты, как последний идиот, бросился следом за мной!

Долгие месяцы тяжелого труда и страха, длинные дни, наполненные тревогой и бесплодными поисками дали себя знать, и Роджер окончательно разъярился.

— Это я идиот? И это благодарность за то, что я едва не погиб, пытаясь найти тебя? За то, что я рисковал своей долбаной жизнью, стараясь защитить тебя? — Он вскочил, путаясь ногами в соломе, намереваясь схватить Брианну, не зная, что он, собственно, собирается делать, — встряхнуть девушку как следует или повалить снова в соломенную кучу. Но ему не удалось сделать ни то, ни другое: сильный толчок кулаком в грудь опрокинул его, и он снова растянулся на их экзотическом ложе.

Брианна запрыгала на одной ноге, пытаясь натянуть бриджи и отчаянно ругаясь вполголоса.

— Ты… чертов… самонадеянный идиот… пошел ты куда подальше, Роджер! — Ей наконец удалось надеть штаны и она быстро наклонилась и схватила свои носки и башмаки. — Иди! — рявкнула она. — Отправляйся, черт бы тебя побрал! Иди, и пусть тебя повесят, если тебе того так хочется! А я намерена отыскать моих родителей! И я намерена их спасти, между прочим!

Она резко развернулась, спрыгнула с соломенной кучи и выскочила из-под навеса, прежде чем Роджер успел остановить ее. На мгновение она замерла снаружи, и ее силуэт обрисовался на бледном фоне светлеющего воздуха, пряди темных волос взлетели, поднятые порывом утреннего ветра, словно они были живыми, словно это были змеи на голове Медузы Горгоны…

— Я отправляюсь. Идешь ты со мной или нет, меня не интересует. Можешь вернуться в Шотландию… сам проходи через камни, меня это не касается! Но, видит бог, тебе меня не остановить!

И она исчезла.

Глаза Лиззи распахнулись во всю ширь, когда дверь от мощного толчка с грохотом шарахнула по стене. Девушка не спала — какой уж тут сон? — но лежала в постели с закрытыми глазами. Она испуганно выпуталась из одеяла и потянулась к трутнице.

— Мисс Бри, с вами все в порядке?

Суда по издаваемым Брианной звукам, порядком тут и не пахло. Брианна топала по комнате туда-сюда, шипя что-то сквозь зубы, как растревоженная змея, и время от времени задерживалась возле платяного шкафа, чтобы дать ему хорошего пинка. Потом последовали еще два тяжелых удара; в трепещущем свете еще не разгоревшейся толком свечи Лиззи увидела, что последние звуки издали ботинки Брианны, которые она швырнула в стену.

— С вами все в порядке? — робко повторила Лиззи.

— Все отлично! — рявкнула Брианна.

Из предутренних сумерек за окном раздался чей-то голос, проревевший:

— Брианна! Я пойду с тобой! Ты меня слышишь? Я пойду с тобой!

Хозяйка Лиззи не ответила, но быстро подошла к окну, схватилась за ставни и захлопнула их с таким грохотом, что по комнате прокатилось эхо. Потом она развернулась, как пантера, стремящаяся к ускользающей добыче, и шваркнула подсвечник об пол, погрузив помещение в удушающую тьму.

Лиззи попятилась к кровати и шлепнулась на нее; девушка лежала, замерев от ужаса, боясь пошевелиться или произнести хоть слово. Она слышала, как Брианна в молчаливом неистовстве срывала с себя одежду, продолжая шипеть, — шуршали бросаемые на пол предметы туалета, шлепали по деревянному полу босые ноги… Но сквозь этот шум Лиззи отлично слышала доносившиеся снаружи сдержанные ругательства… а потом все затихло.

За то недолгое время, что горела свеча, Лиззи успела увидеть лицо Брианны: оно было бледным, как бумага, и напряженным, а глаза на нем казались огромными черными дырами. Да, вежливая, добрая хозяйка Лиззи исчезла, как унесенный ветром дым, а на ее месте возникла вдруг самая настоящая демоница, deamhan[13]. Лиззи была городской девушкой, и родилась она через много лет после битвы при Каллодене. Ей никогда не приходилось видеть бешеных горцев из маленьких долин, или шотландцев, охваченных кровавой яростью… но она не раз слышала старые истории, и знала, что в них рассказывается чистая правда. Человек, который выглядит так, как выглядела Брианна, способен абсолютно на все.

Лиззи постаралась дышать как можно ровнее, чтобы можно было подумать, будто она спит, — но воздух вырывался из ее рта рывками, шумно. Брианна, впрочем, вроде бы не обращала на горничную ни малейшего внимания; она продолжала мерить комнату быстрыми твердыми шагами; она налила воду из кувшина в таз, ополоснула лицо, потом скользнула в постель, накрылась простыней и замерла, неподвижная, как доска.

Собрав в кулак все свое мужество, Лиззи осторожно повернулась лицом к хозяйке.

— Мисс Бри… вы… вы в порядке, a bann-sielbheadait?[14] — спросила она так тихо, что хозяйка вполне могла бы сделать вид, что ничего не слышала, если бы сочла это нужным.

Мгновение-другое маленькой девушке казалось, что Брианна решила не обращать на нее внимания. Но потом она услышала:

— Да. Спи.

Голос Брианны прозвучал ровно, он был полностью лишен какого-либо выражения, он вообще не был похож на голос Брианны.

Разумеется, уснуть Лиззи не смогла. Никакое тело не в состоянии впасть в забытье, если рядом лежит некто, способный вдруг превратиться в бешеную фурию. Глаза Лиззи уже снова привыкли к полутьме, но девушка боялась всматриваться в хозяйку — а вдруг рыжие волосы, разметавшиеся рядом с ней по подушке, уже превратились в конскую гриву? А вдруг тонкое красивое лицо уже стало злобной лошадиной мордой с огромными зубами, готовыми тяпнуть несчастную Лиззи?

Лишь некоторое время спустя Лиззи ощутила и осознала, что ее хозяйка дрожит всем телом. Нет, она не плакала; Лиззи не слышала ни звука… но содрогалась она так сильно, что постельное белье громко шуршало.

«Дура, — выругала себя Лиззи. — Дура! Это ведь твоя хозяйка и твоя подруга, и она лежит рядом, и с ней случилось что-то ужасное… а ты выдумываешь всякую чушь и трясешься от страха!»

Поддавшись порыву, она повернулась и придвинулась к Брианне, нашла под простыней ее руку.

— Бри, — мягко сказала маленькая девушка, — может, я могу что-нибудь для тебя сделать, а?

Пальцы Брианны на мгновение крепко сжали руку Лиззи и тут же отпустили.

— Нет, — очень тихо ответила Брианна. — Нет, ничего. Спи, Лиззи, все будет хорошо, просто отлично.

Лиззи сильно усомнилась в том, что их ждет безоблачное будущее, но больше не сказала ни слова; однако она немного успокоилась и задышала куда ровнее. Прошло довольно много времени, но наконец Лиззи почувствовала, что Брианна заснула — ее тело чуть заметно вздрогнуло, а потом расслабилось. Но сама Лиззи уснуть не могла; на нее снова напала лихорадка, к тому же она была слишком сильно встревожена и насторожена. Стеганое одеяло, которым она укрывалась, было влажным и ужасно тяжелым, оно давило ей на грудь… а поскольку ставни окна были закрыты, воздух в крошечной комнате скоро сгустился и стал похожим на горячую черную патоку.

В конце концов, не в силах больше выдерживать эту жару, Лиззи осторожно выбралась из кровати. Настороженно прислушиваясь, не раздастся ли со стороны кровати хоть какой-нибудь звук, маленькая девушка подкралась к окну и осторожно открыла ставни.

Снаружи воздух был тоже горячим и влажным, но он хотя бы не был неподвижным; уже начал задувать легкий утренний ветерок, несший на сушу морскую свежесть. Было еще довольно темно, однако небо понемногу светлело; Лиззи без труда рассмотрела внизу светлую ленту дороги, пока еще, к счастью, совершенно безлюдной.

Не зная, что ей теперь делать, Лиззи занялась тем, чем она всегда занималась в моменты смущения или тревоги: принялась наводить порядок. Двигаясь как можно более тихо, она собрала одежду, которую Брианна срывала с себя и расшвыривала по комнате.

Одежда была просто в ужасном состоянии — покрыта пятнами зелени, грязью, к ней прилипло множество соломинок… это нетрудно было рассмотреть даже в том тусклом свете, что сочился сквозь открытое окно. Чем это Брианна занималась ночью, каталась по земле? И в то же мгновение, когда эта мысль родилась в голове Лиззи, перед девушкой как наяву вспыхнула страшная картина: она увидела свою хозяйку так отчетливо, что ее пробрало холодом, — Брианна распласталась на земле, отчаянно цепляясь за траву, пытаясь отбиться от жуткого черного дьявола, тащившего ее куда-то…

Да, хозяйка Лиззи была крупной женщиной, но этот ее знакомый Маккензи был куда выше нее ростом, и вообще явно отличался жестокостью… он вполне мог… Лиззи внезапно остановилась и постаралась отогнать от себя дурные мысли и умерить воображение. Но ей это не удалось; в ее уме события продолжали развиваться…

С большой неохотой Лиззи поднесла рубашку к носу и понюхала. Ну конечно, так оно и есть… от ткани исходил сильный мужской запах, пронзительный, резкий… как вонь старого козла. У Лиззи вызвала сильнейший приступ тошноты одна только мысль о том, что это злобное существо прижимало свое тело к телу Брианны, терлось об нее, оставляя свой запах, словно пес, метящий свою территорию…

Дрожа с головы до ног, Лиззи схватила бриджи и носки Брианны и бросила все рядом с большой лоханью. Она должна отстирать все это, смыть с каждой вещи малейшее напоминание о Маккензи, вместе с грязью и пятнами зелени. А если одежда будет еще слишком влажной к тому времени, когда ее хозяйка проснется… ну, может, это и к лучшему.

У Лиззи имелся в запасе горшочек мягкого желтого мыла, которое хозяйка выдала ей для стирки; уж Лиззи постарается использовать мыло по назначению. Она окунула бриджи в воду, влила в лохань горсточку мыла и с жаром взялась за работу, снова и снова тиская ткань.

Квадрат окна все светлел и светлел. Лиззи осторожно, через плечо, оглянулась на лежавшую в постели хозяйку, но Брианна дышала ровно и глубоко; отлично, она еще не скоро проснется. Маленькая девушка снова повернулась к лохани — и застыла, охваченная холодом, куда более страшным, нежели озноб терзавшей ее лихорадки. Мягкий слой мыльной пены, покрывавшей ее руки, был темным, и тонкие черные нити колыхались в воде, как струйки чернил, выпущенных каракатицей. Лиззи не хотела на это смотреть, но было слишком поздно делать вид, что она ничего не заметила. Маленькая девушка осторожно перевернула влажную ткань, и вот тут-то оно и обнаружилось: большое темное пятно, как раз на грубых швах между штанинами…

Лучи восходящего солнца, мрачного красноватого оттенка, неторопливо залили подернутое дымкой небо, просочились в комнату, коснулись воды в лохани, окрасив и ее, и всю комнату, и весь мир, бешено завертевшийся вокруг маленькой Лиззи, в цвет свежей крови…

Глава 41
Конец пути

Брианне ужасно хотелось закричать во все горло. Но вместо этого она погладила Лиззи по плечу и мягко сказала: — Да не тревожься ты, все будет в порядке. Мистер Вайорст сказал, он нас подождет. Как только ты почувствуешь себя немного лучше, мы отправимся. Ну, а пока нечего тебе хлопотать из-за всякой ерунды, лучше отдохни немного.

Лиззи кивнула, но не произнесла в ответ ни слова; ее зубы были слишком крепко сжаты, она тряслась, несмотря на три одеяла, наброшенные на нее, и горячий кирпич, приложенный к ногам.

— Я сейчас пойду и приготовлю твое питье, малышка. Лежи спокойно, отдыхай, — повторила Брианна и, еще раз погладив маленькую девушку, встала и вышла из комнаты.

Конечно, Лиззи была не виновата, что так случилось, думала Брианна, но вряд ли девочка могла выбрать более неподходящий момент для нового приступа лихорадки. Брианна спала допоздна, но ее сон был тревожным после ужасного скандала с Роджером, — а когда проснулась, то обнаружила, что вся ее одежда выстирана и развешена для просушки, ботинки вычищены, носки аккуратно сложены, пол в комнате подметен, все вещи аккуратно лежат на своих местах… а Лиззи лежит на полу у холодного очага бесчувственной грудой.

Уже в тысячный, наверное, раз Брианна подсчитала дни. Восемь дней до понедельника. Если приступ у Лиззи будет проходить так же, как в предыдущие разы, то она, пожалуй, сможет отправиться в путь уже послезавтра. Шесть дней. А если верить младшему Смутсу и Гансу Вайорсту, в это время года путешествие вверх по реке до нужного им места занимает пять-шесть дней.

Она не могла упустить Джейми Фрейзера, просто не могла! Она должна была добраться до Кросскрика к понедельнику, пусть бы даже весь ад обрушился на реку, пусть бы ее воды поднялись до небес… Кто знает, вдруг путешествие по реке затянется на более долгое время, вдруг Фрейзер сразу же уедет из города? Брианне следовало подготовиться, чтобы в случае чего в любую минуту тронуться в путь.

Жгучее желание двигаться, ехать куда-то было настолько сильным, что причиняло боль, заглушавшее все другие чувства, другую боль, таившуюся в ее теле… и даже заставляло забыть о страданиях, причиненных предательством Роджера… но тут уж она ничего не могла поделать. Ей было не справиться с собой — но и с места тронуться она не могла, пока малышке Лиззи не станет лучше.

Таверна была набита битком; в течение дня в порт вошли два новых корабля, и сейчас, к вечеру, все скамьи были заняты моряками. За одним из угловых столов шумная компания играла в карты. Брианна прошла сквозь сизые облака табачного дыма, не обращая внимания на свист и сквернословие. Роджер хотел, чтобы она переоделась в платье, вот как? Да пошел он к черту! Как раз бриджи-то и заставляли мужчин держаться на безопасной дистанции от нее, но Лиззи их постирала, и они пока еще были слишком влажными, чтобы их можно было надеть.

Один из мужчин потянулся было к заду Брианны, с явным намерением ущипнуть девушку, и она окатила его таким яростным взглядом, что это было похоже на удар кулаком в лоб. Моряк замер с вытянутой рукой, а Брианна проскользнула мимо него и направилась к двери, за которой начинался ведущий в кухню короткий коридор.

На обратном пути, когда Брианна уже несла в руках кувшин с горячим отваром кошачьей мяты, обернутый в кусок плотной ткани, она нарочно сделала круг по пивному залу, чтобы не проходить во второй раз мимо нахала. Если бы он прикоснулся к ней, Брианна вполне могла бы вылить ему в промежность кипящий травяной чай. И хотя, возможно, тот тип ничего другого и не заслуживал, все же Брианна предпочла сдержать собственные бурлящие чувства, а заодно сберечь напиток, в котором так отчаянно нуждалась Лиззи.

Брианна осторожно повернула в сторону, протиснувшись между шумными картежниками и стеной. На столе сверкало множество рассыпанных в беспорядке монет и прочих ценных ставок: тут были серебряные, позолоченные и оловянные пуговицы, табакерка, серебряный перочинный нож и исписанные клочки бумаги — векселя, предположила Брианна, или их эквивалент, имеющий хождение в восемнадцатом веке. Один из игроков повернулся, и через его плечо Брианна уловила блеск настоящего золота.

Она всмотрелась, отвернулась, потом снова уставилась на стол, пораженная. Это было кольцо, простая золотая лента, но немного шире, чем обычно бывают такие кольца. Но не только золото само по себе привлекло ее взгляд. Кольцо находилось не более чем в футе от Брианны, и хотя вообще в зале таверны было не слишком светло, тем не менее свеча, стоявшая на столе игроков, бросала достаточно света, чтобы можно было заметить: на внутренней стороне кольца была вырезана какая-то надпись.

Брианна коснулась плеча человека, перед которым лежало кольцо, заставив того обернуться. Он нахмурился, но складка на его лбу сразу же разгладилась, когда он увидел, кто именно отвлек его от игры.

— Ах, милая девушка, вы, наверное, пришли, чтобы принести мне удачу? — Это был крупный мужчина, с мощным скелетом, интересным лицом; у него был широкий рот и сломанный нос, а также пара светло-зеленых глаз, которые окинули Брианну быстрым одобрительным взглядом.

Брианна заставила себя улыбнуться игроку.

— Надеюсь, что так, — сказала она. — Можно мне потереть ваше кольцо, на счастье? — И, не дожидаясь разрешения, она схватила кольцо со стола и быстро потерла его о свой рукав. Потом, подняв его перед собой и как бы восхищаясь золотым блеском, Брианна без труда прочитала надпись внутри: «От Ф. — К., с любовью. Навеки».

Рука Брианны слегка дрожала, когда она возвращала кольцо.

— Оно очень красивое, — сказала девушка. — Где это вы такое раздобыли? — Мужчина посмотрел на нее с некоторым удивлением, и она поспешила добавить: — Для вас оно слишком маленькое… ваша жена не рассердится, если вы его потеряете?

Откуда? Откуда он взял это кольцо? — бешено стучало в голове Брианны. — Как оно попало к нему? И что случилось с моей матерью ?

Губы мужчины изогнулись в обаятельной улыбке.

— Даже если бы у меня была жена, прелесть моя, я бы тут же забыл о ней ради вас. — Он уже куда более внимательно всмотрелся в Брианну, приспустив ресницы, чтобы скрыть выражение своих глаз. А потом приглашающим жестом коснулся талии девушки. — Я сейчас занят, чаровница, но позже… а?

Кувшин даже сквозь ткань обжигал руки Брианны, но пальцы девушки оставались холодными. А ее сердце от ужаса словно превратилось в кусок льда.

— Завтра, — сказала она. — Но только днем.

Он удивленно глянул на нее, потом откинул голову назад и расхохотался.

— О, куколка, я совсем не из тех, кому обязательно нужна темнота, но женщины, кажется, все-таки предпочитают именно ее, — и его пальцы игриво пробежались по предплечью Брианны; волоски на руке девушки встали дыбом от этого прикосновения. — Но если тебе так хочется — тогда днем. Приходи на мой корабль… он стоит возле военно-морской верфи, «Глориана».

— Боже милостивый, да когда же ты в последний раз кушала? — Мисс Вайорст с добродушным недоумением уставилась на пустую миску Брианны. Она была примерно того же возраста, что и Брианна, но выглядела совершенно иначе; ширококостная благодушная датчанка обладала манерами доброй матушки, из-за чего казалась намного старше.

— Позавчера, пожалуй, — ответила Брианна, с благодарностью принимая вторую порцию мясной похлебки с клецками и еще один толстый ломоть соленого бездрожжевого хлеба, намазанный свежим белым маслом. — Ох, спасибо! — Еда как будто заполнила мучительную пустоту внутри, и в животе образовался маленький теплый очажок.

Лихорадка у Лиззи возобновилась уже на второй день путешествия вверх по реке. На этот раз приступ оказался куда более длительным и жестоким, и Брианна уже начала всерьез опасаться того, что маленькая девушка может умереть прямо посреди, реки Кейпфир.

Брианна сидела рядом с больной день и ночь, в то время как Вайорс и его напарник гребли, как сумасшедшие, — и Брианна ничего не могла сделать, она только время от времени смачивала прохладной водой пылающий лоб Лиззи да старалась потеплее укутать малышку во все одеяла и пальто, что были у нее под рукой. И постоянно молилась о том, чтобы Лиззи продолжала дышать, продолжала жить…

— Если я умру, ты напишешь моему отцу об этом? — прошептала Лиззи в ухо наклонившейся к ней Брианны, когда над рекой повисли сумерки.

— Напишу, только ты не умрешь, так что нечего и думать об этом, — твердо ответила Брианна. Ей удалось развеселить больную; хрупкое тело Лиззи дрогнуло от смеха, потому что Брианна произнесла свою фразу с подчеркнутым шотландским акцентом. Тонкая, худенькая рука протянулась к руке Брианны и едва ощутимо сжала ее.

Вайорст, встревоженный состоянием Лиззи, привез их в дом, где он жил со своей сестрой, — немного ниже по реке, чем Кросскрик, — и, завернув Лиззи в одеяло, сам вынес ее из лодки на берег и по пыльной дороге дотащил до маленького сборного коттеджа. Девушка обладала крепким характером, и это помогало ей бороться с болезнью, но Брианна думала, что слишком хрупкое тело может и не откликнуться на приказы разума.

Она разрезала пополам запеченное в тесте яблоко и неторопливо съела его, наслаждаясь горячим душистым соком и сладковатым вкусом хрустящей корочки. Да, она была жутко грязной, измученной путешествием и истощенной, ее одежда превратилась, по сути говоря, в настоящие лохмотья, каждая косточка, каждая мышца ее тела болели, — но она это сделала! Они с Лиззи добрались до Кросскрика, и завтра будет понедельник. И где-то совсем недалеко от нее находится Джейми Фрейзер — и, если будет на то Божья воля, Клэр окажется в городе вместе с ним.

Брианна пощупала штанину своих бриджей — в том месте, где с внутренней стороны был вшит потайной карманчик. Конечно, он был на месте, ее маленький талисман, и Брианна ощутила нечто круглое, твердое…

Ее мама пока что жива. А все остальное просто не имело значения.

Покончив с едой, Брианна отправилась в очередной раз проведать маленькую Лиззи. Ханнеке Вайорст сидела возле кровати и штопала чулок. Она кивнула Брианне и широко улыбнулась.

— Малышке лучше.

При взгляде на очень бледное лицо спящей девушки Брианна не сказала бы, что Лиззи и в самом деле чувствует себя хорошо. Однако лихорадка отступила; Брианна приложила ладонь ко лбу девушки — он был прохладным и слегка влажным. Наполовину опустошенная миска, стоявшая на столе рядом с кроватью, красноречиво свидетельствовала о том, что Лиззи даже смогла проглотить немного бульона.

— Ты тоже отдохнешь, а? — сказала Ханнеке, привстав с табурета и показывая на низенькую выдвижную кровать, уже застланную и ожидавшую Брианну.

Брианна бросила тоскливый взгляд на чистые простыни и пухлую подушку, но отрицательно качнула головой.

— Не сейчас, спасибо. Но если бы ты позволила мне попользоваться вашим мулом, я была бы тебе очень благодарна.

Теперь уже не было вопроса о том, где в данный момент находится Джейми Фрейзер. Вайорст объяснил Брианне, что поместье Речная Излучина находится на весьма приличном расстоянии от города; Фрейзер мог быть сейчас там, или же он мог, удобства ради, приехать в Кросскрик заранее и остановиться в какой-нибудь гостинице. Брианна не могла оставить Лиззи одну на такое долгое время, чтобы добраться аж до самой Речной Излучины, но она вполне могла съездить в город и разузнать, где находится здание суда, в котором завтра утром должно было состояться рассмотрение дела. Брианна вовсе не желала упустить шанс найти своего отца просто из-за того, что опоздала бы к началу заседания, запутавшись в незнакомых улицах.

Мул оказался крупным и пожилым, но ничего не имел против того, чтобы прогуляться вдоль реки по дороге, ведущей к городу.

Пожалуй, он шагал даже медленнее, чем могла бы идти Брианна, отправься она пешком, но это было неважно, она ведь сейчас никуда не спешила.

Несмотря на усталость, Брианна почувствовала себя лучше, отправившись в путь, — ее избитое, напряженное тело расслабилось, отдавшись неторопливому ритму шагов старого мула День стоял жаркий и душный, но небо над головой Брианны сияло чистой голубизной, а вдоль дороги стояли огромные вязы и гикори, и их пышные ветви давали прохладную тень.

Поскольку мысли Брианны вертелись то вокруг болезни малышки Лиззи, то вокруг собственных мучительных воспоминаний, первую половину пути девушка почти ничего не замечала вокруг себя, и лишь потом обнаружила, что местность изменилась. Это было похоже на то, как если бы она во сне перенеслась вдруг в какой-то неведомый край, а потом проснулась и увидела… Брианна решительно отбросила все тревожные мысли, сказав себе, что на ближайшие несколько дней обо всем это следует просто забыть. Она должна была найти Джейми Фрейзера.

Песчаные дороги, сосновые леса и болотистые низины побережья исчезли, сменившись зарослями густого зеленого кустарника, высокими деревьями с толстыми стволами и раскидистыми кронами и мягкой оранжевой пылью на дороге, — и эта красновато-оранжевая земля казалась почти черной у обочин, там, где начинался слой палой листвы, удерживающий влагу.

Пронзительные крики чаек и крачек затихли, теперь из ветвей наверху доносилось приглушенное бормотание соек, да откуда-то издали, из глубины леса, слышался жалобный переливчатый голос козодоя.

Как же все это произойдет, гадала Брианна, как? Она уже сотни раз пыталась представить себе эту сцену… и каждый раз у нее получалось по-разному: что скажет она, что скажет он… да будет ли он рад увидеть ее? Она очень надеялась, что Джейми Фрейзер обрадуется… но все равно он был для нее совершенно незнакомым человеком. Не исключено, что он окажется вовсе не похож на того человека, которого нарисовало ее воображение. С некоторым усилием Брианна вызвала в памяти голос Лири, злобно шипевший: «Лжец и обманщик…» Но ее мать была о нем другого мнения.

— Да пошло оно все к черту, разберусь после, — пробормотала Брианна себе под нос. Она должна просто добраться до Кросскрика, вот и все; а город уже явно был близко. Дома вдоль дороги стояли теперь куда чаще, грязный проселок расширился и вот уже превратился в мощеную городскую улицу… вдоль нее высились большие дома и лавки. И люди вокруг появились, но, поскольку сейчас была самая жаркая часть дня, все, кто только мог, оставались в помещениях, скрываясь от палящих лучей солнца.

Дорога повернула, следуя изгибу реки. На небольшом мысу, в отдалении от домов, Брианна увидела лесопилку, и рядом с ней таверну. Девушка решила, что она зайдет туда и расспросит, как добраться до здания суда. Да к тому же в такую жару не лишним будет и выпить хотя бы воды.

Она похлопала себя по карману пальто, чтобы удостовериться, что какие-то деньги у нее имеются. Но вместо монет ощутила колючую выпуклость скорлупы конского ореха… и отдернула руку, словно обжегшись.

Брианна вновь ощутила пугающую пустоту внутри, несмотря на то, что она недавно поела. Крепко сжав губы, она дернула поводья и завела мула под навес рядом с таверной.

Зал был пуст, кроме хозяина там никого не было; он уныло сидел на высоком табурете, как курица на насесте. Заслышав шаги Брианны, он встал, и, удивленно хихикнув, как и все, кто впервые видел девушку в бриджах, налил ей пива и любезно объяснил, как добраться до того места, где находится судебное помещение.

— Спасибо. — Брианна вытерла вспотевший лоб рукавом пальто. В таверне было почти так же жарко, как снаружи.

— Так вы приехали на суд? — поинтересовался хозяин таверны, продолжая удивленно рассматривать Брианну.

— Да… ну, не совсем так. А кого будут судить? — спросила она, только теперь сообразив, что не имеет об этом ни малейшего понятия.

— О, это Фергюс Фрейзер! — сообщил хозяин заведения таким тоном, как будто ничуть не сомневался в том, что всем и каждому отлично известно, кто таков этот самый Фергюс Фрейзер. — Его обвиняют в нападении на офицера королевской армии. Ну, я-то думаю, его оправдают, — уверенно продолжил владелец таверны. — Джейми Фрейзер приехал из своих гор, чтобы защищать его.

Брианна поперхнулась пивом.

— Вы знакомы с Джейми Фрейзером? — задохнувшись, спросила она, смахивая с рукава пивную пену.

Брови хозяина заведения взлетели вверх.

— Конечно… погодите минутку-другую, и вы тоже с ним познакомитесь. — Он кивнул в сторону большой кружки с пивом, стоявшей на соседнем столике. Брианна до этой минуты и не заметила ее. — Он вышел на двор, как раз перед тем, как вы пришли. Он… эй! — Хозяин с испуганным криком отшатнулся назад, потому что Брианна уронила собственную кружку на пол и вылетела за дверь, как черт из церкви.

После полумрака пивного зала свет на улице показался ей ослепительным. Брианна моргнула, ее глаза наполнились слезами, солнечные лучи пробивались даже сквозь сомкнутые ресницы… А потом она уловила какое-то движение под деревьями…

Он стоял в тени кленов, вполоборота к ней, наклонив голову и сосредоточившись на своем занятии. Высокий мужчина, длинноногий, худощавый и с красивой фигурой… с широкими плечами, обтянутыми белой рубахой. На нем был поблекший килт в зелено-коричневую клетку, и мужчина аккуратно приподнял его перед, поливая струей корни дерева.

Закончив, он опустил подол килта и повернулся в сторону таверны. В этот момент он заметил Брианну, таращившуюся на него, и слегка напрягся, чуть заметно согнув руки. Но в следующую секунду он разобрался, что под мужской одеждой скрывается женщина, и выражение настороженного подозрения сразу сменилось выражением веселого удивления и недоумения.

Да, стоило только Брианне бросить на него один-единственный взгляд, как все ее сомнения растаяли. Она одновременно и была поражена, и ничуть не удивилась; он, правда, был не совсем таким, каким она его себе представляла, он вовсе не выглядел гигантом, а был обычного человеческого роста, но… но его лицо, все его черты были ее собственными чертами; длинный прямой нос и упрямый подбородок, и слегка раскосые кошачьи глаза, сидящие над твердо очерченными сильными скулами…

Он вышел из-под клена, и солнечные лучи упали на его волосы, заставив их вспыхнуть огненной искрящейся медью. Почти не осознавая этого, Брианна подняла руку и отвела со лба упавшую прядь, уголком глаза заметив вспышку такой же красно-золотой искры.

— Что ты тут ищешь, девушка? — спросил он довольно резко, но не сердито. Его голос оказался ниже и глубже, чем она себе представляла; горный шотландский акцент звучал слабо, но вполне отчетливо.

— Тебя, — брякнула она, не раздумывая. Ей казалось, что ее сердце застряло у нее в горле, не давая дышать; ей приходилось проталкивать слова мимо его колотящейся массы…

Он подошел уже достаточно близко, чтобы Брианна могла уловить исходящие от него слабые запахи: пот, только что распиленное дерево… на складках его закатанных рукавов Брианна заметила золотистые свежие опилки. Глаза Фрейзера сузились, он недоуменно осмотрел девушку с головы до ног, изучая ее одежду. Одна из рыжих бровей приподнялась, он покачал головой.

— Извини, малышка, — сказал он с легкой полуулыбкой, — я человек женатый.

Он хотел было уже пройти мимо нее, и она сдавленно вскрикнула, протянув руку, чтобы остановить его, но не решившись дотронуться до его рукава. Он остановился и присмотрелся к ней более внимательно.

— Нет, я же сказал тебе; у меня дома жена, а дом не так уж далеко отсюда, — сказал он, явно желая проявить максимум вежливости. — Но… — Он замолчал, рассматривая ее сильно потрепанный костюм, дырку на рукаве пальто и обтрепанные концы шейного платка. — Ох… — произнес он изменившимся тоном и потянулся к кожаному кошельку, висевшему на его поясе. — Ты, похоже, просто помираешь с голоду, девочка? У меня есть деньги, если хочешь перекусить…

Брианна едва дышала. Его глаза были темно-голубыми, добрыми… Она остановила взгляд на расстегнутом вороте его рубашки, сквозь который виднелись курчавые волосы, выгоревшие на солнце и казавшиеся почти белыми на фоне сильно загоревшей кожи.

— Вы… ты — Джейми Фрейзер, ведь правда?

Он глянул ей в глаза — внимательно, твердо.

— Да, это я. — На его лице снова появилось выражение настороженности; глаза сузились, он быстро оглянулся по сторонам, посмотрел на дверь таверны… однако не заметил никакого движения вокруг. Он шагнул ближе к Брианне.

— Почему ты спрашиваешь? — тихо произнес он. — У тебя есть для меня какая-то записка, девочка?

Брианне вдруг дико захотелось рассмеяться, но у нее перехватило горло. Записка? От кого?

— Меня зовут Брианна, — сказала она. Джейми Фрейзер нахмурился, в его глазах что-то мелькнуло. Он знал это имя! Он его слышал, для него оно что-то значило! Девушка нервно, тяжело сглотнула, чувствуя, как к ее щекам приливает жар, словно она наклонилась над горящей свечой… — Я твоя дочь! — выговорила она наконец, и собственный голос показался ей незнакомым. — Брианна.

Фрейзер продолжал стоять как вкопанный, выражение его лица не изменилось ни на йоту. Но можно было не сомневаться, что он прекрасно расслышал сказанное; он сначала медленно побледнел, а потом бледность так же медленно сменилась болезненной алой краской, залившей кожу мужчины от выреза рубашки до линии рыжих волос… и это было похоже на степной пожар, и это было похоже на то, что происходило с самой Брианной…

При виде этой картины Брианну охватила бурная радость, пронесшаяся по всему ее телу, и кровь стремглав понеслась по ее венам, подтверждая их родство… Интересно, внезапно подумала она, смущается ли Фрейзер от того, что способен так отчаянно краснеть? И не потому ли он научился сохранять полную неподвижность лица (точно так же, как научилась этому и сама Брианна), чтобы по возможности скрыть бешеный ток крови?

Мышцы ее собственного лица были напряжены до боли, но она все же сумела улыбнуться.

Джейми Фрейзер моргнул, и наконец-то его взгляд оторвался от лица Брианны и медленно скользнул вниз по ее телу, и — с некоторым ужасом — Фрейзер оценил вдруг рост девушки.

— Господи боже мой, — прохрипел он, — да ты здоровенная!

Кровь едва успела отхлынуть от щек Брианны, как тут же вернулась — на этот раз от злости.

— Интересно, а кто в этом виноват, как ты думаешь? — рявкнула она. Она выпрямилась и расправила плечи, уставившись на Фрейзера. Стоя так близко от него, да еще перестав сутулиться, Брианна могла смотреть прямо ему в глаза, не задирая головы, — что она и сделала.

Он отпрянул, и наконец-то его лицо изменилось, маска от изумления слетела и разбилась на мелкие кусочки. Он сразу стал выглядеть намного моложе; теперь в его глазах светились и потрясение, и недоумение, и почти болезненная радость.

— О, нет, девочка! — воскликнул он. — Я ничего же такого не имел в виду, поверь! Просто… — Он замолчал, восторженно глядя на нее. Его рука поднялась, как бы против его собственного желания, и очертила в воздухе линию ее щеки, подбородка , шеи, плеча… но он, похоже, побоялся дотронуться до дочери. — Так это правда? — прошептал Джейми Фрейзер. — Это действительно ты, Брианна? — Он произнес ее имя на горский лад — Бри-инах — и девушка вздрогнула при этом звуке.

— Да, это я, — хрипло, с придыханием ответила она И попыталась еще раз улыбнуться. — А что, сам не видишь?

Рот у Джейми Фрейзера был широкий, с полными губами, но не такой, как у Брианны . — он был шире, резче очерчен, и казалось, что в уголках этих губ постоянно таится улыбка, даже когда Фрейзер совершенно спокоен, и теперь эти губы шевельнулись, словно не зная, какое выражение им принять.

— Да, — сказал наконец мужчина. — Да, вижу.

Он наконец коснулся Брианны, и его пальцы осторожно пробежались по ее лицу, отвели прядь рыжих волос за ухо, нежно погладили подбородок.

Брианна снова вздрогнула, хотя его пальцы были теплыми и осторожными; по правде говоря, она даже ощутила щекой жар его ладони…

— Я как-то и не задумывался о том, что ты уже выросла, — сказал он, неохотно отведя руку. — Я видел твои изображения, но… ну, как-то я все еще представлял тебя маленькой девочкой… моим маленьким ребенком. Я просто не ожидал… — Его голос затих, но Фрейзер продолжал смотреть на нее голубыми глазами, так похожими на глаза Брианны — темно-голубыми, с густыми ресницами… восторженно расширившимися.

— Изображения, — повторила она, задыхаясь от счастья. — Фотографии? Ты видел мои фотографии? Мама тебя нашла, правда? Когда ты сказал, что у тебя дома жена…

— Это Клэр, — перебил ее он. Широкий рот наконец-то разобрался в чувствах и пришел к окончательному решению, расплывшись в улыбке и заставив глаза вспыхнуть, как солнечные лучи, танцевавшие в зеленой листве. Джейми схватил Брианну и так крепко ее стиснул, что она даже испугалась. — Так ты ее еще не видела? Господи, да она с ума сойдет от радости!

Эти слова доконали Брианну. Ее лицо скривилось, и слезы, которые она сдерживала уже так много дней, хлынули по щекам настоящим дождем, наполовину задушив девушку, — она и смеялась, и плакала одновременно, и размахивала руками…

— Эй, незачем плакать, a leannan, незачем тревожиться! — пробормотал Джейми Фрейзер. — Все в порядке, mannasachd, все в порядке…

— Да, я в порядке, и все в порядке… я просто… просто ужасно счастлива! — сумела наконец выговорить Брианна. Она достала носовой платок, вытерла глаза, высморкалась. — А что это значит — a leannan? И еще какое-то слово ты сказал…

— Так ты не знаешь гэльского, а? — спросил он, качая головой. — Ну, конечно, она не могла тебя научить, — добавил он негромко, словно обращаясь к самому себе.

— Я научусь, — твердо заявила Брианна, в последний раз шмыгая носом. — Так что это означает? A leannan?

Улыбка вернулась на лицо Фрейзера, когда он посмотрел на Брианну.

— Это значит просто «милая, дорогая», — мягко пояснил он. — A m’annsachd — «мое счастье».

Эти слова словно повисли в воздухе между ними, трепеща, как листья деревьев. Отец и дочь долго стояли молча, оба внезапно охваченные смущением и нежностью, не в силах отвести взгляд друг от друга, не в силах найти еще какие-то слова…

— Оте… — начала было Брианна, и вдруг умолкла, охваченная сомнением. Как ей называть его? Не «папа», нет. Папой всю жизнь был для нее Фрэнк Рэндолл; для нее называть так же другого мужчину выглядело как предательство. Джейми? Нет, на это она была неспособна; даже сейчас, когда Фрейзер был до глубины души потрясен ее внезапным появлением, в нем чувствовалось нечто такое, что исключало подобное обращение. «Отец» выглядело слишком холодно и отстраненно… а Джейми Фрейзер, каким бы он ни оказался вживе, не был ей чужим, нет.

Он заметил ее колебания и вспыхнувший на щеках румянец и понял, в чем состоит проблема.

— Ты можешь… ты могла бы называть меня «па», — сказал он. Голос его звучал хрипло; он замолчал и откашлялся. — Если… если хочешь, конечно, — неуверенно добавил он.

— Па, — повторила она и почувствовала, как улыбается сквозь остатки слез. — Па. Это по-гэльски?

— Нет. Это… ну, удобно, коротко.

И все вдруг стало простым и ясным. Он протянул ей руки.

Она шагнула вперед и поняла, что ошибалась: он оказался действительно таким огромным, каким она его себе представляла… и его сильные руки сомкнулись вокруг нее, такие сильные, что она и вообразить не могла ничего подобного…

После этого все вокруг Брианны словно заволокло туманом. Переполненная чувствами и страшно утомленная, она воспринимала дальнейшее как некую серию обрывочных образов, как вырванные из течения жизни отдельные кадры…

Лиззи, испуганно моргающая серыми глазами, щурящаяся на солнце, крошечная и бледная — на руках у коренастого чернокожего грума, говорящего с откровенным шотландским акцентом. Фургон, нагруженный стеклом и душистым деревом. Блестящие крупы лошадей, потрескивание деревянных колес, прыгающих по кочкам. Голос ее отца, низкий и теплый, рассказывающий ей на ухо о доме, который должен быть построен высоко на склоне горы, объясняющий, что там будут застекленные окна — это сюрприз для ее матери…

— Но для тебя это уже не секрет, девочка! — И веселый низкий смех после этих слов, смех, который, казалось, проникал в самое сердце Брианны.

Долгая поездка по пыльным дорогам, и голова дремлющей Брианны на отцовском плече, и его свободная рука обнимает ее за плечи, а в другой руке — вожжи… и она вдыхает незнакомый, новый для нее запах его кожи, а его до странности длинные волосы щекочут ей лицо, когда она немного поворачивается…

А потом — прохладная роскошь большого, полного воздуха дома, насыщенного запахами пчелиного воска и цветов. Высокая женщина с абсолютно белыми волосами и лицом Брианны, и голубые глаза, смотрящие мимо девушки… Длинные пальцы касаются лица Брианны, гладят ее волосы с бесстрастным интересом…

— Лиззи, — сказала Брианна, и очень хорошенькая женщина наклонилась к Лиззи, бормоча: «Иезуитское дерево»… и ее черные руки выглядели прекрасными на фоне желтовато-фарфоровой кожи Лиззи…

Руки… тут было слишком много рук. Все вокруг делалось, словно по волшебству, и мягкие тихие голоса приговаривали что-то, и все хлопотали над Брианной… Ее быстро раздели и окунули в ванну, она даже не успела выразить протест… ее тело погрузилось в душистую воду, чьи-то крепкие, уверенные пальцы растерли ее кожу, вымыли ее волосы лавандовым мылом… потом были льняные полотенца и маленькая чернокожая девочка — она вытерла ноги Брианны и присыпала их рисовой пудрой.

Чистое хлопчатый халат и босые ноги, скользящие по натертому полу… и восторг в отцовских глазах, когда он увидел ее. Потом обед… пирожки, и трюфели, и желе, и лепешки… и горячий ароматный чай, сладкий, заменивший, казалось кровь во всем ее теле…

Потом — хорошенькая светловолосая девушка, несколько хмурая; ее лицо казалось почему-то знакомым… отец называл ее Марсали. Лиззи, отмытая и завернутая в одеяло, обхватившая хрупкими пальцами кружку с остро пахнущим напитком… она была похожа на большой цветок, только что искупавшийся в утренней росе…

И какие-то разговоры, и какие-то люди, и снова разговоры… но лишь отдельные фразы прорывались сквозь сгустившийся вокруг Брианны туман.

— …Фархард Кэмпбелл лучше знает…

— Фергюс, па, ты его видел? С ним все в порядке? «Па»?

Брианна краем ума отметила это слово, слегка негодуя, что некто еще может называть его так, потому что, потому что..

Голос ее тетушки, донесшийся откуда-то издалека, произнесший: «Бедная детка просто спит сидя; я слышу, как она посапывает. Улисс, отнеси-ка ее в постель.»

И опять чьи-то руки — сильные, крепкие… они без малейшего усилия подняли ее… но от чернокожего дворецкого пахло вовсе не по-домашнему, не свечами или корицей, а свежими опилками и льняным бельем, как от ее отца…

Брианна перестала сопротивляться сну и уронила голову на грудь Улисса. Или это был Джейми Фрейзер?

Фергюс Фрейзер мог говорить, как настоящий шотландец, но выглядел он при этом, как французский аристократ. Французский аристократ, держащий путь на гильотину, мысленно уточнила Брианна свое первое впечатление.

Смуглый, интересный, довольно хрупкий и не слишком высокий, он лениво, словно прогуливаясь, приблизился к скамье подсудимых и повернулся лицом к залу, высоко вздернув длинный нос. Рваная одежда, небритый подбородок и большой пурпурный синяк под одним глазом ничуть не уменьшали общего выражения аристократической презрительности ко всему окружающему. Даже металлический крюк, заменявший Фергюсу Фрейзеру недостающую руку, лишь усиливал общее впечатление романтического ореола, присущего людям с дурной репутацией.

Марсали слегка вздохнула, увидев его, и ее губы плотно сжались. Она наклонилась перед Брианной, обращаясь к Джейми.

— Что они с ним сделали, эти ублюдки?

— Ничего особенного. — Джейми слегка шевельнулся и жестом велел Марсали вернуться в исходное положение, и она замерла на своем месте, пылающим взглядом изучая судебного пристава и шерифа.

Эти двое едва смогли отыскать места, чтобы сесть; каждый квадратный дюйм пространства небольшого зала был забит до отказа, и в задней части, где скамей уже не было, толпились и гудели люди, и порядок в толпе поддерживался (и то с трудом) лишь благодаря солдатам в красных мундирах, стоявшим возле входной двери. Еще несколько солдат стояли на страже в передней части зала, рядом с местом судьи, а в углу за их спинами находился младший офицер, следивший за всеми.

Брианна видела, как этот самый офицер заметил в толпе Джейми Фрейзера, и тут же по широкому лицу мужчины расплылось выражение ехидного удовлетворения, почти животного злорадства. От этого неприятного зрелища волоски на затылке Брианны шевельнулись, но ее отец ответил офицеру прямым твердым взглядом, а потом равнодушно отвернулся.

Наконец судья воссел в свое кресло и церемония отправления правосудия началась по всем правилам. Но это не было судом присяжных; разбирательство дела вел лишь судья со своими помощниками.

Брианна мало что поняла из разговоров накануне вечером, но утром, за завтраком, она сумела разобраться в сути происходящего, а заодно выяснила, кто есть кто в окружавших ее людях. Маленькая чернокожая женщина, которую звали Федрой, была одной из рабынь Джокасты, а высокий добродушный юноша с чарующей улыбкой оказался племянником Джейми, Иэном, и, следовательно, ее двоюродным братом… и это открытие вызвало в душе Брианны такое же волнение, как то, что она испытала в Лаллиброхе. Очаровательная светловолосая Марсали была женой Фергюса, а сам Фергюс, само собой, оказался французом, сиротой, которого Джейми неофициально усыновил в Париже как раз накануне восстания Карла Стюарта.

Досточтимый судья Конант, крошечный джентльмен средних лет, расправил свой парик, уложил складки мантии и распорядился о начале слушания. Из дела следовало, что вышеозначенный Фергюс Клод Фрейзер, житель графства Ровен, четвертого августа этого года, одна тысяча семьсот шестьдесят девятого от Рождества Христова, злоумышленно напал на некоего Хьюго Бероуна, полномочного шерифа поименованного графства, и похитил у него имущество Короны, которое находилось под охраной и попечительством шерифа.

Вышеназванный Хьюго, вызванный для дачи свидетельских показаний, оказался долговязым, неуклюжим парнем лет около тридцати, с явно неуравновешенным характером. Он непрерывно переминался с ноги на ногу, поворачивался в разные стороны все то время, пока ему задавали вопросы. Он утверждал, что встретился с обвиняемым на дороге в Буффало, в то время как он, Бероун, был занят преследованием в рамках своих служебных обязанностей.

Обвиняемый грубо оскорбил его по-французски, а когда он, шериф, пытался продолжить свой путь, погнался за ним, остановил, сильно ударил по лицу и отобрал собственность Короны, бывшую в распоряжении Бероуна, а именно — лошадь с седлом и уздечкой.

По предложению суда свидетель скривил рот в отчаянной гримасе, чтобы показать сломанный зуб с правой стороны — результат нападения.

Досточтимый судья Конант с нескрываемым интересом всмотрелся в остатки зуба и повернулся к арестованному.

— Да, действительно. Итак, мистер Фрейзер, можем мы услышать ваше мнение об этом печальном событии?

Фрейзер опустил нос на полдюйма, награждая судью не большей долей внимания, чем та, какой он удостоил бы таракана.

— Этот кусок дерьма, — начал он неторопливо, — напал…

— Заключенному следует воздержаться от оскорблений, — холодно перебил его судья Конант.

— Этот представитель закона, — снова заговорил Фергюс, не моргнув глазом, — напал на мою жену, когда она возвращалась с мельницы, и мой маленький сын был с ней в седле. Этот… представитель закона… остановил ее и бесцеремонно стащил из седла на землю, заявив, что он забирает ее лошадь вместе с упряжью в счет уплаты налога, и оставил женщину с маленьким ребенком на дороге в пяти милях от моего дома, на жаре, в середине дня! — Он окатил Бероуна яростным взглядом, а тот в ответ лишь прищурился. Марсали, сидевшая рядом с Брианной, громко втянула воздух через нос.

— Какого рода налог задолжал обвиняемый закону? — прозвучал следующий вопрос судьи Конанта.

Темный румянец залил щеки Фергюса.

— Я ничего не должен! Это он утверждает, что за мою землю положено платить ежегодно по три шиллинга, но это неправда! Моя земля освобождена от этого налога, в силу того, что это часть земель, дарованных Джеймсу Фрейзеру губернатором Трионом! Я сто раз это объяснял этому вонючему salaud[15], еще когда он приезжал ко мне домой и пытался отобрать у меня деньги!

— Я ничего не слышал о таком даре, — угрюмо произнес Бероун. — Все эти фермеры готовы рассказать любую сказку, лишь бы не платить. Все они лжецы и бездельники!

— Oreilles en feuille de chou!

Легкая волна смеха пробежала по залу суда, почти заглушив замечание судьи в адрес говорившего. Брианна достаточно понимала французский, чтобы перевести сказанное: «Уши, как цветная капуста!» — и она тоже не смогла сдержать смех.

Судья Конант вскинул голову и всмотрелся в публику, заполнявшую зал.

— Присутствует ли здесь Джеймс Фрейзер?

Джейми встал и почтительно поклонился.

— Я здесь, ваша честь.

— Приведите его к присяге, бейлиф.

Джейми, должным образом поклявшись говорить только правду и ничего кроме правды, подтвердил тот факт, что он действительно является владельцем дарованных земель, и что упомянутый дар был совершен губернатором Трионом, и что в условия гранта входит освобождение упомянутых земель от налогов на период в десять лет, и данный период истечет через девять лет, считая с настоящего момента; и наконец, Джейми сообщил, что Фергюс Фрейзер построил дом и создал зерновую ферму именно в границах дарованной территории, с разрешения его самого, владельца, Джеймса Александра Малькольма Маккензи Фрейзера.

Внимание Брианны поначалу сосредоточилось исключительно на ее отце; она просто была не в силах оторвать от него взгляд. Он был самым высоким мужчиной среди присутствующих, и самым эффектным в своей снежно-белой льняной рубашке и темно-голубом сюртуке, подчеркивавшем цвет его слегка раскосых глаз и огненных волос.

Но потом какое-то движение в углу зала отвлекло ее, и, посмотрев туда, Брианна увидела того самого офицера, которого уже заметила прежде. Офицер больше не смотрел на ее отца, он пристально уставился на Хьюго Бероуна. Бероун едва заметно кивнул ему и сел, ожидая, пока Фрейзер закончит свои показания.

— Что ж, видимо, показаний мистера Фрейзера об освобождении его земель от налогов вполне достаточно, мистер Бероун, — мягко произнес судья Конант. — И следовательно, я должен принять к сведению…

— Он не может этого доказать! — выпалил Бероун. Он бросил взгляд на офицера, как бы в поисках моральной поддержки, и выпятил вперед длинный подбородок. — У него нет документов! Это просто слова Джеймса Фрейзера!

По залу суда пробежал ропот; на этот раз в приглушенных голосах звучала угроза. Брианна без труда определила, что публика недовольна тем, что слова ее отца поставлены под сомнения; ее вдруг охватила гордость за Джейми Фрейзера.

Однако ее отец не выразил ни малейшего недовольства услышанным. Он просто снова встал и поклонился судье.

— Если ваша честь позволит… — Он сунул руку во внутренний карман сюртука и достал сложенный лист плотной пергаментной бумаги с красной восковой печатью. — Ваша честь наверняка знакомы с печатью губернатора, я уверен в этом, — сказал Джейми Фрейзер и, подойдя к столу судьи, положил на него бумагу. Судья Конант вздернул одну бровь, но внимательно рассмотрел печать, потом взломал ее, исследовал документ и отложил его в сторону.

— Это должным образом заверенная копия оригинальной грамоты дарования земель, — возвестил судья, — и она подписана его превосходительством Вильямом Трионом.

— Да как он ее раздобыл? — ляпнул Бероун. — У него же времени не было съездить в Нью-Берн и обратно! — И тут же кровь отхлынула от его лица. Брианна посмотрела на офицера; его широкое лицо вдруг побледнело ничуть не меньше, чем физиономия Бероуна.

Судья бросил на шерифа острый, внимательный взгляд, но заговорил спокойным тоном:

— Учитывая, что документальное доказательство в настоящее время представлено в распоряжение суда, мы считаем, что ответчик не может быть обвинен в нападении и краже, поскольку спорная собственность является принадлежащей ему по закону. Что же касается избиения, то… — В этот момент судья заметил, что Джейми не вернулся на свое место, а продолжает стоять перед судейским столом. — Да, мистер Фрейзер? Вы хотите сообщить суду что-то еще? — И досточтимый судья Конант аккуратно промокнул платком капельку пота, сползшую из-под его парика; в маленьком зале было так много народа, что атмосфера напоминала парную баню.

— Я прошу высокочтимый суд простить мне мое любопытство, ваша честь. Но… имеется ли у вас подробное изложение событий, описание нападения, сделанное лично мистером Бероуном, записанное с его слов?

Судья на этот раз вздернул обе брови, но быстро переворошил лежавшие перед ним бумаги и протянул одну из них судебному поверенному, ткнув пальцем в какое-то место на странице.

Бейлиф начал громко читать:

— Обвинитель утверждает, что упомянутый Фергюс Фрейзер ударил его в лицо кулаком, вследствие чего обвинитель упал на землю, а обвинитель тем временем схватил лошадь за уздечку, вскочил в седло и ускакал, выкрикивая оскорбления на французском языке. Обвинитель…

Громкий кашель, раздавшийся со скамьи подсудимых, привлек все взгляды к обвиняемому, — а он, очаровательно улыбнувшись досточтимому судье Конанту, достал из кармана носовой платок и демонстративно вытер лицо — нацепив упомянутый платок на железный крюк, заменявший ему левую руку.

— Ох! — выдохнул досточтимый судья, и его ледяной взгляд устремился к свидетельскому креслу, в котором съежился перепуганный до полусмерти Бероун. — Как вы объясните суду, сэр, что вы получили удар с правой стороны лица? Для этого напавший на вас человек должен был ударить вас левой рукой, но у него нет левой руки!

— Да, crottin[16], — весело сказал Фергюс. — Объясни это.

Видимо, решив, что объяснения Бероуна — или попытки такого объяснения — следует выслушать в более интимной обстановке, досточтимый судья Конант объявил, что заседание суда закончено, а Фергюс Фрейзер объявлен невиновным по всем пунктам обвинения.

— Это я сделала, — гордо заявила Марсали, не отпускавшая руку мужа во все время торжественного пира, устроенного в честь победы в суде.

— Ты? — Джейми удивленно посмотрел на женщину. — Ты хочешь сказать, что заехала кулаком в физиономию представителю закона?

— Не кулаком, ногой, — уточнила Марсали — Когда этот дерьмовый сопляк тащил меня из седла, я его и лягнула в челюсть. Да он бы ни за что не сбросил меня на землю, если бы не схватил малыша Германа! — добавила она, разъярившись при воспоминании о минувших событиях. — Ну, а тут уж, конечно, мне пришлось спрыгнуть и подхватить ребенка.

Она погладила тонкие светлые волосики едва начавшего ходить малыша, державшегося за ее юбку; в кулачке малыш зажал кусок бисквита.

— Я что-то не совсем понимаю, — сказала Брианна. — Что, этот мистер Бероун не захотел признаться, что его ударила женщина?

— Нет, не в этом дело, — откликнулся Джейми, наливая еще одну кружку эля и подавая его Брианне. — Просто сержант Марчинсон старается напакостить, как может.

— Сержант Марчинсон? Это случайно не тот армейский офицер, что присутствовал в суде? — спросила Брианна. Она из вежливости сделала маленький глоток эля. — Тот, что похож на недожаренного поросенка?

Ее отец усмехнулся, услышав такое сравнение.

— Да уж, это точно он. Тут не ошибешься. Я ему не нравлюсь, — пояснил Джейми. — Это уже не в первый раз… да и не в последний. Он то и дело пытается подстроить какую-нибудь гадость, чтобы подловить меня.

— Но не мог же он надеяться, что в суде проскочит такое глупое обвинение! — воскликнула Джокаста, наклоняясь немного вперед и протягивая руку. Улисс, стоявший рядом с ее стулом, тут же придвинул на необходимый дюйм блюдо с лепешками. Джокаста уверенно взяла одну и обернула безмятежные слепые глаза к Джейми. — Что, неужели действительно было необходимо ниспровергать Фархарда Кэмпбелла? — спросила она недовольным тоном.

— Да, необходимо, — ответил Джейми. И, видя недоумение Брианны, пояснил: — Фархард Кэмпбелл — постоянный судья в этом округе. Но если бы он вдруг не заболел так кстати, — Джейми снова усмехнулся, в его глазах плясали веселые чертики, — разбирательство могло бы затянуться до конца недели. А ведь как раз в этом и состоял их план, а? Марчинсона и Бероуна. Они намеревались предъявить обвинение, добиться ареста Фергюса и заставить меня уехать с гор как раз в самый разгар сбора урожая… и они вообще-то в этом преуспели, черт бы их побрал, — резко добавил он. — Вот только они рассчитывали на то, что я не успею получить в Нью-Берне копию дарственной к началу судебного разбирательства… да я и в самом деле не успел бы, назначь они суд на прошлую неделю. — Он улыбнулся Иэну, и парень, который сломя голову скакал в Нью-Берн, чтобы раздобыть нужный документ, порозовел от смущения и спрятал довольное лицо в кружке с пуншем. — Фархард Кэмпбелл — хороший друг, тетя, — сказал Джейми, обращаясь к Джокасте, — но ты ничуть не хуже меня знаешь, что он настоящий крючкотвор, и никакого значения не имеет то, что ему во всех подробностях известен текст дарственной. Если бы я не предоставил суду доказательства, он бы счел своим долгом вынести решение не в мою пользу. А если бы он это сделал, — продолжил Джейми, снова поворачиваясь к Брианне, — мне бы пришлось опротестовывать вердикт, а это бы значило, что Фергюса переведут в тюрьму в Нью-Берне, и новое рассмотрение дела состоялось бы там. В конце концов все пришло к тому же самому результату, что и здесь… но мы с Фергюсом оказались бы вдали от своих полей в самую горячую пору, и это обошлось бы мне куда дороже, чем можно выручить за весь урожай. — Он посмотрел на Брианну через край своей кружки, и его темно-голубые глаза вдруг стали очень серьезными. — Надеюсь, ты не думаешь, что я ужасно богат? — спросил он.

— Я вообще об этом не думала, — удивленно ответила девушка, и Джейми улыбнулся.

— Ну и хорошо, — улыбнулся Джейми. — Потому что, хотя у меня и в самом деле довольно много земли, окультурена пока что только самая малая ее часть; ну, нам-то этого хватает, хотя и с трудом, и мы можем засеять поля и прокормиться сами, да еще остается немножко для скота. Ну, и при способностях твоей мамы… — улыбка Джейми стала шире. — Она приносит дохода побольше, чем тридцать акров кукурузы и овса. — Он поставил на стол опустевшую чашку и поднялся. — Иэн, ты присмотришь за погрузкой и отправишься с Фергюсом и Марсали, хорошо? А мы с дочуркой поедем вперед, я думаю. — Он вопросительно посмотрел на Брианну. — Джокаста позаботится о твоей горничной. Ты ведь не против того, чтобы выехать поскорее?

— Нет, конечно, — ответила Брианна, тоже отодвигая чашку и вставая. — Можем мы двинуться в путь прямо сегодня?

Я достала из буфета бутылки, одну за другой, откупорила одну и понюхала содержимое. Если только что собранные травы не просушить как следует перед тем, как заложить на хранение, они могут просто-напросто сгнить в бутыли; а семена могут покрыться разнообразными формами плесневых грибков.

Мысль о плесени заставила меня в очередной раз вспомнить о моей пенициллиновой плантации. Или о том, что могло стать ею в один прекрасный день, если мне в полной мере повезет и если я буду в должной мере наблюдательна, чтобы поймать свою удачу. Из сотен видов плесневых грибков, что беззаботно произрастали на перепревшем, влажном хлебе, настоящим Penicittium был только один. Какие именно споры-паразиты усядутся на те куски хлеба, что еженедельно раскладывала для посева? Какие именно споры вообще успеют прорасти на этих кусках, чтобы я могла их заметить? И наконец, если на хлебе прорастет именно нужная мне плесень, как я смогу узнать ее?

Я предпринимала свои попытки уже больше года, но успеха пока не добилась.

Даже при том, что я постоянно рассыпала вокруг сушеные ноготки, бархатцы и тысячелистник, чтобы отогнать назойливых насекомых, остановить нашествие паразитов было невозможно. Да еще и мыши и крысы, муравьи и тараканы… в один прекрасный день я даже обнаружила в кладовой целую компанию белок, нагло занимавшихся грабежом, — они предавались разгулу над рассыпанной кукурузой и догрызали остатки моего семенного картофеля.

Единственным способом спасти съестные припасы было держать их в большом крепком сундуке, сооруженном Джейми, — ну да, или класть в толстостенные деревянные бочонки либо глиняные кувшины с плотно прилегающими крышками, способными противостоять напору зубов и когтей. Но запечатывать продукты таким образом, чтобы не допустить к ним четвероногих воров, означало заодно и лишить их доступа воздуха… а только воздух мог обеспечить нужную свежесть, которая в один ужасный день способна была стать единственным моим оружием против какой-нибудь болезни.

В каждом растении есть средство от какой-то болезни… если только ты знаешь, как к нему подойти. Я вновь ощутила боль утраты, едва только вспомнив о Наявенне; и не только по ней самой я грустила, но и по ее знаниям. Она научила меня лишь малой доле того, что знала сама, и я горько об этом сожалела… хотя и не так горько, как о том, что потеряла замечательного друга.

Но все же мне было известно кое-что, о чем и не догадывалась Наявенне… я знала о многочисленных достоинствах тех микроскопических растений, что составляли собой скромную хлебную плесень.

Правда, отыскать среди них нужное было весьма нелегко, а уж опознать и научиться использовать — и того труднее. Но я никогда не сомневалась в том, что эти поиски стоят любых усилий. Но…

Оставлять влажный хлеб в доме означало привлекать внутрь мышей и крыс. Я пыталась ставить тарелки с хлебом на буфет — но Иэн по рассеянности слопал половину моего экспериментального антибиотического инкубатора, а мыши и муравьи прикончили остальное, пока меня не было дома.

Да, летом, весной и осенью было просто невозможно ни выставить хлеб наружу и оставить без присмотра, ни оставаться дома и постоянно присматривать за ним. Слишком много дел нужно было сделать, слишком часто меня звали принять роды или посмотреть больного, слишком много возможностей представлялось грабителям, чтобы на корню уничтожить мои эксперименты.

Зимой, конечно, паразиты исчезали, отложив яйца, и до самой весны впадали в спячку, спрятавшись под толстым одеялом палой листвы, защищающей их от холода. Но и воздух зимой был слишком холодным; слишком холодным, чтобы в нем оставались живые споры. Хлеб, который я выкладывала для проращивания плесени, либо просто корежился и засыхал, либо пропитывался влагой, в зависимости от того, на каком расстоянии от очага он находился; в любом случае, ничего на нем не вырастало, кроме разве что случайных оранжевых или розовых корочек: это были те грибки, что жили в складках человеческого тела. .

Обнюхивая бутылку с сухим майораном, я подумала, что могла бы сделать новую попытку весной. Майоран был в полном порядке; запах из бутылки шел пряный, похожий на восточные благовония… это был запах снов, мечтаний. Новый дом на гребне горы уже начал подрастать, фундамент был готов, комнаты размечены. Из двери нашей старой хижины я могла видеть его скелет, черные геометрические линии на фоне чистого сентябрьского неба.

К весне он должен быть уже закончен. Вокруг меня будут наконец оштукатуренные стены и наборный дубовый пол, и застекленные окна с крепкими, надежными рамами, которые не позволят пробраться внутрь мышам и муравьям… и чудесный, уютный, светлый кабинет, в котором я смогу наконец несколько более качественно заниматься медицинской практикой.

Мои радужные мечты были прерваны жутким топотом и ревом, донесшимися со стороны загона; Кларенс сообщал о том, что к нам кто-то явился. Между экстатическими восторженными воплями Кларенса я, хотя и с трудом, различила доносившиеся издали голоса, и принялась поспешно наводить порядок, собирая разбросанные пробки и затыкая бутылки. Должно быть, Джейми возвращался вместе с Фергюсом и Марсали… ну, по крайней мере, я на это надеялась.

Джейми был абсолютно уверен в исходе судебного разбирательства, но я все равно беспокоилась. Выросшая в убеждении, что британское законодательство в своей теоретической части есть наивысшее достижение цивилизации, я тем не менее слишком часто видела достаточно серьезные погрешности при его практическом применении. С другой стороны, я более чем доверяла Джейми.

Громогласные вокальные упражнения мула Кларенса перешли в приглушенное бульканье, что означало: Кларенс вступил в доверительный разговор с кем-то знакомым. Но голоса при этом затихли. Это показалось мне странным. Может быть, дела все-таки обстоят не слишком хорошо?

Я поставила последнюю бутылку на полку буфета и направилась к двери. Во дворе никого не было. Кларенс при моем появлении бодро взбрыкнул ногами, но больше никакого движения я не заметила. Но ведь кто-то пришел… не зря же мул орал во всю глотку, да и куры разбежались, попрятавшись в кустах…

По моей спине пробежал легкий холодок, когда я резко обернулась, пытаясь одновременно увидеть и то, что находилось за моей спиной, и двор впереди меня. Ничего. Огромный каштан, стоявший за домом, вздохнул, откликнувшись на порыв ветра, и лучи солнца затанцевали в его начинающих желтеть листьях.

Но я знала, я чувствовала, что я не одна. Черт побери, я ведь даже ножик оставила в доме, на столе!

— Сассенах…

Мое сердце внезапно остановилось при звуке голоса Джейми. Я резко повернулась к нему, и волна облегчения прокатилась по моему телу, смывая вспыхнувшее было раздражение из-за его дурацкой шутки.

Что он себе воображает…

На долю секунды мне показалось, что у меня двоится в глазах. Они сидели на скамье перед дверью, бок о бок, и полуденное солнце пылало в их волосах, и они походили на два костра…

Мой взгляд сначала радостно остановился на лице Джейми, но потом сместился вправо…

— Мама…

На ее лице было то же самое выражение, что и на лице Джейми: радостное ожидание, счастье, стремление вперед… Я ничего и подумать-то не успела, как она уже очутилась в моих объятиях, а я взлетела в воздух самым буквальным образом (впрочем, и в фигуральном смысле тоже), болтая ногами…

— Мама!

У меня перехватило дыхание; я забыла о потрясении, вообще обо всем, потому что мои ребра затрещали в слишком сильных руках.

— Бри! — выдохнула я наконец, и она поставила меня на землю, хотя и не выпустила из объятий. Я подняла голову и недоверчиво уставилась на нее — но она была самой что ни на есть настоящей. Я поискала взглядом Джейми, и обнаружила, что он стоит рядом с Брианной. Он не сказал ни слова, но просиял такой широкой улыбкой, что у него даже уши покраснели.

— Я… э-э… вот уж не ожидала.. — совершенно по-идиотски забормотала я.

Брианна усмехнулась точь-в-точь как ее отец, ее глаза вспыхнули, как звезды, влажные от счастья.

— Появления испанской инквизиции тоже никто не ожидал[17], — заявила она.

— Чего-чего? — с глупым видом спросил Джейми.

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ
НАПРЯЖЕНИЕ

Глава 42
Лунный свет

Сентябрь 1769 г.

Брианна очнулась от глубокого, лишенного сновидений сна, почувствовав руку на своем плече. Она резко приподнялась на локте, моргая. В сумерках она едва смогла различить лицо Джейми, склонившееся над ней; огонь в очаге давно угас, лишь красные угли бросали слабый свет, и в хижине было слишком темно.

— Я собираюсь поохотиться в горах,  lass[18], хочешь пойти со мной? — шепотом спросил Джейми.

Брианна потерла глаза, пытаясь привести в порядок сонные мысли, и решительно кивнула.

— Хорошо. Натягивай свои штаны. — Джейми выпрямился и бесшумно вышел за дверь, впустив внутрь клуб остро пахнущего холодного воздуха.

К тому времени, как девушка надела бриджи и чулки, двигаясь все так же бесшумно, несмотря на то, что на этот раз он нес в руках целую охапку дров. Кивнув Брианне, он опустился на колени возле очага, чтобы заново разжечь огонь. Брианна, спрятав руки под куртку, выбежала наружу, устремившись к уборной.

Вокруг было темно и тихо; если бы не холод, Брианна могла бы подумать, что она все еще спит. Звезды горели ледяным светом, и казалось, что они висят невероятно низко, что они могут свалиться с неба в любую минуту и исчезнут, шипя, во влажных от ночного тумана и росы деревьях на склоне горы за домиком.

Который может быть час, пыталась сообразить Брианна, дрожа от прикосновения сырых холодных досок к ее теплым после сна бедрам. Пожалуй, самое начало новых суток, и наверняка до рассвета еще очень далеко. Все вокруг было погружено в сон; ни единая мошка не жужжала над грядками с целебными травами, посаженными ее матерью, ни один листок не шелестел, даже кукурузное поле не издавало ни звука…

Когда Брианна толкнула дверь хижины, воздух внутри показался ей густым и плотным; в нем смешались запахи дыма, горящего дерева, спящих тел… И, напротив, воздух за стенами дома был сладким, но почти неощутимым… и Брианна вдохнула его еще раз, прежде чем перешагнуть порог.

Джейми уже собрался; на его поясе висела кожаная сумка, а еще топор и рожок с порохом. Через плечо была перекинута лямка мешка, сшитого из парусины. Брианна не стала входить в дом, она остановилась в дверях, наблюдая за тем, как Джейми наклонился и поцеловал ее мать, еще лежавшую в постели.

Конечно, Джейми прекрасно знал, что Брианна смотрит на них, так что это был просто легкий поцелуй в лоб… и тем не менее девушка вдруг почувствовала себя так, словно она вторглась в нечто запретное, словно она — извращенка, подглядывающая из-за угла за чем-то слишком интимным… И ей стало еще хуже, когда длинная, светлая рука Клэр выскользнула из-под одеяла и коснулась лица Джейми с такой нежностью, что у Брианны сжалось сердце. Клэр что-то пробормотала, но Брианна не расслышала ее слов.

Она стремительно отвернулась, и ее лицо загорелось жаром, несмотря на холодный воздух, — и к тому времени, когда Джейми вышел из дома, уже стояла на дальнем конце поляны. Он захлопнул дверь, подождал, пока изнутри щелкнул, закрываясь, засов.

В руках Джейми держал ружье — нечто чрезвычайно длинное, словно шест.

Джейми ничего не сказал, только улыбнулся Брианне и кивнул в сторону леса. Она пошла следом за ним, легко шагая по едва заметному следу, пролагаемому Фрейзером между зарослями елей и каштановыми рощицами. Его ноги сбивали росу с пышной травы, оставляя темную полосу на фоне трепещущего серебра.

Они довольно долго шли по непонятной извилистой линии, оставаясь практически на той же высоте, на какой стояла хижина, а потом вдруг начали подниматься вверх. Все еще было темно, и все же безмолвие кончилось. Где-то неподалеку птаха, затаившаяся в кроне дерева, подала голос.

А потом весь горный склон ожил и взорвался птичьим звоном, и писком, и визгом, и шорохами… И кроме шума, вокруг началось движение: трещали чьи-то крылья, едва слышно скреблись чьи-то когти… Джейми остановился, прислушиваясь.

Брианна тоже остановилась, глядя на него. Освещение в лесу изменялось так медленно, что Брианна почти не осознала, что стало светлее; ее глаза привыкли к темноте, она прекрасно видела все и при слабом свете звезд, и лишь тогда заметила наступление рассвета, когда оторвала взгляд от земли и обнаружила, что волосы отца пылают огнем.

В его заплечном мешке нашелся небольшой запас еды; они сели на ствол упавшего дерева и перекусили яблоками и хлебом. Потом Брианна напилась из маленького родника — тонкая струйка воды сочилась из-под камня, с тихим звоном падая вниз, и Брианна подставила под нее ладони, ловя холодные прозрачные капли.

Оглянувшись назад, она не увидела ни малейших признаков жилья; строения и поля исчезли, как не бывали вовсе, словно горы молчаливо сомкнули стену леса, поглотив все, созданное человеком…

Она вытерла руки полой пальто, вновь остро ощутив шелуху конского каштана в кармане. Здесь, на этих лесистых склонах, конские каштаны не росли; это было чисто английское дерево, его сажали некоторые из переселенцев, надеясь создать в чужом краю нечто похожее не родной дом; оно казалось им живым звеном, связывавшим их с другой, оставшейся в прошлом жизнью. Брианна на мгновение прижала ладонь к карману, гадая, хорошо ли она поступила, оборвав собственные связующие с прошлым цепи… а потом повернулась и пошла вслед за отцом вверх по склону.

Поначалу ее сердце отчаянно колотилось, а мышцы ног болели от непривычной нагрузки, ведь ей не приходилось прежде постоянно карабкаться по горам… но потом тело уловило ритм земли, почвы. И когда окончательно рассветало, Брианна уже не спотыкалась на каждом шагу. Ее ноги легко шагали по толстому слою прошлогодней листвы, и она чувствовала себя так, словно могла вот-вот взлететь и устремиться в небо, висевшее так низко… и освободиться от земных пут.

И на мгновение ей захотелось умчаться в голубые просторы… Но цепи, живые цепи все еще приковывали ее к земле, и звеньями этих цепей были ее мать, ее отец, Лиззи… и Роджер. Над горами внезапно поднялось солнце — огромный огненный шар, разбрасывающий свет… Брианне пришлось на несколько мгновений закрыть глаза, чтобы не ослепнуть.

Наконец они добрались до него — до того места, которое хотел показать Брианне Джейми. У подножия почти вертикального голого склона лежали горой камни, осыпавшиеся со скалы, — они заросли мхом и лишайниками, между ними уже начали неуверенно пробиваться молодые деревца. Джейми посмотрел вверх и жестом пригласил Брианну следовать за ним. Между огромными валунами и обломками скал пролегала тропа — едва заметная, но все же тропа. Джейми почувствовал, как Брианна за его спиной неуверенно замедлила шаг, и оглянулся.

Она улыбнулась и взмахнула рукой, показывая на огромные камни рядом с ним. Гигантский кусок известняка свалился сюда сверху и раскололся пополам; Джейми стоял как раз между его половинками.

— Ничего, все в порядке, — негромко сказала Брианна. — Просто мне это кое о чем напомнило.

Однако и Фрейзеру это кое о чем напомнило, и он почувствовал, как шевельнулись волоски на его руках. Ему пришлось остановиться и подождать, пока Брианна пройдет между камнями, он просто должен был убедиться, что все будет в порядке. Но ничего не случилось; она легко, хотя и с осторожностью, миновала щель и подошла к нему. Джейми ощутил неодолимое желание коснуться девушки; ему хотелось удостовериться, что она здесь, живая. Он протянул руку и, сжав ее крепкие пальцы, облегченно вздохнул.

Он рассчитал время абсолютно точно; солнце как раз поднималось над дальним гребнем гор, когда они вышли на открытое пространство в верхней части склона. Под ними раскинулись невысокие горы и глубокие долины, заполненные таким густым туманом, что казалось, будто это дым вытекает из глубин земли и заполняет собой все щели. С горы прямо напротив них рушился водопад, исчезая в тумане.

— Вот здесь, — сказал Джейми, останавливаясь возле разбросанных среди пышной травы камней. — Давай здесь немного передохнем.

Несмотря на утренний холод, подъем в гору разогрел Фрейзера; он сел на плоский камень, вытянув ноги, чтобы под его килт проникал воздух, и сбросил с себя плед.

— Здесь все совсем другое, — сказала Брианна, поправив огненные волосы, свет которых согревал Джейми куда сильнее, чем солнечные лучи. — Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я проехала верхом от Инвернесса до Лаллиброха, через Большую долину, и там довольно дикие места… — Брианна едва заметно вздрогнула при этом воспоминании. — Но те горы совершенно не похожи на здешние.

— Да, — согласился Джейми. Он отлично понимал, что подразумевала Брианна. В Шотландии даже в самых пустынных долинах и на самых обширных вересковых пустошах всегда ощущалось присутствие человека; здесь человеческим духом и не пахло. — Я думаю… — начал было он, однако умолк. А что, если девушка примет его за глупца или сумасшедшего? Но Брианна смотрела на него, ожидая продолжения. И он снова заговорил, немного смущенно: — Те горы очень старые, они знают людей уже тысячи и тысячи лет; они знают нас насквозь, и им незачем беспокоиться и демонстрировать свою силу. А здесь… — Рука Джейми показал на мощный ствол платана, росшего немного выше по склону, — этот ствол, пожалуй, достигал в обхвате футов тридцати, не меньше, — а здесь живут существа, никогда не видавшие людей.

Брианна кивнула, вроде бы ничуть не удивившись его словам.

— Они, наверное, недоумевают, правда? Ну, некоторые из них. — Она произнесла «некоторые из них» немного подчеркнуто и закинула голову, чтобы всмотреться в путаницу ветвей наверху. — Тебе не кажется, что они иногда за нами наблюдают?

— Иногда — верно.

Они сидели рядышком на камнях, наблюдая за тем, как по горным склонам расползается солнечный свет, переливаясь через вершины, освещая далекие склоны, — как будто костры разгорались от маленькой искры… и туман начинал сиять, как жемчуга, а потом таял, исчезал… Они вместе следили за рождением нового дня, а потом Джейми вполголоса обратился к духам здешних мест, благодаря их за мир и покой. И хотя Брианна не знала гэльского языка, она уловила смысл сказанного.

Она вытянула длинные ноги, вдыхая свежие утренние запахи.

— Ты их не боялся там… — Голос Брианны звучал едва слышно, и она упорно смотрела на долину внизу, избегая взгляда Джейми. — Там, когда жил в пещере рядом с Брох-Мход?

— Нет, — покачал он головой. Солнечные лучи уже начали пригревать его лицо и грудь, и в душе Джейми разлилось ощущение покоя, мира… — Нет, я их не боялся.

— Только подумать обо всем том… мне кажется, это должно быть просто ужасно. Холод, и грязь, и одиночество… а? — Она наконец посмотрела на Джейми, и чистое утреннее небо отразилось в ее глазах.

— Да, все это было, — он едва заметно улыбнулся.

— Иэн… дядя Иэн… водил меня туда, показывал ту пещеру.

— Вот как? Ну, при свете солнца все это выглядит не так уж уныло, когда день золотит ивы…

— Да, ты прав. Но даже днем… — Брианна запнулась.

— Нет, я их не боялся. — Джейми закрыл глаза, позволив солнечным лучам согревать его веки.

Да, поначалу ему казалось, что одиночество убьет его… но когда он понял, что ничего подобного не произойдет, он понемногу научился ценить горное уединение. Джейми сквозь зажмуренные веки отчетливо видел огромный красный шар солнца, окруженный языками огня. Может быть, слепые глаза Джокасты видят то же самое?

Брианна долго молчала, и Джейми тоже, и оба вслушивались в голоса леса и гор. Неподалеку в густых елях хлопотали птицы, перелетая с ветки на ветку, ища жуков и мошек на завтрак и обмениваясь впечатлениями о добыче.

— Роджер… — внезапно произнесла Брианна, и сердце Джейми внезапно пронзила боль ревности, слишком сильная от того, что оказалась для него совершенно неожиданной. Ведь его девочка принадлежала тому мужчине, пусть и недолго…

Джейми открыл глаза и изобразил интерес.

— Я пыталась однажды поговорить с ним об одиночестве. А потом подумала, что не надо было этого делать. — Брианна тяжело вздохнула и нахмурилась. — Не думаю, что он меня понял. — Джейми неопределенно хмыкнул. — Я подумала.. — Брианна замялась, бросила на Фрейзера быстрый взгляд и тут же отвела глаза в сторону. — Я подумала, что может быть именно поэтому… ты и мама… — Кожа Брианны была настолько тонкой, что Джейми видел, как течет кровь по тонким жилкам под ней. Девушка снова вздохнула, ее пальцы стиснули край камня, на котором она сидела. — Ей ведь это тоже нравится. Она ничего не имеет против жизни вдали от людей.

Джейми посмотрел на девушку, отчаянно пытаясь угадать, что заставило ее говорить на такую тему и что, собственно, она подразумевает… что долгие годы, проведенные Клэр вдали от него, научили ее многому? Ну, это было правдой; Клэр хорошо знала вкус одиночества. Оно было холодным, как весенние воды, настолько холодным, что его было не испить до дна, такой холод не освежает, а убивает. Но все же она жила рядом с мужем… разве она могла постичь суть полного одиночества?

Наверное, Брианна могла бы рассказать ему об этом, но он не стал спрашивать. Вот уж чьего имени он не хотел бы слышать здесь, так это имени Фрэнка Рэндолла.

Джейми осторожно кашлянул.

— Ну, пожалуй, это правда, — согласился он. — Мне приходилось видеть женщин… да и мужчин тоже, изредка… которые вообще не выносят звука собственных мыслей, и они вряд ли способны ужиться с теми, для кого это не проблема.

— Ну… — задумчиво пробормотала Брианна, — ну… пожалуй.

Боль в сердце Джейми затихла.

Так значит, подумал Фрейзер, она сомневается в этом Уэйкфилде, да? Она рассказала ему и Клэр обо всем: о своих поисках, о той страшной заметке в газете, о проходе сквозь камни, о поездке в Лаллиброх — чертова Лири! — и о том человеке по фамилии Уэйкфилд, который последовал за ней. Ну, кое-что она утаила, решил Джейми, но он и не хотел знать все до конца Его куда больше заботило то, чтобы никто не прервал его идиллическое пребывание с едва обретенной дочерью, нежели какая-то там смерть в огне в отдаленном будущем.

Джейми подобрал под себя ноги и замер. Но как ни старался он вернуть своим мыслям недавнюю безмятежность, он не мог перестать думать о Рэндолле.

Но ведь он выиграл. Клэр была с ним; и это изумительное дитя… эта молодая женщина, поправил он себя, глядя на Брианну. Но Рэндолл заботился о них обеих долгих двадцать лет; можно было не сомневаться, что он оставил свой отпечаток на их умах. Вот только что представляет собой этот отпечаток?

— Смотри… — выдохнула вдруг Брианна, сжимая пальцы Джейми.

Он проследил за ее взглядом и увидел их: два прекрасных существа стояли в тени деревьев, меньше чем в двадцати футах от людей. Джейми не шевельнулся и сдержал дыхание. Он всем телом, всем сердцем ощущал рядом с собой затихшую, очарованную Брианну.

Олени заметили их; изящные головы резко поднялись, темные влажные ноздри расширились, ловя ветерок. Но в следующее мгновение самка грациозно шагнула вперед, и ее легкие, нервные ноги оставляли в росистой траве темный след. Самец осторожно последовал за ней, и они принялись объедать сочную траву, росшую между камнями, время от времени вскидывая головы и бросая спокойные взгляды на две странные, но явно безопасные фигуры на поляне.

Джейми подумал, что он и на милю не смог бы приблизиться к шотландскому красному оленю. Красные олени слишком хорошо знали, что такое человек, и его запах мгновенно заставлял их бросаться в бегство.

Он смотрел на пасущихся оленей, не ведающих страха в этих первозданных, первобытных местах… и чувствовал, как солнце пригревает его макушку. Да, это был новый мир, и Джейми страстно хотелось всегда оставаться здесь наедине со своими любимыми.

— На кого мы, собственно, охотимся, па?

Джейми стоял совершенно неподвижно, лишь его глаза обшаривали горизонт, но Брианна почему-то была уверена, что он вовсе не ищет какого-то зверя, так что она могла заговорить вслух без опасения спугнуть добычу.

В течение дня они видели множество разных зверей; пара оленей на рассвете, красная лиса, что сидела на скале, то ли просто отдыхая, то ли поджидая добычу, — она преспокойно вылизывала изящную черную лапу, пока Брианна и Джейми не подошли совсем близко, а потом вдруг исчезла, полыхнув на прощание огненной шкурой. Белки… десятки белок верещали в листве деревьев, играя в прятки, прыгая с ветки на ветку… Им даже встретилась стайка диких индюшек, возглавляемая двумя напыщенными самцами, раздувавшими перья на груди и распускавшими хвосты, чтобы очаровать свой квохчущий гарем.

Но ни одно из этих существ не привлекло внимания Джейми в качестве возможного трофея, и Брианна лишь порадовалась этому. Она ничего не имела против убийства ради пропитания, но ей было бы жаль нарушить красоту дня, запятнав ее кровью.

— На пчел, — ответил Джейми.

— На пчел? Как это можно охотиться на пчел?

Джейми вскинул на плечо ружье, улыбнулся Брианне и кивнул, указывая на яркое желтое пятно ниже по склону.

— Ищи цветы.

Да уж, среди цветов определенно пчел хватало; вблизи Брианна услышала ровное громкое гудение. Впрочем, тут кормились разные виды насекомых, не только собственно пчелы. Брианна без труда рассмотрела здоровенных черных шмелей с бархатными тельцами, и шмелей помельче, расписанных желтыми полосками, и еще она увидела стройные силуэты смертельно опасных ос, элегантных, отставивших острые жала, словно напитанные ядом лезвия…

— Что нам с тобой надо сделать, объяснил Брианне отец, неторопливо обходя цветочную поляну, — так это понаблюдать за пчелами и выяснить, куда они летят с медом. И при этом не допустить, чтобы они нас покусали.

Они принимались за дело десятки раз, постоянно теряя след крошечных посланцев, — то ослепленные бликами сверкающего на солнце ручья, то запутавшись в зарослях кустарника — настолько плотных, что нечего было и думать следовать сквозь эту мешанину за пчелами. И каждый раз Джейми принимался рыскать по окрестностям, снова отыскивая цветочный лужок.

— Вон еще! — воскликнула Брианна, показывая на сверкание алого цвета вдали.

Джейми всмотрелся, потом с улыбкой покачал головой.

— Нет, — сказал он, — только не красные. Это колибри любят красные цветы, а пчелы предпочитают желтые и белые… желтые для них лучше всего. — Джейми наклонился, сорвал росшую среди травы маленькую белую маргаритку и протянул Брианне; лепестки маргаритки были перепачканы пыльцой, осыпавшейся с тонких тычинок, торчавших в желтой сердцевине цветка. Присмотревшись, Брианна увидела между тычинками крошечного жучка, размерами куда меньше булавочной головки, — его блестящая черная броня тоже была присыпана золотистой пыльцой.

— Малышки колибри пьют нектар из цветов с полусвернутыми лепестками, — пояснил Джейми. — Но пчелам трудно пробираться в такие цветки. Им нравятся открытые, плоские цветки, вроде вот этого, да еще те, что растут большими гроздьями. Пчелы налетают на них и барахтаются в пыльце, пока сами не станут совершенно желтыми.

Они продолжали поиски, то поднимаясь вверх по склону горы, то снова спускаясь ниже, смеясь, когда на них вдруг нападали рассерженные шмели, которым они помешали обедать, высматривая пятна желтого и белого. Пчелы явно очень уважали горный лавр, но его заросли по большей части находились слишком высоко, или же были слишком плотными, чтобы сквозь них можно было проследовать за улетавшей пчелой.

Стояла уже вторая половина дня, когда они наконец нашли то, что искали. Это была огромная коряга, останки некогда величественного дерева, чьи ветви превратились уже в толстые острые обломки, а кора облезла, обнажив потрепанную дождями и ветрами серебристую древесину… и широкое дупло, в которое то и дело хлопотливо влетали пчелы, жужжа и трепеща крылышками от усердия.

— О, вот хорошо, — с довольным видом сказал Джейми. — Они иногда устраивают гнезда в камнях, и тогда уж до них точно не добраться. — Он снял топор, висевший у него на поясе, сбросил с плеч мешок и жестом предложил Брианне устроиться у ближайших камней. — Лучше подождать до темноты, — пояснил он. — До тех пор, пока все пчелки не вернутся домой. А мы пока вполне можем немножко перекусить, а?

Они поделили остатки еды и продолжали спокойно сидеть, прислонившись к камням, время от времени обмениваясь несколькими словами, наблюдая за тем, как постепенно меркнет свет, заливавший горные склоны. Брианна попросила позволения разочек выстрелить из длинного мушкета, и Джейми разрешил ей это, и показал, как заряжать это древнее ружье, как вкладывать в него круглую пулю; нужно было сначала прочистить ствол специальной щеткой-банником, вложить пулю, протолкнуть ее на место, вложить обрывок тряпки, игравший роль пыжа, посыпав этот пыж некоторым количеством пороха из картуза; потом высыпать другую часть необходимого количества пороха на полку возле замка… уф! Сложная штука эти кремневые ружья, решила Брианна.

— А ты совсем неплохой стрелок, девочка! — удивленно сказал Джейми. Он наклонился, подобрал небольшую щепку и поставил ее на верхушку большого валуна в качестве мишени. — Ну-ка, попробуй еще разок!

Брианна попробовала, и еще раз, и еще, постепенно привыкая к тяжести огромного мушкета, ища правильную точку опоры, стараясь, чтобы приклад мушкета естественным образом лежал в углублении ее плеча. Отдача была меньше, чем ожидала девушка; черный порох восемнадцатого века не был таким мощным, как огневые припасы ее родного времени. Дважды щепки просто слетали с валуна; на третий раз обломок дерева разлетелся вдребезги.

— Очень, очень хорошо, — сообщил Джейми, вскинув одну бровь. — И где же, черт побери, ты научилась стрелять?

— Мой отец был спортивным стрелком. — Брианна опустила ружье, ее щеки разгорелись от удовольствия. — Он учил меня стрелять из пистолета и винтовки. И из дробовика тоже. — И тут ее щеки порозовели еще гуще, потому что девушка сообразила, где находится. — Ой… Ты ведь наверняка и не знаешь, что такое дробовик.

— Да, пожалуй, не знаю, — только и сказал Джейми, и его лицо приобрело абсолютно бесстрастное выражение.

— Как ты собираешься перенести рой? — спросила Брианна, желая развеять возникшую неловкость. Джейми пожал плечами.

— Ну, когда все пчелы устроятся на отдых, я слегка окурю их дымом, чтобы усыпить. Потом вытащу их гнездо из дупла, заверну в плед. И прихвачу еще несколько крупных щепок от этого их дерева, для запаха. А когда принесем их домой, я сколочу несколько дощечек, и получится пчелиный домик. Настанет утро, пчелы вылетят наружу, осмотрятся — и примутся искать цветы, что поближе.

— Но разве они не сообразят, что очутились совсем в другом месте?

Джейми снова пожал плечами.

— Ну, а если и сообразят, что они смогут поделать? У них все равно не хватит ума найти обратную дорогу, да и зачем, здесь ведь уже не будет их дома. Нет, они тут же освоятся на новом месте. — Джейми потянулся к ружью. — Ну, пожалуй, пора его почистить; уже слишком темно, чтобы стрелять.

Разговор утих, и они сидели молча около часа, следя за тем, как тьма заполняет долины внизу, как неслышный прилив ночи поднимается с каждой минутой все выше и выше по склонам гор, поглощая стволы деревьев, так что зеленые кроны некоторое время словно плыли по озеру черноты…

Наконец Брианна откашлялась, чувствуя, что просто должна сказать хоть что-нибудь.

— А мама не станет беспокоиться, если мы вернемся так поздно?

Джейми покачал головой, но не произнес ни слова; он просто сидел, крутя в пальцах травинку. Над деревьями показался краешек луны, большой и золотистой, кривобокой, как надрезанная голова сыра.

— Твоя мама сказала мне однажды, что люди в ее времени собираются полететь на луну, — внезапно сказал Джейми. — Насколько она знает, пока что они этого не сделали, ну, при ней… но готовились. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Брианна кивнула, не отрывая взгляда от восходящего бледного диска.

— Да, они это сделали. Я хочу сказать, в будущем. — Она чуть заметно улыбнулась. — «Аполлон», так назвали ту… тот космический корабль, который повели на Луну астронавты.

Девушка видела, как Джейми улыбнулся в ответ на ее слова; луна поднялась уже достаточно высоко, чтобы осветить поляну, на которой они сидели. Джейми поднял голову, всматриваясь в спутник Земли.

— Вот как? И что же они рассказали о Луне, те люди?

— Им ни к чему было рассказывать… они посылали оттуда изображения. Я тебе рассказывала о телевидении?

Он посмотрел на нее несколько озадаченно, и Брианна поняла, что, как и в большинстве случаев, когда она рассказывала ему о своем времени, Джейми не слишком уловил суть идеи кино, говорящих и движущихся изображений, лишь принял к сведению, что такое вроде бы может существовать… и уж совсем недоступной для него выглядела мысль о передаче изображений сквозь воздух.

— Да… — произнес он неуверенно. — И… и ты их видела, эти картинки?

— Да. — Брианна откинулась назад, прислонившись спиной к валуну, обхватила руками колени, глядя на кривой шар, висевший в небе над ними. Вокруг луны светился неясный нимб… несмотря на ущербность самой луны, золотистый круг имел безупречную форму, и его наружный край таял в звездном небе, как круг, побежавший по воде, в которую бросили камень.

— Завтра хорошая погода будет, — заметил Джейми, тоже глядя на луну и окружавшее ее гало.

— Правда? — Брианна видела все вокруг почти так же отчетливо, как при дневном свете, но цвета изменились, поблекли; на месте ярких насыщенных красок остались лишь черные и серые тона… как на тех изображениях Луны, которые пыталась описать Брианна. — Ожидание длилось многие часы… Никто не мог точно сказать, сколько времени понадобится космонавтам, чтобы сесть на лунную поверхность и выйти из корабля наружу в тяжелых скафандрах… ты знаешь, что на Луне совсем нет воздуха? — Она вопросительно глянула на отца, и тот кивнул, слушая ее внимательно, как школьник учителя.

— Да, Клэр мне говорила… — пробормотал он.

— Кинокамера, ну, та штука, которая передает картинки… была направлена на космический корабль сбоку, так что мы видели посадочные опоры корабля в лунной пыли, и эта пыль клубилась, словно по ней пробежались конские копыта.. Там, где сел корабль, было ровное место; его покрывало нечто вроде мягкой мелкой пыли, и кое-где в ней были разбросаны мелкие камни. А потом камера передвинулась… а может, просто включилась вторая, и стали видны скалистые утесы вдали. Там все голое… никаких растений, нет воды, нет воздуха… но там есть своеобразная красота, хотя, возможно, и чуть-чуть зловещая.

— Похоже на Шотландию, — сказал Джейми и негромко рассмеялся; но за этим смехом Брианна уловила тоску по голым, бесплодным горам его родины.

— Звезды — это на самом деле такие же солнца, как наше. Просто они слишком далеко от нас, и потому кажутся такими маленькими. Они так далеко, что нужны многие-многие годы, чтобы долететь до них… вообще-то они так далеко, что мы продолжаем видеть их свет, когда сами звезды уже гаснут, умирают…

— Да, Клэр когда-то давно говорила мне об этом, — мягко произнес Джейми. Он еще несколько мгновений сидел неподвижно, потом решительно поднялся на ноги. — Пора, девочка. Идем, захватим в плен пчелиный рой и отправимся домой.

Ночь была достаточно теплой, чтобы можно было оставить поднятым оконный «покров» — шкуру свернули и скатали, открыв доступ воздуху. Случайные мошки и жуки время от времени залетали внутрь, то падая в котел, то совершая отчаянное самоубийство в огне очага, — но все это было ерундой по сравнению с чистым прохладным воздухом пахнувшим листвой.

В первую же ночь Иэн галантно уступил Брианне свою низенькую кровать и вместе с Ролло отправился спать в сарай, где хранились травы, заверив девушку, что просто обожает уединение.

Выходя за дверь, он крепко хлопнул Джейми по спине и сжал его плечо, и этот его жест поздравления выглядел настолько взрослым, что я невольно улыбнулась.

Джейми тоже улыбнулся; собственно говоря, он вообще улыбался не переставая в последние несколько дней. Но сейчас улыбки на его лице не было, зато взгляд Джейми, напряженный и сосредоточенный, устремился куда-то вглубь его собственного ума. Ущербная луна ползла по небу, и света через окно просачивалось достаточно, чтобы я могла отчетливо видеть, как Джейми лежит на спине и смотрит в никуда.

Меня удивило то, что он до сих пор не заснул. Он поднялся еще до рассвета и целый день провел в горах с Брианной, и вернулся уже за полночь, принеся полный плен сонный, одурманенных дымом пчел, которые, пожалуй, будут весьма раздражены поутру, когда обнаружат, какой с ними проделали подлый фокус. Я решила, что буду держаться как можно дальше от того конца сада, где Джейми поселил новых жильцов; только что переселенные пчелы обычно склонны сначала кусать, а уж потом выяснять, кого именно они тяпнули.

Джейми глубоко вздохнул, и я придвинулась к нему, прилаживаясь к изгибам его тела Несмотря на то, что ночь была теплой, Джейми надел рубашку, чтобы не смущать Брианну.

— Не можешь заснуть? — спросила я шепотом. — Может, это лунный свет тревожит тебя?

— Нет. — Но он смотрел именно за окно, на луну. Она уже поднялась над гребнем горы, и хотя не обладала еще безупречной формой, все же сияла так, что небо вокруг нее казалось выгоревшим.

— Ну, если не луна, так еще что-то. — Я осторожно погладила его по животу и позволила своим пальцам лечь на его мощную, выпирающую грудную клетку.

Он снова вздохнул и сжал мою руку.

— Ох, это просто разные глупые сожаления, Сассенах. — Он повернул голову и посмотрел на низенькую выдвижную кровать, на разбросанные по подушке темные волосы Брианны. — Мне ужасно жаль, что нам придется потерять ее.

— Мм… — Я провела пальцем по его груди. Я знала, что потеря неизбежна… прекрасно осознавала, что нам обязательно придется расстаться… но я не хотела говорить об этом, не хотела разрушать очарование временного единства нас троих… — Но ведь ты не потеряешь ее на самом деле, — мягко напомнила я, прижимая кончик пальца к ямке в центре его груди.

— Она должна вернуться обратно, Сассенах… и ты знаешь это не хуже меня. — Джейми нетерпеливо шевельнулся, но не отстранил мою руку. — Ты посмотри на нее. Она же здесь, как верблюд Людовика!

Несмотря на легкую грусть, я хихикнула при этом воспоминании. Людовик, король Франции, завел в Версале замечательный зверинец, и в хорошие дни посетители могли выгуливать некоторых животных, водя их по просторным садам, ради просвещения народа.

Мы как-то раз тоже гуляли в тех садах, и, повернув в одну из аллей, вдруг обнаружили двугорбого верблюда, направлявшегося по дорожке в нашу сторону, великолепного и величественного в золотой и серебряной упряжи, безмятежно и в то же время презрительно возвышавшегося над толпой разинувших рты зрителей… он выглядел фантастически чужеродным в аккуратном французском парке, он был уж слишком не на месте среди классических белых скульптур…

— Да, — согласилась я, неохотно признавая ею правоту, хотя сердце у меня сжалось от горечи. — Да, конечно, она должна вернуться. Она принадлежит своему времени.

— Я это прекрасно понял. — Джейми положил ладонь на мою руку, но продолжал смотреть на Брианну. — Мне не следует печалиться из-за этого… но я ничего не могу с собой поделать.

— Я тоже. — Я прижалась лбом к его плечу, вдыхая чистый запах его кожи. — Но ведь все так, как я сказала… Ты не потеряешь своего ребенка Ты… ты помнишь Фэйт?

Мой голос дрогнул, когда я произнесла это; мы оба много лет вообще не упоминали о нашей первой дочери, родившейся мертвой, во Франции.

Рука Джейми обняла меня, сжала мои плечи.

— Конечно, я помню, — мягко ответил он. — Неужели ты думаешь, что я могу об этом забыть?

— Нет, не думаю… — По моим щекам потекли слезы, но я не плакала по-настоящему; просто меня переполняли чувства. — Вот это я и имела в виду. Я никогда не говорила тебе… но когда мы ездили в Париж, чтобы повидать Джаред, я ходила в Госпиталь Святых Ангелов; я нашла ее могилку. Я… я принесла ей розовый тюльпан.

Джейми на несколько мгновений замер.

— А я принес фиолетовый, — прошептал он наконец так тихо, что я едва смогла его расслышать.

Я тоже застыла от изумления, и мои слезы мгновенно высохли.

— Ты мне не говорил!

— Да ведь и ты не сказала. — Пальцы Джейми осторожно прошлись по моему позвоночнику, погладили спину…

— Я боялась растревожить тебя… — Мой голос замер. Я боялась, что в нем проснется чувство вины, что он подумает, будто я проклинаю его за эту потерю… ведь однажды я бросила ему злые слова. Мы тогда лишь недавно воссоединились; я боялась, что печальное событие нарушит нежные цепи, связавшие нас…

— Вот и я тоже.

— Мне очень жаль, что ты ее так и не увидел, — сказала я наконец и почувствовала, как Джейми вздохнул. Он повернулся ко мне и крепко обнял, его губы коснулись моего лба.

— Но это все не имеет значения, верно? Ну да, все, что ты сказала, — правда, Сассенах. Она была… и мы всегда будем с ней. И с Брианной. Если… когда она уйдет, она все равно останется с нами.

— Да. И неважно, что случится; неважно, где находится твое дитя, как оно далеко или как близко. Даже если это разлука навсегда… Мы все равно никогда не теряем своих детей. Мы просто не можем их потерять.

Джейми не ответил, но его руки крепче сжались вокруг меня, и он снова глубоко вздохнул. Ночной ветерок ворвался в окно и пролетел над нами, шелестя, словно крылья невидимых ангелов, и мы мирно заснули рядом, купаясь в лунном свете… и нестареющий лик луны заглядывал в наш дом.

Глава 43
Кувшин с виски

Мне не нравился Ронни Синклер. Он мне никогда не нравился. Мне не нравилось его почти красивое лицо, его лисья улыбка, не нравилось, как он смотрит на меня: уж так прямо, уж так честно, что сразу думалось, будто он что-то скрывает, даже если он вовсе ничего не таил на уме. А в особенности мне не нравилось то, как он смотрел на мою дочь.

Я громогласно кашлянула, заставив его подпрыгнуть. Он просиял в мою сторону острозубой улыбкой, неловко держа в руках обруч.

— Джейми говорит, ему понадобится к концу месяца еще не меньше дюжины маленьких бочонков для виски, а мне нужна большая бочка из дерева гикори, для копченого мяса, и как можно скорее.

Он кивнул и сделал какую-то затейливую отметку на сосновой дощечке, висевшей на стене. Для шотландца это было странным, однако Синклер не умел писать; но он придумал для себя нечто вроде личной системы стенографии, так что вполне справлялся в записью заказов и счетами.

— Хорошо, миссус Фрейзер. Еще что-нибудь?

Я помолчала, стараясь припомнить все те возможные нужды, что могли возникнуть до начала зимы. Конечно, нам предстояла засолка мяса и рыбы, но эти продукты лучше держать в керамических емкостях; от деревянных бочек в них появлялся привкус смолы. У меня имелся хорошо выдержанный бочонок для яблок, и еще один — для баклажанов; картофель же лучше всего хранился просто в ящиках, так он меньше подвергался гниению.

— Нет, — решила я наконец. — Вроде бы это все.

— Да, миссус… — Синклер замялся, быстрее крутя в руках обруч. — А сам-то ваш хозяин… он тут появится до того, как я бочонки закончу?

— Нет; у него пока есть кое-какие емкости. Все дела припоздали из-за того суда. — Тут вдруг мне кое-что пришло в голову. — А в чем дело? Он тебе зачем-то нужен?

Бочар устроил свою мастерскую под укрытием скал рядом с проезжей дорогой, по которой время от времени катились фургоны, так что каждый вновь прибывший первым делом оказывался в его лавочке, и потому здесь скапливались все новости и сплетни, гулявшие за пределами Фрейзер Риджа.

Синклер задумчиво повертел темно-рыжей головой.

— Ох, да может, оно ничего и не значит, миссус… Просто я слышал, что тут в округе появился какой-то чужак, и что он задает вопросы о Джейми Фрейзере.

Уголком глаза я видела, как Брианна резко обернулась, мгновенно забыв о предметах, которые она только что с большим интересом рассматривала, — рубанки, большие деревянные молотки, пилы и топоры, развешанные на стене. Юбки Брианны громко прошелестели по стружкам, в которых ноги посетителей тонули по щиколотки.

— Ты не слыхал, как зовут этого чужака? — встревоженно спросила она. — Или хотя бы как он выглядит?

Синклер удивленно посмотрел на девушку. Бочар был очень странно сложен. У него были узкие плечи, но при этом мускулистые руки, и кисти такие здоровенные, что годились бы для мужчины вдвое выше Синклера ростом. Он смотрел на Брианну, а его широкий большой палец машинально поглаживал железный обруч, медленно, не останавливаясь…

— Ну, я ничего не знаю насчет того, как он выглядит, мистрис, — сказал он наконец вполне вежливо, но в его глазах при этом вспыхнула такая алчность, что мне захотелось вырвать обруч из его рук и надеть ему на шею. — Но он называет себя Ходжепайлом, да.

Надежда, вспыхнувшая было на лице Брианны, растаяла, и она, чуть скривив уголок рта, тихо сказала, обращаясь ко мне:

— Не думаю, что это может быть Роджер.

— Скорее всего, нет, — согласилась я. — Зачем бы ему прикрываться чужим именем? — Я снова повернулась к Синклеру. — А ты не слышал о человеке по имени Уэйкфилд, а? Роджер Уэйкфилд.

Синклер решительно качнул головой.

— Нет, миссус, не слыхал. Вот только если кто-то чужой вообще появится в районе, мы ведь тут сразу об этом знаем. Ну, а если этот самый Уэйкфилд придет в наши края, можете не сомневаться, его тут же доставят в Фрейзер Ридж, и вам сообщат. Я скажу тут разным людям, так что его не пропустят.

Брианна вздохнула, и я просто услышала, как она проглотила свое разочарование. Стояла уже середина октября, и хотя Брианна ни слова нам не говорила, она явно день ото дня тревожилась все сильнее. И не только она, скажем прямо; она ведь рассказала нам, что Роджер хотел сделать, и мысль о том, что может произойти, если его поймают на попытке кражи, была достаточно неприятной, чтобы я просыпалась среди ночи, вся в поту.

— …насчет виски, — продолжал тем временем говорить Синклер, и я наконец сосредоточилась на его словах.

— Виски? Ходжепайл интересовался Джейми и виски?

Синклер кивнул и оставил наконец обруч в покое.

— В Кросскрике. Конечно, никто бы ему и слова не сказал. Но тот человек, который мне обо всем рассказывал, думает, что этот чужак — солдат. — Синклер на мгновение скривился. — Этим красноспинным не так-то легко смыть пудру со своих волос!

— Но он ведь не был одет, как солдат? — Солдаты-пехотинцы английской армии по уставу заплетали волосы в тугую косу, внутрь которой вставлялся круглый валик из овечьей шерсти, и обильно посыпали ее рисовой мукой (вместо настоящей пудры), — что в здешнем климате приводило всегда к одному и тому же результату: мука, смешавшись с потом, превращалась в клейкое тесто. Но я, конечно, решила, что Синклер скорее говорит о манерах упомянутого человека, нежели о его внешности.

— Ох, нет, конечно; он всем твердит, что торгует мехами… но он ходит так, словно шомпол проглотил, а стоит ему заговорить, вы просто слышите скрип амуниции. Ну, так Джорджи Макклинток мне рассказывал.

— Похоже, это один из людей Марчинсона. Я передам Джейми. Спасибо… спасибо.

Я вместе с Брианной вышла из мастерской бочара, размышляя о том, много ли неприятностей может нам доставить этот самый Ходжепайл. Скорее всего, не слишком много; огромное расстояние от нашего поселения до оплотов цивилизации и практическая недоступность Фрейзер Риджа служили неплохой защитой от визитеров; отчасти именно поэтому Джейми выбрал это место. Многочисленные неудобства, рождаемые отдаленностью, вполне компенсировались выгодами уединения, в особенности если вспомнить о грядущей войне. В районе Фрейзер Риджа не произойдет ни единого сражения, я была в этом абсолютно уверена.

И как бы ни злобствовал сержант Марчинсон, или как бы ни лезли из кожи вон его шпионы, я все же не представляла, чтобы начальство сержанта позволило ему отправить в горы особую военную экспедицию — которой пришлось бы пройти сотни миль по безлюдным местам, — лишь для того, чтобы арестовать владельца незаконного производства спиртного, при том, что общий выход продукции на этом производстве не достигал и сотни галлонов в год.

Лиззи и Иэн ждали нас снаружи у мастерской, но не теряли времени даром, собирая щепу для растопки — благо всякого древесного мусора возле мастерской валялись целые горы. В результате деятельности бочара образовывалось великое множество стружек, щепок и непригодных в дело кусков дерева и коры, и очень даже стоило набрать всего этого побольше, чтобы не тратить дома время на изготовление растопки.

— Милая, не могли бы вы с Иэном погрузить бочонки? — спросила я Брианну. — Я хочу еще раз осмотреть Лиззи при солнечном свете.

Брианна кивнула, хотя вид у нее был все еще довольно рассеянный, и отправилась помогать Иэну грузить в фургон полдюжины маленьких бочонков, стоявших перед мастерской. Бочонки были хотя и маленькими, но довольно тяжелыми.

Именно благодаря умению изготовлять такие вот бочонки Ронни Синклер заработал свою землю и мастерскую, несмотря на то, что был человеком, мягко говоря, не слишком приятным; однако далеко не каждый бочар умел так отшлифовать и обжечь внутреннюю сторону дубовой бочки, чтобы она приобрела глубокий, прекрасный янтарный цвет, и чтобы она придавала изысканный дымный привкус тому спирту, который превращался в настоящее виски в ее нутре.

— Иди-ка сюда, малышка. Дай мне заглянуть в твои глаза — Лиззи послушно вытаращила глазищи и позволила мне оттянуть нижнее веко, чтобы рассмотреть белое глазное яблоко.

Девушка все еще была неестественно худенькой, но отвратительная желтизна уже сошла с ее кожи, да и глаза были почти нормального цвета. Я мягко положила руку на ее горло; лимфатические узлы были лишь чуть-чуть увеличены… что ж, и с этим все почти в порядке.

— Как себя чувствуешь, нормально? — спросила я. Девочка робко улыбнулась и кивнула. Она сегодня в первый раз вышла из нашей хижины на воздух — после того, как Иэн привез ее три недели назад; она еще пошатывалась на тонких ногах, как новорожденный жеребенок. Однако регулярные приемы отвара иезуитской коры, как тут называли кору хинного дерева, помогли; у Лиззи за последнюю неделю не было ни одного приступа малярии, и я надеялась, что вскоре она окончательно поправится.

— Миссис Фрейзер… — сказала вдруг Лиззи, и я даже подпрыгнула от неожиданности, услышав ее голос. Девочка была настолько застенчивой, что вообще почти никогда не обращалась напрямую ко мне или Джейми; когда ей было что-то нужно, она тихонько сообщала об этом Брианне, а уж та передавала мне.

— Я… я слышала, что вам говорил бондарь, снаружи все слышно… ну, насчет того, что он расспросит о мужчине мисс Брианны… Я просто хотела… — У нее от застенчивости перехватило голос, и на бледных щеках Лиззи появились светло-розовые пятна румянца.

— Да?

— Не мог бы он разузнать и о моем отце, как вы думаете? — выпалила Лиззи и порозовела еще сильнее.

— Ох, Лиззи, прости, пожалуйста! — Брианна, уже закончившая погрузку бочек, подошла к нам и обняла свою маленькую горничную. — Я вообще-то не забыла об этом, просто вылетело из головы на минутку… Погодите, я вернусь и скажу об этом мистеру Синклеру. — И, взметнув юбками, Брианна исчезла в полутьме мастерской бочара.

— Твой отец? — спросила я. — Ты что, его потеряла?

— Он подписал рабочий контракт, но я не знаю, куда он точно мог отправиться; вроде бы куда-то в южные колонии.

Что ж, подумала я, это по крайней мере ограничивает район поисков территорией всего лишь в несколько сот тысяч квадратных миль. Но тем не менее вполне можно было попросить Ронни Синклера заняться такими поисками. Газеты и прочие печатные издания на Юге были пока что большой редкостью; новости просто передавались из уст в уста, скапливаясь в торговых заведениях и тавернах, или же их переносили с плантации на плантацию рабы и домашние слуги.

Мысль о газетах пробудила во мне не слишком приятное воспоминание. Впрочем, у нас впереди еще семь спокойных лет… и к тому же Брианна, пожалуй, права; сгорит или не сгорит наш дом двадцать первого января, вполне может и так оказаться, что никого из нас в этот момент в доме просто не будет.

Брианна показалась в дверях, и мне сразу бросилось в глаза то, что ее лицо сильно покраснело. Она запрыгнула на козлы фургона и схватила поводья, с явным нетерпением ожидая, когда мы усядемся на места.

Иэн, видя ее слишком яркий румянец, нахмурился и бросил сердитый взгляд в сторону бочарной мастерской.

— В чем дело, кузина? Неужели этот маленький мужичонка сказал тебе что-то лишнее? — Иэн сжал кулаки, почти такие же крупные, как у Синклера.

— Нет, — коротко ответила Брианна — Ни слова. Ну что, поехали?

Иэн подхватил Лиззи и забросил ее в фургон, потом подал мне руку и помог взобраться на сиденье рядом с Брианной. При этом он бросил внимательный взгляд на поводья, которые держала моя дочь; именно Иэн научил ее управлять мулами, и, надо сказать, весьма гордился успехами своей ученицы.

— Присматривай за тем разбойником справа, — посоветовал он. — Он и не подумает тянуть как следует, если ты не будешь время от времени хлопать его по заднице!

Он забрался в фургон, сел рядом с Лиззи, и мы пустились в путь. Я слышала, как Иэн рассказывает маленькой девушке разные местные небывальщины, и как она хихикает в ответ. Иэн был младшим ребенком в своей семье, и теперь, очарованный Лиззи, обращался с ней как с младшей сестренкой, радуясь, что и ему наконец-то есть о ком позаботиться.

Я оглянулась через плечо на удалявшуюся бочарную мастерскую, потом посмотрела на Брианну.

— Так что он все-таки сделал? — негромко спросила я.

— Ничего. Я не дала ему возможности. — Румянец на высоких скулах Брианны стал ярче.

— Черт побери, да чем он вообще там занимается?

— Рисует картинки на деревянных дощечках, — ответила Брианна. — Голых женщин.

Я рассмеялась от неожиданности, хотя и была изрядно потрясена.

— Ну, ему до сих пор не удалось жениться, и вряд ли удастся в ближайшее время; в колониях вообще женщин не хватает, а уж о наших краях и говорить не приходится. Думаю, вряд ли кто осудил бы его за эти картинки.

Мне вдруг стало жаль Ронни Синклера. В конце концов, он уже слишком долго жил один. Его жена умерла в те страшные дни после Каллодена, а он больше десяти лет провел в тюрьме, прежде чем его выслали в колонии. Если у него здесь и возникали какие-то связи, они были непродолжительными; Синклер по натуре был слишком одиноким человеком, и внезапно я поняла, почему он так жадно собирает слухи и сплетни, почему за всеми подсматривает и везде подслушивает… я все увидела в другом свете. Даже то, что он пытался использовать Брианну в качестве модели для своих картинок. Я слишком хорошо знала, что это такое: быть в одиночестве.

Брианна постепенно справилась со своим смущением и начала негромко насвистывать себе под нос, время от времени дергая поводья… похоже, это мелодия из репертуара «Битлз», подумала я, хотя вообще-то никогда в жизни не могла отличить одну современную музыкальную песню от другой.

Некая хитрая мысль незаметно вкралась в мою голову: если Роджер не явится в ближайшее время, Брианна, пожалуй, не засидится без поклонников, хоть здесь, в этом мире, хоть в своем собственном времени, буде она вернется туда. Но это, конечно, было глупостью. Он должен явиться. А если нет…

Мысль, которую я изо всех сил старалась не пропустить в свой ум, прорвалась сквозь линию защиты и оглушила меня, как взрыв. А что, если он решил не гоняться больше за Брианной? Я знала, что между ними произошло нечто вроде ссоры, хотя Брианна и обходила эту тему весьма усердно. Неужели он настолько обозлился, что вернулся в будущее один?

Я подозревала, что эта же мысль посетила и Брианну; она в последнее время перестала то и дело заговаривать о Роджере, но я видела, как тревожно вспыхивали ее глаза каждый раз, когда наш верный Кларенс возвещал о прибытии гостя, и видела разочарование на ее лице, когда очередной гость оказывался либо арендатором Джейми, либо одним из индейцев, приятелей Иэна.

— Заставь их шевелиться, этих зануд! — пробормотала я. Брианна услышала меня и взмахнула вожжами.

— Эй-гей! — крикнула она, и фургон покатился быстрее, подпрыгивая на неровной дороге, приближаясь к нашему дому.

— Это, конечно, ничуть не похоже на винокуренный завод в Леохе, — заявил Джейми, небрежно показывая на самодельную глиняную емкость, установленную на краю небольшой поляны. — Но виски тут получить можно… ну, или нечто на него похожее.

Несмотря на то, что слова Джейми прозвучали скромно и сдержанно, Брианна прекрасно видела, что он гордится своим перегонным аппаратом. Он располагался почти в двух милях от хижины, почти у самой границы земли Фергюса, как объяснил Джейми, так что Марсали могла приходить сюда по несколько раз в день и наблюдать за процессом дистилляции. А в качестве платы за ее труд они с Фергюсом получали немного больше полученного здесь виски, чем те фермеры Фрейзер Риджа, которые только поставляли ячменное зерно и помогали распространять напиток.

— Нет, милый, ты совсем не хочешь съесть эту гадкую маленькую зверюшку, — твердо сказала Марсали. Она схватила своего сынишку за запястье и начала по одному разгибать его пальчики, чтобы высвободить здоровенного и отчаянно извивающегося таракана, который явно и несомненно не желал быть съеденным, хотя, возможно, и не осознавал, зачем малыш широко разинул рот. — Фу! — Марсали бросила таракана на землю и придавила ногой.

Герман, упрямый коренастый пацан, не стал плакать или как-то еще выражать огорчение из-за потери, а просто сердито уставился на мать из-под светлой челки. Таракан, ничуть не пострадавший от жестокого обращения, выбрался из густой травы и неторопливо пополз прочь, лишь слегка прихрамывая.

— Ну, я не думаю, что от этого зверя может быть какой-то вред, — весело сказал Иэн. — Я их ел, и не раз, в Вест-Индии. Хотя, конечно, саранча куда вкуснее, особенно если ее правильно закоптить.

Марсали и Брианна разом захохотали, и Иэн ухмыльнулся во весь рот. Он подхватил очередной мешок ячменя и насыпал его толстым слоем в плоскую камышовую корзину. Еще два таракана, внезапно очутившись на свету, стремглав бросились к краям корзины, выскочили из нее, свалились на землю и помчались куда подальше, и в конце концов исчезли под грубым рабочим настилом для соложения.

— Нет, кому говорят! — Марсали крепко схватила Германа за воротник, предотвратив тем самым его энергичную попытку погнаться за тараканами. — Стой тут, маленький дьяволенок, или ты хочешь, чтобы и тебя тоже закоптили?

Тонкие струйки дыма струились сквозь трещины в деревянной платформе, наполняя небольшую поляну вкусным запахом жареного зерна. Брианна почувствовала, как сжался ее желудок; время, как-никак, близилось к ужину.

— Может, оно и к лучшему, что тараканы туда убежали, — с улыбкой предположила Брианна — Копченые тараканы могут придать виски особый привкус, а?

— Ну, испортить вкус они точно не смогут, — решил ее отец, подошедший ближе. Он вытер лицо шейным платком и с легкой гримасой посмотрел на оставшиеся на платке следы копоти, а потом засунул его в рукав. — Ну, как там, Иэн, порядок?

— Все будет отлично. Только один мешок оказался испорченным, дядя Джейми. — Иэн встал, держа в руках плоскую корзину-поднос с ячменным зерном, и небрежно пнул ногой стоявший рядом открытый мешок, в котором зерно покрылось нежной зеленью плесени и черными пятнами гнили. В двух других мешках зерно лишь начало портиться сверху, и эти мешки стояли возле помоста.

— Ну, давай заканчивать с этим, — сказал Джейми. — Я уже просто умираю с голоду. — Они с Иэном взяли каждый по мешку и рассыпали чистый ячмень по платформе, толстым слоем, разравнивая зерно плоскими деревянными лопатками.

— И как долго это происходит? — спросила Брианна, заглядывая в чан, в котором Марсали перемешивала уже подкопченное ферментированное зерно. Масса в чане едва начала бродить; в воздухе над ней ощущался лишь очень слабый запах алкоголя.

— Ну, это в общем зависит от погоды, — Марсали оценивающе посмотрела на небо. Стояла уже вторая половина дня, и небо начало понемногу из бледно-голубого превращаться в синее, и на его бесконечности не было ни облачка, лишь на горизонте виднелись прозрачные облачка. — Если будет вот так же ясно, как сейчас… Герман! — Верхняя половина тела Германа скрылась под большим бревном, и на виду осталась только попка.

— Я его вытащу оттуда, — Брианна в три шага пересекла поляну и наклонилась к мальчику. Герман протестующе загудел, недовольный вмешательством в свои дела, и начал брыкаться, колотя пятками по ногам Брианны.

— О! — Брианна поставила его на землю и потерла рукой ушибленное бедро.

Марсали сердито вскрикнула и бросила черпак.

— Ну, что ты там еще натворил, противный мальчишка?

Герман, уже наученный опытом, быстро запихнул в рот добычу и сразу же проглотил. И тут же побагровел и начал задыхаться.

Испуганно охнув, Марсали опустилась рядом с ним на колени и попыталась открыть ему рот. Герман кашлял, извивался и вырывался из ее рук, тряся головой. Его голубые глаза выпучились, а по подбородку потекла тонкая струйка слюны, смешанной с кровью.

— А ну-ка! — Брианна схватила мальчика за руки, прижала к себе спиной и обеими руками сильно ткнула его в живот.

Герман громко рыгнул, согнулся пополам — и нечто маленькое и круглое вылетело из его рта Он разинул рот, жадно хватая воздух, а потом начал жалобно скулить, и через несколько секунд болезненный пурпур сошел с его личика, сменившись обычной здоровой краснотой.

— Он в порядке? — Джейми тревожно всмотрелся в малыша, громко ревевшего на руках у матери, и, удовлетворенный увиденным, повернулся к Брианне. — А ты быстро действуешь, девушка! Хорошая работа.

— Спасибо. Я… спасибо. Я рада, что это помогло.

Брианна слегка дрожала. Секунды. Счет ведь шел всего лишь на секунды. От жизни к смерти и обратно, без пересадки. Джейми коснулся ее руки, на мгновение сжал пальцы дочери, и она почувствовала себя лучше.

— Отведи-ка ты парнишку домой, — сказал Джейми, обращаясь к Марсали. — Накорми его ужином и уложи спать. А мы тут сами закончим.

Марсали кивнула; она тоже выглядела изрядно потрясенной. Но все же попыталась улыбнуться Брианне.

— Спасибо тебе, моя добрая сестренка.

Брианну вдруг охватила радость — ей очень понравилось такое обращение… сестренка… Она ответила Марсали улыбкой.

— Я рада, что с ним ничего не случилось.

Марсали подняла с земли свою сумку и, кивнув Джейми, повернулась и начала осторожно спускаться по крутой тропе, держа на руках малыша Крепкие кулачки Германа вцепились в волосы матери.

— Да, хорошая работа, кузина — Иэн закончил разравнивать зерно и спрыгнул с платформы. — И где только ты такому научилась, а?

— У мамы.

Иэн кивнул; на него происшествие явно произвело немалое впечатление. Джейми тем временем наклонился, осматривая землю поблизости.

— Хотел бы я знать, что именно парнишка затолкал в рот?

— Вот это. — Брианна уже заметила круглый предмет, наполовину зарывшийся в листья, и подняла его. — Вот. Похоже на пуговицу.

Предмет представлял собой неровный кружок, небрежно вырезанный из дерева, но можно было не сомневаться в том, что это именно пуговица, с длинной ножкой, в которой были проколота дырка для нитки.

— Дай-ка глянуть… — Джейми протянул ладонь, и Брианна опустила в нее деревяшку.

— Ты своих пуговиц не терял, а, Иэн? — спросил Джейми, хмуро рассматривая маленький предмет в своей руке.

Иэн заглянул через плечо дяди и покачал головой.

— Может, это Фергюса? — предположил он.

— Может быть, только я так не думаю. Наш Фергюс слишком большой щеголь, чтобы пришить к своему сюртуку такую вот штуковину. У него все пуговицы роговые, полированные. — Джейми медленно покачал головой, продолжая хмуриться, потом пожал плечами. Подобрав свой валявшийся на траве спорран, он спрятал туда пуговицу, а потом повесил сумку на должное место на поясе — точно спереди. — Ладно, хорошо. Я разберусь с этим. Ты тут все закончишь сам, Иэн? Работы осталось не так уж и много. — Джейми улыбнулся Брианне и кивнул в сторону тропинки. — Идем, девочка; мы поспрашиваем у Линдсея по пути назад.

Но так уж получилось, что Кенни Линдсея дома не оказалось…

— Дункан Иннес за ним зашел, около часа назад, — пояснила миссис Линдсей, стоя на пороге своего дома и прикрываясь ладонью от лучей опустившегося к вершинам гор солнца; они били ей прямо в глаза. — Я ничуть не сомневаюсь, они к вам отправились. Может, вы с дочкой зайдете, Mac Dubh, отведаете чего-нибудь?

— Ай, нет спасибо, миссис Кенни. Моя жена уже дожидается нас с готовым ужином. Но может быть, вы сможете мне сказать, вот эта штучка — не с пальто Кенни, а?

Миссис Линдсей всмотрелась в пуговицу, лежавшую на раскрытой ладони Джейми, и отрицательно покачала головой.

— Нет, точно нет. Я же сама только недавно пришила к его пальто новые пуговки, только что вырезанные, вот как! Он их выточил из оленьей кости! Уж до чего они симпатичные, скажу я вам! — с гордостью заявила миссис Линдсей, довольная искусством своего супруга. — На каждой вырезана рожица, смеющаяся, как бесенок, и все рожицы — разные! — Взгляд миссис Кенни задумчиво остановился на Брианне. — Да, я вот что вспомнила… насчет брата мистера Кенни, — сказала женщина. — У него такая симпатичная небольшая ферма неподалеку от Кросскрика — двадцать акров табака, и хороший ручей есть на его земле… Он приедет на ежегодное собрание в Мон-Геликон. Может, и вы туда собираетесь, Mac Dubb?

Джейми с улыбкой покачал головой, развеселившись от этого откровенного намека В колонии было слишком мало незамужних женщин, и хотя Джейми сразу дал знать всем окружающим, что его дочь уже помолвлена, попытки сватовства не прекращались.

— Боюсь, в этом году не получится, миссис Кенни. Может быть, в будущем, но сейчас я не могу тратить время на поездку.

Они вежливо распрощались и повернули к дому; низкое солнце бросало длинные тени, бежавшие по тропе впереди них.

— Ты думаешь, эта пуговица имеет какое-то значение? — с некоторым недоумением спросила Брианна.

Джейми едва заметно пожал плечами. Встречный ветерок взъерошил волосы на его голове, и Джейми затянул потуже кожаную ленту, удерживавшую их.

— Не могу сказать наверняка Может, она и ничего не значит… а может, и значит. Твоя мама рассказала мне о том мужчине из Кросскрика, о котором говорил Ронни Синклер… он еще расспрашивал насчет виски.

— Ходжепайл? — Брианна не удержалась от улыбки, произнеся это имя. Джейми тоже улыбнулся, но тут же к нему вернулась серьезность.

— Да… Если пуговица принадлежит кому-то из Фрейзер Риджа — ну, они все отлично знают, где находится наша винокурня, и они вполне могут прийти туда и посмотреть, и ничего в этом нет страшного. Но если там побывал чужак… — Он посмотрел на Брианну и снова пожал плечами. — Чужому человеку не так-то легко пройти по нашим местам незамеченным… если он не прячется намеренно. Но ведь если человек приходит с честными намерениями, он заходит в какой-нибудь дом, чтобы его накормили и напоили, и мне бы сразу сказали… а я ничего такого не слышал в последние дни. И это не может быть индеец — на их одежде не может быть ничего похожего на пуговицы.

Ветер усилился, пронесся порывом поперек тропы, взметнув рыжие и желтые листья, и они понеслись вверх по склону, к дому Джейми. Фрейзер и Брианна некоторое время шагали молча, прислушиваясь к тому, как затихает лес; птицы еще время от времени издавали свои трели, но под деревьями уже сгущалась ночная тень. Северный склон горы, что высилась по другую сторону долины, уже утонул во тьме и затих, а солнечные лучи сияли над ним огненным заревом.

Поляна, на которой стояла их хижина, была все еще залита светом, сочившимся сквозь золотые кроны каштанов. Клэр была в садике перед домом, она одной рукой прижимала к бедру большую миску, а другой бросала в нее бобы, которые обирала с плетей, вившихся по высоким деревянным опорам. Ее стройная фигура обрисовалась темным силуэтом на фоне заходящего солнца, а волосы сияли, как золотой нимб.

— Иннисфри… — невольно вырвалось у Брианны.

— Иннисфри? — Джейми вопросительно посмотрел на девушку.

Она слегка замялась, но от объяснения было не уйти.

— Это из одного стихотворения… а может, это часть какой-то поэмы, я не знаю. Папа всегда это цитировал, если возвращался домой и находил маму в ее травном садике… Он говорил, что она бы вообще жила вне дома, если бы это было возможно. Он часто шутил, что она… что она однажды уйдет от нас и найдет такое место, где можно будет жить в одиночестве, наедине с ее растениями.

— Ах, вот как… — Лицо Джейми было совершенно спокойным, широкие скулы порозовели от вечернего света. — А все стихотворение ты не помнишь?

Конечно, Брианна его помнила, но у нее слегка перехватывало горло, когда она читала короткое четверостишие:

Я встану сейчас и уйду, уйду далеко, в Иннисфри,
Построю там маленький дом, просто из веток и глины,
Посажу девять грядок бобов, пчел для себя заведу…
И буду там жить одна, под гул неумолчный пчелиный[19].

Густые брови Джейми слегка сдвинулись, сверкнув красным.

— Стихотворение, значит? И где же это самое Иннисфри?

— Может быть, в Ирландии? Он ведь был ирландцем, — пояснила Брианна. — И поэтом. — Она посмотрела в сторону ряда пчелиных ульев, стоявших на плоских камнях на опушке леса.

— Ага..

Несколько крошечных черно-золотых насекомых пролетели мимо них, направляясь к ульям, трепеща крылышками в душистом, сладком воздухе, — пчелы возвращались домой, закончив дневные труды. Джейми Фрейзер стоял рядом с Брианной, не шевелясь, наблюдая за тем, как его жена собирает бобы, черные и золотые среди зеленых листьев…

Но она в конце концов оказалась не одна в своем раю, подумала Брианна о матери…

Кенни Линдсей отхлебнул немножко виски, закрыл глаза и покатал жидкость на языке, как самый настоящий дегустатор. Он сосредоточился, нахмурился, потом наконец проглотил напиток.

— Хо! — выдохнул он, содрогнувшись всем телом. — Черт побери! Да оно пробирает до мозга костей!

Джейми усмехнулся, услышав столь изысканный комплимент, и, наполнив еще одну небольшую чарочку, протянул ее Дункану.

— Да, на этот раз получилось лучше, чем в прошлый, — согласился он, осторожно нюхая собственную порцию, прежде чем попробовать ее на вкус. — Эта партия не дерет язык, точно.

Линдсей вытер рот тыльной стороной ладони и энергично кивнул, соглашаясь.

— Да уж, проходит как по маслу… Вулам хочет бочонок. Ему этого хватит на целый год, если учесть, что квакеры не слишком балуются выпивкой.

— Ты договорился о цене?

Линдсей кивнул, с наслаждением принюхавшись к аромату пресных лепешек и соуса, которые поставила на стол перед ним Лиззи.

— Сто фунтов ячменя за маленький бочонок, и половина того виски, которое получится из этого количества зерна.

— Это честно. — Джейми взял лепешку и принялся ее жевать с отсутствующим видом. Потом, вскинув одну бровь, посмотрел на Дункана, сидевшего напротив него за столом. — Ты не переговоришь с Маклеодом по пути домой? Ты ведь все равно поедешь мимо ручья Нэйлора, так? Может, и он готов заключить такую же сделку?

Дункан кивнул, жуя лепешку, и Джейми поднял свою чашку и посмотрел на меня, как бы произнося торжественный тост, — ведь сделка с Вуламом давала нам чистую прибыль в восемьдесят фунтов ячменя, а вырастить его было не так-то просто. И из этого зерна будет сварено новое виски.

— По бочонку в каждый из домов Риджа, два — Фергюсу… — Джейми рассеянно потер мочку уха, подсчитывая. — Возможно, две фляги для Накогнавето… одну бочку оставить, пусть вылеживается… да, мы, пожалуй, можем выделить дюжину фляг для Ежегодного собрания, а, Дункан?

Дункан прибыл к нам как раз вовремя. Хотя Джейми сумел обменять недозревшее виски самого первого урожая в Салеме, получив за него у моравских братьев инструменты, одежды и многое другое, в чем мы отчаянно нуждались, — можно было не сомневаться, что куда лучший рынок представляют собой богатые плантаторы-шотландцы с берегов реки Кейпфир.

Но сами мы не могли тратить время на поездки, не могли надолго оставить хозяйство, чтобы отправиться, например, в Мон-Геликон, — но если Дункан сможет прихватить виски с собой и продать его… Я тут же начала мысленно составлять список. На Ежегодное собрание привозили заодно и множество разнообразных товаров, там проходила ярмарка. Шерсть, ткани, инструменты, домашний скот, продукты… Мне, например, был остро необходим небольшой медный котелок и шесть отрезов муслина для сорочек, и…

— Вы что, собираетесь дать спиртное индейцам?

Вопрос Брианны вырвал меня из сладостных мечтаний.

— Почему нет? — удивился Линдсей, слегка недовольным вмешательством девушки. — К тому же мы не собираемся просто дать им виски. У них нет серебра, но они платят пушниной, и хорошо платят.

Брианна в поисках поддержки посмотрела на меня, потом на Джейми.

— Но индейцам нельзя… я хочу сказать, я слышала, они плохо переносят спиртное. Не умеют с ним обращаться.

Все трое мужчин недоверчиво уставились на Брианну, а Дункан еще и заглянул в свою чашку, покачал ее в руке.

— Не умеют обращаться?

Губы Брианны дернулись.

— Я хочу сказать, они быстро спиваются.

Линдсей тоже заглянул в свою чашку, потом посмотрел на Брианну и почесал свою лысеющую макушку.

— А тебе-то какое дело, девушка? — спросил он, стараясь быть вежливым.

Полные губы Брианны на мгновение крепко сжались, потом расслабились.

— Я имела в виду, — сказала она, — что мне кажется неправильным поощрять к выпивке людей, которые не могут остановиться, стоит им сделать хоть глоток. — Брианна посмотрела на меня, и в ее взгляде отразилась беспомощность.

Я покачала головой.

— «Алкоголик» пока что не является именем нарицательным, — сказала я. — И это пока еще не болезнь… просто слабость характера.

Джейми насмешливо глянул на дочь.

— Ну, я тебе вот что скажу, девочка, — весело произнес он. — Я за свою жизнь видывал немало пьяниц, но мне ни разу не пришлось заметить такого, чтобы бутылка сама спрыгнула со стола и начала лить спиртное в чью-то глотку.

Мужчины разом одобрительно хмыкнули, соглашаясь с Джейми, и налили себе еще по капельке, после чего сменили тему разговора.

— Ходжепайл? Нет, я не слыхал о таком человеке, хотя уверен — это имя мне знакомо… — Дункан с наслаждением проглотил последнюю каплю виски и с легким вздохом поставил чашку на стол. — Хочешь, чтобы я расспросил о нем на Собрании?

Джейми кивнул и взял еще одну лепешку.

— Да, если получится, Дункан.

Лиззи склонилась над очагом, переворачивая жарившееся мясо. Я заметила, как вдруг напряглись ее плечи, но девушка была слишком застенчива, чтобы вмешиваться в разговор мужчин. Брианна ничем подобным не страдала.

— Я тоже хочу попросить вас кое о ком разузнать, мистер Иннес. — Она наклонилась к Дункану через стол, уставившись прямо ему в глаза — Вы не могли бы поспрашивать о человеке по имени Роджер Уэйкфилд? Прошу вас!

— Ой, конечно! Конечно, я спрошу. — Дункан слегка порозовел от близости бюста Брианны, и от смущения проглотил остатки виски из чашки Кенни. — Могу ли я еще что-нибудь для вас сделать?

— Да, — вмешалась я, ставя новую чашку перед обездоленным Линдсеем. — Заодно с Ходжепайлом и кавалером Бри, не могли бы вы навести справки о человеке по имени Джозеф Вемисс? Он должен быть рабочим по контракту. — Уголком глаза я заметила, как напряженные плечики Лиззи расслабились.

Дункан кивнул, к нему вполне вернулось самообладание, поскольку Брианна исчезла в кладовке, куда отправилась за маслом. Кенни Линдсей с любопытством посмотрел ей вслед.

— Бри? Вы так называете свою дочь? — спросил он.

— Да, — ответила я. — А что?

По лицу Линдсея расплылась широкая улыбка Потом он посмотрел на Джейми, кашлянул и спрятал лицо в чашке.

— Это шотландское слово, Сассенах, — с легкой улыбкой пояснил Джейми. — И оно означает «большой переполох».

Глава 44
Трехсторонние переговоры

Октябрь 1769 г.

Отдача от удара пронзила его руки вибрирующей дрожью. В ритме, рожденном большим опытом, Джейми тут же выдернул топор, снова замахнулся и ударил по тому же месту, где кора уже была разрублена и виднелась чистая желтая древесина. Потом чуть передвинул ногу и еще раз ударил, и топор послушно взлетал в его руках, и острый метал врезался в дерево в какой-нибудь паре дюймов от его ноги.

Он мог бы заставить Иэна рубить дрова и щепу, а сам пойти на маленькую мельницу в Вулам-Пойнт, чтобы принести муки, — но Иэн вполне заслужил такую прогулку, пусть пообщается с тремя незамужними дочерьми мельника Вулама, что работали вместе с отцом. Эти девушки из семьи квакеров одевались во все серое и скучное, так что напоминали воробышков, но при этом обладали живым умом и симпатичными личиками, и им нравился Иэн, тем более что он, являясь на мельницу, каждый раз приносил с собой немного пива и мясных пирожков.

Да и вообще, пусть уж лучше парнишка тратит свое время, флиртуя с невинными квакерскими девушками, чем таращится на дерзких индейских женщин, что живут но другую сторону горной гряды, мрачно думал Джейми. Он не забыл того, что рассказывал ему об индианках, Майерс — будто бы они способны уложить в свою постель любого мужчину, если им того захочется.

Он отправил с Иэном и маленькую горничную, решив, что прогулка на свежем воздухе поможет вернуть румянец на бледные щечки девочки. Девчушка была такой же светлокожей, как Клэр, вот только ее кожа имела голубоватый оттенок снятого молока и ничуть не походила на светлое сияние кожи Клэр, роскошное, безупречное… как серебристая сердцевина тополя.

Бревно было расколото уже почти до конца; еще один удар, еще один поворот топора — и два отличные полена легли рядышком, готовые к тому, чтобы их бросили в очаг; они пахли свежо и остро, и в их запахе чувствовался привкус смолы. Джейми аккуратно положил их на подросшую кучу дров рядом с кладовкой и выкатил на свободное место следующий чурбан.

По правде говоря, ему нравилось рубить дрова. Это, конечно, совсем не то, что резать торф на болоте, не разгибая спины, по колено в грязи… но эта работа давала такое же чувство удовлетворения, особенно если посмотреть на растущую поленницу и представить себе, как приятно будет сидеть зимой возле огня… такая мысль согревала человека, испытавшего на собственной шкуре, что такое зимовать в холодной пещере, имея на себе лишь тонкую старую одежду.

Да, тепло… день для конца октября стоял на удивление теплый, и рубашка Джейми уже промокла от пота, прилипнув к его плечам. Джейми вытер лоб рукавом и критически посмотрел на влажное пятно.

Если он слишком пропотеет, Брианна начнет настаивать на том, чтобы снова постирать его рубашку, и даже слушать не станет его возражений, хотя он не раз уже пытался уверить ее, что пот — совершенно чистая жидкость, «фу!» — только и скажет дочь и неодобрительно скривит длинный нос, став ужасно похожей на опоссума. Когда он впервые увидел такое, он расхохотался — просто от удивления.

Его мать умерла давным-давно, когда он был еще совсем маленьким, и хотя обрывки воспоминаний о ней время от времени всплывали в его снах, он в общем создал для себя некий статичный образ… точнее, для него мать существовала как несколько неживых изображений. Но она точно так же говорила «фу!», когда он являлся домой в грязи с головы до ног, и точно так же кривила длинный нос, как это делала Брианна… он вдруг вспомнил это, увидев гримаску дочери.

Что за таинственная штука — память крови… каким образом незначительный жест, какая-то особая интонация голоса могут передаваться из поколения в поколение, словно они обладают некоей материальной устойчивостью… и почему они способны с легкостью пробуждать память? Джейми много раз замечал это явление, наблюдая за своими племянниками и племянницами, за тем, как они, подрастая, становились похожими не только на родителей, но и на дедов, прадедов… в их лицах вдруг на краткое мгновение проявлялись черты далеких предков, а потом снова исчезали…

И вот теперь он увидел то же самое в Брианне… он мог часами наблюдать за ней, и при этом вспоминал свою сестру, восторженно склонявшуюся над очередным своим младенцем. Может быть, подумал Джейми, именно поэтому родители так зачарованно смотрят иной раз на своих отпрысков; они видят в детях частицу самих себя, дети связывают их с вечностью, с будущими поколениями…

Джейми покачал головой и снял рубашку. В конце концов, он тут один, и никто не увидит отметины на его спине, а если кто и увидит, то не тот, кого следует опасаться. Воздух, коснувшийся его влажной обнаженной кожи, показался Джейми слишком прохладным, но несколько взмахов топором разогрели кровь.

Он любил всех детей Дженни… а в особенности Иэна, этого неуклюжего балбеса, чья глупость и отчаянная храбрость напоминали ему самого себя в таком же возрасте. В конце концов, они были одной крови. Но Брианна…

Да, Брианна была его дочерью, кровь от крови, плоть от плоти. Она была тем мысленным обещанием, которое он дал своим родителям, и которое сдержал. Она была его даром Клэр, она была даром Клэр ему самому…

Однако уже не в первый раз Джейми поймал себя на том, что снова думает о Фрэнке Рэндолле. Что, интересно, чувствовал Рэндолл, воспитывая ребенка другого мужчины… мужчины, к которому он явно не мог испытывать добрых чувств?

Но ведь следует прежде всего думать о том, что Рэндолл был наилучшим выходом… надежным отцом для ребенка, надежной защитой для матери; он хотел видеть радость на прекрасном лице жены, он хотел покоя для дочери… и не ради самого себя, а ради них. Джейми почувствовал, как его охватывает стыд, и с еще большим жаром принялся за дрова, чтобы заглушить неприятное чувство.

Однако его ум вовсе не был занят работой, Джейми совсем не думал о том, что делает. Он занимался чем-то слишком привычным, и топор как бы стал частью его тела, как рука, которая его держала. И так же, как интуиция обычно предупреждала его о приближающейся опасности, точно так же легкое ощущение перемещения веса топора в руке привлекло внимание — и не зря; посреди взмаха топор сорвался с топорища и улетел через поляну, на которой никого не было, — но если бы Джейми не усилил интуитивно размах, тяжелое железное острие вполне могло хлопнуться на его ступню.

— Deo gratias[20], — пробормотал он, но хотя его слова выражали благодарность, в голосе Джейми ее не было слышно. Он небрежно перекрестился и отправился за умчавшимся вдаль топором. Черт бы побрал эту сушь; уже почти месяц не было ни единого дождя, и пересохшая рукоятка топора беспокоила Джейми куда меньше, чем поникшие головки цветов в садике Клэр рядом с домом.

Он бросил косой взгляд на выкопанный наполовину колодец и раздраженно пожал плечами. Еще одно дело, которое следует сделать, несмотря на то, что времени совершенно нет. Ну, впрочем, как раз колодец-то и может немного подождать; они вполне могут носить воду из ручья или растапливать снег, но вот если у них не хватит на зиму дров, они помрут от голода или холода, или от того и другого вместе.

Дверь хижины открылась, вышла Клэр; она надела плащ, поскольку было уже довольно прохладно, а на ее руке висела корзинка Следом за Клэр вышла Брианна, и, взглянув на них обеих, Джейми тут же забыл о своем раздражении.

— Что это ты такое натворил? — сразу же спросила Клэр, увидев в руке Джейми топор без топорища Ее глаза быстро обежали тело Джейми, ища рану.

— Ничего, я в целости и сохранности, — заверил он жену. — Просто надо укрепить рукоятку, она пересохла. А вы куда собрались, фураж добывать? — Он кивком показал на корзину.

— Я подумала, мы можем пройтись вверх по ручью, поискать грибов.

— Не слишком ли это далеко? На дальнем склоне индейцы охотятся. Я их утром почуял на гребне.

— Ты их почуял? — переспросила Брианна.

При этом одна ее каштановая бровь приподнялась вверх. Джейми заметил, как Клэр перевела взгляд с Брианны на него самого и слегка улыбнулась. Что ж, то действительно был его жест. Он тоже вскинул одну бровь, глядя на Клэр, и ее улыбка стала шире.

— Сейчас осень, и они сушат и коптят на зиму оленье мясо, — пояснил Джейми, обращаясь к Брианне. — А запах коптильного костра можно почувствовать за многие мили, если ветер дует в нужную сторону.

— Да мы не пойдем очень далеко, — пообещала Клэр. — Только до той заводи, где форель.

— Ну, ладно, — согласился Джейми. — Надеюсь, это не слишком опасно.

Ему очень не хотелось отпускать женщин одних, но вряд ли он смог бы запереть их дома лишь по той причине, что где-то неподалеку бродят краснокожие… индейцы, без сомнения, настроены так же мирно, как и он сам, занимаясь приготовлениями к долгой холодной зиме.

Но… Вот если бы он был уверен, что по дальнему склону бродят люди племени Накогнавето, он бы не стал тревожиться; однако охотничьи группы индейцев зачастую уходили очень далеко от своих родных деревень, так что поблизости вполне могли оказаться и чероки, или даже люди из того странного маленького племени, которое называло себя Сыновьями Собаки. Это племя было почти полностью уничтожено, от него осталась всего лишь одна-единственная деревня, и потому Сыновья Собаки чрезвычайно подозрительно относился к любому белому незнакомцу… ну, у собачьих детей были к тому серьезные причины.

Глаза Брианны на мгновение задержались на обнаженной груди отца, на том месте, где виднелся небольшой шрам… но ни неприязни, ни любопытства не отразилось на лице девушки; она совершенно спокойно коснулась отцовского плеча, поцеловала его в щеку на прощанье — но пальцы Брианны словно бы против ее собственной воли дотронулись до шрама…

Джейми подумал, что Клэр, наверное, рассказала дочери, откуда взялся этот след… и рассказала о Джеке Рэндолле, и о тех днях накануне восстания Карла Стюарта… А может, еще и не рассказала. Или рассказала не все. Джейми ощутил неприятный холодок в спине и отступил назад, избегая прикосновения Брианны, хотя и продолжал улыбаться ей.

— Там на столе хлеб, и в котелке еще осталось немного тушеного мяса для вас с Иэном и Лиззи, — Клэр протянула руку и вытащила из волос Джейми небольшую щепку. — И не трогайте тот пудинг, что в кладовке; он приготовлен на ужин.

Джейми поймал ее пальцы и поцеловал. Клэр удивленно посмотрела на него, но тут же ее глаза вспыхнули теплым светом. Она приподнялась на цыпочки и прижалась губами к его губам, и тут же поспешила за Брианной, уже дошедшей до края поляны.

— Поосторожнее там! — крикнул Джейми им вслед. Они обе оглянулись, помахали ему и исчезли в лесу, оставив его одного… и поцелуй Клэр все еще горел на его губах.

— Deo gratias, — пробормотал он снова, глядя туда, где скрылись женщины, и на этот раз он действительно возносил благодарность… Через минуту он уже вернулся к работе.

Сев на чурбак, он высыпал на землю перед собой горсточку гвоздей с квадратными шляпками и принялся аккуратно вбивать их по одному в торец топорища маленьким деревянным молотком. Сухое дерево расщеплялось, но благодаря железному уплотнению держало топорище, вроде бы оно не должно было соскочить снова…

Джейми огляделся и, крепко сжав в руке топор, встал и с размаху рубанул по тому чурбану, на котором сидел, для проверки. Топорище не шелохнулось.

От того, что Джейми некоторое время сидел неподвижно, ему стало холодно, и он снова надел рубашку. И еще он проголодался, но вполне мог подождать, пока явится молодежь. Хотя они-то вряд ли вернутся с пустыми желудками, насмешливо подумал Джейми. Он просто почувствовал запах мясных пирожков, аппетитный запах, всплывший в его памяти и пробившийся сквозь вполне реальные ароматы сухих листьев и чуть влажной земли.

Мысль о пирожках с мясом преследовала его, пока он рубил дрова, вместе с мыслями о близящейся зиме. Индейцы говорили, что эта зима будет суровой, не такой, как прошлая. Интересно, как он сможет охотиться, если выпадет очень глубокий снег?

Конечно, в Шотландии тоже бывают снежные зимы, но чаще снег лишь тонким слоем покрывает землю, и черные следы красных оленей отчетливо видны на склонах обнаженных скалистых гор.

И прошлая зима здесь, в новых краях, была похожа на шотландскую. Однако местный климат был склонен к крайностям. Джейми приходилось слышать о том, как внезапно начиналась буря, и слой снега достигал шести футов, и в некоторых долинах люди тонули в его пышном море до подмышек, а дома заносило до самых крыш… и даже самые стремительные горные ручьи покрывались таким толстым слоем льда, что медведи запросто могли переходить по нему на другой берег. Джейми мрачно улыбнулся при мысли о медведях. Ну, если ему удастся завалить одну такую зверюгу, еды им хватит на всю зиму… да и шкура лишней не окажется.

Джейми отдался ритму работы, и часть его ума лениво прикидывала, как именно было бы лучше добыть медведя, а другая часть почему-то принялась весьма живо воображать белую, нежную кожу Клэр (имевшую оттенок лучших рейнских вин) на фоне блестящего, густого, черного медвежьего меха…

Он забормотал под нос старые детские стишки:

— На охоту папа шел — чтоб медведя завалить — чтобы шкуру с него снять — и малышку в ней качать… — Ритм стишка совпадал с ритмом ударов топора.

Ему очень хотелось знать, что именно Клэр рассказала Брианне. Между ними сложилась немножко странная, но в то же время чарующая система трехстороннего общения; Джейми и девушка немного стеснялись друг друга, и многое они могли сказать только Клэр, будучи уверены, что она передаст другому сущность послания; она служила переводчиком нового, немного нескладного языка сердец.

Но…

Несмотря на то, что Джейми был бесконечно благодарен небесам за чудо явления его дочери, ему весьма хотелось снова заниматься любовью с женой в теплой кровати. В лесу и в сарае, где хранились целебные травы, было уже довольно холодно для такого дела, хотя Джейми поневоле вынужден был признать, что сияющая нагота Клэр среди огромных груд золотых листьев каштанов очаровывала, пусть даже в такой постели недоставало комфорта.

— А, ладно… — буркнул он, улыбаясь и покачивая головой. — Когда это мужчины слишком беспокоились об удобствах, а? В таком-то деле!

Он задумчиво посмотрел на груду длинных прямых сосновых бревен, лежавших на краю поляны, потом на солнце. Если Иэн поспешит с возвращением, они могут успеть снять кору с дюжины бревен и вырубить в них пазы до заката.

Оставив ненадолго топор, Джейми направился к новому дому и начал вымерять шагами длину и ширину задуманных им жилых комнат и других помещений. Следовало все продумать как следует. Она ведь уже взрослая женщина, его дочь Брианна… у нее должна быть собственная спаленка, где она могла бы уединиться; и для горничной тоже необходимо место. И Джейми хотелось организовать такую спаленку еще до того, как большой дом будет весь целиком достроен. Девушке это понравится… ну, а если заодно они с Клэр снова получат возможность уединиться, так чего еще и желать?

Джейми услышал негромкий шорох палой листвы во дворе, но не обернулся. Потом за его спиной раздалось тоненькое покашливание, как будто белка чихнула.

— Мисс Лиззи, — сказал он, по-прежнему изучая взглядом будущий пол дома. — Ну как вы, хорошо прогулялись? Надеюсь, все Вуламы пребывают в добром здравии. — Но вообще-то Джейми хотел бы узнать другое: где Иэн и фургон? Он ведь не слышал, чтобы по дороге кто-то проехал.

Лиззи ничего не сказала, лишь издала горлом какой-то странный звук, заставивший Джейми резко обернуться и удивленно посмотреть на девушку.

Бледное личико Лиззи заострилось, она выглядела как перепуганная белая мышка. Но в этом не было ничего необычного; Джейми прекрасно знал, что ее пугают его рост и низкий голос, и потому он старался говорить с ней как можно мягче и медленнее, словно обращался к забитой собачонке.

— У вас что-то случилось, девочка? Что-то неладное с фургоном и лошадьми?

Лиззи отрицательно покачала головой, все еще не в состоянии вымолвить ни слова. Глаза ее округлились и казались такими же блекло-серыми, как подол ее вылинявшего платья, а кончик носа сильно порозовел.

— С Иэном все в порядке? — Джейми не хотелось пугать девушку еще сильнее, но ее поведение начало его тревожить не на шутку. Что-то ведь случилось, это было слишком очевидно.

— Со мной все в порядке, дядя, и с мулами тоже, — сообщил Иэн, появившийся из-за угла хижины бесшумно, как индеец. Он подошел к Лиззи и встал рядом с ней, как бы предлагая девушке свою поддержку, и она с явным облегчением вцепилась в его рукав.

Джейми посмотрел на племянника, на Лиззи… Иэн внешне выглядел спокойным, но нельзя было не заметить, что он просто старается скрыть охватившее его волнение.

— Так в чем все-таки дело? — спросил Джейми куда резче, чем ему бы того хотелось. Девушка вздрогнула.

— Лучше сама расскажи ему, — сказал Иэн. — Может, нам следует поспешить. — Он ободряюще коснулся плеча Лиззи, и она словно впитала часть его силы, сразу взбодрившись; выпрямившись, девушка кивнула и заговорила.

— Я… я там видела одного человека. На мельнице, сэр.

Она пыталась добавить что-то еще, но тут ее нервы не выдержали; кончик языка Лиззи от усердия высунулся наружу, но она не сумела ничего сказать.

— Она его знает, дядя, — пояснил Иэн. Вид у него был встревоженный, но не испуганный; скорее парнишка казался невероятно взволнованным. — Она его видела раньше… они с Брианной его видели.

— Вот как? — Джейми постарался, чтобы его голос прозвучал как можно более бодро, однако почувствовал, как в его душу вкрадывается ужасное предчувствие.

— В Велмингтоне, — заговорила наконец Лиззи. — Там его называли Маккензи; я слышала, как моряки так к нему обращались. — Джейми бросил быстрый взгляд на Иэна, но тот покачал головой. — Он не говорил, откуда он, но я никого не знаю в Леохе, кто был бы на него похож. Я его видела, я слышала, как он разговаривает; может быть, он и горец, но учился точно на юге, я бы так сказала… и он образованный человек.

— И что, этот мистер Маккензи знаком с моей дочерью? — спросил Джейми.

Лиззи утвердительно кивнула и нахмурилась, сосредоточившись.

— Ой, да, сэр! И она его знает… и она его боится.

— Боится? Почему? — Джейми рявкнул это во весь голос, и Лиззи побледнела, но она уже была и без того перепугана до полусмерти, так что слова сами собой полились из ее рта, хотя и несколько беспорядочно.

— Я не знаю, сэр… только она ужас как побледнела, когда его увидела, сэр, и выругалась. А потом начала то краснеть, то бледнеть, много раз… о, да, она была ужасно расстроена, это любой мог заметить!

— А он что делал?

— Ну… ну… да ничего, сэр. Он подошел к ней поближе, взял ее за руки и заявил, что она должна пойти с ним. И все в таверне это видели. Она от него отшатнулась, белая стала, как моя сорочка, но сказала мне, что все в порядке, и что я должна ее подождать, пока она не вернется. И… и потом она ушла с ним.

Лиззи судорожно вздохнула и вытерла нос, из которого уже начало капать.

— И ты позволила ей пойти?

Маленькая горничная, купленная по рабочему контракту, отшатнулась от хозяина, вжав голову в плечи.

— О-ох… мне, конечно, надо было пойти следом, сэр, я знаю, что надо было! — воскликнула она, и ее личико исказилось от отчаяния. — Но я ужасно испугалась, сэр, да простит меня Господь!

— Ладно. А потом что было?

— Ох, я поднялась наверх, как она мне велела, сэр, и легла в постель, сэр, молясь, чтобы все было хорошо…

— Ну да, это очень полезное занятие, не сомневаюсь!

— Дядя… — Голос Иэна прозвучал тихо, но тем не менее настойчиво, и его карие глаза твердо посмотрели на Джейми. — Она ведь просто маленькая девочка, дядя… она ничего другого и не могла сделать.

Джейми энергично почесал затылок.

— Да… — буркнул он. — Да, ладно, извини, малышка. Я вовсе не собираюсь откусывать тебе голову. Но может быть, ты расскажешь и остальное?

На щеках Лиззи начал быстро разгораться жаркий румянец.

— Она… она не возвращалась до самого рассвета, сэр. И… и…

Терпение Джейми начало подходить к концу, и, без сомнения, это явственно отразилось на его лице.

— Я почувствовала, что она вся пахнем им… — прошептала Лиззи почти неслышно. — Его… его… семенем.

Джейми ощутил, как в нем внезапно поднялась волна ярости, пронзившая его тело, как ослепительная, обжигающая молния. Он почти задохнулся от бешенства, но совладал с собой, заставив гнев скрыться, как будто это были горячие угли, присыпанные тонким слоем золы.

— Так он ею овладел… ты в этом уверена?

Совершенно убитая горем, маленькая горничная только и смогла, что кивнуть головой.

Бедная Лиззи стояла перед Джейми, тиская в пальцах собственную юбку, превращая ткань в уродливые комки. Бледность на лице девушки сменилась яркой краской стыда; она сейчас напоминала те помидоры, что росли на грядках Клэр. И она не смотрела на Джейми — она низко склонила голову и таращилась в землю у своих ног.

— О, сэр… да она ведь ждет маленького, вы разве до сих пор не заметили? Это должен быть его ребенок… она ведь была невинной девушкой, когда он ее взял. И он сюда за ней приехал… а она его боится.

И вдруг Джейми словно наяву увидел все это, и все волоски на его теле разом встали торчком. Осенний ветер пробрался к нему под рубашку, опалив холодом кожу, и гнев уступил место слабости. Все те мелочи, которые он замечал, но о которых почему-то не желал думать, вдруг сложились в единую картину, приобретя особый смысл и значение.

То, как Брианна выглядела в последние дни, и то, как она себя вела… то вдруг оживлялась, а то погружалась в какие-то явно тревожные мысли. И то, как светилась ее кожа… солнце тут было совершенно ни при чем, это Джейми отлично знал, но не хотел пропускать на поверхность сознания то, что было очевидно… Ему ведь отлично было известно, как выглядит женщина, носящая под сердцем дитя; и если бы ему довелось видеть дочь раньше, до того, он не замедлил бы отметить перемены. А так…

Клэр. Клэр все знала. Эта мысль вдруг ударила его, как молотком. Конечно же, знала Во-первых, она достаточно давно знакома с собственной дочерью, а во-вторых, она врач.

— Ты в этом уверена? — спросил он Лиззи, похолодев от ярости. Он просто ощущал, как эта ярость сжалась в комок у него в груди, — опасный комок, утыканный шипами, готовыми разлететься во все стороны…

Лиззи молча кивнула и покраснела еще сильнее, хотя это и казалось уже невозможным.

— Я ведь ее горничная, сэр… — прошептала она, все так же глядя в землю.

— Она хочет сказать, что у Брианны уже два месяца нет кровей, — спокойно пояснил Иэн. Он был младшим в семье, и у него имелось множество старших сестер, так что его ничуть не смущали подобные темы. — Она уверена.

— Я… я бы ничего и не сказала, сэр… — робко продолжила девушка — Это не мое дело… вот только когда я увидела того человека…

— Как ты думаешь, дядя, он за ней явился? — перебил маленькую горничную Иэн. — Может, нам нужно им заняться, а? — Теперь уже Иэн не мог скрыть волнение и гнев, и его впалые щеки порозовели.

Джейми глубоко вздохнул, лишь теперь заметив, что уже довольно давно сдерживает дыхание.

— Я не знаю, — ответил он, сам удивившись тому, насколько спокойно прозвучал его голос. Он еще не успел как следует переварить новости, не говоря уж о том, чтобы прийти к каким-то выводам, но в одном парнишка был безусловно прав: к ним действительно приближалась опасность, и с этим надо было что-то делать.

Если этот Маккензи того пожелает, он может получить Брианну в качестве супруги, по праву и по закону, вместе с будущим младенцем, который без сомнения был его собственным произведением. Суд, действующий по нормам статутного права[21], возможно, и не станет принуждать женщину обвенчаться с насильником, но кое-кто из мировых судей вполне могут поддержать право мужчины на его жену и ребенка… вне зависимости от того, как посмотрит на это сама женщина.

Его собственные родители обвенчались похожим образом: они сбежали и прятались в шотландских горах до тех пор, пока его мать не забеременела, так что ее братьям оставалось только признать нежеланных для них союз. Ребенок всегда считался нерушимой и неоспоримой цепью, связывающей мужчину и женщину, и Джейми не мог с этим бороться.

Он посмотрел в сторону тропы, уводившей в лес ниже по склону.

— А он часом не явился прямо за вами? Эти Вуламы вполне могли объяснить ему, как до нас добраться.

— Не-ет, — задумчиво протянул Иэн. — Я так не думаю. Мы вроде как прихватили с собой его лошадь, а? Мы на ней прискакали. — Он вдруг ухмыльнулся во весь рот и подмигнул Лиззи, и девушка робко хихикнула в ответ.

— Вот как? А что помешает ему взять наш фургон с упряжкой, или просто одного из мулов?

Ухмылка на лице Иэна стала еще шире.

— Ну, я вообще-то оставил в фургоне Ролло, дядя Джейми. Думаю, мой песик с этим справится.

Джейми поневоле хмыкнул и улыбнулся.

— Ты быстро соображаешь, Иэн.

Иэн скромно пожал плечами.

— Ну, мне совсем не хотелось, чтобы этот ублюдок застал нас врасплох. А поскольку я что-то не слыхал, чтобы кузина Брианна в последнее время говорила о том парне… Уэйкфилд, так? — Иэн деликатно помолчал. — Ну, не думаю, чтобы ей захотелось видеть этого Маккензи. В особенности если…

— Должен сказать, что мистер Уэйкфилд уж слишком задержался с прибытием, — сказал Джейми. — Особенно если…

Нечего было удивляться тому, что Брианна перестала ждать приезда Уэйкфилда, ведь когда она поняла.. В конце концов, как женщина могла бы объяснить появление ребенка мужчине, который оставил ее девственницей?

Джейми, приложив немалое усилие воли, заставил свои кулаки разжаться. Все детали и подробности можно будет обдумать позже, когда будет время. А сейчас важным представлялось только одно.

— Принеси-ка мои пистолеты из дома, — сказал Джейми, повернувшись к Иэну. — А ты, малышка… — Он изобразил нечто вроде улыбки и взял свое пальто, лежавшее на дровяной куче. — Ты иди в дом и жди, когда вернется твоя хозяйка. Скажешь моей жене… ну, скажи ей, что я отправился помочь Фергюсу закончить очаг. Да смотри, ни слова обо всем этом миссис Клэр или моей дочери! Или я точно пущу твои кишки на подвязки! — Несмотря на то, что угроза Джейми явно была несерьезной, девушка перепугалась до того, что снова побледнела. Как будто подумала, что Джейми намерен и в самом деле вспороть ей живот…

Ослабев от страха, Лиззи опустилась на чурбак, чувствуя, что колени у нее стали ватными. Она сжала в пальцах медальон, висевший у нее на шее, как будто холодный металл мог принести ей успокоение. Она беспомощным взглядом проводила мистера Фрейзера, быстрым шагом направившегося вниз по склону; мистер Фрейзер рычал на ходу, как большой бурый волк. Длинная черная тень бежала перед ним, а вечернее солнце, коснувшись его, зажгло на голове мистера Фрейзера яростный костер.

Медальон в руках Лиззи был холодным, как лед.

— О, Дева Мария, — снова и снова повторяла маленькая горничная. — О, благословенная Дева Мария, что же я наделала?

Глава 45
Пятьдесят на пятьдесят

Сухая дубовая листва похрустывала и потрескивала под ногами. И с высоченных каштанов, что распростерли ветви над их головами, тоже сыпался непрерывный дождь листьев, — неторопливый золотой дождь, лишь дразнивший пересохшую землю.

— Неужели это правда, что индейцы могут ходить по лесам, не издавая ни звука? Или это просто слова, вроде тех сказок, что рассказывают девочкам-скаутам? — Брианна поддала ногой небольшую кучку дубовых листьев, заставив их взлететь в воздух.

Вопрос прозвучал резонно. Мы с дочерью, одетые, как положено, в широкие верхние и нижние юбки, цеплявшиеся за листья и ветки, производили шума не меньше, чем стадо слонов.

— Ну, вот в такую сушь, как сейчас, даже им это вряд ли удастся, разве что они начнут прыгать с дерева на дерево, как шимпанзе. Но весной, когда влажно… ну, это другое дело. Тогда даже я могу пройти по лесу почти бесшумно. Почва здесь весной — как влажная губка.

Я подобрала юбки, чтобы в них не впился большой куст бузины, и остановилась, глядя на его ягоды. Они были темно-красными, но в этой красноте еще не было черного оттенка, говорящего о полной зрелости.

— Еще дня два, пожалуй, — сказала я. — Если мы хотим использовать эти ягоды в лечебных целях, мы можем набрать их сейчас. Но я хочу сделать из них вино, и еще высушить часть, как изюм… но они будут кислыми, потребуется много сахара. Так что лучше подождать до того момента, когда ягоды будут готовы вот-вот осыпаться со стебельков.

— Ладно, подождем. Какой у нас тут ориентир? — Брианна посмотрела по сторонам и улыбнулась. — Нет, погоди, не говори… ага, вон та большая скала, что похожа на голову ирландца.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнула я. — Верно, этот ориентир не меняется в зависимости от времени года.

Дойдя до берега небольшого ручья, мы разделились и неторопливо пошли вниз по течению. Я велела Брианне собирать кресс-салат, а сама бродила между деревьями в поисках хороших грибов.

Но я постоянно присматривала за Брианной во время своих поисков, одним глазом глядя в землю, а другим — на дочь. Она подобрала юбки и по колено забралась в воду, выставив напоказ удивительно длинные, мускулистые бедра; Брианна медленно брела по ручью, выискивая кресс-салат.

С ней что-то было не так, и это продолжалось уже много дней. Сначала я решила, что ее внутреннее напряжение связано с новизной обстановки, в которой она оказалась. Но за последние недели они с Джейми наладили между собой неплохие отношения, и теплая привязанность между отцом и дочерью росла, хотя оба они все еще заметно страдали от стеснительности. Однако они восхищались друг другом — а я восхищалась, видя их вместе.

И все равно Брианну что-то тревожило. Прошло уже три года с тех пор, как я ушла от нее… и четыре с того дня, как она оставила меня, чтобы жить самостоятельно, и конечно же, Брианна изменилась за это время; она стала уже совершенно зрелой женщиной. И я не могла теперь с такой легкостью читать ее мысли, как прежде. Она научилась тому же фокусу, которым отлично владел Джейми, и прятала сильные чувства за маской полной безмятежности… да, в этом они тоже были одинаковы.

Я затеяла сегодняшнюю экспедицию отчасти именно ради того, чтобы поговорить с дочерью по душам наедине; дома это было невозможно из-за Джейми, Иэна, Лиззи и постоянного потока арендаторов и прочих визитеров, являвшихся повидать Джейми. А если то, что я заподозрила, было правдой, то разговор предстоял непростой и совершенно не предназначенный для посторонних ушей.

К тому времени, когда моя корзина уже наполовину заполнилась толстыми, сочными свинушками, мокрая Брианна выбралась из ручья, до отказа набив свою корзинку влажными листьями кресс-салата и аппетитными стеблями хвоща, сходившимися к верхушке конусом.

Брианна вытерла ноги подолом нижней юбки и мы уселись рядышком под здоровенными каштанами. Я протянула дочери флягу с сидром и подождала, пока она напьется. А потом без всяких предисловий спросила:

— Это Роджер?

Она бросила на меня быстрый пораженный взгляд, в глубине ее глаз что-то вспыхнуло… а потом я увидела, что так долго державшее Брианну напряжение ослабело.

— А я-то все гадала, можешь ли ты по-прежнему это делать, — сказала она.

— Делать что?

— Читать мои мысли. Я вроде как даже надеялась, что ты этим снова займешься. — Широкий рот Брианны неловко скривился, пытаясь улыбнуться.

— Ну, в последнее время мне не хватало практики, — сказала я. — Но это поправимо. — Я подняла руку и отвела упавшие волосы с лица дочери. Брианна посмотрела вроде бы на меня, но как-то мимо, стыдясь встретиться со мной взглядом. Словно откликаясь на ее настроение, в глубине леса жалобно прокричал козодой.

— Все в порядке, детка, — негромко сказала я. — Какой у тебя срок?

Из груди Брианны вырвался долгий, шумный вздох. Все черты ее лица словно обмякли.

— Два месяца.

Теперь она наконец посмотрела мне прямо в глаза, и я вздрогнула, потрясенная переменой в ее взгляде, происшедшей за то время, что она провела с нами. С одной стороны, ей стало совершенно по-детски легче от того, что она наконец поделилась этим секретом, доверилась матери, которая знает, как со всем этим справиться. Но с другой… тут крылось что-то еще, и Брианна не ожидала от меня, что я найду средство излечить что-то другое. И меня вдруг охватила растерянность.

Брианна сжала мою руку, словно утешая меня, и немного подвинулась назад, прислонившись спиной к стволу дерева, вытянув длинные голые ноги.

— Так ты это знала?

Я придвинулась поближе к ней, довольно неуклюже.

— Ну, я подозревала, но я не знала наверняка… не знала, что знаю, если ты понимаешь, о чем я. — Впрочем, глядя на Брианну теперь, я отчетливо видела все признаки: особую бледность кожи и ее несколько изменившийся оттенок, и то и дело обращавшийся внутрь взгляд… Мне следовало давным-давно это заметить, но после долгой разлуки, переполненная чувствами — я утратила бдительность. Да еще переживания по поводу отношений Брианны и Джейми, и болезнь малышки Лиззи, и тревога за Роджера..

И именно эта тревога вдруг выросла в моем сердце до беспредельности.

— Ох, господи Иисусе, Роджер!

Брианна кивнула, и ее лицо показалось мне еще более бледным в отсвете золотого света, сочившегося сквозь осеннюю листву каштанов над нашими головами. Брианна выглядела сейчас как больная желтухой, и удивляться тут было нечему.

— Уже около двух месяцев прошло. Он бы должен был уже сюда добраться… если ничего не случилось.

Я быстро произвела в уме кое-какие подсчеты.

— Два месяца, да, и уже ноябрь на подходе. — Ковер палой листвы под нами был мягким и пышным, желтым и коричневым… на слое старых сухих листьев лежали только что упавшие — с деревьев гикори и каштанов… Сердце у меня упало куда-то в желудок. — Бри… ты должна вернуться.

— Что? — Она резко вскинула голову. — Вернуться куда?

— К камням. — Я взволнованно взмахнула руками. — В Шотландию, и назад, домой!

Она вытаращила глаза, потом нахмурилась.

— Сейчас? Да почему же?

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как во мне бурлят тысячи самых разных эмоций. Опасения за Брианну, страх за Роджера, отчаянная печаль из-за Джейми, которому вряд ли удастся когда-нибудь увидеть свою дочь… И горе из-за неминуемой разлуки с Бри.

— Ты можешь пройти сквозь камни, будучи беременной. Это мы знаем наверняка, потому что я ведь прошла через круг, когда носила тебя под сердцем. Но, милая… ты не можешь провести ребенка через… через все это, просто не можешь, — закончила наконец я совершенно беспомощным тоном. — Ты же знаешь, как это происходит. — Три года миновало с того дня, когда я прошла сквозь круг стоячих камней, но ощущения этого перехода до сих пор вспоминались слишком живо.

Глаза Брианны потемнели, а от лица отхлынула кровь, и оно стало совершенно белым.

— Ты не можешь провести сквозь камни ребенка, — повторила я, пытаясь взять себя в руки и рассуждать логически. — Это то же самое, что прыгнуть в Ниагарский водопад с младенцем на руках. Ты должна вернуться домой до того, как он родится… — Я замолчала, подсчитывая. — Да, скоро ноябрь. С конца ноября и до марта корабли из колоний не выходят. А до марта тебе ждать нельзя… тебе ведь предстоит два месяца плыть через Атлантику, у тебя уже будет слишком большой срок, шесть или семь месяцев. И даже если во время плавания у тебя не начнутся преждевременные роды — а такое плавание может убить и ребенка, и вас обоих, — тебе придется еще ехать верхом тридцать миль до камней, а потом совершить переход, а потом срочно искать помощь в своем времени… Брианна, это невозможно! Ты должна отправиться прямо сейчас, как только мы все организуем!

— А если я уеду сейчас — разве я могу быть уверена, что попаду точно в нужное мне время?

Она произнесла это тихо и ровно, однако ее пальцы жестоко терзали ткань сорочки.

— Ты… я думаю… ну, я же попала, — сказала я, и наконец-то охватившая меня паника начала ослабевать, уступая место рациональному мышлению.

— У тебя на той стороне был папа. — Брианна внимательно посмотрела на меня. — Хотела ли ты вернуться к нему или нет, все равно твои чувства были достаточно сильными… папа мог тебя туда вытянуть. Или меня. Но его больше нет. — Лицо Брианны на мгновение окаменело, но потом расслабилось. — Роджер знал… знает, — поправила она себя, — как совершить переход. В тетради Гейлис Дункан сказано, что для прохода сквозь камни можно использовать драгоценности… как защиту и определитель направления.

— Но это всего лишь догадки, твои или Роджера! — сердито возразила я. — Ох уж эта чертова Гейлис Дункан! Возможно, тут вообще не нужны ни драгоценности, ни даже сильная привязанность. Есть же старые легенды, истории о том, как феи заманивали людей в свои круги, и они исчезали — а потом возвращались, и всегда упоминается срок в две сотни лет. А если это стандартный интервал, тогда…

— А ты стала бы рисковать, чтобы проверить, так ли это на самом деле? А если нет? Гейлис Дункан ушла дальше, чем на две сотни лет.

Только теперь, с изрядным запозданием, я сообразила, что Брианна, конечно же, не раз думала обо всем этом. Ничто из сказанного мной не вызвало у нее ни малейшего удивления. А это значило, что она уже пришла к какому-то выводу… и что в ее планы не входит морское путешествие в Шотландию в ближайшее время.

Я крепко потерла ладонью лоб, изо всех сил стараясь успокоиться. Упоминание о Гейлис вызвало у меня кое-какие воспоминания… как раз те, которые я старалась выбросить из головы навсегда.

— Есть и другой путь, — сказала я наконец. — Я имею в виду, другой коридор. Он на Гаити… сейчас его называют Испальолой. Там в джунглях есть холм, а на холме — стоячие камни, но сама трещина, собственно вход в коридор, скрыт в пещере.

Лесной воздух был свеж и прохладен, но вовсе не он заставил мою кожу покрыться пупырышками. Я на мгновение обхватила себя руками, пытаясь отогнать холод. Я бы с удовольствием стерла до основания память о пещере Абандуи… да я и пыталась не раз… но это было такое местечко, которое нелегко забыть.

— Ты там была? — Брианна наклонилась ко мне, полная внимания.

— Да. Вообще-то это ужасное место. Но Вест-Индия куда ближе, чем Шотландия, и корабли между Чарльстоном и Ямайкой курсируют почти круглый год. — Я глубоко вздохнула, мне стало немного легче. — Конечно, сквозь джунгли пробраться не так-то легко… но зато у тебя будет больше времени… достаточно для того, чтобы мы могли отыскать Роджера. — Если его еще вообще можно найти, подумала я, но, конечно же, не стала говорить этого вслух. С этим страхом я как-нибудь разберусь попозже.

Каштановый лист, кружась, опустился прямо на колени Брианны, и вспыхнул ярким желтым огоньком на фоне коричневой домотканой юбки; Брианна взяла его, с отсутствующим видом погладила плотную восковую поверхность. Потом посмотрела на меня, и в ее синих глазах я увидела напряженное внимание.

— И что, коридор на Гаити работает так же, как шотландский?

— Я вообще не знаю, как они все работают! Но звуки в пещере раздаются другие, не жужжание пчел, как в Шотландии, а звон колоколов. Но это точно такой же коридор.

— Ты там была, — медленно произнесла Брианна, глядя на меня исподлобья. — Зачем? Ты хотела вернуться? После того, как нашла, его? — Лишь едва заметное колебание прозвучало в ее голосе; она все еще не могла заставить себя говорить о Джейми «мой отец».

— Нет. Это связано с Гейлис Дункан. Именно она нашла этот коридор.

Глаза Брианны расширились.

— Гейлис? Она здесь ?

— Нет. Она умерла.

Я в очередной раз глубоко вздохнула, заново переживая потрясение, чувствуя прикосновение топора к своим рукам… Да, иногда я о ней думала, о Гейлис, — когда бродила в одиночестве по лесу. Иногда мне даже казалось, что я слышу ее голос у себя за спиной, и я резко оборачивалась, — но видела лишь густую завесу ветвей, колышущихся на ветру… И все равно время от времени я ощущала на себе ее взгляд, взгляд глаз зеленых и ярких, как листва весеннего леса.

— Да, умерла, — твердо повторила я и сменила тему: — Так как же это могло случиться, а?

Брианна не стала делать вид, что не понимает, о чем это я. Она просто глянула на меня, вскинув одну бровь.

— Ты же врач. Ты что, не знаешь, как это могло произойти?

Я ответила ей заинтересованным взглядом.

— И ты даже не подумала о том, чтобы принять меры предосторожности?

Брианна нахмурилась, ее густые брови почти сошлись у переносицы.

— Ну, видишь ли, я ведь не планировала, что буду заниматься сексом в восемнадцатом веке!

Я схватилась за голову, от возбуждения оцарапав ногтями кожу.

— А ты думаешь, люди вообще планируют такое? Господи боже мой, сколько раз я приходила в эту твою чертову школу и рассказывала о…

— Ну конечно же, тысячу раз приходила! — перебила меня дочь. — Каждый год! Моя мама — энциклопедия сексуальных знаний! А кстати, тебе когда-нибудь приходило в голову, насколько это унизительно — когда твоя собственная мать стоит у школьной доски и у всех на глазах рисует мелом пенисы?!

Щеки Брианны приобрели цвет листьев канадского клена, заалев от воспоминаний.

— Похоже, я недостаточно старалась, — язвительно ответила я, — раз ты, похоже, не узнала эту штуковину, когда увидела ее.

Брианна резко повернулась ко мне, ее глаза налились кровью, но она тут же успокоилась, увидев, что я просто шучу… или пытаюсь шутить.

— Ладно, — сказала она. — Хотя, конечно, в натуре он действительно не совсем такой, как на рисунке.

Я поневоле расхохоталась. Брианна, чуть поколебавшись, присоединилась ко мне, неуверенно захихикав.

— Ох… — выговорила я наконец. — Но, Брианна, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я ведь оставила тебе рецепт перед уходом.

Брианна направила на меня свой длинный прямой нос, как оружие.

— Да, и я в жизни не испытывала подобного потрясения! Ты думала, наверное, что я тут же начну прыгать из постели в постель, стоит тебе оставить меня без присмотра, да?

— То есть ты подразумеваешь, что лишь мое присутствие сдерживало тебя? — не замедлила я с ответом.

Уголок широкого рта Брианны дернулся.

— Ну, не только это, — признала она. — Но в общем ты была одной из причин… ты и папа Я хочу сказать, я… я не хотела тебя разочаровывать. — Губы дочери слегка задрожали, и я крепко обняла ее и прижала к себе, уткнувшись лицом в ее пышные яркие волосы.

— Ты просто не могла этого сделать, детка, — прошептала я ей на ухо. — Мы бы никогда в тебе не разочаровались, никогда.

Я ощущала, как напряжение и тревога оставляют Брианну, уходя, как вода во время отлива Наконец она глубоко вздохнула и отстранилась от меня.

— Ну, может вы с папой и… — пробормотала она. — Но как насчет… — Она кивком головы указала в сторону нашей невидимой отсюда хижины.

— Он бы не… — начала я, но умолкла. По правде говоря, я понятия не имела, что именно мог бы сделать Джейми. С одной стороны, он был весьма склонен думать, что Брианна вроде как свалилась с Луны. С другой стороны — у него были свои взгляды на сексуальные отношения, и эти взгляды можно было назвать (по вполне понятным причинам) только одним словом: старомодные. И ничто не могло их поколебать.

Да, Джейми много путешествовал, был хорошо образован, терпим и сострадателен. Но это вовсе не значило, что он хоть в какой-то мере разделял или понимал систему отношений двадцатого века; я знала совершенно точно, что он этого не понимает. И у меня не было причин предполагать, что он в этом смысле проявит к Роджеру больше сочувствия, чем к кому-либо другому.

— Ну, — неуверенно произнесла я, — я в общем-то не удивилась бы, если бы ему захотелось разбить Роджеру нос или еще что-нибудь. Но ты не беспокойся, — поспешно добавила я, видя, как испуганно вспыхнули глаза Брианны. — Он тебя любит. — Я погладила растрепанные волосы дочери. — Он не захочет, чтобы ты избавилась от ребенка — Я встала, стряхнула с юбки желтые листья. — Ну, немного времени у нас есть, но все равно ни к чему тратить его зря. Джейми может послать сообщение вниз по реке, чтобы там поискали Роджера. Что же касается самого Роджера… — Я на секунду умолкла, отдирая от рукава прилипший листок. — Не думаю, чтобы он об этом знал, а?

Брианна как-то судорожно втянула носом воздух, и ее пальцы сжались, сминая яркие листья.

— Ну, видишь ли, мама, тут есть одна проблема, — сказала она. Теперь она смотрела прямо на меня, и мне показалось, что я снова вижу перед собой малышку Бри. — Это ребенок не Роджера.

— Что-что? — глупо спросила я.

— Это. Ребенок. Не. Роджера, — с расстановкой процедила Брианна сквозь стиснутые зубы.

Я снова села на землю, ноги отказывались меня держать. Тревога Брианны касательно появления Роджера внезапно приобрела совсем другой смысл.

— Чей? — коротко спросила я. — Этот век или твой? — Но еще не договорив это, я уже подсчитала, что отцом должен быть кто-то отсюда, из прошлого. Если бы у Брианны был мужчина в ее родном времени, срок беременности был бы куда больше двух месяцев. Так что автор гола не только из прошлого, но еще и пребывает где-то здесь, в колониях.

Я не планировала, что буду заниматься сексом в восемнадцатом веке… так она сказала. Ну конечно же, не планировала. Она ничего не сказала Роджеру из страха, что он последует за ней… ведь он был ее якорем, ее ключом к будущему. Но в таком случае…

— Здесь, — сказала она, подтвердив правильность моих вычислений. Она сунула руку в карман юбки и достала что-то. Потом протянула предмет мне, и я машинально раскрыла ладонь.

— Ох, господи Иисусе, черт побери…

Старенькое золотое обручальное кольцо сверкнуло на солнце, и мои пальцы рефлекторно схватили его. Оно было теплым от того, что лежало возле самого тела Брианны, но я почувствовала, как у меня вдруг заледенели руки.

— Боннет? — спросила я. — Стефан Боннет?

Горло Брианны конвульсивно дернулось, когда она сглотнула, а голова склонилась в коротком кивке.

— Я не собиралась говорить тебе… я просто не могла… не могла после того, как Иэн рассказал мне о том, что случилось с вами на реке. Ну, и поначалу я ведь даже предположить не могла, что сделает па… я боялась, что он меня проклянет. А потом, когда я узнала его лучше… ну, я поняла, что он постарается найти Боннета. А как раз этого я и не хотела Ты же знаешь этого человека, знаешь, на что он способен. — Брианну с головы до ног сотрясала крупная дрожь, и она то и дело потирала ладонь о ладонь, словно ей было ужасно холодно, хотя она и сидела на солнцепеке.

— Да, я знаю, — сказала я. Губы не слушались меня. В ушах продолжали греметь слова Брианны. Я не планировала заниматься сексом… Я не могла сказать… Я боялась, что он проклянет меня…

— Что он с тобой сделал? — спросила я, и сама удивилась тому, как спокойно прозвучал мой голос. — Он взял тебя силой, детка?

Лицо Брианны скривилось, она резко согнула ноги, подтянув колени к груди.

— Не называй меня так, ладно? Не сейчас.

Я подняла руку, чтобы коснуться ее, но она сжалась еще сильнее, и моя рука упала.

— Ты не хочешь мне рассказать? — По правде говоря, я не хотела ничего знать; я предпочла бы сделать вид, что ничего не случилось.

Брианна посмотрела на меня; ее губы сжались в прямую белую линию.

— Нет, — ответила она тихо. — Нет, не хочу. Но думаю, лучше все-таки это сделать.

Она поднялась на борт «Глорианы» при ярком свете дня, и хотя вела себя осторожно, все же полагала, что ей ничто не грозит, поскольку вокруг множество народа: грузчики, матросы, купцы, слуги… порт просто бурлил жизнью. Брианна сказала какому-то моряку на палубе, что ей нужно, и тот сразу же исчез в путанице снастей и грузов… а мгновением позже появился Стефан Боннет.

Он был в той же самой одежде, что и накануне вечером; при дневном свете Брианна без труда заметила, что все предметы его туалета отличаются высоким качеством, но измяты до полного безобразия и покрыты разнообразными пятнами. Шелковые манжеты его сюртука были почти сплошь залиты свечным воском, да и жабо тоже основательно пострадало от него же.

Однако на самом Боннете следов ночного разгула, в отличие от его одежды, заметно не было. Он был свежевыбрит, а его светлые зеленые глаза смотрели настороженно. Они быстро оглядели Брианну и вспыхнули интересом.

— Я было решил, что это из-за вечернего света вы вчера показались мне такой хорошенькой, — сказал он, беря руку Брианны и поднося ее к губам. — Ну, когда в голове бродит хмель, всякое ведь может показаться. Однако должен сказать, что очень редко приходится встречать женщин, которые при солнечном свете выглядят куда лучше, чем при луне.

Брианна попыталась вырвать руку, изобразив при этом вежливую улыбку.

— Спасибо. А кольцо все еще у вас? — Ее сердце поднялось куда-то к горлу и забилось быстрее. Он ведь мог сказать, что это кольцо — кольцо ее матери — он проиграл или потерял. Но ей так хотелось заполучить кольцо Клэр… Брианна постаралась совладать со страхом, мучившим ее всю ночь; ведь кольцо могло оказаться тем единственным, что осталось от ее матери… Конечно, если та газета говорила правду, все обстоит совсем не так, и все же…

— О, разумеется! Похоже, сама Дану стояла за моим плечом этой ночью, даруя мне удачу… и продолжает даровать, судя по тому, что я вижу перед собой. — Он одарил Брианну обаятельной улыбкой, продолжая удерживать ее руку.

— Я… я хотела спросить, не продадите ли вы его мне. — Брианна взяла с собой почти все свои деньги, но вообще-то она представления не имела, сколько может стоить золотое кольцо в восемнадцатом веке.

— Зачем? — Резко прозвучавший вопрос усилил неуверенность девушки, и она не сразу нашлась с ответом.

— Оно… оно немного похоже на то, что было у моей матери, — сказала она наконец, не придумав ничего лучшего, как сказать правду. — А откуда оно у вас?

Что-то странное мелькнуло в глубине глаз капитана Боннета, хотя он и продолжал улыбаться Брианне. Он жестом указал девушке на темный коридор и положил ее руку на свою, согнутую в локте.

Капитан был выше Брианны ростом, — удивительно крупный мужчина. Она осторожно потянула руку, пытаясь высвободиться, но он удержал ее.

— Так вы хотите получить это кольцо или нет? Идемте в мою каюту, дорогая, и посмотрим, удастся ли нам договориться.

Когда они спустились вниз, капитан первым делом налил им обоим бренди; Брианна едва коснулась губами напитка, но Боннет выпил свою порцию с жадностью, и, опустошив стакан, тут же снова его наполнил.

— Значит, откуда оно? — беспечно произнес капитан, отвечая на настойчиво повторенный вопрос Брианны. — Ну… джентльменам не следует рассказывать лишнее о своих подругах, правда ведь? — Он подмигнул девушке. — Точнее, о возлюбленных, — добавил он шепотом.

Улыбка застыла на лице Брианны, а тот крошечный глоток бренди, что она сделала, лег в ее желудок обжигающим комом.

— Та леди, которая… что дала вам кольцо… — с трудом выговорила Брианна, — она жива и здорова?

Боннет уставился на нее, и его рот от удивления слегка приоткрылся.

— Удача, — поспешно пояснила Брианна. — Нельзя носить драгоценности, принадлежавшие… умершим, это принесет несчастье.

— В самом деле? — Улыбка вернулась на лицо капитана. — Что-то я ничего подобного не замечал. — Он поставил свой стакан на стол и негромко рыгнул. — Ну, во всяком случае, могу вас уверить, что та леди, от которой я получил кольцо, была жива и здорова в тот момент, когда мы с ней расстались.

Жжение в желудке Брианны слегка поутихло.

— О… я рада это слышать. Так вы продадите его мне?

Он откинулся на спинку стула, изучая Брианну внимательным взглядом и едва заметно улыбаясь.

— Значит, продать. А что вы мне можете предложить, радость моя?

— Пятнадцать фунтов стерлингов. — Ее сердце снова застучало быстрее, когда Боннет вдруг встал. Он, похоже, готов был согласиться? Но где же он прячет кольцо?

Капитан подошел к девушке и, взяв ее за руку, рывком заставил подняться.

— Денег у меня и без того хватает, сладкая моя, — сказал он. — А вот скажи-ка, какого цвета волосы у тебя между ногами?

Она вырвала руку и отскочила назад, ударившись спиной о переборку каюты.

— Вы ошиблись насчет меня, — сказала она. — Я вовсе не имела в виду…

— Может, и не имела, — ответил он, оскалившись в улыбке. — Но зато я подразумевал именно это. И мне кажется, сладкая моя, что ты здорово ошиблась насчет меня.

Он шагнул к Брианне. Она схватила со стола бутылку с бренди и размахнулась, чтобы ударить его по голове. Он слегка отклонился, перехватил бутылку и без труда отобрал ее у Брианны, а потом дал девушке мощную пощечину.

Она пошатнулась, наполовину ослепнув от внезапной боли.

А он крепко взял ее за плечи и заставил опуститься на колени. Потом запустил пальцы в ее волосы, к самым корням, и жестоко откинул голову Брианны назад. И держал ее так одной рукой, пока другой копался в своих бриджах, распутывая шнурки. И довольно хрюкнул, придвигаясь вплотную к девушке.

— А ну-ка, приласкай моего дружка! — сказал он.

«Дружок» был необрезанным и немытым и издавал сильный запах конской мочи. К горлу Брианны подступила тошнота, она попыталась отвернуться. В ответ Боннет с такой силой рванул ее за волосы, что она невольно вскрикнула.

— Ну-ка, высунь свой маленький розовый язычок и поцелуй нас, красавица. — Голос Боннета звучал весело и беспечно, но его пальцы при этом еще крепче стиснули волосы Брианны. Она вскинула руки, пытаясь оттолкнуть капитана; он же лишь снова дернул ее за волосы, и на глазах Брианны выступили слезы. Она высунула язык.

— Неплохо, неплохо, — одобрительно проворчал капитан. — Теперь открой рот, ну-ка! — Он неожиданно выпустил ее волосы, и голова Брианны непроизвольно откинулась назад. Но прежде чем она успела пошевелиться, Боннет схватил ее за ухо и слегка его повернул. — Укусишь меня, красавица, и я расшибу твой нос в лепешку, поняла? — Он поднес к ее лицу здоровенный кулак, коснувшись носа Брианны костяшками пальцев. А потом вцепился во второе ее ухо и зажал голову девушки между ладонями.

Она сосредоточилась на вкусе крови, сочившейся из ее разбитой губы, на вкусе крови и на боли в губе… Крепко зажмурив глаза, она словно видела этот вкус, соленый, металлический, вкус разогретой меди, светящийся чистым огнем перед ее сжатыми веками…

Если бы ее вырвало, она бы просто задохнулась. Она бы задохнулась, а он бы и не заметил этого. Она могла бы умирать, а он все равно продолжал бы свое занятие… Она поневоле ухватилась руками за бедра капитана, чтобы не соскользнуть на пол, и впилась пальцами в крепкие мускулы, пытаясь оттолкнуть их от себя, сопротивляясь… а он довольно гудел, проникая в ее горло:

— И скоро в Ла-Манше измерим глубины,
И тридцать пять лье – это путь наш домой...[22]

 Жесткие курчавые волосы кололи ее губы…

Потом наконец «дружок» устал. Капитан отпустил Брианну и отступил назад; потеряв равновесие, девушка упала на четвереньки, задыхаясь, кашляя… длинные струи слюны, стекавшие из ее рта, были окрашены кровью. Она снова и снова отплевывалась, пытаясь очистить рот от грязи. Губы у нее распухли и болезненно пульсировали.

Боннет без малейших усилий поднял ее, подхватив под руки, и поцеловал, придержав ладонью ее затылок, чтобы она не отвернулась. От капитана несло бренди и гнилыми зубами. Другая его рука пробежалась по спине Брианны и сжала ее ягодицы.

— Мм… — довольно вздохнув, промычал капитан. — Ну, а теперь пора и в постельку, а, сладкая моя?

Она опустила голову и боднула его. Ее лоб наткнулся на твердую, как камень, кость, но капитан негромко вскрикнул от удивления и отпустил ее. Она повернулась и бросилась бежать. Ее развевающаяся юбка зацепилась за дверную задвижку и порвалась, но она не обратила на это внимания и помчалась по темному коридору.

Матросы в это время ужинали; двадцать мужчин сидели за длинным столом в помещении в конце коридора, и двадцать лиц повернулись к Брианне с самыми разными выражениями — от простого удивления до откровенной похоти. Брианну поймал кок, подставив ей ногу, когда она пыталась проскочить мимо него. Она упала на палубу, сильно ударившись коленями.

— Любишь поиграть, а, красавица? — Голос Боннета все такой же веселый и беспечный, прогремел громом в ее ушах, в то время как его руки легко поднимали Брианну. Капитан развернул девушку лицом к себе и улыбнулся. Она довольно сильно ударила его в нос; тоненькая струйка крови стекала из одной ноздри. Она доползла до верхней губы капитана, и растеклась над верхней губой, а потом красные линии прочертили его зубы, темная капля упала с подбородка…

Боннет крепче сжал Брианну в руках, но в его светло-зеленых глазах светилось все то же веселье.

— Что ж, неплохо, красавица, — сказал капитан. — Мой дружок тоже любит игры. Ведь так, дружок? — Он посмотрел вниз, и Брианна машинально опустила взгляд. Капитан успел сбросить бриджи в каюте, и теперь стоял наполовину обнаженный, и его «дружок» пылал, касаясь юбки девушки, дрожа от нетерпения.

Боннет галантно взял Брианну под руку и, слегка поклонившись ей, жестом предложил вернуться в каюту. Онемев, она шагнула вперед, а он пошел рядом, держа ее под локоть, и без малейшего смущения предоставив разинувшим рты матросам любоваться на его голую задницу.

— Ну, и после этого… — Брианна едва расслышала собственный голос, неестественно ровный и словно принадлежавший кому-то другому. — После этого… я не могла больше ему сопротивляться.

Он даже не потрудился раздеть ее, а просто сорвал шейный платок. Платье Брианны было сшито по обычному в это время фасону — с глубоким квадратным вырезом, а груди у Брианны были высокими и пышными; достаточно было легкого движения, чтобы полностью обнажить их, — они просто выскочили через край выреза, как пара яблок.

Капитан несколько мгновений грубо мял их, сжимая соски между толстыми пальцами, заставляя их встать, — а потом потащил Брианну к своей неприбранной постели.

Простыни были сплошь покрыты пятнами от пролитого спиртного и воняли дешевым одеколоном и вином, и еще от них удушающе несло собственным запахом Боннета, запахом яростного самца… Он задрал юбки Брианны и небрежным жестом раздвинул ее ноги, что-то бурча себе под нос.

Мысленно она видела, как отталкивает его, срывается с койки и бежит к двери, легко, как чайка… бежит по темному коридору и срывается с палубы, взлетая в воздух, на свободу… Она просто чувствовала деревянные доски под своими босыми ногами, видела сияние жаркого летнего солнца… Почти видела. Она лежала в полутемной каюте, неподвижная, как деревянный болван, ощущая во рту вкус крови.

Рука Боннета легла между ее бедрами, и Брианна в бессознательной панике попыталась сдвинуть ноги. Все еще что-то бормоча, Боннет втиснул свои мускулистые ноги между ее собственными, грубо заставив ее подчиниться. Хотя капитан и был обнажен ниже пояса, на нем по-прежнему оставались рубашка и длинный тонкий шарф. Концы шарфа упали на «дружка», когда Боннет встал на колени, поднявшись над Брианной.

Он наконец перестал гудеть под нос, чтобы щедро плюнуть себе в ладонь. Слюну он с силой размазал между ногами Брианны, создавая себе комфортные условия, — а потом приступил к делу. Одной рукой он крепко сжимал грудь девушки, а другой помогал себе найти правильную дорогу, попутно весело заметив, что надо правильно подготовить уютное гнездышко, а потом отпустил «дружка» на свободу, и тот пустился в скачку, наслаждаясь грубо и безжалостно. И недолго.

Две минуты, от силы три. А потом все кончилось, и Боннет тяжело упал на Брианну, и на тонком льняном шарфе проступили пятна пота. Одна рука капитана по-прежнему тискала грудь Брианны. Его прямые светлые волосы щекотали ее щеку, а горячее влажное дыхание обжигало шею. Но он по крайней мере замолчал наконец.

Она лежала, застыв, как неживая, несколько бесконечно долгих минут, бездумно глядя в потолок, на котором танцевали пятна света, — это солнечные лучи отражались в волнах и бросали блики в каюту… Боннет наконец вздохнул и медленно скатился с Брианны. Он улыбнулся и лениво вытянул волосатые ноги.

— Неплохо, красавица, хотя я знавал и более подвижных лошадок. В следующий раз бодрее шевели задницей, а?

Он сел, широко зевнул и начал приводить в порядок свою одежду.

Брианна передвинулась к краю койки, а потом, уверенная, что он вовсе не собирается отпускать ее, одним движением скатилась с постели и встала на ноги. У нее кружилась голова и ей отчаянно не хватало воздуха, как будто Боннет все еще прижимал ее к простыням своей тяжелой тушей.

Двигаясь как во сне, она добралась до двери. Та оказалась запертой. Пока Брианна сражалась с задвижкой, едва шевеля непослушными пальцами, она вдруг услышала, как Боннет за ее спиной что-то произнес — и обернулась, пораженная.

— Что ты сказал?

— Я сказал, кольцо на столе, — повторил он, пытаясь разобраться со своими чулками. Он сел на край койки и начал натягивать их, но сначала небрежно махнул рукой в сторону письменного стола, стоявшего у переборки. — И деньги тоже там. Возьми, сколько хочешь.

Письменный стол напоминал сорочье гнездо; на нем все валялось как попало — чернильницы, брелки, мелкие украшения, счета, просто обрывки бумаги, серебряные пуговицы, скомканные предметы одежды — и монеты, серебряные и бронзовые, медные и золотые, сокровища из разных колоний, разных стран.

— Ты предлагаешь мне деньги?

Он насмешливо глянул на нее, выгнув брови дугами.

— Я всегда плачу за свои удовольствия, — сообщил он. — А ты что подумала?

Все в каюте казалось Брианне неестественно ярким, она различала каждую деталь, каждый предмет… как во сне, который не заканчивается с пробуждением.

— Я вообще ничего не думала, — сказала Брианна, и ее голос прозвучал громко и отчетливо, но сама она слышала себя как будто издали, да и вообще не была уверена, что это говорила она сама… Ее шейный платок валялся на полу, там, куда бросил его Боннет. Она осторожно шагнула к нему, стараясь не думать о теплой вязкой жидкости, стекавшей по ее ногам.

— Я честный человек… ну, для пирата честный, — сказал ей в спину капитан и расхохотался. Он наконец встал, чтобы надеть башмаки, а потом прошел мимо Брианны и легко, одной рукой, отодвинул засов на двери.

— Ну, позаботься о себе сама, красавица, — небрежно бросил он, выходя из каюты. — Ты свое заработала.

Она слышала, как затихают звуки его шагов, потом издали донесся еще один взрыв смеха, потом капитан заговорил с кем-то… а потом его голос стал резким и твердым, Боннет начал отдавать приказы кому-то там, наверху, на палубе… и матросы заметались, топоча, спеша выполнить его распоряжения. В общем, Боннет вернулся к своим повседневным делам.

Кольцо лежало в небольшом кубке, сделанном из коровьего рога и набитом костяными пуговицами, обрывками бечевок и прочей дрянью. Как и сам хозяин каюты, с холодной ясностью подумала Брианна. Он собирает всякий хлам, как настоящий дикарь, радуясь приобретению и совершенно не понимая ценности приобретенного.

Рука Брианны сильно дрожала; девушка со слабым удивлением наблюдала за движениями собственных пальцев, не в состоянии остановить дрожь. Она попыталась взять кольцо, но рука дернулась… Тогда схватила роговой кубок и просто вывалила все его содержимое в свой карман. А потом вышла из каюты, прижимая набитый карман к телу, словно волшебный талисман. Вокруг суетилось множество народа, но никому не было дела до Брианны, и лишь изредка кто-нибудь бросал на нее задумчивый взгляд. Ее ботинки стояли на краю обеденного стола, и пряжки на них поблескивали в лучах солнца, проникавших сквозь иллюминатор.

Брианна обулась и ровным шагом направилась к трапу; поднялась на палубу, спустилась на причал. Все вокруг пахло кровью.

— Я сначала думала, что могу сделать вид, будто ничего такого не происходило, — Брианна глубоко вздохнула и посмотрела на меня. Она прижала руки к животу, словно желая скрыть то, что таилось у нее внутри. — Но, пожалуй, теперь это вряд ли получится, а?

Я немного помолчала, размышляя. Но сейчас был неподходящий момент для всяких там деликатных недомолвок.

— Когда? — спросила я. — Через какое время после… э-э… после того, как Роджер?

— Через два дня.

Я удивленно вскинула брови.

— Так почему же ты решила, что этот ребенок — не Роджера? Ты же наверняка не принимала никаких таблеток, и я могу поспорить на что угодно, что Роджер в тот момент не пользовался презервативом.

Брианна слабо улыбнулась в ответ на мои слова, и на ее щеках вспыхнул легкий румянец.

— Нет, конечно. Но он… хм… он… ну…

— А, он прерывал половой акт?

Брианна кивнула.

Я с силой втянула воздух и шумно выпустила его через нос.

— Ну, позволь тебе сказать, — твердо заявила я, — что с людьми, которые рассчитывают на такой метод контроля над рождаемостью, как правило, кое-что происходит.

— Что? — устало спросила Брианна.

— У них появляются дети.

Глава 46
Явление чужака

Роджер наклонился и поднес ко рту сложенные ладони, в которых плескалась вода. Ему повезло, что он заметил зеленый отсвет среди деревьев. Иначе он ни за что не нашел бы источник в таких зарослях. Чистая струя со звоном падала из расщелины в скале, освежая его лицо и руки. Сама скала была гладкой, черно-зеленой, а почва вокруг нее — влажной, сплошь покрытой корнями деревьев и заросшей мхом, ярким, как живые изумруды, светящимся там, где на землю падали лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву.

Мысль о том, что он может совсем скоро увидеть Брианну, — возможно, уже через какой-нибудь час, — освежала и успокаивала Роджера ничуть не хуже, чем холодная вода пересохшее горло. И несмотря на то, что у него украли лошадь, Роджер находил немалое утешение в том, что случилось это в таком месте, откуда он уже и пешком мог добраться до своей цели.

Впрочем, лошадь была древним, дряхлым существом, не стоящим того, чтобы его похищать и тем более оплакивать. А у него хватило ума держать все самое ценное при себе, а не оставлять в седельных сумках. Роджер похлопал рукой по боковому карману бриджей, чтобы еще раз ощутить маленький твердый предмет, лежавший возле его бедра.

В общем, кроме лошади он потерял только пистолет — почти такой же древний, как лошадка, но даже вполовину не такой надежный, как она, — да еще немножко еды и кожаную флягу для воды. Утрата фляги не слишком тревожила его поначалу, но потом, пройдя несколько миль по пыльной дороге, разогретой солнцем, он в полной мере оценил эту потерю. Но теперь эта маленькая проблема благополучно разрешилась.

Роджер выпрямился, и его ноги утонули в сырой почве, разрушив безупречное совершенство мха. Он отошел от ручья и обтер грязь с подошв о пышный ковер палой листвы и сухих игл. Потом стряхнул пыль с куртки, насколько это было вообще возможно, и поправил замусоленный шейный платок. Костяшки его пальцев ощутили колючую щетину на подбородке; бритва осталась в седельной сумке.

Роджер грустно подумал, что выглядит сейчас как разбойник с большой дороги. И вернуть себе благопристойный вид у него нет ни малейшей возможности. Конечно, ему было абсолютно безразлично, что подумают о нем Клэр и Джейми Фрейзер. Его интересовала только Брианна, и думал он только о ней.

Она уже нашла своих родителей; Роджер искренне надеялся, что это воссоединение так обрадовало ее, что Брианна готова забыть о его предательстве. О господи, каким же он был глупцом!

Он пошел назад к тропинке, утопая ногами в толстом слое листьев. Да, он дурак, не оценивший упрямства Брианны, дурак, потому что не был с ней до конца честен. Дурак, потому что лишь раздразнил ее своей скрытностью. И глупо было пытаться удержать ее в двадцатом веке (ради ее же собственной безопасности, конечно)… впрочем, как раз это было и не очень глупо, тут же подумал он, скривившись при воспоминании о том, что ему довелось увидеть и услышать за последние месяцы.

Он отвел рукой низко нависшую ветку ладанной сосны — и тут же с испуганным вскриком присел, поскольку что-то большое и черное пронеслось прямо над его головой.

Хриплое «кар-р!» сообщило Роджеру, что напавшим на него существом был всего лишь ворон. Громкое карканье, раздавшееся в кроне ближайшего дерева, дало знать, что к первой птице прибыло подкрепление. И в следующую секунду еще один черный крылатый снаряд промчался в каком-нибудь дюйме от уха Роджера.

— Эй, отвяжитесь, чучела! — сердито воскликнул он, уклоняясь от хрипло орущей бомбы. Ясно было, что Роджер подошел слишком близко к гнезду, и воронам это не понравилось.

Первый ворон развернулся и предпринял вторую попытку. На этот раз ему удалось сбить с Роджера шляпу, и она свалилась прямо в грязь. Решительность птиц выглядела просто пугающей, их яростная злоба совершенно не соответствовала их размерам. Снова нападение, громкое хлопанье крыльев, оглушительный вопль, — и когти ворона вцепились в плечо Роджера, а крылья замолотили по голове. Роджер подхватил шляпу и бросился бежать.

В сотне ярдов от тропы он замедлил шаг и огляделся вокруг. Птицы исчезли из поля его зрения; видимо, он отошел достаточно далеко от гнезда.

— Тут явно не хватает Альфреда Хичкока, и куда только он запропастился? — пробормотал Роджер себе под нос, стараясь избавиться от ощущения опасности.

Его голос утонул в густой листве окрестного леса; это было похоже на то, как если бы Роджер говорил, уткнувшись лицом в подушку.

Он тяжело дышал, его лицо раскраснелось. И вдруг ему показалось, что в лесу как-то уж слишком тихо. Когда замолкли трескучие голоса воронов, все остальные птицы словно бы тоже закрыли клювы. Что ж, подумал Роджер, нечего и удивляться тому, что в древности шотландцы считали появление воронов дурным знамением; побудь он здесь еще немного, и все старинные поверья, которые он до сих пор считал лишь литературными изысками, вполне могут ожить в его уме и превратиться в зловещую реальность.

Многочисленные опасности и неудобства… все это Роджер прекрасно осознавал, несмотря на то, что одновременно и восхищался всем вокруг; он радовался тому, что получил возможность лично увидеть то, о чем до сих пор ему приходилось лишь читать, что он видит предметы, которые в его время хранятся в музеях, — и видит их как самые обыкновенные вещи, которыми люди пользуются каждый день. И если бы не страх за Брианну, он бы ничуть не сожалел о своем приключении, несмотря на существование Стефана Боннета и тех событий, которые он наблюдал на борту «Глорианы».

И снова его рука коснулась кармана. Роджеру повезло даже больше, чем он рассчитывал; у Боннета оказался не один драгоценный камень, а два. Но в самом ли деле они сработают? Роджеру пришлось сильно нагнуться и некоторое время пробираться под низкими ветками едва ли не на четвереньках, пока он наконец вышел на такое место, где смог выпрямиться. Трудно поверить, что где-то здесь живут люди, — и он не поверил бы, если бы не видел собственными глазами накатанную дорогу, которая должна же была куда-то вести.

— Вы не пройдете мимо, — уверенно сказала ему девушка на мельнице, и теперь он понимал, почему это так. Другого пути тут просто не существовало.

Роджер слегка прищурился, всматриваясь в дорогу, но нависавшие над ней ветки сосен и кленов скрывали все, что таилось вдали, позволяя увидеть лишь тенистый таинственный туннель, прорезанный сквозь деревья. И невозможно понять, как далеко еще до гребня горы.

— Вы без труда доберетесь к ним до заката, — так сказала все та же девушка, а сейчас уже было далеко за полдень. Впрочем, этот разговор состоялся еще тогда, когда у Роджера была лошадь. Не желая быть застигнутым ночью на полпути, Роджер ускорил шаг, пристально всматриваясь в лес и ища признаки открытого пространства, которое означало бы для него конец пути.

И пока он шагал так, его мысли невольно убегали вперед, к Брианне.

Как все это произошло? Встреча Брианны с ее родителями. Что девушка думала о Джейми Фрейзере? Оказался ли он именно тем человеком, какого она себе воображала весь последний год, или же она увидела лишь бледное отражение образа, который создала, слушая рассказы своей матери?

Ну, по крайней мере, она теперь обрела отца, с которым может познакомиться по-настоящему, подумал Роджер, и тут же почувствовал легкий укол боли, вспомнив о кануне летнего солнцестояния, и о той вспышке света, что означала проход сквозь круг стоячих камней…

И тут он заметил то, к чему стремился. Вот оно! Вспышка солнечного света в густой зеленой путанице впереди; яркие, как языки огня, осенние листья, оранжевые и желтые…

Солнце на мгновение ослепило его, когда он вышел из влажного зеленого туннеля. Роджер моргнул — и обнаружил, что стоит вовсе не на гребне горы, как ожидал, а на небольшой естественной поляне, окруженной алыми платанами и желтыми молодыми дубками. Поляна вбирала в себя солнечный свет, как чаша, а вокруг нее во все стороны простирался темный лес.

Когда он стал оглядываться по сторонам, ища продолжение дороги, он вдруг услышал негромкое конское ржание, и, резко обернувшись, увидел своего собственного дряхлого конька — тот топтался на другом краю поляны, вскидывая голову и пытаясь высвободить уздечку, привязанную к дереву.

— Эй, черт тебя побери, пропажа! — изумленно воскликнул Роджер. — Как ты сюда попал?

— Той же дорогой, что и ты, — послышался чей-то голос. Высокий молодой человек вышел из-за дерева и встал рядом с лошадью, направив на Роджера пистолет; это был собственный пистолет Роджера, и, поняв это, Уэйкфилд одновременно и разъярился, и преисполнился мрачных предчувствий. Он глубоко вздохнул и подавил страх.

— Ты стащил мою лошадь и мое оружие, — спокойно произнес он. — Чего еще тебе надо? Мою шляпу? — Роджер приветственным жестом снял треуголку. Грабитель не мог знать о главном; о камнях Роджер никому не говорил ни слова.

Молодой человек, которому, похоже, еще и двадцати не было, несмотря на его рост, смотрел серьезно, без улыбки.

— Пожалуй, мне нужно немного больше. — Юноша наконец отвел глаза от Роджера и посмотрел куда-то в сторону. Проследив за направлением его взгляда, Роджер вздрогнул, словно его ударило током.

Должно быть, этот человек давно уже стоял там, на краю поляны, но Роджер не замечал его, поскольку тот был абсолютно неподвижен. На нем был поблекший охотничий килт, коричневые и зеленые клетки которого сливались с травой и кустами, а огненные волосы мужчины были неотличимы от пылающих золотом осенних листьев. Он выглядел так, словно был частью леса.

Но не только полная внезапность появления этого человека ошеломила Роджера до полной потери речи. Главным было то, что Джейми Фрейзер был невероятно похоже на свою дочь. Было слишком странно видеть дерзкие черты Брианны, налитые мужской силой и отмеченные печатью времени, было слишком странно смотреть в лицо человека, не только похожего на Брианну, но и явно свирепого…

Это было похоже на то, как если бы Роджер протянул руку, чтобы погладить симпатичного рыжего котенка — и вдруг обнаружил, что смотрит в немигающие глаза тигра. Роджер с трудом удержался от того, чтобы сделать шаг назад, — его ноги просто сами рвались сделать это… и подумал при этом, что Клэр ничего не преувеличила в своих описаниях Джейми Фрейзера.

— Вы, должно быть, мистер Маккензи, — сказал мужчина. Это не было вопросом. Голос его был низким, но негромким, он едва слышался сквозь шорох листвы, однако Роджер без труда разобрал сказанное.

— Да, верно, — ответил он и шагнул вперед. — А вы… э… Джейми Фрейзер? — Он протянул было руку, но тут же уронил ее. Две пары глаз холодно смотрели на него.

— Да, это я, — сказал рыжеволосый мужчина. — Вы меня знаете? — Тон вопроса был откровенно враждебным.

Роджер глубоко вздохнул, мысленно проклиная свой взъерошенный вид. Он понятия не имел, как Брианна могла описать отцу его внешность, но Фрейзер явно ожидал увидеть нечто более солидное и представительное.

— Ну, вы… вы очень похожи на вашу дочь.

Молодой человек громко фыркнул, но Фрейзер даже не обернулся в его сторону.

— А какое у вас дело к моей дочери? — Фрейзер в первый раз за все это время шевельнулся, выйдя наконец из тени деревьев. Нет, Клэр ничего не преувеличила. Фрейзер действительно был огромным, он был даже на дюйм или два выше самого Роджера.

Роджер ощутил легкий всплеск тревоги и одновременно смущения. Какого черта Брианна могла наговорить отцу? Вряд ли она уж до такой степени на него обозлилась… ну, впрочем, он сам все выяснит, когда ее увидит.

— Я пришел к своей жене, — дерзко заявил он.

Что-то вдруг изменилось во взгляде Фрейзера. Роджер не понял, что именно, но эта перемена заставила его уронить шляпу и рефлекторно поднять руки.

— О, нет, ничего не выйдет. — Это произнес парнишка, и в его тоне прозвучало странное удовлетворение.

Роджер посмотрел на юношу — и еще сильнее испугался, увидев, что костлявые пальцы парня, сжимавшие пистолет, побелели.

— Лучше тебе быть поосторожнее, — снова заговорил юноша. — Ты же не хочешь погибнуть от несчастного случая, а? — Губы молодого человека изогнулись в презрительной усмешке. — А если ты намерен продолжать, этот случай случится.

— Иэн…

Голос Фрейзера прозвучал совершенно спокойно, ровно, — однако парень тут же опустил пистолет, хотя и с явной неохотой. Высокий мужчина сделал еще один шаг вперед. Его глаза, темно-голубые, раскосые, не отрывались от Роджера; он был ужасно похож на Брианну…

— Я спрошу только раз, но я полагаю, что услышу правду, — сказал Фрейзер довольно мягко. — Ты что, лишил мою дочь невинности?

Роджер почувствовал, как к его лицу приливает горячая кровь, как он краснеет от груди до корней волос. О Господи, в ужасе думал он, да что такого Брианна наговорила своему отцу? И почему, черт побери? Последнее, чего он мог ожидать, так это вид разъяренного до последней крайности отца, готового мстить за поругание дочери.

— Но… э-э… ну, это не совсем то, о чем вы подумали, — забормотал Роджер. — Я хочу сказать… мы… что она… что мы собирались…

— Да или нет? — Лицо Фрейзера было уже не более чем в футе от лица Роджера, совершенно лишенное выражения, лишь странный огонь горел в глубине его темно-голубых глаз.

— Послушайте… я… черт побери, да! Она хотела этого…

Фрейзер с размаху ударил его под ребра.

Роджер согнулся пополам и, шатаясь, попятился, хватая ртом воздух. Это не было ударом, нет… просто он наткнулся на что-то такое, что пронзило его до самого позвоночника. И Роджера охватило бесконечное удивление, смешанное с гневом.

— Стойте! — с трудом произнес он, пытаясь выровнять дыхание. — Погодите! Черт побери, я же сказал, она…

Фрейзер ударил его еще раз — на этот раз в челюсть, сбоку. В результате этого удара Роджер почти ослеп, и ему показалось, что с его лица сорвана вся кожа, а челюсть начала отчаянно пульсировать болью. Роджер отшатнулся, и страх мгновенно сменился бешенством. Этот чертов кусок дерьма пытался убить его!

Фрейзер опять замахнулся для удара, но на этот раз Роджер нырнул под его руку и ушел в сторону. Что ж, к черту все эти долбаные родственные связи, раз так дело пошло!

Из уха Роджера сочилась кровь, и он уже не видел ничего, кроме Фрейзера. Если этот бандит хочет драки, он ее получит, будьте уверены.

Роджер напружинил ноги, согнул руки в локтях. Фрейзеру удалось захватить его врасплох, но больше этот номер не пройдет. Хотя Роджер и не был по натуре скандалистом, все же ему не раз приходилось участвовать в драках в разных пивнушках. Они с Фрейзером были в одной весовой категории, но у Роджера было преимущество возраста, он был лет на пятнадцать моложе Джейми.

Он видел, как правая рука Фрейзера устремилась к нему, наклонился и ушел в сторону, чувствуя, как одновременно его собственный кулак врезался в бок Фрейзера, — и пропустил следующий удар, угодивший ему прямо в глаз. Мир перед ним взорвался россыпью кровавых звезд, по щеке потекли слезы, и он, взревев, бросился на Фрейзера.

Он ударил противника; его кулак с силой врезался в тело Фрейзера, но тот вроде бы и не почувствовал этого. Одним глазом Роджер видел широкоскулое лицо, бесстрастное, как лицо викинга-берсеркера. Он развернулся, и лицо исчезло, потом снова выскочило перед ним; Роджер ударил, целясь в ухо. Но тут же на его плечо обрушился мощный удар, он едва удержался на ногах, однако выпрямился — и снова напоролся на кулак.

— Она… моя, — прошипел Роджер сквозь стиснутые зубы. Он обхватил Фрейзера обеими руками и сжал, чувствуя, как скрипят ребра противника. Он раздавит этого чертова ублюдка, как гнилой орех. — Она… моя… слышишь?

Фрейзер ударил его по спине, у основания шеи, — это был скользящий удар, но достаточно сильный, чтобы у Роджера тут же онемели левая рука и плечо. Ему пришлось ослабить хватку, он чуть согнулся и двинул Фрейзера в грудь правым плечом, пытаясь сбить противника с ног.

Фрейзер отступил на полшага назад и двинул его кулаком снизу, однако удар пришелся в ребра, а не в живот. И тем не менее Роджер хрюкнул и отшатнулся, согнувшись, чтобы прикрыться.

Фрейзер наклонил голову и с размаху боднул Роджера лбом в лицо. Роджер упал на спину. Из его носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок; он как бы со стороны, издали наблюдал за тем, как темно-красные густые капли падают на его рубашку…

Он перекатился на бок, чтобы увернуться от занесенной над ним ноги, но удар все-таки настиг его, хотя и не слишком сильный. И когда Роджер попытался откатиться в другую сторону, ему наконец пришло в голову, что хотя он и моложе противника на пятнадцать лет, Джейми Фрейзер, скорее всего, каждый день из этих годов посвящал физическим упражнениям…

На мгновение Роджер потерял чувство реальности. Жадно хватая ртом воздух, он поднялся на четвереньки. Кровь булькала у него в носу при каждом вздохе; он чувствовал ее вкус в глубине своего горла, вкус, похожий на вкус металлической стружки…

— Хватит! — простонал он. — Нет… хватит…

Мощная рука схватила его за волосы и резко откинула его голову назад. Темно-голубые глаза сверкали в шести дюймах от его глаз, и Роджер почувствовал на своем лице горячее дыхание Фрейзера.

— Нет, пока еще не хватит, — сказал Фрейзер и коленом ударил Роджера в зубы. Роджер снова покатился на землю и снова попытался встать. Поляна перед его глазами расплылась, превратившись в размытые желтые и оранжевые пятна. Лишь инстинкт самосохранения заставил его подняться.

Он сражался за свою жизнь, и прекрасно понимал это. В слепом бешенстве он бросился на смутно маячившую перед ним фигуру, вцепился в рубашку Джейми Фрейзера и ткнул кулаком в живот противника со всей силой, что оставалась у него. Но ему показалось, что его кулак налетел на камень. А Фрейзер извернулся, как змея, и просунул руку между их телами. Его рука ухватила Роджера между ног и железные пальцы сжались…

Роджер застыл… ему показалось, что его позвоночник перерубили пополам. А в следующую секунду его пронзила боль, и до того, как она полностью оглушила его мозг, в уме Роджера успела проскользнуть одна мысль, отчетливая и холодная, как льдина. «Черт побери, да что же это получается… я, похоже, умру задолго до того, как успею родиться!»

Глава 47
Отцовская песнь

Уже окончательно стемнело, когда Джейми наконец вернулся, и мои нервы уже были на пределе от напряженного ожидания; а уж что творилось с Брианной, я и вообразить не могла. Мы как раз ужинали — или, вернее будет сказать, ужин стоял на столе. Ни у одной из нас совершенно не было аппетита — ни к еде, ни к разговору; даже обычная прожорливость Лиззи (свойственная всем выздоравливающим) куда-то подевалась. Я надеялась, что девочка не заболеет снова; бледная и молчаливая, она только пожаловалась на головную боль и ушла спать в травный сарай. Ну, впрочем, при данных обстоятельствах это было лишь кстати; это избавило меня от необходимости отсылать ее прочь, когда Джейми явился домой.

Свечи горели уже больше часа, когда я наконец-то услышала приветственное блеяние коз и его шаги по тропинке. Брианна при этих звуках сразу же посмотрела на меня, и ее лицо выглядело в желтом свете ужасно бледным.

— Все будет в порядке, — сказала я. Она услышала в моем голосе искреннюю уверенность и кивнула, слегка успокоенная. Я и в самом деле сумела внушить себе, что все будет отлично. И постепенно все уладится. Но, видит Бог, нас вряд ли ожидал мирный семейный вечерок. Насколько я знала Джейми, могло возникнуть неисчислимое множество обстоятельств, способных вызвать у него непредсказуемую реакцию… и новость о беременности дочери в результате изнасилования наверняка принадлежала именно к таким обстоятельствам.

После того, как Брианна подтвердила мои подозрения, прошло несколько часов, и за эти часы я мысленно исследовала все возможные варианты реакции Джейми; в число теоретических моделей его поведения входил, например, громкий крик и битье кулаками по разнообразным твердым предметам, что всегда казалось мне весьма огорчительным. Но ведь точно так же могла повести себя и Брианна, и я очень даже хорошо знала, на что она способна в гневе.

Сейчас она держала себя в руках, но мне было известно, насколько хрупким может быть ее спокойствие. Стоит Джейми бросить ей одно-единственное оскорбительное слово, и она может взорваться, как граната. Кроме рыжих волос и великолепного роста, она унаследовала от Джейми еще и страстную, взрывчатую натуру, а также способность мгновенно выкладывать все, что есть у нее на уме.

Поскольку они еще были мало знакомы и очень хотели понравиться друг другу, они до сих пор вели себя на диво сдержанно и деликатно… однако с новой проблемой невозможно было справиться деликатными методами. Я не была уверена, что по-настоящему готова к роли адвоката, переводчика или судьи, так что когда я отодвигала задвижку на двери, чтобы впустить Джейми, я чувствовала в животе неприятную пустоту.

Джейми умылся в ручье; его волосы были влажными на висках, и он вытер лицо подолом рубахи, судя по мокрым пятнам на ней.

— Что-то ты задержался, где тебя носило? — сказала я, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его. — И где Иэн?

— Фергюс приходил, спрашивал, не сможем ли мы помочь ему с очагом, ему не справиться с кладкой в одиночку. Иэн там остался, чтобы закончить работу. — Джейми с отсутствующим видом чмокнул меня в макушку и похлопал по заду.

Похоже, ему пришлось здорово поработать, подумала я; он был сильно разгорячен и от него остро пахло потом, хотя лицо было прохладным и свежим после умывания.

— Марсали накормила тебя ужином? — спросила я, в неярком свете вглядываясь в него. Что-то было не так, но что именно, я понять не могла.

— Нет. Я уронил камень и, наверное, снова сломал этот проклятый палец. Ну, и решил, что лучше будет вернуться домой, чтобы ты на него посмотрела.

Вот оно что, подумала я; он ведь хлопнул меня левой рукой, а не правой…

— Подойди поближе к свету, давай сюда руку, посмотрю. — Я потянула его за рукав к огню и заставила сесть на одну из дубовых скамеек. Брианна сидела на другой, разложив рядом с собой шитье. Она встала и подошла к нам, чтобы заглянуть через мое плечо.

— Ох, бедные твои руки, па! — воскликнула наша дочь, видя распухшие суставы и содранную кожу.

— Ну, это все ерунда, — откликнулся он, беспечно осматривая свои кулаки. — Кроме этого чертова пальца. Ой!

Я осторожно прощупала четвертый палец его правой руки, от ладони до ногтя, не обращая внимания на то, что Джейми тихо рычал от боли. Палец покраснел и слегка распух, но видимых повреждений не было.

Когда мне приходилось осматривать руки Джейми, меня всегда это слегка тревожило. Мне приходилось видеть на них множество переломов уже давным-давно, еще до того, как стала что-то понимать в хирургии, и трудиться над ними в далеко не лучших условиях. Но я как-то справлялась; я спасла его руку от ампутации, и он мог ею пользоваться, хотя в ней и осталась некоторая неловкость, и не все переломы срослись правильно. Но в данный момент я только радовалась отсрочке начала разговора.

Я закрыла глаза и сосредоточилась, чувствуя на веках тепло огня, горевшего в очаге. Четвертый палец всегда был почти неподвижным; его средний сустав был когда-то просто раздавлен и не действовал. Я видела эти кости мысленным взглядом; не сухие блестящие поверхности лабораторных образцов, но мягкое матовое свечение живой кости…

Я еще раз прощупала этот палец по всей его длине, потом осторожно зажала его между собственными большим и указательным пальцами, держа как раз под поврежденным суставом. В моем уме вспыхнула картинка: темная тонкая линия боли…

— Здесь? — спросила я, открывая глаза.

Джейми кивнул, и на его губах появилась легкая улыбка, когда он посмотрел мне в глаза.

— Точно, здесь. Мне очень нравится наблюдать за тем, как ты это делаешь, Сассенах.

— Как я делаю что? — спросила я, слегка удивленная; вроде бы я делала все точно так же, как всегда..

— Не могу объяснить в точности, — ответил он и склонил голову набок, изучающе глядя на меня. — Может быть, это похоже..

— Мадам Лазонга с ее хрустальным шаром, — весело сказала Брианна.

Я подняла голову — и слегка отшатнулась, обнаружив, что Брианна таращится на меня сверху вниз, склонив голову точно так же, как Джейми, и с точно таким же выражением в глазах. Брианна повернулась к отцу.

— Я имела в виду предсказательницу. Ясновидящую.

Джейми рассмеялся.

— Да, думаю, ты очень даже права, a nigbean[23]. Но я-то думал о священнике; они точно так же выглядят, когда служат мессу, а в особенности в тот момент, когда смотрят на обычный хлеб и видят вместо него плоть Христову. Но, конечно, у меня и в мыслях нет сравнивать свой жалкий, паршивый палец с телом Господа нашего, — тут же добавил он, скромным кивком указывая на пострадавшую руку.

Брианна захохотала, а губы Джейми изогнулись в насмешливой улыбке, и когда он смотрел на дочь, его взгляд светился добротой, несмотря на усталые морщинки вокруг глаз. Я подумала, что у него был длинный день. Длинный и трудный. И, похоже, этот день еще не закончился. Я бы что угодно отдала за то, чтобы мгновение близости между отцом и дочерью продолжилось… но оно уже ушло.

— Я думаю, что вы оба глупцы, — сказала я. И осторожно нажала на больное место на пальце Джейми. — Тут трещина в кости, как раз под суставом. Но — ничего страшного; совсем тоненькая трещинка, с волос. И не длинная. Сейчас наложу шину, подожди.

Я встала и отправилась рыться в своем медицинском скарбе в поисках льняного бинта и одной из тех длинных плоских деревяшек, которые я использовала, чтобы прижимать язык больного при осмотре горла И, подняв крышку ящика, поверх нее бросила осторожный взгляд на Джейми. Определенно в нем было что-то странное нынче вечером, хотя я так и не поняла, что именно… но дело было не в треснувшей кости.

Эту странность я ощутила сразу, едва он вошел, ощутила, несмотря на собственное волнение, и еще острее почувствовала, когда держала его руку в своих руках, осматривая ее; в Джейми билась какая-то особая энергия, как будто он был сильно взволнован или расстроен, хотя он и ничем этого не показывал. Он чертовски хорошо умел скрывать свои чувства, когда ему того хотелось; но что, что могло случиться такого особенного в доме Фергюса?

Брианна что-то сказала Джейми, слишком тихо, чтобы я могла расслышать, а потом отвернулась, не ожидая ответа, подошла ко мне и заглянула в открытый сундук.

— У тебя есть что-нибудь для его руки? Какая-нибудь мазь? — спросила она А потом наклонилась пониже, делая вид, что изучает содержимое сундука, и спросила, понизив голос: — Я что, должна все сказать ему прямо сегодня? Он устал, плохо себя чувствует… Может, лучше дать ему отдохнуть?

Я посмотрела на Джейми. Он откинулся на спинку скамьи, его широко открытые глаза смотрели на пламя, руки спокойно лежали на коленях. Но он совсем не был расслаблен; странное бурление энергии в его теле, чем бы оно ни было вызвано, заставляло Джейми пребывать в напряжении… он был весь натянут, как телеграфный провод.

— Возможно, ему неведение и поможет отдохнуть, но тебе — нет, — ответила я так же тихо. — Иди и расскажи ему. Впрочем, можно сначала дать ему поужинать, — добавила я рассудительно. Я всегда твердо верила, что плохие новости лучше узнавать на полный желудок.

Я зафиксировала палец Джейми, а Брианна села рядом с ним и принялась смазывать мазью с горечавкой разбитые суставы его другой руки. Лицо Брианны выглядело совершенно спокойным; никому бы и в голову не пришло, что может сейчас твориться в ее мыслях.

— Ты рубашку порвал, — сказала я, закончив бинтовать палец и аккуратно завязывая узелок. — Сними ее, я после ужина починю. Ну, как оно теперь?

— Очень хорошо, мадам Лазонга, — ответил Джейми, бодро покачивая перебинтованным пальцем. — Ты, пожалуй, можешь меня окончательно испортить таким вниманием.

— Ну, можешь забеспокоиться всерьез только тогда, когда я начну пережевывать для тебя мясо, — язвительно откликнулась я.

Он засмеялся и протянул перевязанную руку Брианне, чтобы та смазала и ее тоже.

Я направилась к буфету, чтобы взять для него тарелку. Когда я повернулась назад, к очагу, я заметила, что Джейми чрезвычайно пристально смотрит на Брианну. Она наклонила голову, глядя на большую мозолистую руку и натирая ее целебной мазью. Нетрудно было догадаться, что дочь ищет подходящие слова, чтобы начать свой рассказ… и мое сердце облилось кровью. Может быть, мне нужно было сначала самой сообщить ему обо всем, наедине, подумала я; не надо было позволять ему находиться рядом с дочерью в момент первой вспышки гнева, пусть бы его ярость слегка поутихла, пусть бы он взял себя в руки…

— Ciamar a tba tu, mo chridhe? — неожиданно сказал Джейми. Это было его обычное обращение к Брианне, начало вечернего урока гэльского языка, но тон сегодня был совсем другим… голос Джейми прозвучал как-то очень тихо, очень мягко… «Как дела, милая?» Рука Джейми перевернулась и накрыла руки Брианны, сжав длинные пальцы дочери.

— Tba migle mhath, atbaif, — ответила она, немного удивленная. «Все хорошо, отец». Обычно Джейми начинал урок после ужина.

А он медленно протянул руку и прижал ладонь к животу Брианны.

— Anen fhirinn a tbagad? — спросил Джейми. «Ты правду мне говоришь?»

Я закрыла глаза и только теперь поняла, что сдерживаю дыхание. Ну что ж, может, и ни к чему выкладывать Джейми все новости, в конце-то концов. Я глубоко вздохнула. Теперь я поняла, почему он был так напряжен, так натянут; он уже знал, и какой бы ценой ни далось ему это знание, он уже справился с главным и теперь был нежен с Брианной.

Она не настолько хорошо знала гэльский, чтобы перевести его вопрос, но тем не менее прекрасно поняла, что имеет в виду отец. Она несколько мгновений молча смотрела на него, оцепенев, а потом подняла его руку, прижала к щеке, склонив голову, и длинные волосы, упав, скрыли ее лицо.

— Ох, па, — прошептала она наконец. — Мне так жаль…

Она продолжала сидеть неподвижно, держа его руку так, словно это был спасательный круг.

— Ладно, m’annsachd[24], — мягко произнес Джейми. — Все будет в порядке.

— Нет, не будет, — возразила Брианна странно звенящим голосом. — Никогда уже все не будет в порядке. И ты это знаешь.

Джейми бросил на меня короткий растерянный взгляд. Но я ничего не могла сейчас подсказать ему. Он глубоко вздохнул, взял Брианну за плечи и легонько встряхнул.

— Все, что я знаю, — ласково сказал он, — так это то, что я тут, рядом с тобой, и твоя мать тоже здесь. Мы не позволим, чтобы тебе причинили боль, чтобы тебя заставили стыдиться. Никогда. Ты слышишь?

Брианна не ответила, она даже не посмотрела на отца, а продолжала сидеть, уставившись в собственные колени, спрятав лицо в роскошных прядях волос. Девичьи волосы, густые, ничем не связанные. Рука Джейми коснулась их, погладила Брианну по щеке, потом его палец зацепил подбородок дочери… ей пришлось поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Лиззи права? — спросил он негромко. — Это было насилие?

Брианна резко отвернулась и уперлась взглядом в свои руки, невольно сжавшиеся в кулаки, — и этот жест был таким же ответом, как и ее кивок.

— Я и не подозревала, что она знает. Я ей ничего не говорила.

— Она догадалась. Но это ведь не твоя вина, так что незачем об этом и думать, — твердо заявил Джейми. — Ну-ка, иди ко мне, a leannan[25]. — Он потянулся к Брианне и неловко притянул ее к себе, на свою скамью.

Дубовые доски тревожно скрипнули под их объединенным весом, но Джейми потрудился на славу, сооружая нашу мебель; и построил ее в лучших шотландских традициях; скамья могла выдержать и шестерых таких, как он. Брианна, несмотря на свой замечательный рост, в объятиях Джейми вдруг показалась совсем маленькой, ее голова уютно пристроилась на его плече… А он нежно поглаживал ее волосы и негромко бормотал разную ерунду, наполовину по-гэльски.

— Я позабочусь, чтобы ты нашла хорошего мужа, и чтобы у твоего  bairn[26] был добрый отец… — Клянусь тебе в этом, а nighean…[27]

— Я ни за кого не могу выйти замуж, — приглушенно произнесла Брианна. — Это было бы нечестно. Я ничего никому не могу дать, потому что люблю Роджера А Роджер теперь меня не захочет. Когда он узнает…

— Для него не должно быть никакой разницы, — заявил Джейми, крепче прижимая к себе дочь, почти с яростью… как будто он надеялся силой объятий все вернуть на свои места. — Если он достойный человек, для него это не будет иметь значения. А если не так… ну, тогда он просто тебя недостоин, и я его разорву в клочья, а потом пойду и сам найду для тебя мужчину получше.

Брианна нервно рассмеялась, но ее смех тут же превратился в рыдание, и она снова зарылась лицом в отцовское плечо. Он гладил ее по спине, укачивал и непрерывно что-то приговаривал, словно она была крошечной девчушкой, разбившей коленку… а его глаза поверх головы Брианны глянули на меня.

Я не плакала, когда Брианна рассказала мне обо всем; матери вообще существа очень сильные. Но сейчас она меня не видела, а Джейми на несколько мгновений взвалил мою ношу на свои плечи.

Да ведь и она не плакала, когда рассказывала обо всем мне. Но сейчас… сейчас она цеплялась за отца и рыдала, и я подумала, что в ее слезах столько же облегчения, сколько и горя. А он просто держал ее в объятиях, позволяя выплакаться от души, и снова и снова гладил ее волосы, глядя на меня.

Я промокнула глаза рукавом, и Джейми улыбнулся мне, едва заметно. Брианна наконец успокоилась и испустила долгий-долгий вздох, а Джейми похлопал ее по спине.

— Я вообще-то проголодался, Сассенах, — сказал он. — И к тому же мне кажется, что всем нам не помешало бы сейчас выпить по капельке, а?

— Точно, — согласилась я и откашлялась. — Я пойду и принесу молока из чулана.

— Ну, знаешь, я не это имел в виду, когда говорил «выпить»! — возмутился Джейми.

Не обращая внимание на то, что и Джейми, и Брианна разом захихикали, я толчком распахнула дверь домика и вышла.

Ночь снаружи была холодной и ясной, осенние звезды сверкали над нами. Я была одета слишком легко, а уж лицо и руки сразу начало пощипывать от холода, но я все равно стояла неподвижно, позволяя ночному воздуху проникнуть в дом, давая ему возможность смыть напряжение последнего получаса.

Вокруг было совершенно тихо; кузнечики и цикады давным-давно передохли или зарылись в землю вместе с вороватыми мышами; скунсы и опоссумы прекратили наконец свои безостановочные поиски еды и завалились спать, и смотрели теперь свои зимние сны… роскошный жир, нажитый летними трудами, надежно согревал их. Лишь волки продолжали охотиться в холодные, звездные осенние ночи, но они бежали сквозь лес бесшумно, мягко ступая мохнатыми лапами по замерзшей земле…

— И что же мы теперь будем делать? — негромко спросила я, обращая свой вопрос к бесконечной глубине огромного темного неба над головой.

Никто мне не ответил только ветер прошуршал в еловых ветвях; никакого ответа я не услышала, только слабое эхо моего вопроса — едва слышное «мы…» — прозвенело в моих ушах. Ну, по крайней мере, в этом уже что-то было; что бы ни случилось, никто из нас не останется одиноким перед лицом судьбы и грядущих событий. И в конце концов я решила, что на данный момент другого ответа мне и не нужно, я уже услышала то, что мне было необходимо услышать.

Когда я вернулась в хижину, Джейми и Брианна все еще сидели рядышком на скамье, сблизив рыжие головы, и их волосы светились, ловя отблески огня. Запах горечавки смешался с острым духом горящих сосновых поленьев, да еще по комнате плыл аромат тушеной оленины, приправленной травами… и я вдруг поняла, что жутко проголодалась.

Я тихо прикрыла за собой дверь и задвинула тяжелый засов. Потом подошла к очагу и поправила огонь, после чего заново накрыла на стол, достав из буфета буханку свежего хлеба, принесла из кладовки глиняный горшок с несоленым маслом. В кладовке я задержалась на несколько мгновений, оглядывая уставленные припасами полки.

«Во всем доверься Господу, всегда моли его о руководстве. А если тебя одолели сомнения — поешь хорошенько». Такой совет дал мне однажды францисканский монах, и в целом я находила подобное наставление весьма полезным. Так что я прихватила еще кувшин с вареньем из черной смородины, маленький круг козьего сыра и бутылку вина из бузины, чтобы было чем запить еду.

Когда я вернулась в комнату, Джейми что-то негромко говорил Брианне. Я закончила приготовления к ужину, прислушиваясь к гудению его низкого голоса, действовавшего на меня весьма успокоительно… и на Брианну тоже.

— Я постоянно думал о тебе, когда ты была маленькой, — говорил Джейми, обращаясь к Бри, говорил необычайно мягко и нежно. — Я думал о тебе, когда жил в пещере; я представлял, как держу тебя на руках, крошечное дитя… Я просто видел тебя, ощущал, прижимал к сердцу и пел тебе песни, глядя на звезды в небе…

— А какие песни? — Брианна тоже говорила тихо, ее с трудом можно было расслышать сквозь потрескивание поленьев в очаге. Я видела ее руку, лежавшую на плече Джейми. Ее указательный палец касался длинной, яркой пряди отцовских волос, время от времени поглаживая ее.

— Старые. Древние. Те, что я помню с самого детства, их пела мне моя мать, а моя сестра Дженни поет их своим детишкам…

Брианна вздохнула… это был длинный-предлинный вздох.

— Па, пожалуйста, спой мне какую-нибудь из них.

Джейми сначала заколебался, но потом повернулся к Брианне лицом и начал напевать гэльский речитатив, странный, лишенный мелодии. Увы, у Джейми полностью отсутствовал музыкальный слух; его голос самым причудливым образом то взлетал, то падал, и это было совершенно не похоже на музыку, однако сам по себе ритм текста звучал приятно для ушей.

Я уловила часть слов; это была песнь рыбака, обращенная к рыбам в озере и в море… рыбак в песне рассказывал своему ребенку о том, сколько и каких рыбин он принесет домой. Вслед за рыбаком заговорил охотник, говорящий с птицами и прочими тварями, просящий у них прощения за то, что он намерен их убить ради пропитания в течение долгой зимы, описывающий красоту перьев и мехов. Это была настоящая шотландская песня заботливого отца, мягкая литания защиты и веры в провидение.

Я тихо ходила по комнате, расставляя тарелки для оленины и деревянные чашки для бульона, нарезая хлеб и намазывая его маслом…

— Хочешь кое-что узнать о себе, па? — спросила Брианна мягко, когда Джейми на мгновение умолк.

— Что именно? — с интересом откликнулся он.

— Ты не умеешь петь.

Джейми расхохотался и передвинулся на скамье, садясь поудобнее.

— Да, это правда. Может, не стоит продолжать?

— Нет, продолжай, — Брианна придвинулась к нему поближе.

Джейми возобновил монотонное чтение, но через минуту-другую снова прервался.

— А знаешь ли ты кое-что о себе, девушка?

Глаза Брианны были прикрыты, ресницы бросали на щеки длинные тени, но я видела, что ее губы улыбаются.

— Что именно, па?

— Ты весишь, как хороший взрослый олень!

— Мне отодвинуться? — спросила она, не шелохнувшись.

— Конечно, нет.

Брианна подняла руку и погладила Джейми по щеке.

— Mi gradhaich a thu, athair, — прошептала она. «Моя любовь вечно с тобой, отец».

Он крепче прижал ее к себе, наклонил голову и поцеловал дочь в лоб. В очаге взорвалось одно из поленьев, выбросив фонтан смоляных брызг и внезапно ярко осветив их лица, окрасив их золотом, углубив тени до полной черноты… Лицо Джейми в этот момент выглядело резким и бесстрашным, лицо Брианны было словно его смягченное, нежное отражение… Оба упрямые до невозможности, оба сильные… и оба, хвала Господу, мои.

Брианна заснула сразу после ужина, измученная пережитым. Я тоже чувствовала себя не лучшим образом, однако спать мне пока что не хотелось. Я и вымоталась до предела, и перенервничала из-за всех этих чудовищных эмоций, из-за того, что события повернули так, что с ними невозможно было справиться… и тем не менее это было необходимо. Нужно было каким-то образом взять все под контроль.

Но я не хотела ни с чем сражаться. Все, чего мне хотелось, так это выбросить из головы любые мысли о настоящем и будущем и вернуться к миру предыдущей ночи.

Мне хотелось забраться в постель с Джейми, лежать рядом с ним, ощущая тепло его тела, чувствуя себя в полной безопасности под укрытием пухлого одеяла, благодаря которому нам не страшен был холод, к утру воцарявшийся в комнате. Мне хотелось смотреть на угасающие угли и неторопливо разговаривать с Джейми, обмениваться с ним последними сплетнями и шутками, общаться на языке ночи… А потом бы слова иссякли, и настал бы момент прикосновений, и тела сами задавали бы вопросы и отвечали молча, легкими движениями… и наконец мы бы заснули.

Но в эту ночь над домом повисла тревога, и нечего было и думать о мирном ночном разговоре.

Джейми метался по комнате, как очутившийся в клетке волк, хватал разные предметы, ставил их на место… Я прибрала со стола, наблюдая за ним уголком глаза. Я ничего не хотела сейчас так сильно, как поговорить наконец с ним, объясниться… и в то же время я боялась этого. Я ведь обещала Брианне не рассказывать Джейми о капитане Боннете. Но я за всю жизнь так и не научилась лгать… а Джейми отлично умел читать по моему лицу.

Я зачерпнула ковшом горячей воды из большого котла и вышла наружу, чтобы перемыть оловянные тарелки.

Когда я вернулась, я увидела, что Джейми стоит возле небольшой полки, на которой он держал свои перья, чернильницы и бумагу. Он и не подумал раздеться, чтобы лечь в постель, — но и не выражал намерения взяться за обычное вечернее письмо. Впрочем, он ведь и не мог сейчас писать, рука-то у него была повреждена..

— Хочешь, чтобы я что-то написала для тебя? — спросила я, видя, как он взял перо, повертел его в пальцах и положил обратно.

Он отвернулся, махнув рукой.

— Нет. Ну да, я должен бы написать Дженни… да и многое другое надо сделать, но я сейчас просто не в состоянии сесть и сосредоточиться.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — грустно согласилась я. Он посмотрел на меня, слегка удивленный.

— Да я бы и сам не смог сказать, что я чувствую, Сассенах, — с коротким смешком сказал он. — Но если тебе кажется, что ты это знаешь, расскажи мне.

— Ты устал. — Я подошла к нему и положила руку на его плечо. — Ты разгневан. Ты встревожен. — Я глянула на Брианну, спавшую на низенькой выдвижной кровати. — Возможно даже, твое сердце разбито, — добавила я мягко.

— Все вместе, — согласился он. — Ты права. Но еще и многое другое. — На нем не было шейного платка, но он дернул за воротник рубашки, словно даже тот душил его. — Я не могу тут оставаться, — заявил Джейми, окидывая меня взглядом. Я была пока что в обычной дневной одежде: юбка, рубаха, корсет. — Ты не против того, чтобы погулять со мной немножко?

Я тут же взяла плащ и накинула его на себя. Снаружи было совершенно темно; Джейми не сможет увидеть мое лицо, так что врать будет гораздо легче.

Мы неторопливо вышли из дома, пересекли двор, миновали загоны для скота и сараи, направляясь к лежавшему за ними небольшому полю. Я держала Джейми за руку и чувствовала, как напряжены его мышцы под моими пальцами.

Я не имела ни малейшего представления, с чего начать разговор, что сказать. Возможно, лучше пока просто помолчать, подумала я. Мы оба были слишком расстроены, хотя ради Брианны изо всех сил старались этого не показывать.

Да, я ощущала, как бурлит кровь под кожей Джейми, как его переполняет гнев. Это было вполне понятно; однако гнев — такая же летучая субстанция, как керосин… если его держать плотно закрытым в бутылке, то неизвестно, в какую сторону рванет пробка, вылетев из горлышка. Одно-единственное неосторожное слово могло вызвать взрыв. А если Джейми в ярости набросится на меня, я могу и сама разораться, а то и вцепиться ему в глотку… мое настроение было под стать настроению Джейми.

Мы довольно долго шли молча, сначала сквозь рощу на краю участка, засаженного кукурузой, от которой теперь остались лишь сухие стебли… потом вокруг рощи, поворачивая в сторону дома… и оба мы шагали так осторожно, словно пробирались по минному полю.

— Джейми, — заговорила я наконец, — что случилось с твоими руками?

— А? — он резко обернулся ко мне, озадаченный.

— Твои руки. — Я взяла одну из них, зажав между своими ладонями. — Ты не мог так искалечить их, выкладывая очаг.

— А… — Он остановился, позволяя мне ощупать свои распухшие суставы. Потом пробормотал: — Брианна… Она, она ничего тебе не рассказывала о том человеке? Она сказала тебе, как его зовут?

Я замялась — и он все сразу понял. Он слишком хорошо меня знал.

— Так значит, она сказала, да? — В голосе Джейми зазвучала угроза.

— Она взяла с меня обещание не говорить тебе, — брякнула я. — Я ей объяснила, что ты всегда догадываешься, если я пытаюсь что-то от тебя скрыть; но, Джейми, я обещала… не заставляй меня нарушать слово, пожалуйста!

Он фыркнул, то ли насмешливо, то ли с отвращением.

— Да, я и правда хорошо тебя знаю, Сассенах; ты не в состоянии хранить секреты от тех, кто хоть немного в тебе разбирается. Даже малыш Иэн читает твои мысли, как книгу с крупным шрифтом. — И он небрежно взмахнул рукой, как бы оценивая мою способность врать и таиться. — Ну, не беспокойся. Пусть сама мне все расскажет, когда захочет. Я вполне могу подождать. — Он провел искалеченной рукой по килту, и по моей спине тут же пробежал легкий холодок.

— Твои руки, — повторила я.

Джейми глубоко вздохнул и вытянул руки перед собой, ладонями вниз. Потом слегка согнул их в локтях.

— Сассенах, ты помнишь то время, когда мы только что встретились? Дугал тогда достал меня окончательно, и мне бы следовало отколотить его, но я не мог этого сделать. И ты сказала: «Ударь по чему-нибудь покрепче, полегчает». — Джейми криво улыбнулся мне. — Ну, я и врезал по дереву. Конечно, мне было больно, но ты оказалась права, мне в самом деле стало легче. По крайней мере, на время.

— Ох… — Я перевела дыхание, сообразив, что он не намерен продолжать обсуждение темы имени насильника. Что ж, можно и подождать; я, честно говоря, сомневалась, что он действительно понимает, насколько его дочь упряма… а упрямства в ней было ровно столько же, сколько в ее отце.

— Но она… она рассказала тебе, что именно случилось? — Я не видела лица Джейми, но неуверенность, прозвучавшая в его голосе, была слишком многозначительной. — Я имею в виду… — Он с шипением выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Он причинил ей боль?

— Нет… в физическом смысле — нет.

Я тоже замялась, представляя, что вот сейчас достану из кармана свое золотое кольцо… но, конечно, не стала этого делать. Вообще-то Брианна не просила меня скрывать от Джейми что-либо, кроме имени Боннета, но я и сама не стала бы докладывать Джейми обо всех тех подробностях, которые услышала от нее… ну, если бы он сам не спросил. Однако я была уверена, что об этом он спрашивать не станет; он наверняка вообще не желал знать никаких деталей.

Он и в самом деле не спросил; он просто пробормотал что-то себе под нос по-гэльски и пошел дальше, склонив голову.

Но, поскольку молчание уже было нарушено, я почувствовала, что больше терпеть не в силах. Уж лучше взрыв, чем удушье. Я спросила:

— И что ты думаешь?

— Я просто пытаюсь представить… ну, насколько это ужасно… подвергнуться насилию… ну, даже если… даже если без особой жестокости. — Плечи Джейми как-то странно обвисли, как будто куртка на нем была неимоверно тяжелой.

Я отлично понимала, что творится сейчас в его уме. Вентвортская тюрьма, и паутина бледных шрамов на его спине, и пугающая цепкая сеть воспоминаний…

— Полагаю, ничего хорошего в этом нет, — сказала я. — Хотя, наверное, ты прав. Такое пережить легче, если нет воспоминаний о физической боли. Но тем не менее одно физическое воспоминание имеется, — сочла нужным добавить я. — И чертовски заметное воспоминание, если уж на то пошло!

Рука Джейми сама собой прижалась к его боку, пальцы сжались в кулак.

— Да уж, — пробормотал он. И посмотрел на меня как-то неуверенно, и свет полумесяца, упавший на его лицо, подчеркнул высокие скулы. — Но раз уж… раз уж он не стал… Ну, если бы он посмел — его следовало бы просто убить, — неожиданно закончил он.

— Ну, тут имеется еще одна маленькая деталь, в том смысле, что нельзя «поправиться» от беременности, — с некоторой язвительностью произнесла я. — Если бы он просто переломал ей кости или пролил ее кровь, она бы выздоровела. Но теперь вряд ли ей когда-либо удастся забыть его, видишь ли.

— Я вижу!

Я слегка вздрогнула, и он это заметил. И поспешил небрежно взмахнуть руками, как бы извиняясь.

— Я не хотел кричать.

Я кивнула в ответ, принимая объяснение, и мы пошли дальше, рядом, но не касаясь друг друга.

— Это… — начал вдруг Джейми, но тут же умолк, бросив на меня косой взгляд. И скривился, словно рассердившись сам на себя. — Я знаю, — продолжил он более спокойно. — Ты уж прости меня, Сассенах, но, черт побери, мне известно о таких вещах куда больше, чем тебе.

— Я и не пытаюсь с тобой спорить. Но тебе не приходилось рожать ребенка; ты не знаешь, на что это похоже. Это…

— Ты именно споришь со мной, Сассенах. Не надо. — Он сжал мою руку, очень крепко, и тут же отпустил. В его голосе прозвучал легкий оттенок юмора, но в целом Джейми оставался чрезвычайно серьезным. — Я просто пытаюсь объяснить тебе, что именно я знаю. — Он остановился ненадолго, собираясь с мыслями. — Мне довольно долго удавалось не думать о Джеке Рэндолле, — сказал он наконец. — Я и сейчас не хочу о нем думать. Но все это осталось… — Он передернул плечами и крепко потер ладонью щеку. — Есть тело, и есть душа Сассенах, — медленно продолжил Джейми, тщательно выбирая слова, чтобы донести до меня свою мысль. — Ты врач; ты отлично знаешь одно из этих двух. Но второе куда важнее.

Я открыла было рот, чтобы сказать, что я знаю это ничуть не хуже, чем он, если не лучше… но тут же закрыла, не произнеся ни звука. Он этого даже не заметил; он вообще ничего не видел — ни темного кукурузного поля, ни клена, листву которого посеребрило лунным светом. Перед его внутренним взором была сейчас маленькая комнатка с толстыми каменными стенами, в которой только и было, что стол, табурет и лампа. И кровать.

— Рэндолл… — задумчиво, отстраненно произнес Джейми. — Большую часть из того, что он со мной сделал, я мог выдержать… — Он вытянул перед собой правую руку; повязка на пострадавшем сегодня пальце светилась в темноте белым пятнышком. — Я мог бояться, мог страдать… я мог даже намереваться убить его за то, что он сделал. Но я мог жить после этого, и на моей коже не осталось его следов, я не чувствовал себя грязным… но ведь ему недостаточно было моего тела. Он хотел заполучить мою душу… и он ее получил. — Белое пятнышко повязки исчезло — Джейми сжал пальцы в кулак. — А, ладно… ты и сама все это знаешь. — Он вдруг резко повернулся и быстро зашагал дальше. Мне пришлось пуститься вприпрыжку, чтобы догнать его. А он уже продолжал: — Я, собственно, что хочу сказать… ну, если этот мужчина для нее совершенно посторонний, если он просто овладел ею ради минутного удовольствия… Ему ведь в таком случае нужно было только ее тело… потому я и думаю, что она с этим справится. — Он в очередной раз глубоко вздохнул, шумно выдохнул; я увидела легкое облачко тумана, на мгновение окружившее его голову, как будто его гнев принял осязаемые формы… — Но вот если они были знакомы… если он знал ее настолько близко, что хотел именно ее, а не просто некую женщину… тогда, возможно, он сумел затронуть и ее душу, и это уже серьезная беда, настоящий вред…

— Но ты же не думаешь, что он в самом деле причинил ей такой вред? — Мой голос прозвучал резко вопреки моему желанию. — Знал он ее или нет…

— Это разные вещи, говорю же тебе!

— Нет, не разные. Я знаю, что ты подразумеваешь…

— Ты не знаешь!

— Знаю! Но почему…

— Потому что я получаю не только твое тело, когда овладеваю тобой, — сказал он. — И тебе это отлично известно, Сассенах!

Он повернулся ко мне и поцеловал с такой страстью, что я была совершенно ошеломлена. Он прижался зубами к моим губам, потом проник глубоко в мой рот, требовательно, настойчиво, почти безумно…

Я понимала, чего он хочет от меня; я и сама точно так же отчаянно стремилась к нему — ради успокоения. Но ни один из нас не мог утешить другого этой ужасной ночью.

Пальцы Джейми впились в мои плечи, потом скользнули к шее. Я задохнулась, наслаждаясь его прикосновением, — но он вдруг остановился.

— Не могу, — выдохнул он. Он еще раз сжал мои плечи, скользнул пальцами по спине — и отпустил меня. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым. — Не могу.

Он отступил на шаг назад и отвернулся от меня и ухватился за невысокую изгородь, окружавшую посадки, словно слепой. Он вцепился в деревяшку обеими руками и замер, крепко зажмурив глаза.

Я дрожала всем телом, ноги у меня были словно ватные. Я обхватила себя руками под плащом и села на землю у его ног. И ждала с громко бьющимся сердцем, просто ждала. Ночной ветер шумел в деревьях на гребне горы, бормотал что-то в еловых зарослях. Где-то вдали, за высокими темными вершинами, завыла пума — жалобно, как страдающая женщина…

— Это не потому, что я не хочу тебя, — сказал наконец Джейми, и до меня донесся едва слышный шорох его куртки, когда он повернулся ко мне. Он на несколько мгновений замер, склонив голову, и его роскошные волосы сверкнули в лунном свете. Лицо Джейми было в тени, поскольку луна светила ему в спину. А потом он наклонился и взял мою руку своей искалеченной рукой, помогая мне подняться. — Я, наверное, желаю тебя так, как никогда в жизни не желал, — тихо и нежно продолжил Джейми. — И видит бог, я нуждаюсь в тебе, Клэр. Но мне сейчас противно даже думать о себе как о мужчине. Я не в силах прикоснуться к тебе, думая при этом, что он… я не могу.

Я дотронулась до его плеча.

— Я понимаю, — сказала я, и это было чистой правдой. Я радовалась тому, что он не стал расспрашивать о подробностях; мне очень не хотелось, чтобы он о них узнал. И каково бы это было сейчас — заниматься с Джейми любовью, видя в то же время перед собой некий акт, совершенно идентичный по движениям, но абсолютно отличный по сути? — Я понимаю, Джейми, — повторила я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Да, я вижу… Вот это я и имел в виду. — Он притянул меня немного ближе к себе. — Ты можешь разорвать меня на мелкие кусочки, Клэр, даже не прикасаясь ко мне, — прошептал он, — потому что ты знаешь меня. — Его пальцы погладили мою щеку. Они были холодными, негибкими. — А я могу сделать то же самое с тобой.

— Верно, можешь, — признала я, чувствуя слабость во всем теле. — Но я надеюсь, тебе этого не захочется.

Он слегка улыбнулся в ответ на эти слова, наклонился и очень нежно поцеловал меня. Мы стояли рядом, касаясь друг друга только губами, дыша одним дыханием…

Да, молча говорили мы друг другу, да, я все еще здесь, рядом с тобой. Это не было кардинальной спасательной операцией, но по крайней мере это было что-то вроде тоненькой живой нити, перекинутой через пропасть, лежавшую между нами. Я знала, что таилось в уме Джейми, я понимала, что он имел в виду, говоря о разнице между вредом, причиненным телу, и вредом, нанесенным душе; но вот чего я не могла объяснить ему, так это о той связи, которая рождается между женщиной и тем существом, что растет в ее утробе. Наконец я отступила назад и посмотрела на Джейми.

— Бри очень сильный человек, — сказала я. — Она такая же сильная, как ты.

— Как я? — Джейми фыркнул. — Ну, тогда помоги ей Господь.

Он вздохнул, повернулся и медленно пошел вдоль изгороди. Я потащилась следом за ним, стараясь держаться рядом.

— Этот мужчина, этот Роджер, о котором она все говорит… Он выдержит такое? — внезапно спросил Джейми.

Я растерялась и судорожно вздохнула, не зная, что ответить на этот вопрос. Я была знакома с Роджером всего несколько месяцев. Он мне нравился; можно даже сказать, что я была просто влюблена в него. И судя по тому, что я о нем знала, он был человеком безусловно достойным, честным и порядочным… но разве я могла бы предугадать, что он подумает, почувствует или сделает, узнав, что Брианну изнасиловали? И даже хуже того, что она носит под сердцем ребенка насильника?

Даже лучшие из мужчин могли бы не справиться с подобной ситуацией; за те годы, что я работала врачом в своем времени, я повидала много случаев, когда с виду весьма устойчивые браки рушились в одно мгновение под напором обстоятельств, куда более невинных, чем изнасилование… и я невольно прижала ладонь к карману, чтобы ощутить маленькое золотое кольцо, спрятанное в нем. «От Ф. — К., с любовью. Навеки». Навеки?

— А ты бы такое выдержал? — спросила я наконец. — Если бы это случилось со мной?

Он уставился на меня и открыл рот, как будто собираясь что-то сказать, — но тут же закрыл его снова и внимательно всмотрелся в мое лицо, нахмурившись от какой-то тревожной мысли.

— Я хотел было сказать: «Ну, конечно», — заговорил он наконец, медленно, с расстановкой. — Но я когда-то обещал тебе всегда быть честным с тобой, ведь так?

— Обещал, — кивнула я, чувствуя, как мое сердце вздрогнуло под грузом вины. Как я могу требовать от него честности, если сама не в состоянии ответить тем же? Правда, я не давала такой клятвы…

Джейми легонько стукнул кулаком по изгороди.

— Ifrinn![28] Да, черт побери… да, я бы выдержал. Я бы справился с этим, и ты была бы моей, даже если бы я не смог признать ребенка. Если бы ты… Да. Я бы выдержал, — твердо повторил он. — Я бы принял тебя, и ребенка тоже, и послал бы к черту весь мир!

— И никогда не задумался бы об этом после? — спросила я. — Ты ложился бы со мной в постель, и в твоих мыслях никогда бы не возникала картина… Ты бы никогда не пытался представить себе настоящего отца, глядя на ребенка? Никогда бы не ревновал меня к нему, не делал бы различия между ним и своими собственными детьми?

Он хотел ответить, но промолчал. И в следующую секунду я увидела, как изменилось выражение его лица, — Джейми был потрясен, до него внезапно дошел подлинный смысл моих слов…

— О, Господи… — выдохнул он. — Фрэнк. Не я. Ты говоришь о Фрэнке.

Я кивнула, и Джейми схватил меня за плечи.

— Что он сделал с тобой? — резко спросил он. — Что? Скажи мне, Сассенах!

— Он просто терпел меня, — ответила я, и даже мне самой мой голос показался каким-то придушенным. — Я пыталась заставить его уйти, но он не желал. А когда малышка… когда Брианна появилась на свет… он полюбил ее, Джейми. Он и сам этого не понимал, он не думал, что способен на это… и я не думала… он ее действительно любил. Извини… — закончила я.

Джейми вздохнул и отпустил мои плечи.

— Незачем за это извиняться, Сассенах, — хмуро произнес он. — И не надо этого делать. Никогда, — Он потер ладонью лицо, и до меня донесся шорох отросшей к ночи щетины. — А как насчет тебя, Сассенах? — сказал он. — Как это ты сказала… ну, он ведь приходил в твою постель. Думал ли он… — Джейми внезапно умолк, оставив вопрос висеть в воздухе между нами, незаконченный, но тем не менее заданный.

— Возможно, дело было во мне… я хочу сказать, это я была виновата, — сказала я наконец, нарушив молчание. — Видишь ли, я не могла забыть. Если бы я сумела, все могло измениться.

Мне бы следовало остановиться на этом, но я уже не могла; слова, которые я удерживала в себе весь вечер, вырвались наружу неудержимым потоком. — Все могло быть куда легче… лучше… для него, если бы это было именно изнасилование. Ты ведь знаешь, ему именно так и сказали… врачи; что меня изнасиловали, обесчестили, что у меня были галлюцинации. И все в это поверили, но я продолжала ему твердить, что ничего подобного не случалось, я настаивала на том, чтобы рассказать ему правду. И позже, со временем… он поверил мне, по крайней мере наполовину. И в этом-то и состояла сложность; то есть не в том было дело, что у меня был ребенок от другого мужчины… а в том, что я любила тебя. А я уже не могла лгать. Просто не хотела, — добавила я упавшим голосом. — Фрэнк оказался куда лучше, чем я. Он смог отодвинуть все это в сторону, по крайней мере ради Брианны. Но что касается меня… — слова застряли у меня в горле, я замолчала.

Джейми чуть наклонился и долго-долго всматривался в меня, и на его лице не было вообще никакого выражения, а глаза спрятались в глубине глазниц, в тени.

— Так значит, ты двадцать лет прожила с человеком, который так и не смог тебе простить то, в чем ты совсем не была виновата? — сказал он. — Ведь это сделал с тобой я… Ох, прости меня, Сассенах!

Из его груди вырвался короткий вздох, слишком похожий на рыдание.

— Ты сказал, что мог бы разорвать меня в клочки, даже не прикоснувшись ко мне, — напомнила ему я. — Так вот, ты был чертовски прав, чтоб тебе!

— Прости меня, — прошептал он снова, но на этот раз потянулся ко мне и обнял.

— За что простить? За то, что я люблю тебя? Ну, вряд ли за это стоит извиняться, — ворчливо произнесла я, уткнувшись лицом в его грудь. — Не стоит. Никогда.

Он промолчал, лишь наклонил голову ниже и прижался щекой к моим волосам. Вокруг было тихо, очень тихо; и в этой тишине я слышала громкие удары его сердца, и они звучали куда более отчетливо, чем далекий шелест листвы на гребне над нами. Кожа у меня была ужасно холодной; слезы, скатываясь вниз, мгновенно остывали, едва не превращаясь в ледышки.

Наконец я уронила руки и отступила назад.

— Нам лучше вернуться домой, — сказала я, пытаясь говорить самым что ни на есть обыденным тоном. — Вообще-то уже так поздно, что почти рано.

— Да, пожалуй что так. — Джейми предложил мне руку, и я приняла ее. Мы, храня молчание, ставшее уже далеко не таким напряженным, степенно направились по тропинке к краю обрыва над ручьем. Было так холодно, что на скалах влага превратилась в крошечные кристаллики льда, и они таинственно сверкали, когда на них падали лунные лучи. Но сам ручей не замерз. Он звенел и булькал, наполняя воздух негромким шумом, и этот шум почему-то заставил нас заговорить.

— А, ладно, — сказал Джейми, когда тропинка повернула в обход хлева, где сонно похрюкивали свиньи. — Я надеюсь, что Роджер Уэйкфилд окажется лучше, чем мы оба… Фрэнк и я. — Он посмотрел на меня. — Но имей в виду, если он не таков, я превращу его в начинку для колбасы.

Я невольно рассмеялась.

— Да уж, уверена, это будет просто замечательным выходом из ситуации!

Джейми негромко хмыкнул и повел меня дальше. Спустившись со склона, мы, не говоря больше ни слова, повернули к дому. И лишь за несколько шагов до порога я снова остановилась и удержала Джейми.

— Джейми, — неуверенно спросила я, — ты веришь, что я тебя люблю?

Он наклонился, заглянул мне в глаза и довольно долго молчал, прежде чем ответить. На этот раз луна светила ему прямо в лицо, и его черты в этом мистическом свете казались высеченными из мрамора.

— Ну, если ты меня не любишь, Сассенах, — сказал он наконец, — ты выбрала очень неподходящий момент, чтобы сообщить мне об этом.

Задержанный вздох вырвался из моей груди вместе со смехом.

— Люблю, еще и как люблю, — заверила я его. — Но… — Горло у меня перехватило и я поспешно сглотнула, желая как можно скорее продолжить. — Я… я не слишком часто говорила это тебе. Может быть, это просто потому, что я не привыкла говорить такие слова; я ведь росла в доме дяди, а он был хотя и очень нежен со мной, но не… ну, я просто не знала, как это бывает у семейных пар…

Джейми осторожно закрыл ладонью мой рот, его губы изогнулись в легкой улыбке. Через мгновение он убрал руку. Я глубоко вздохнула, чтобы мой голос звучал более уверенно.

— Послушай, я просто хотела сказать… ну, если я не буду говорить этого вслух, как ты узнаешь, что я тебя люблю?

Он снова всмотрелся в меня, потом понимающе кивнул.

— Я это знаю просто потому, что ты здесь, Сассенах, — тихо произнес он. — Ты ведь именно это имела в виду, так? Что он отправился вслед за Брианной… этот Роджер. А потому, скорее всего, он любит ее достаточно сильно, а?

— Ну да, такое не совершают из простой дружбы, я думаю. — Джейми снова кивнул, но мне хотелось сказать ему больше, мне хотелось, чтобы до него как следует дошла вся значимость событий… — Я не слишком много рассказывала тебе об этом, Джейми, потому что… ну, потому что для этого просто не существует слов. Но… — Я невольно содрогнулась при воспоминании. — Но далеко не каждый из тех, кто входит в каменный круг, выходит из него на другой стороне.

В глазах Джейми вспыхнуло напряженное внимание.

— Откуда ты это знаешь, Сассенах?

— Я могу… я умею… слышать их. Их крик…

На этот раз меня затрясло с головы до ног — не только от воспоминаний, но еще и от холода, и Джейми поспешно схватил меня за руки и привлек к себе, под свою куртку. Осенний ветер встряхивал ветви ив, росших вдоль ручья, и они издавали сухой дребезжащий звук, словно это стучали друг о друга старые пожелтевшие кости… Джейми прижимал меня к своему телу, пока дрожь не начала утихать, а потом осторожно отстранил.

— Холодно очень, Сассенах. Пошли-ка в дом. — Он повернулся было к нашей хижине, но я положила руку ему на плечо, и он остановился.

— Джейми?

— Да?

— Мне действительно нужно было… ты правда… тебе нужно было, чтобы я это сказала?

Он снова повернулся и посмотрел на меня. Лунный свет, упавший ему в спину, обрисовал вокруг его головы сияющее гало, однако лицо оказалось в такой густой тени, что нечего было и надеяться рассмотреть выражение его глаз.

— Не то чтобы я в этом нуждался, — сказал он, и голос его прозвучал необычайно мягко. — Но я ничего не имел бы против, если ты сама хотела это сказать. И если тебе захочется иногда повторять это, время от времени. Ну, не слишком часто, конечно; мне не хотелось бы утратить новизну ощущений при звуке этих слов. — Я просто услышала усмешку в его голосе и не удержалась от ответной улыбки, не заботясь о том, видит ли он ее.

— Но это не повредит, ты хочешь сказать? Если изредка…

— Да.

Я шагнула к нему и положила руки ему на плечи.

— Я люблю тебя.

Он долго смотрел на меня молча, и я не видела его глаз…

— Я рад этому, Клэр, — едва слышно произнес он наконец и погладил меня по щеке. — Очень рад. А теперь идем-ка в постель. Я тебя согрею.

Глава 48
Возле яслей

Крошечная конюшня располагалась в неглубокой пещере под нависшим над ней скальным козырьком, а перед входом в нее стояла преграда в виде кедровых бревен, вкопанных в землю на пару футов, — этого было достаточно, чтобы остановить даже самого решительного медведя. Свет проникал внутрь через открытую верхнюю половину широкой двери, и красноватый прозрачный дым поднимался вдоль стены утеса над пещерой, дрожа в солнечном свете, словно вода, текущая вверх по камням.

— А зачем двойная дверь? — спросила Брианна, впервые увидев это сооружение. Ее удивило то, что здесь явно было приложено чрезмерное количество труда, и отделка двери не соответствовала общей примитивности укрытия.

— Нужно иметь такое место, где животные могли бы чувствовать себя совершенно спокойно, — объяснил ей отец, показывая дочери плотные кожаные полосы, служившие дверными петлями; они плотно обвивались вокруг гладко оструганных деревянных креплений. Он взял молоток, чтобы продолжить работу, и, улыбнувшись дочери, опустился на колени возле наполовину законченных ворот. — Чтобы они чувствовали себя счастливыми, понимаешь?

Брианна не знала, чувствуют ли себя счастливыми в этой конюшне животные, но она сама точно была счастлива. В пещере было прохладно, здесь витал пряный аромат соломы, пахло пометом наевшихся свежей травы животных, и днем, когда обитатели пещеры паслись на лугу, это было удивительно мирное убежище.

А в дурную погоду или глухой ночью частокол перед входом рождал ощущение уюта; как-то раз после наступления темноты Брианна проходила совсем близко от этой конюшни — и увидела, как сквозь щели между деревом и скалой просачивается легкий пар дыхания животных, медленно поднимаясь вверх, — как будто это дышала сама земля, безмятежно спящая в осеннем уборе…

Этой ночью было очень холодно, и звезды в чистом горном воздухе казались острыми, как иглы. До конюшни от домика было всего пять минут хода, но Брианна успела продрогнуть, пока миновала это расстояние, хотя и была в плаще. Свет, сочившийся изнутри, исходил не только от висевшего на крюке фонаря, как обнаружила Брианна, войдя внутрь. В углу стояла еще и небольшая самодельная жаровня, обеспечивая свет и тепло для ночного бдения.

Ее отец сидел, подобрав под себя ноги, на охапке соломы, укрывшись пледом, — он устроился на расстоянии вытянутой руки от небольшой пятнистой коровы. Корова лежала, подогнув ноги, время он времени мыча, и на ее широкой белой морде было написано глубокое сосредоточение.

Джейми резко вскинул голову, услышав шорох гравия под ногами Брианны, и его рука сама собой нырнула под плед, к поясу.

— Это я, — поспешила сказать девушка, и вышла на освещенное место. Лицо Джейми мгновенно утратило выражение настороженности. Он вытянул ноги и с силой потер лицо ладонью, пока Брианна аккуратно запирала за собой нижнюю часть ворот.

— А твоя мать еще не вернулась?

Брианна явно и очевидно пришла одна, и тем не менее Джейми глянул через плечо дочери, словно надеялся, что Клэр вот-вот материализуется прямо из ночной тьмы.

Брианна покачала головой. Клэр в сопровождении Лиззи отправилась принимать роды на одной из ферм с другой стороны склона их горы; если ребенок не появится до заката, им придется задержаться в Лахлансе на всю ночь.

— Нет. Она сказала, что если не вернется до темноты, то я должна обеспечить тебя каким-нибудь ужином. — Брианна опустилась на колени и принялась распаковывать небольшую корзинку, которую принесла отцу. В корзинке было несколько небольших ломтей хлеба с сыром и маринованными помидорами, рулет с сушеными яблоками и два глиняные кувшина — один с горячим овощным супом, второй — с сидром.

— Вот это здорово, девушка. — Джейми улыбнулся дочери и взял один из кувшинов. — А ты сама-то ужинала?

— О, да, — заверила отца Брианна. — Еще и как. — Она действительно поела, но все равно невольно бросила жадный взгляд на свежий яблочный рулет; недомогание и тошнота первых недель беременности уже миновали, сменившись зверским аппетитом, пугавшим Брианну.

Джейми заметил ее взгляд и с улыбкой отставил кувшин и разломил рулет пополам, протянув большую часть дочери.

Несколько минут они молча сосредоточенно жевали, сидя бок о бок на соломе, и тишина нарушалась лишь мягким фырканьем и храпом животных в стойлах. Дальний угол конюшни был отгорожен, чтобы создать удобный уголок для огромной свиноматки и ее недавно появившегося на свет потомства; Брианна лишь смутно различала их в сумраке пещеры — длинный ряд пухлых телец в соломе, ужасно похожих на сосиски.

Остальная часть внутреннего пространства была разделена на три части. Одно стойло принадлежало рыжей корове по имени Магдалина, — она сейчас лежала на своей подстилке, благодушно пережевывая бесконечную жвачку, а ее месячный теленок спал, прижавшись к массивной материнской груди. Второй отсек был пуст, в нем были насыпаны груды свежей соломы, — туда предстояло поместить роженицу и ее малыша, появления которого на свет и ожидал Джейми. Третье стойло было отведено для кобылы Иэна, лоснящиеся бока которой раздулись от груза растущего плода.

— Тут просто самое настоящее родильное отделение, — сказала Брианна, кивая в сторону Магдалины и стряхивая с колен крошки. Джейми улыбнулся и вскинул брови, как он делал всегда, слыша от дочери что-то непонятное.

— Как это?

— Ну, это особое помещение в больнице, куда помещают молодых матерей и их новорожденных, — пояснила Брианна. — Мама иногда брала меня с собой на работу и позволяла заглянуть в детскую палату, пока она занималась своими делами.

Брианна внезапно вспомнила запах госпитальных коридоров, слегка едкий от насыщавших его дезинфицирующих препаратов и мастики для пола, вспомнила младенцев в колыбельках, пухлых, как поросята… и их голубые и розовые одеяльца. Она всегда подолгу бродила вдоль кроваток, пытаясь решить, какого из младенцев она взяла бы с собой, если бы ей позволили выбрать…

Розовое или голубое? Впервые Брианна задумалась о том, в какой, собственно, цвет предстоит одеть того малыша, который растет у нее внутри. До сих пор она вообще не задавалась этим вопросом, и думать об «этом» как о живом существе мужского или женского пола оказалось как-то странно, огорчительно… и Брианна поспешила отогнать неприятную мысль, заговорив с отцом.

— В родильном отделении младенцев держат за стеклянной перегородкой, так что ты можешь на них смотреть, но не можешь дышать на них, не можешь занести к ним какой-нибудь микроб, — сказала она, посмотрев на Магдалину, явно довольную жизнью и пустившую длинную струю зеленой слюны прямо на голову крошечному теленку.

— Микробы, — задумчиво повторил Джейми. — Да, конечно, я слыхал о микробах. Жутко опасные крошечные твари, так ведь?

— Могут быть опасными. — Брианна явственно увидела перед собой мать, проверявшую содержимое своего медицинского ящика перед тем, как отправиться на ферму Лахланс, аккуратно наполнявшую большой стеклянный флакон чистым спиртом из бочонка, стоявшего в кладовой. И тут же возникло другое воспоминание, куда более давнее: ее мать рассказывает о своем путешествии в прошлое Роджеру Уэйкфилду.

— Деторождение было тогда самой большой опасностью, какая только могла угрожать женщине, — говорила Клэр, хмурясь от возникавших перед ней картин давних времен. — Инфекции, разрыв плаценты, неправильное предлежание плода, выкидыши, кровотечения, родильная лихорадка… в большинстве стран выживало лишь около половины рожениц.

Брианна почувствовала, как у нее похолодели пальцы, несмотря на то, что в жаровне с шипением горели сосновые чурки, — и даже ее невероятный аппетит на время поутих. Она положила остаток рулета на солому, с трудом проглотила то, что было у нее во рту, чувствуя себя так, словно мягкий рулет вдруг превратился в камень и застрял у нее в горле.

Широкая ладонь отца коснулась ее колена, теплая, согревающая даже сквозь толстую шерстяную ткань юбки.

— Твоя мама не допустит, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — грубовато сказал он. — Ей уже приходилось сражаться с этими самыми микробами; я-то видел, как она это делает. Она не позволила им сожрать меня, и к тебе она их даже близко не подпустит, будь уверена. Она очень упорная женщина, а?

Брианна рассмеялась, и ей сразу стало легче.

— Она говорит, что стоит познакомиться с повадками одного микроба, как ты уже знаешь повадки всех остальных.

— Наверное, она права. — Джейми встал и обошел вокруг коровы, наклонился, заглянул ей под хвост. Потом выпрямился, покачал головой и вернулся на прежнее место. Он уселся поудобнее и взял оставленный Брианной кусок рулета.

— С ней как, все в порядке? — спросила Брианна. Она наклонилась, взяла пучок сена и помахала им перед носом коровы. Корова тяжело вздохнула, припав на колени, и не обратила внимания на предложенное; ее карие глаза, опушенные длинными ресницами, беспокойно вращались в глазницах. Время от времени по раздувшимся бокам коровы пробегала дрожь, и плотная зимняя шкура животного вспыхивала бликами в свете висевшего над ней фонаря.

Джейми слегка нахмурился.

— Да, я думаю, она, пожалуй, справится. Хотя, конечно, это у нее первый теленок, а сама она уж очень маленькая. Ей всего-то чуть больше года, не следовало бы так рано рожать, но… — Джейми пожал плечами и запустил зубы в рулет.

Брианна вытерла об юбку руку, на которую попала капля коровьей слюны. Ее почему-то вдруг охватило беспокойство, она встала и пошла к свиному загону.

Огромное брюхо свиньи вздымалось над соломенной подстилкой, как дирижабль, и сквозь редкую белую щетину просвечивала розовая кожа. Свинья пребывала в полной и абсолютной безмятежности, дыша медленно и глубоко и не обращая ни малейшего внимания на писк и суету голодного потомства, копошащегося под ее боком. Одного поросенка то ли его братец, то ли сестрица толкнули так сильно, что он на секунду-другую потерял сосок; мгновенно по всей пещере разлетелся отчаянный протестующий визг, а из напряженного соска вылетела струя молока, с шипением впитавшегося в солому.

Брианна вдруг почувствовала легкое покалывание в собственных грудях; они как будто стали тяжелее обычного, упав на ее сложенные руки, когда она наклонилась над загородкой свиного загона.

Пожалуй, та картина, которую сейчас наблюдала Брианна, не выглядела эстетическим талоном материнства… определенно это не было похоже на Мадонну с Младенцем… но что-то было бесконечно утешающее в этой огромной безмятежной свинье, безразлично питающей своих отпрысков… какая-то небрежная уверенность, слепое доверие к естественным природным процессам.

Джейми еще раз осмотрел страдающую корову и подошел к Брианне, замершей у загона.

— Вот хорошая правильная малышка, — одобрительно сказал он, кивком указывая на свинью. Словно в ответ на его замечание, свинья шумно выпустила газы и слегка повернулась, подгребая под себя солому с довольным урчанием.

— Ну, по крайней мере она выглядит так, словно отлично знает, что делает, — согласилась Брианна, кусая губы от смеха.

— Верно, знает. У нее жуткий характер, но тем не менее она заботливая мать. Это у нее четвертый помет, и представь, она ни одного поросенка до сих пор не придавила и не отказалась кормить. — Джейми окинул свиноматку довольным взглядом, потом посмотрел на корову-роженицу. — Я только надеюсь, что у этой дело пойдет хотя бы наполовину так же хорошо.

Брианна вздохнула.

— А если нет, тогда что?

Джейми ответил не сразу; он прислонился к загородке, глядя на копошащихся и чавкающих поросят. Потом его плечи слегка приподнялись. — Ну, если ей не удастся самостоятельно родить своего теленка, и я не сумею ей помочь… тогда придется ее прирезать, — спокойно сообщил он. — Но если бы удалось спасти теленка, его, пожалуй, можно было бы пристроить к Магдалине.

Внутри у Брианны все сжалось, недавно съеденная пища вдруг превратилась в кучу камней, раздирающих желудок. Конечно же, она видела кинжал, висевший на поясе отца, но воспринимала его как часть его одежды, не более того, и ни на секунду не задалась вопросом, зачем, собственно, нужен кинжал в этом пасторальном убежище. Маленький круглый груз в ее животе лежал неподвижно, как бомба, ожидающая своего часа…

Джейми снова присел на корточки возле коровы и осторожно пощупал ее вздувшийся бок. Видимо, удовлетворенный пока что результатами осмотра, он почесал корову между ушами, что-то приговаривая на гэльском.

Да как он может болтать всякие ласковые глупости, подумала Брианна, если прекрасно знает, что может и часа не пройти, как ему придется взрезать вот эту живую плоть? Это выглядело просто хладнокровной жестокостью; интересно, мясник тоже говорит своим жертвам: «Хорошая девочка»? Маленькая ледяная капля упала в желудок Брианны, присоединившись к той холодной тяжести, что уже лежала там… как будто целая горсть круглых скользких бусин…

Джейми встал, потянулся, охнув, когда затрещал его позвоночник. Потом размял плечи, уселся на солому, моргнул и улыбнулся Брианне.

— Давай-ка я провожу тебя в дом, а, девочка? Это может начаться еще очень не скоро.

Брианна посмотрела на него, подумала, потом покачала головой.

— Нет, я лучше подожду с тобой еще немного. Если ты не против, конечно.

Сейчас, внезапно решила она. Она должна спросить прямо сейчас. Она уже много дней выжидала подходящего момента, но разве может быть действительно подходящий момент для чего-то вроде этого? Ну, по крайней мере, они сейчас одни, и им наверняка никто не помешает.

— Как хочешь. Я только рад буду твоему обществу.

Ну, это ненадолго, мрачно подумала Брианна, когда Джейми отвернулся, чтобы еще раз заглянуть в принесенную дочерью корзинку. Вообще-то Брианна предпочла бы полную тьму даже самому слабому и неверному свету. В темноте было бы куда легче спросить о том, что ей необходимо было знать, — например, на темной тропинке по пути к дому… Но на самом деле ей недостаточно слов; она хочет видеть его лицо…

Во рту у Брианны пересохло, и она с благодарностью приняла протянутую ей отцом кружку с сидром. Сидр был крепкий и душистый, и он неплохо подействовал на Брианну, как будто бы немного облегчив тяжесть у нее в животе.

Она вернула кружку отцу, но не стала ждать, когда он сам выпьет; она боялась, что согревающий эффект сидра быстро ослабеет, и она уже не сможет набраться храбрости, чтобы произнести эти слова.

— Па…

— Да, девочка? — Он наливал в кружку сидр из кувшина, сосредоточив взгляд на непрозрачной золотистой струе.

— Я должна спросить тебя кое о чем.

— Мм?

Она глубоко вздохнула — и словно бросилась в воду вниз головой.

— Ты убил Джека Рэндолла?

Джейми на мгновение нахмурился, все еще держа кувшин наклоненным над кружкой. Потом осторожно повернул его вертикально и поставил на пол рядом с собой.

— А где ты вообще слышала это имя? — спросил он. Он смотрел прямо на Брианну, и его голос был таким же твердым, как его взгляд. — От твоего отца, может быть? От Фрэнка Рэндолла?

— Нет, мама мне рассказала о нем.

В уголке рта Джейми дернулась маленькая мышца, но это было единственным внешним признаком испытанного им потрясения.

— Она сказала.

Это не было вопросом, но Брианна все равно ответила.

— Она рассказала мне о том, что… что произошло. Что он сде… сделал с тобой. В Вентворте.

Весь небольшой запас ее храбрости уже иссяк, но теперь это не имело значения; она уже слишком глубоко увязла, чтобы отступить. А Джейми просто сидел и смотрел на нее, забыв о наполненной тыквенной кружке в своей руке. Брианне ужасно захотелось забрать у него кружку и самой выпить весь сидр, но она не осмелилась это сделать.

Только теперь, с большим запозданием, ей вдруг пришло в голову, что он может воспринять это как предательство… то, что Клэр вообще хоть кому-то рассказала обо всем этом, пусть даже дочери. И тут же слова хлынули изо рта Брианны бессвязным потоком.

— Это не теперь было… давно… я тебя вообще не знала… она думала, что я никогда не смогу с тобой встретиться. Я хочу сказать… я не предполагала… я знаю, что она вовсе не имела в виду…

Джейми приподнял одну бровь.

— Помолчи, а?

Брианна только рада была закрыть рот. Она не в силах была поднять взгляд на отца, и сидела, уставившись в собственные колени, а ее пальцы нервно мяли красновато-коричневую ткань юбки. Молчание все тянулось и тянулось, нарушаемое лишь приглушенными повизгиваниями и чавканьем поросят, да бурчанием в брюхе Магдалины.

Ну почему она не сделала это как-то иначе, в ужасе думала Брианна, терзаясь от смущения и стыда. И не открой наготы отца твоего… Произнести имя Джека Рэндолла означало вызвать образы содеянного им… а об этом и думать-то было нестерпимо. Ей следовало спросить об этом мать, пусть бы Клэр сама у него узнала… но — нет. На самом деле у нее не было выбора, просто не было. Она должна была узнать это именно от него.

Ее стремительно несущиеся мысли были остановлены наконец; Джейми заговорил, очень спокойно:

— А почему ты об этом спрашиваешь, девочка?

Она резко вскинула голову и обнаружила, что он пристально смотрит на нее поверх кружки с так и не выпитым сидром. Он совсем не выглядел огорченным или расстроенным, и позвоночник Брианны из жидкого студня вновь превратился в нечто относительно крепкое и способное поддержать ее тело. Она стиснула кулаки, прижав их к коленям, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Мне это нужно знать ради себя самой. Я хочу убить… его. Того человека, который… — Она коротко взмахнула рукой, показывая на свой живот, и нервно сглотнула — Но если я его убью, а это мне не поможет… — Она замолчала, не в силах продолжать.

Джейми вовсе не казался потрясенным ее словами. Он поднес кружку к губам и сделал неторопливый глоток.

— Мм… А тебе когда-нибудь раньше приходилось убивать людей? — Он произнес это как вопрос, но Брианна прекрасно поняла, что вопросом это не было. Мускул в уголке его рта снова дернулся… но на этот раз от сдержанной усмешки, а не от гнева, подумала Брианна, и тут же ее охватил гнев.

— Ты думаешь, я не могу этого сделать, так? Я могу! И лучше тебе поверить, что я говорю правду! — Ее кулаки сами собой разжались, пальцы обхватили колени… крепкие пальцы, крупные кисти рук… Брианна была уверена, что сможет убить чертова капитана; но как именно это произойдет, она пока что плохо себе представляла. Если как следует подумать, лучше всего было бы застрелить Боннета… пожалуй, это был даже единственный путь. Но когда она пыталась это представить, она лишь начинала весьма живо осознавать точность старой поговорки: «Пуля для него слишком хороша».

Да, пожалуй, пуля была бы слишком хороша для Боннета; но для нее этого было явно недостаточно. По ночам, когда Брианна отшвыривала в сторону одеяло, не в силах выносить даже этот небольшой вес, потому что он напоминал ей о страшном дне, — она не просто хотела увидеть Боннета мертвым, нет; ей хотелось убивать его, медленно и долго… убить его собственными руками, ощутить содрогание плоти, содрогавшейся внутри нее…

И все же… что толку убивать его, если он и потом все равно будет ее преследовать?

Узнать же об этом она могла только одним способом: услышать ответ отца.

— Так ты скажешь мне? — брякнула она. — Ты его убил в конце концов? И помогло ли это тебе?

Джейми, похоже, тщательно обдумывал ответ, и его глаза, прищурившись, медленно, оценивающе оглядывали Брианну с головы до ног.

— А что, собственно, изменится, если ты совершишь это убийство? — спросил он наконец. — От этого не исчезнет ребенок в твоем животе… и девственность к тебе не вернется.

— Я знаю! — Брианна почувствовала, как ее лицо заливает горячая краска, и отвернулась, обозленная на отца и на себя самое. Они говорили об изнасиловании и убийстве, а она вдруг смутилась из-за того, что отец упомянул об утрате ею девственности? Брианна заставила себя снова повернуться лицом к Джейми и посмотрела на него. — Мама сказала, что ты пытался убить Джека Рэндолла в Париже, на дуэли. Как ты думаешь, что именно пытался вернуть ты сам?

Джейми крепко потер подбородок, потом с силой вдохнул через нос и медленно, очень медленно выдохнул… теперь его взгляд устремился на каменный потолок пещеры.

— Я пытался вернуть свое мужество, — мягко произнес он. — Свою мужскую честь.

— Так ты думаешь, моя честь не стоит того, чтобы ее возвращать? Или ты воображаешь, что это то же самое, что моя девственность? — Брианна насмешливо передразнила отца, изобразив его шотландский акцент.

Пронзительный взгляд темно-голубых глаз снова устремился к ней.

— А для тебя это одно и то же?

— Нет, не одно! — ответила она сквозь стиснутые зубы.

— Хорошо, — сдержанно бросил он.

— Так ответь мне, черт побери! — Она с размаху ударила кулаком по соломенной подстилке, но беззвучный удар не принес ей удовлетворения. — Если ты убил его, тебе это вернуло твою честь? Тебе это помогло? Скажи мне правду!

Брианна замолчала, тяжело дыша. Она во все глаза смотрела на отца, и он встретил ее взгляд с холодным вниманием. Потом вдруг поднес кружку ко рту, одним глотком осушил ее и бросил в солому.

— Правду? Правда в том, что я не знаю, убил я его или нет.

Рот Брианны открылся от изумления.

— Ты не знаешь, убил ли его?

— Именно это я и сказал. — Плечи Джейми слегка дернулись, выдавая его нетерпение. Он резко поднялся на ноги, словно не в состоянии был больше сидеть неподвижно. — Он умер у Каллодена, и я там был. Я проснулся среди вереска наутро после битвы, а на мне лежал труп Рэндолла. Вот это я знаю — и ничего больше. — Джейми помолчал, словно обдумывая что-то, потом, решившись, выставил вперед ногу, приподнял подол килта и ткнул пальцем: — Смотри!

На ноге был старый шрам, но уже полностью зарубцевавшийся благодаря времени. Он проходил от внутренней стороны бедра и был длиной почти в фут, и нижний его край был узловатым, как головка булавы, но остальная часть представляла собой ровную линию, хотя и широкую, извилистую.

— Штык, я думаю, — сказал Джейми, равнодушно глядя на шрам. Потом опустил килт, скрыв шрам от глаз Брианны.

Он снова вздохнул — глубоко, шумно, — и впервые за все это время Брианна осознала, что все его внешнее спокойствие было просто результатом огромного самообладания.

— Я думаю, это истинное благословение… что я этого не помню, — сказал он наконец. Он теперь не смотрел на Брианну, а устремил взгляд в тень в глубине пещеры. — Там погибли замечательные, храбрые люди; люди, которых я любил всей душой.

И раз я не знаю, как они умерли… если я не могу вспомнить их смерть, представить ее себе… то я и не могу думать о них как о мертвых. Они для меня живые. Может, это малодушие, а может, и нет. Возможно, я просто не хочу вспоминать тот день; а может, я и не смог бы, даже если бы захотел. — Он посмотрел на Брианну сверху вниз, и выражение его глаз на мгновение смягчилось, но он тут же отвернулся, не ожидая от дочери ответа — В конце концов… а, ладно. Месть не кажется мне чем-то по-настоящему важным. Там, на том поле боя, остались тысячи мужчин, и тогда я думал, что лучше бы и мне быть среди них. А Джек Рэндолл… — Джейми как-то странно взмахнул руками, словно отметая в сторону саму мысль о Джеке Рэндолле, отгоняя ее, как назойливую оленью муху. — Он был одним из них. И я решил, что это Божьих рук дело. Вот так.

Брианна вздохнула, пытаясь утихомирить свои бушующие чувства. Удивление, любопытство и сочувствие боролись в ней, и в то же время ее переполняло разочарование…

— Ты… но ты успокоился? Я хочу сказать… несмотря на то, что он… сделал с тобой?

Джейми раздраженно посмотрел на Брианну, и в его глазах светились разом и понимание, и немного сердитое веселье.

— От этого, как правило, не умирают, девочка. Я не умер. И ты не умерла.

— Пока не умерла. — Брианна невольно положила ладонь на живот. И посмотрела на отца. — Хотелось бы знать, что ты скажешь через шесть месяцев, если я все-таки умру от этого.

Брианна сразу увидела, что это его проняло. Он гневно фыркнул и оскалился.

— С тобой все будет в порядке, — отрывисто произнес он. — У тебя попа будет пошире, чем у нашей молодой коровы.

— Как у твоей матери? Мне все говорили, что я на нее очень похожа. Полагаю, у нее были достаточно широкие бедра, но ее это не спасло, ведь так?

Джейми моргнул и прищурился. И отшатнулся. Так быстро, как будто она хлестнула его по лицу пучком крапивы. Упрямую девушку охватила паника, вместо того удовлетворения, на которое она рассчитывала.

И тогда она поняла, что обещанная отцом защита была в немалой части просто иллюзией. Да, он бы убил за нее, это так. Или с радостью умер бы сам, в этом она тоже не сомневалась.

И он готов был — позволь она ему — мстить за ее поруганную честь, уничтожая врагов. Но он не мог защитить ее от ее собственного ребенка; он был бессилен спасти ее от этого, как если бы и не существовал вовсе.

— Я умру, — повторила она с холодной уверенностью, и ее живот словно наполнился ледяной ртутью. — Я знаю. Умру.

— Нет! Не выдумывай! — Он стремительно наклонился к ней, и Брианна ощутила его железные пальцы на своих предплечьях. — Я тебе не позволю!

Она бы что угодно отдала за то, чтобы поверить его словам. Ее губы похолодели и онемели, гнев уступил место отчаянию.

— Ты тут ничем не сможешь помочь, — пробормотала она. — Ничего ты не сможешь сделать.

— Твоя мать может, — возразил Джейми, хотя и не слишком убежденно. Его пальцы соскользнули с ее рук.

— Нет, и она не сумеет… не сумеет вне госпиталя, без лекарств и медицинского оборудования. Если это… если что-то пойдет неправильно, она только и сможет сделать, что попытается спасти мла… младенца. — Глаза Брианны вопреки ее собственной воле остановились на кинжале, лежавшем поодаль на соломе… лезвие кинжала поблескивало в тусклом свете.

Ноги Брианны ослабели, словно налившись водой, и она быстро опустилась на подстилку. Джейми схватил кувшин и плеснул сидр в кружку, а потом сунул кружку прямо под нос Брианне.

— Выпей! — приказал он. — Выпей это, девочка, а то ты бледная, как моя рубашка. — Рука Джейми легла на затылок Брианны, настойчиво подталкивая. Она сделала глоток, но поперхнулась и закашлялась, отталкивая отца. И принялась рукавом вытирать подбородок, мокрый от пролившегося сидра.

— Знаешь, что во всем этом самое худшее? Ты сказал, что это не моя вина… но я именно сама виновата.

— Это не так!

Брианна хлопнула его ладонью, требуя замолчать.

— Ты говорил тут о малодушии, трусости; ты знаешь, что это такое. Ну, так вот я как раз трусиха. Мне следовало бороться, я не должна была позволять ему… но я его испугалась. Если бы я оказалась достаточно храброй, ничего подобного не могло бы случиться, но у меня храбрости не хватило, я жутко боялась! А теперь боюсь еще сильнее, — добавила Брианна, и ее голос дрогнул. Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы хоть немного собраться с силами, и уперлась руками в соломенную подстилку. — Ты ничем мне не сможешь помочь, и мама тоже, и я сама ничего не в состоянии изменить. А Роджер… — она умолкла на полуслове и крепко закусила губы, стараясь удержать рвущиеся наружу слезы.

— Брианна… девочка… — Джейми протянул руку, желая утешить девушку, но она отшатнулась и схватилась руками за живот.

— Я все время думаю, постоянно… если я убью его, то таким образом я хоть что-то смогу сделать. И это единственное, что в моих силах. Если я… если мне придется умереть, то по крайней мере я прихвачу его с собой, а если я не умру… ну, тогда, может быть, мне удастся все забыть, если он будет мертв.

— Ты не забудешь. — Эти слова прозвучали резко и непреклонно, почти жестоко, как удар под ложечку. Джейми стоял рядом с ней, все еще держа в руке кружку с сидром. И теперь он запрокинул голову и осушил чашку, весьма демонстративно. — Но это не имеет ровно никакого значения, — продолжил он, ставя кружку на землю с таким видом, словно завершил некое важное дело. — Мы найдем тебе мужа, сразу же после того, как родится ребенок, и у тебя просто не останется времени, чтобы мучиться и жалеть себя.

— Что? — вытаращила глаза Брианна — Что ты такое говоришь, какого мужа?

— Но ведь тебе нужен муж, разве не так? — с легким удивлением в голосе спросил Джейми. — У ребенка должен быть отец. А если ты не желаешь назвать мне имя человека, который заставил распухнуть твой живот, чтобы я мог заставить его исполнить свой долг по отношению к тебе…

— Ты что, думаешь, я бы вышла замуж за человека, который сделал вот это?! — от ужаса Брианна охрипла, от ужаса и неимоверного изумления.

Джейми снова заговорил, и на этот раз его голос зазвучал довольно резко.

— Ну, я думаю… может быть, ты чего-то не договариваешь, а, девочка? Может быть, я знаю не всю правду? Может, и не было никакого изнасилования? Может быть, ты просто немножко ошиблась с выбором мужчины, и решила, и немножко исправила свою историю, а? В конце концов, вы могли просто не подойти друг другу. Видишь ли, трудно поверить, что мужчина мог взять силой девушку твоего роста и твоей силы, если вы оба того не хотели.

— Ты думаешь, что я лгу?!

Джейми приподнял одну бровь, в его глазах блеснуло несколько бесстыдное выражение. Охваченная яростью, Брианна вскинула руку, чтобы ударить его, однако он поймал ее за запястье.

— А, ладно, — укоризненно произнес он. — Ты не первая девушка, совершившая ошибку, и ты не первая, кто пытается это скрыть, но… — Он схватил и вторую руку Брианны, не дав ее кулаку опуститься. — Но тебе незачем устраивать такой переполох, — заявил он. — А может, дело в том, что ты хотела этого мужчину, а он от тебя отказался? Не так?

Брианна вертелась и извивалась в его руках, пытаясь вырваться, используя весь свой вес… и наконец попыталась ударить отца коленом. Он лишь слегка повернулся, и колено угодило в его бедро, а не в уязвимую плоть между ногами, как на то рассчитывала Брианна.

Должно быть, от такого удара у него на ноге должен был появиться основательный синяк, однако Джейми ничуть не ослабил захвата. Брианна лягалась, брыкалась, кляла на все корки дурацкую юбку, мешавшую ей… Ей по меньшей мере дважды удалось двинуть его головой в подбородок, но Джейми только посмеивался, словно находил ее усилия весьма забавными.

— И что, это все, на что ты способна, девушка? — спросил он наконец и ослабил захват — но только для того, чтобы схватить оба ее запястья одной рукой. А другой легонько ткнул ее под ребра и начал ритмично приговаривать: — «Жил-был человек однажды, и был у него кинжал, а я не имел кинжала, но я напал на него… Мне пальцев моих хватило, чтобы убить его… Угадай, как я это сделал, а ну, давай, угадай…»

И Джейми так же ритмично, как начитывал, тыкал пальцем в ребра Брианны.

— Ты, долбаный ублюдок! — завизжала Брианна. Она как следует уперлась ногами в каменный пол пещеры и изо всех сил вертелась в его руках, дойдя уже до полного исступления. Брианна даже попыталась укусить Джейми за руку, но прежде чем она успела вонзить зубы в его плоть, ее ноги вдруг оторвались от земли и она повисла в воздухе.

А потом Брианна тяжело упала на колени, и одна ее рука оказалась завернутой за спину с такой силой, что ее плечевой сустав хрустнул. В локте ощущалась ужасная боль. Брианна дернулась, пытаясь высвободиться из захвата, однако не смогла повернуться даже на дюйм. Рука, подобная стальной дубине, легла на ее плечо, вынудив наклонить голову. Все ниже и ниже.

Подбородок Брианны уже коснулся ее груди: она не в силах была сделать ни вздоха. Ее колени разъехались в стороны, бедра раздвинулись по мощным давлением сверху.

— Хватит! — прохрипела она. Воздух, пропихнувшийся сквозь сжатое горло, причинил ей новую боль. — Хват… прекррр…

Безжалостно давящая рука остановилась, но не ослабила нажима. Брианна всем телом ощущала стоявшего за ее спиной Джейми, всю его неумолимую, безжалостную силу. Она протянула свободную руку назад, надеясь нащупать что-нибудь такое, во что можно было бы вцепиться ногтями, что-нибудь, по чему можно было бы ударить, — но ничего не нашла.

— Я мог бы без труда сломать тебе шею, — сказал Джейми очень тихо. Его тяжелая рука оставила наконец в покое ее плечо, но из-за завернутой за спину руки Брианна все еще оставалась согнутой вперед, и ее волосы, распустившиеся и растрепавшиеся, почти касались пола пещеры. Рука Джейми легла на ее шею. Она почувствовала, как его большой и указательный пальцы обхватили ее горло, легонько нажав на артерии. Джейми чуть нажал на них — и перед глазами Брианны заплясали черные мухи.

— Я мог бы убить тебя.

Он убрал руку с ее шеи и подчеркнуто коснулся плеча, щеки, подбородка, подчеркивая ее полную беспомощность. Брианна резко отдернула голову, не желая, чтобы он ощутил влагу на ее лице, не желая, чтобы он видел ее яростные слезы. А потом рука Джейми внезапно и жестоко нажала на копчик Брианны. Она громко вскрикнула и выгнула спину, чтобы избежать этого прикосновения, взмахнула руками, дернула бедрами, чтобы удержать равновесие…

— И я мог бы овладеть тобой, если бы захотел, — продолжил Джейми холодным ровным голосом. — Ты смогла бы меня остановить, Брианна?

Брианна задохнулась, вне себя от бешенства и стыда.

— Отвечай! — Рука Джейми снова схватила ее за шею, сжала…

— Нет!

И тут же она очутилась на свободе. Джейми отпустил ее так внезапно, что она упала вперед, едва успев подставить руки, чтобы не разбить лицо.

А потом она лежала на соломе, тяжело дыша, всхлипывая. Рядом с ее головой раздавалось громкое сопение — Магдалина, растревоженная поднятым в пещере шумом, высунулась через загородку своего стойла, чтобы разобраться, в чем тут, собственно, дело. Но вот наконец Брианна медленно, с трудом, приподнялась и заставила себя сесть.

Джейми стоял рядом с ней, сложив руки на груди.

— Черт бы тебя побрал! — выдохнула Брианна и с размаху хлопнула ладонью по соломе. — Черт побери, убила бы тебя!

— Да, — спокойно откликнулся он, — но ведь ты не можешь, тебе не справиться, а?

Она уставилась на него, не понимая, о чем это он. А он внимательно, очень внимательно смотрел на нее, и в его взгляде не было ни гнева, ни насмешки. Он просто ждал.

— Ты не можешь, — повторил он с ударением.

И тогда вдруг она поняла… и это понимание промчалось горячей волной по ее рукам, по разбитым костяшкам пальцев…

— О, Господи… — пробормотала она. — Нет. Я не могу. Я не смогла бы. Даже если бы я боролась с ним изо всех сил… я не смогла бы.

И в тоже мгновение Брианна разрыдалась, и плотный узел, так долго державший ее внутренности в постоянном напряжении, ослабел, и тяжкий груз, давивший на ее сердце, сдвинулся… и благословенная легкость охватила ее тело. Ее вины в случившемся не было. Даже если бы она изо всех сил сопротивлялась Боннету… вот так, как она дралась сейчас…

— Не смогла бы, — еще раз выдохнула Брианна и жадно вздохнула, набрав полную грудь воздуха. — Я не смогла бы остановить его. Я ведь постоянно думала, что если бы только я приложила чуть больше усилий… но это ничего бы не изменило. Мне не удалось бы остановить его.

Рука отца коснулась ее щеки, большая и очень нежная.

— Ты чудесная храбрая девочка, — прошептал Джейми. — Но все равно ты просто девочка. Стала бы ты терзаться и считать себя трусихой из-за того, что тебе не удалось задушить голыми руками льва? А ведь это то же самое. Так что не будь больше идиоткой.

Брианна громко шмыгнула и вытерла нос тыльной стороной ладони.

Джейми подхватил ее под руки и помог встать, и теперь в его силе не было ничего угрожающего или насмешливого, наоборот, она утешала, дарила бесконечный покой. Брианна поцарапала коленки, когда стояла на них на каменном полу пещеры. Ноги у нее дрожали, но отец усадил ее поудобнее на кучу соломы, и ей стало легче.

— Вообще-то ты мог бы просто сказать мне об этом, — заявила Брианна. — Что моей вины тут нет.

Джейми чуть заметно улыбнулся.

— Мог, верно. Вот только ты бы мне не поверила, пока не убедилась бы на опыте.

— Да. Пожалуй, не поверила бы. — Необъятная усталость — очень приятная усталость — упала на Брианну, как большое теплое одеяло. И теперь у нее не было желания сбрасывать его с себя.

Не в силах шевельнуть даже пальцем, она просто наблюдала за тем, как Джейми смочил в коровьей поилке лоскут и вытер ей лицо, поправил смятые юбки и налил в кружку сидра.

Когда он протянул ей эту кружку с золотистым пенящимся напитком, она положила ладонь на его руку. Да, это были весьма основательные кости и мускулы, теплые, надежные…

— Ты мог бы отомстить. Но ты не стал.

Он накрыл ее ладонь своей, легонько сжал и отпустил.

— Нет, я не мог, — тихо сказал он. — Я дал слово… я поклялся жизнью твоей матери. — Он посмотрел прямо на Брианну, и его темно-голубые глаза не были сейчас похожи ни на лед, ни на холодные сапфиры, а были ясными и спокойными, как чистая вода. — И я никогда об этом не пожалел.

Он обнял ее за плечи и уложил на соломенную постель.

— Отдохни-ка немного, a leannan[29].

Брианна послушно улеглась, но протянула руку и коснулась отца, когда он опустился рядом с ней на колени.

— Это правда… что я никогда не забуду?

Он немного помолчал, глядя ее волосы.

— Да, это правда, — ответил он наконец мягко, сдержанно.

— Но правда и то, что со временем это перестанет иметь для тебя хоть какое-то значение.

— Ой ли? — Но Брианна уже настолько устала, что ей даже и гадать не хотелось, что подразумевает под своими словами Джейми. Она чувствовала себя почти невесомой; она как будто наблюдала за собой издали, как будто ее сознание отделилось от тела, переставшего ее интересовать. — Даже несмотря на то, что у меня недостает сил, чтобы убить его?

Струйка холодного воздуха прорвалась вдруг в щель возле двери, пронеслась сквозь теплый туман дыхания и дым, заставив всех животных вздрогнуть. Все никак не начинавшая рожать корова раздраженно передвинулась с места на место и издала низкое долгое мычание, не столько тревожное, сколько ворчливое и в то же время жалобное.

Джейми окинул корову внимательным взглядом, потом снова повернулся к Брианне.

— Ты очень сильная женщина, a bheanachd[30], — сказал он наконец очень ласковым тоном.

— Я не сильная. Ты только что сам в этом убедился…

Рука Джейми, легшая на ее плечо, заставила Брианну замолчать.

— Я ведь не это имел в виду. — Он помолчал, что-то обдумывая, а его рука снова и снова гладила волосы дочери. — Ей было десять, когда наша мама умерла, Дженни, я хочу сказать, — заговорил он в конце концов. — И на следующий день после похорон я зашел на кухню и увидел, что она встала коленями на табурет, чтобы водрузить на стол котелок с супом… иначе ей было не дотянуться, роста не хватало. Она надела материнский фартук, подвернула его подмышками и дважды опоясалась завязками… Я понял, что и она плакала, так же, как я, потому что лицо у нее распухло, а глаза были красные. Но она продолжала работать, готовила еду, накрывала на стол, и она мне сказала: «Иди-ка, Джейми, умойся; сейчас вы с папой будете ужинать». — Глаза Джейми закрылись, он осторожно сглотнул… Потом снова посмотрел на Брианну. — Ай, уж я-то знаю, насколько сильны женщины. И ты тоже достаточно сильна для того, что должно произойти… уж ты поверь мне, bheanachd.

Он наконец выпрямился и пошел к корове. Та поднялась на ноги и начала беспокойно шагать по кругу в тесном стойле, покачиваясь и громко фыркая. Джейми поймал конец веревки, обвязанной вокруг коровьей шеи, и принялся успокаивать животное, гладя толстые коровьи бока, что-то приговаривая, сосредоточенно хмурясь. Брианна видела, как он повернул голову и взглядом отыскал кинжал, потом снова стал что-то говорить корове.

Нет, он был вовсе не сентиментальным мясником, ничего похожего. Он был своего рода хирургом, как ее мать. Брианна, оставаясь все в том же отстраненном, рассеянном состоянии, вдруг с невероятной отчетливостью увидела, как похожи ее родители в главном… несмотря на огромную разницу темпераментов и манер… они оба обладали великим состраданием, смешанным с крайней жестокостью… рассудительной, разумной жестокостью.

Но и тут было в них кое-что отличное, подумала Брианна. Клэр, как любой врач, держала в своих руках жизнь и смерть, но она берегла себя, отстраняясь от излишних эмоций; врач обязан продолжать жить ради спасения своих пациентов, не ради самого себя. А Джейми был и к самому себе безжалостен, точно так же — или даже в куда большей мере — чем к кому-либо еще.

Он давно уже сбросил с себя плед; а теперь еще и расстегнул ворот рубашки, не спеша, не делая ни единого лишнего движения. Сняв рубаху, он аккуратно положил ее в сторонке и вернулся на свой пост возле коровьего хвоста, готовый оказать помощь роженице.

Сильная дрожь пробежала по круглым бокам коровы… а Брианне вдруг бросился в глаза небольшой белый шрам на груди Джейми, как раз над сердцем. Не открой наготы? Да он мог бы обнажиться до самых костей, если бы счел это необходимым. И мог бы (эта мысль показалась Брианне уже не такой утешительной) обнажить до костей ее самое, если бы решил, что в том есть польза, и сделал бы это без малейших колебаний.

Джейми положил руку на основание коровьего хвоста, что-то бормоча на гэльском, успокаивая животное, подбадривая. Брианне даже показалось на мгновение, что она улавливает смысл его слов… но это было не так.

Все могло кончиться благополучно, а могло выйти и наоборот. Но что бы ни произошло, Джейми Фрейзер оставался бы на месте и боролся. Боролся бы до конца. И это действительно успокаивало.

Джейми остановился возле изгороди коровьего загона, на склоне над домом. Было уже слишком поздно, а он более чем устал, но мысли не давали ему заснуть. Корова благополучно разрешилась от бремени, он отнес Брианну в хижину — дочь спала на его руках, как младенец, — а потом снова вышел наружу, чтобы найти отдохновение в ночном одиночестве.

Голень у него здорово болела в том месте, куда его лягнула Брианна, и на бедрах выступили большие синяки; Брианна была удивительно сильной для женщины.

Но совсем не это тревожило его; на самом-то деле он почувствовал неожиданную гордость, обнаружив в дочери столь недюжинную силу. С ней все будет в порядке, думал он. Наверняка все будет в порядке.

Конечно, в тих мыслях было куда больше надежды, чем уверенности. Но не потому сон не шел к Джейми. Дело было в нем самом, и когда он понял это, он разом и почувствовал себя глупцом, и встревожился. Ему ведь казалось, что он уже окончательно исцелился, что старые раны настолько зарубцевались, что о них можно просто забыть, выбросить все это из головы… Но он ошибался, и теперь был расстроен, обнаружив, как, оказывается, близко к поверхности лежат похороненные воспоминания.

Но если он хочет найти успокоение этой ночью, следует выкопать их из земли; следует выстроить призраки по порядку, чтобы избавиться от них окончательно. Ну, он ведь сам сказал дочери, что от этого только прибывает сил. Джейми замер, крепко ухватившись за изгородь.

Ночные шорохи постепенно замерли в его ушах, и он все вслушивался и вслушивался, ожидая, когда зазвучит тот голос. Он не слыхал его уже много лет, он думал, что никогда больше его не услышит… но его отзвук донесся до него этим вечером, он увидел свет гнева страшного призрака, отразившийся в глазах его дочери… он почувствовал, как языки пламени обожгли его сердце…

Уж лучше вызвать его снова и дерзко встретиться с ним лицом к лицу, чем позволить ему сидеть в засаде. Если он не встретится лицом к лицу со своими собственными демонами, он никогда их не победит. Джейми потрогал синяк на своем бедре, чтобы ощутить боль, — она неким непонятным образом утешала его, эта боль.

От этого, как правило, не умирают, девочка. Я не умер. И ты не умерла.

Голос довольно долго молчал; Джейми на мгновение даже понадеялся, что он и не возникнет, — может быть, и в самом деле прошло достаточно много времени… но потом до его ушей донесся шепот… словно он никогда и не замолкал, и звучавшие в словах намеки задевали и обжигали его память точно так же, как некогда была обожжена его кожа…

«Сначала нежно… — шептал голос. — Сначала мягко, осторожно… Ласково, как если бы ты был моим первенцем… Нежно, но так долго, что ты забудешь о тех временах, когда я не владел еще твоим телом…»

Ночь молчала вокруг Джейми, и время остановилось, как уже не раз останавливалось прежде… оно словно вместе с Фрейзером заглядывало в пугающую пропасть, ожидая… Ожидая, когда прозвучат следующие слова, зная заранее, что именно будет сказано, зная до последнего звука, и тем не менее…

«А потом, — любовно продолжил голос, — потом я возьму тебя с силой, жестоко. И ты будешь мне благодарен, и ты попросишь меня повторить…»

Джейми стоял совершенно неподвижно, подняв лицо к звездному небу. И стараясь справиться с нахлынувшей на него яростью, вскипавшей в ответ на звучавшие в его ушах слова, в ответ биение памяти в его крови. А потом заставил себя уступить, позволив воспоминаниям течь, как им вздумается. Он задрожал, заново ощутив собственную беспомощность, в бешенстве стиснул зубы… но продолжал стоять все так же неподвижно, пристально глядя на яркие россыпи серебряных точек над головой, повторяя названия звезд, как слова молитвы, отдавшись необъятности небес, умчавшись туда душой, забыв тело где-то внизу…

Бетельгейзе. Сириус. Орион. Антарес. Небеса такие большие, а ты такой маленький… Он позволил словам, произносимым мерзким голосом, течь сквозь него, он позволил течь сквозь себя воспоминаниям, и по его коже пробегала дрожь, словно его касался призрак, невидимый в темноте.

Плеяды. Кассиопея. Таурус. Небеса велики и необъятны, а ты мал, как мошка…

Он умер, но никто не в силах всегда оставаться мертвым. Джейми широко развел руки и крепко ухватился за изгородь… в ней тоже была сила. Сила земли и деревьев, достаточно могучая, чтобы заколотить человека до смерти… вышибить из него жизнь. Но даже смерть не могла ослабить тиски ярости.

Сделав над собой усилие, Джейми разжал пальцы. Он поднял руки к небу, ладонями вверх, в жесте покорности. Он всматривался в небо, пытаясь найти что-то по ту сторону звезд. И те слова, что были так привычны и знакомы, сами собой сорвались с его языка, такие тихие, что Джейми и сам не был уверен, что произносит их… это был просто едва слышный шепот, шелест озвученной мысли…

«И прости нам грехи наши, как и мы прощаем…»

Он дышал медленно, глубоко. Он отчаянно искал еще одно слово, он хотел произнести это, хотя это и вызывало в нем внутреннее сопротивление…

«И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…»

Он ждал, пребывая в пустоте, веря. И милость снизошла; он увидел то, что ему так нужно было увидеть… он увидел лицо Джека Рэндолла там, в Эдинбурге… лицо человека, потрясенного до глубины души известием о смерти брата. И Джейми снова ощутил дар жалости, мягко опустившейся на его душу, словно нежная белая голубка…

Он крепко закрыл глаза, чувствуя, как вновь открылись и начали изливать чистую кровь его раны, как будто грязные демоны вытащили наконец свои когти из его сердца…

Джейми вздохнул и опустил руки, и его ладони легли на шершавые перекладины изгороди, крепкие, надежные… Демон ушел. Джек Рэндолл был просто человеком, и никем больше. И в момент осознания его обычности, человеческой хрупкости, весь прошлый страх, вся прошлая боль растаяли, как легкий дымок.

Плечи Джейми опустились, расслабившись, сбросив наконец тяжкую ношу.

— Покойся в мире, — прошептал он и мертвецу, и самому себе. — Ты прощен.

И в то же мгновение к нему вернулись все ночные звуки; он услышал крик огромной кошки, вышедшей на охоту… резкий, пронзительный… он услышал негромкий шорох сухих листьев под собственными ногами, когда пошел назад к дому.

Промасленная шкура, закрывавшая окно, светилась в темноте мягким золотом, пропуская свет оставленной им горящей свечи… он не стал гасить ее, надеясь, что Клэр еще вернется. Его дом. Его убежище.

Джейми подумал, что, наверное, ему бы следовало рассказать Брианне и обо всем этом тоже… но — нет. Она не поняла бы слов; ее собственную ошибку ему пришлось показать ей на деле. Так как же он сможет донести до нее в словах то, что сам познал через боль и откровение? Лишь прощение даст ей возможность забыть… но прощение — это не одномоментный поступок, это постоянная работа души…

Возможно, ей удастся самой обрести этот дар; возможно, тот незнакомый ему Роджер Уэйкфилд станет ее убежищем, как Клэр стала убежищем для него. Джейми почувствовал вполне естественный укол ревности, и в то же время страстно желал, чтобы этот Уэйкфилд действительно смог дать Брианне то, чего сам он дать не мог, как ни хотел. Он молил Господа о том, чтобы Роджер явился как можно скорее; он молил Господа о том, чтобы Уэйкфилд оказался достойным, благородным человеком.

Ну, а пока нужно было заняться множеством других дел. Джейми неторопливо спустился вниз по склону, не обращая внимания на ветер, раздувавший подол его килта, холодивший его колени, забиравшийся под плед и рубашку. Работа есть работа; близится зима, и он не может оставить своих женщин одних, он не может позволить, чтобы лишь Иэн защищал их и добывал для них пищу. Он не может отправиться на поиски Уэйкфилда.

Ну, а если Уэйкфилд так и не явится? Ну что ж, и такое может случиться; тогда он сам сумеет так или иначе присмотреть за Брианной и ее ребенком, обеспечить их. По крайней мере его дочь теперь недостижима для человека, который ее обидел. Навсегда недостижима. Джейми потер ладонью лицо; от руки пахло коровьей кровью.

И прости нам грехи наши, как и мы прощаем…

Да, но как быть с теми, кто согрешил против наших близких и любимых? Джейми не мог простить за кого-то другого… да и не стал бы, если бы даже был в состоянии. Но если нет… как может он ожидать ответного прощения?

Получивший образование в парижском университете, бывший доверенным лицом королей и другом философов, Джейми все равно оставался шотландским горцем, по крови и по чувству чести. Тело воина и манеры джентльмена… и душа варвара, насмешливо подумал он, варвара, для которого ни законы богов, ни законы людей никогда не станут более священными, нежели узы крови.

Да, прощение должно снизойти в душу Брианны; ей необходимо найти способ простить того человека, просто ради себя самой. Но ее отец — это совсем другое дело.

— Месть — это мое личное дело, — прошептал Джейми себе под нос. Потом, отведя взгляд от мягкого света окна, снова посмотрел на величественно сияющие звезды. — Да и к черту все это! — произнес он, на этот раз громко, дерзко, с вызовом. Ну да, это было неблагодарностью, Джейми это понимал. И, возможно, даже ошибкой. Но так уж оно все сложилось, и Джейми не намеревался лгать на этот счет ни себе, ни богу. — К черту все! — повторил он еще громче. — Пусть даже я буду проклят за то, что сделал… ну, значит, так тому и быть! Она моя дочь.

Он еще несколько мгновений стоял на месте, глядя в небо, но ответа от звезд не дождался. И тогда он кинул, словно сам отвечая на собственный вопрос, и быстро зашагал вниз по тропе.

Глава 49
Выбор

Ноябрь 1769 г.

Я открыла медицинский ящик Даниэля Роулин-гса и уставилась на ряды бутылочек, наполненных темно-зелеными и коричневыми порошками из корней и листьев разных растений, чистыми золотистыми настоями… Но здесь не было средства, которое могло бы сейчас помочь. И я очень медленно подняла кусок ткани, закрывавший верхнее отделение ящика, где лежали скальпели.

Я выбрала скальпель с изогнутым лезвием, осторожно приложила холодный металл к тыльной стороне ладони. Это было прекрасное орудие, острое и надежное, отлично сбалансированное… когда я работала им, скальпель превращался как бы в продолжение моей руки.

Я положила скальпель на кончик пальца, уравновесив, как коромысло весов, и чуть-чуть качнула.

Я опустила скальпель и взяла длинный, толстый корень, лежавший на столе. Стебель еще не был срезан, и жалкие остатки увядших листьев, желтых, сморщившихся, свисали, как тряпочки. Всего один корень. Я две недели рыскала по лесам в его поисках, но стояла уже поздняя осень, и трава пожелтела, с мелких кустиков осыпались листья; а разве можно опознать какое-то растение, если от него остался только голый стебель? И все же я его нашла, в укрытом от ветров уголке, и к его стеблю все еще лепились несколько характерных ягодок. Голубой кохош, так его называли индейцы. Да, это был он, я не сомневалась. Но всего один. Этого мало.

У меня не было под рукой знакомых европейских трав, ни чемерицы, ни полыни.

Наверное, сушеную полынь я все же смогла бы отыскать, хотя и с некоторым трудом; ее использовали для изготовления абсента, полынной водки.

— Но кто станет делать полынную водку на самой окраине Северной Каролины? — вслух сказала я, снова берясь за скальпель.

— Никто из тех, кого я знаю.

Я подпрыгнула от неожиданности, и острие скальпеля вонзилось в подушечку моего пальца. Кровь брызнула на стол, и я поспешила прижать к ранке край фартука, совершенно рефлекторно.

— О господи, Сассенах! Ты в порядке? Я совсем не хотел тебя пугать!

На самом-то деле ранка была совсем невелика, но потрясение от внезапного укола заставило меня крепко закусить нижнюю губу. Джейми со встревоженным видом взял меня за запястье и, отведя фартук, всмотрелся в пораненный палец. Кровь толчками потекла из пореза, скатываясь на ладонь. Джейми поспешно вернул край фартука на прежнее место и крепко прижал к пальцу.

— Ничего страшного, порез небольшой, — сказала я. — Откуда ты вообще взялся? Я думала, ты на винокурне. — Меня почему-то вдруг охватила слабость, возможно, от шока.

— Я и был там. Сусло еще не готово для перегонки. Слушай, из тебя кровь хлещет, как из свиньи, Сассенах. Ты уверена, что это не опасно?

Кровь действительно текла очень сильно; край моего фартука насквозь пропитался темной краснотой.

— Не опасно. Наверное, я задела небольшой сосудик. Но это же не артерия; остановится, не горюй. Ну-ка, помоги мне… — Я попыталась одной рукой распутать завязки фартука. Джейми управился с делом одним рывком, и фартук тут же обернулся вокруг моей пострадавшей руки, а Джейми поднял ее над моей головой, чтобы остановить кровотечение.

— Что это ты тут затеяла делать со своим маленьким ножиком? — спросил он, оглядывая упавший на стол скальпель и скрюченный корень голубого кохоша.

— А… я вообще-то собиралась порезать на ломтики вот этот корешок.

Джейми бросил быстрый взгляд в сторону буфета, на котором прямо на виду лежал мой овощной нож, потом снова посмотрел на меня, вздернув брови.

— Вот как? Что-то я никогда раньше не видел, чтобы ты для такого дела использовала вот это, — он кивнул в сторону открытого медицинского ящика, где красовался длинный ряд скальпелей и хирургических пил. — Я думал, это только для людей.

Мой рука слегка дернулась в его пальцах, и он крепче прижал фартук к порезанному пальцу, — вообще-то так крепко, что я задохнулась от боли. Джейми тут же ослабил хватку и, нахмурившись, всмотрелся в мое лицо.

— Какого черта, что ты тут затеяла, Сассенах? У тебя такой вид, что я не удивился бы, если бы узнал, что ты только что кого-то прирезала.

Я почувствовала, как у меня онемели губы. Вырвав руку, я села, прижав раненную конечность к груди другой ладонью.

— Я… я пыталась найти решение, — весьма неохотно сказала я. Ну никак мне было не научиться лгать; да и все равно ведь он рано или поздно узнает, если Бри…

— Какое решение?

— Относительно Брианны. Как лучше всего это сделать.

— Сделать что? — Брови Джейми взлетели чуть ли не к самой линии волос. Он посмотрел на открытый медицинский ящик, на скальпель — и вдруг в его глазах вспыхнуло понимание. — Ты хочешь сказать…

— Если она сама захочет. — Я потрогала скальпель; его маленькое лезвие было перепачкано моей кровью. — Есть кое-какие травы… или вот это. Конечно, использовать травы очень рискованно… тут могут быть судороги, кровотечение, кровоизлияние в мозг… но это и неважно, у меня все равно нет нужного состава.

— Клэр… а тебе уже приходилось делать такое?

Я подняла голову и увидела, что он смотрит на меня с выражением, какого я никогда прежде не замечала в его глазах… это был самый настоящий ужас. Я прижала ладони к столу, чтобы остановить дрожь в руках. Но справиться с голосом мне не удалось.

— Ну, тебе-то какая разница, делала или нет?

Он мгновение-другое изучающе рассматривал меня, потом неторопливо опустился на скамью напротив меня, — очень осторожно, как будто боялся что-нибудь сломать.

— Не делала, — мягко произнес он. — Я вижу.

— Нет, — призналась я. Он накрыл мои руки своими. — Ну, не делала.

Я почувствовала, как расслабились его напряженные пальцы; они сжали мои кисти, обхватили их… Но я не ответила на его жест.

— Я так и знал, что ты не можешь никого убить, — сказал Джейми.

— Могу. Я должна. — Я не смотрела на него, а говорила, обращаясь к столешнице. — Убила же я своего пациента. Я ведь тебе рассказывала о Грэхэме Мензесе.

Джейми помолчал, продолжая осторожно сжимать мои ладони.

— Ну, думаю, это совсем другое, — сказал он наконец. — Помочь обреченному на смерть человеку по его собственному желанию… для меня это выглядит как акт милосердия, а не как убийство. И даже как долг, возможно.

— Долг? — Последнее слово заставило меня изумленно уставиться на Джейми. Он уже не казался потрясенным, хотя все же выглядел печальным и серьезным.

— А ты не помнишь холмы Фалкирка, и ту ночь, когда в той часовне умер Руперт?

Я кивнула. Такое не слишком-то легко забыть… холодный мрак крошечной часовни, зловещие звуки волынок и шум сражения вдали… А в сгустившемся черном воздухе, пропитанном запахом пота испуганных людей, — медленно умирающий Руперт, на полу у моих ног… задыхающийся, захлебывающийся собственной кровью… Он умолял Дугала Маккензи, своего друга и вождя его клана, ускорить его кончину… и Дугал помог ему.

— Вот я и думаю, что это должно входить в обязанности врача, — мягко продолжил Джейми. — Если ты дала клятву исцелять… но это оказалось не в твоих силах… но ты можешь избавить человека от мучительной боли, от страданий, — ты должна это сделать.

— Да. — Я глубоко вздохнула и сжала скальпель. — Да, я действительно поклялась… и это для меня больше, чем обычная клятва врача. Джейми, она моя дочь! Я предпочла бы все, что угодно, кроме этого… и тем не менее… — Я подняла на него взгляд и моргнула, стараясь удержать слезы. — Неужели ты считаешь, что я не обдумала все это тысячу раз? Что я не знаю, каков тут риск? Джейми, я ведь могу ее убить! — Я сбросила фартук с ладони. Порез уже слегка затянулся. — Вот, посмотри… порез-то совсем неглубокий, тут не должно было быть такого сильного кровотечения, но оно было! Я случайно задела сосуд. И то же самое я могу сделать с Брианной, и сама не буду этого знать, пока она не начнет истекать кровью, а если это случится… Джейми, я же не смогу это остановить! И она просто медленно умрет на моих руках, и я ничего не смогу сделать, абсолютно ничего!

Он смотрел на меня, его неподвижные глаза потемнели от ужаса.

— Да как ты вообще можешь думать о чем-то подобном, если знаешь все это? — В голосе Джейми прозвучало откровенное непонимание.

Я судорожно втянула воздух ртом и меня охватило отчаяние. Я не в силах была ему объяснить, я не могла заставить его понять, просто не могла, не существовало таких слов…

— Но зато я знаю другое, — заговорила я наконец совсем тихо, не глядя на Джейми. — Я знаю, каково это — выносить ребенка. Я знаю, каково это — если твое тело, и ум, и душа начинают меняться против твоей воли… И я знаю, что это такое — оказаться вдали от мест и времен, бывших для тебя родными, и что такое лишиться выбора Я знаю, каково это, ты слышишь? Это совсем не то, что мог бы сделать кто-либо, не желая. — Я уставилась на Джейми и крепко сжала в кулак пораненную руку. — А ты, видит Бог, ты знаешь то, что мне неизвестно; ты знаешь, как чувствует себя человек, подвергшийся насилию… Как ты думаешь, если бы я была в силах вырезать это из тебя, ты попросил бы меня об этом после Вентворта? Стал бы ты тогда думать о риске? Уверена, если бы такое было возможно, ты бы и думать забыл о какой-то там опасности. Джейми, это ведь может быть ребенок насильника!

— Ну да, понимаю… — начал было Джейми, но поневоле замолк ненадолго, слишком взволнованный и оттого задохнувшийся. — Я знаю, — снова заговорил он, и мышцы на его щеках вздулись от того, что он заставлял себя произносить эти слова — Но я знаю и еще кое-что… хоть я и не знаю отца этого ребенка, я отлично знаком с его дедом. Клэр, это ведь дитя моей крови!

— Твоей крови? — эхом повторила я.

И уставилась на него, медленно осознавая смысл услышанного. — Ты так сильно хочешь иметь внука, что готов пожертвовать своей дочерью?

— Пожертвовать? Да неужто это я задумал хладнокровно совершить убийство?

— Ты ничего не имел против подобных действий в госпитале Святых Ангелов; ты просто жалел женщин, которым там оказывали помощь, ты так говорил! — бесцеремонно напомнила ему я.

— У тех женщин не было выбора! — Джейми был слишком возбужден, чтобы усидеть на месте, и потому вскочил и принялся шагать взад-вперед по комнате. — Их некому было защитить, им нечем было бы накормить своих детей… так что же еще им оставалось, бедняжкам? Но с Брианной все обстоит иначе! Я никогда не позволю, чтобы она голодала, у нее всегда будет теплый дом, никто не осмелится обидеть ни ее, ни ребенка, никогда!

— Да не в этом же дело!

Он замер на месте и упрямо и недоверчиво нахмурился, глядя на меня.

— Если она родит ребенка здесь, она не сможет вернуться домой! — неуверенно произнесла я. — Она просто не сможет… ее разорвет на части…

— И поэтому ты решила сама разрезать ее на кусочки?

Я вздрогнула, словно он ударил меня.

— Ты просто хочешь, чтобы она осталась здесь, — почти выкрикнула я, нанося ответный удар. — Тебе нет дела до того, что у нее есть какая-то другая, своя жизнь, что она хочет вернуться. А если она здесь останется… а еще лучше — если родит тебе внука, так тебе будет наплевать, чего это будет ей стоить, да?

Теперь уже он вздрогнул, но тем не менее посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет, меня это беспокоит. Но это не значит, что я считаю тебя вправе заставлять ее…

— Да о чем ты говоришь, что значит «заставлять»? — Кровь прилила к моим щекам, обжигая кожу. — Бога ради, ты что думаешь, мне самой хочется это делать? Нет! Но, видит Бог, если хочет иметь возможность выбора, у нее этот выбор будет!

Мне пришлось крепко сцепить руки, чтобы унять дрожь. Фартук соскользнул со стола на пол, весь в кровавых пятнах, слишком живо напомнив мне об операционной и о нолях сражений… и о том, что мне отчаянно не хватает опыта для такого дела.

Я чувствовала, что Джейми продолжает смотреть на меня, прищурившись, пылая негодованием. Я знала, что он точно так же мучается сомнениями, как и я сама. Он действительно всей душой желал удержать Брианну… но лишь после того, как я сказала об этом вслух, мы оба осознали это по-настоящему. Отлученный от другого своего ребенка, живя так долго вдали от родины, словно в ссылке, Джейми ничего в жизни не хотел так сильно, как иметь в доме дитя своей крови.

Но он не мог остановить меня, и он это знал. И в то же время он не привык чувствовать себя беспомощным, и ему это не нравилось. Он вдруг резко повернулся, шагнул к буфету и с силой ударил по нему кулаком.

Я никогда не ощущала себя такой опустошенной и одинокой, никогда в такой степени не нуждалась в понимании. Неужели он не осознавал, как пугала меня саму подобная перспектива? Уж никак не меньше, чем его. Пожалуй, мне было даже хуже, ведь именно мои руки должны были совершить операцию…

Я подошла к Джейми, встала сзади, положила ладонь ему на спину. Он не шевельнулся, и я осторожно погладила его, и мне стало немножко спокойнее просто от того, что он был здесь, рядом, со всей его огромной силой…

— Джейми… — Мой палец замер на едва заметном кровавом мазке на ткани его рубашки. — Джейми… все будет хорошо. Я уверена. — На самом-то деле я хотела убедить в этом саму себя… ну, и его тоже, конечно. Он не ответил и не шевельнулся, и я осмелилась опустить руку к его талии и обнять, прижавшись щекой к его плечу. Мне хотелось, чтобы он повернулся и прижал меня к себе, чтобы сказал, что все обязательно уладится так или иначе… или, по крайней мере, что он не станет меня проклинать, что бы ни случилось.

Он и повернулся — резко, сбросив мою руку.

— Ты ведь очень уверена в своих силах, разве не так? — Он говорил холодно, глядя на меня сверху вниз.

— Что ты имеешь в виду?

Он схватил мою руку и прижал к стене над моей головой. Я почувствовала, как кровь замедлила ход, не добираясь до пальцев. А рука Джейми крепко сжала мою кисть.

— Ты думаешь, только ты будешь это решать? Что эта жизнь принадлежит тебе? — Мне показалось, что кости моих пальцев слиплись между собой так, что их уже никогда будет не разлепить… и замерла, пытаясь осторожно высвободить руку.

— Да ничего подобного я не говорила! Но если она так решит — да, это в моих силах. И я эту силу использую. Точно так же, как ты можешь… как ты пользуешься своей силой, когда находишь нужным. — Я закрыла глаза, отгоняя страх. Он не причинит мне вреда… не причинит ли? Мне вдруг пришла в голову ужасная мысль: а он ведь и в самом деле вполне мог остановить меня… стоит только сломать мне руку…

Джейми очень медленно наклонил голову и коснулся лбом моего лба.

— Посмотри на меня, Клэр, — едва слышно произнес он. Я с трудом разлепила веки. Его глаза были не больше чем в дюйме от моих; я видела крошечные золотистые блестки вокруг его зрачков, и черное кольцо, окружавшее их… Мои пальцы, зажатые в его руке, вновь повлажнели от крови.

— Пожалуйста… — прошептал он — и тут же вышел из дома.

Я сползла по стене на пол, лишившись остатков сил, и порез на моем пальце пульсировал в такт биению моего сердца.

Я была настолько потрясена ссорой с Джейми, что не в состоянии была заняться хоть каким-нибудь делом. В конце концов я набросила плащ и вышла наружу, чтобы прогуляться вверх по склону, к гребню нашей горы. Но я не пошла по той тропинке, что вела через поселок Фрейзер Ридж мимо хижины Фергюса, а потом к дороге. Я не хотела ни с кем встречаться.

День стоял холодный и облачный, то и дело начинал моросить мелкий дождик, без труда проникавший сквозь уже лишившиеся листвы ветви деревьев. Воздух был насыщен плотным туманом; я подумала, что стоит только температуре упасть еще на несколько градусов, и выпадет снег. Если не сегодня или завтра, то на следующей неделе. И самое большее через месяц Фрейзер Ридж будет отрезан от долин.

Должна ли я отправить Брианну в Кросскрик? Решит она рожать этого ребенка или нет, возможно, там она будет в большей безопасности?

Я брела по пышному ковру влажной желтой листвы. Нет. Я просто по привычке думала, что цивилизованный центр имеет некоторые преимущества перед глушью, но в данном случае это было не так. В Кросскрике Брианне никто не смог бы по-настоящему помочь в случае каких-либо осложнений в момент родов, скорее наоборот, ей может грозить серьезная опасность вследствие недостаточности знаний у врачей восемнадцатого века.

Нет, к какому бы решению ни пришла моя дочь, ей будет лучше здесь, рядом со мной. Я обхватила себя руками под плащом и начала сжимать и разжимать пальцы, стараясь усилить прилив крови к ним, стараясь ощутить уверенность в их ловкости и силе…

Пожалуйста, так сказал Джейми. Пожалуйста что? Пожалуйста, не спрашивай ее, пожалуйста, не делай этого, если она попросит? Но я должна была спросить. Да, я давала клятву Гиппократа. Но… но Гиппократ не был ни хирургом, ни женщиной… и он не был матерью. А я, как я и сказала Джейми, в душе поклялась кое-чем куда более древним, нежели Гиппократ либо целитель Аполлон… и эта клятва жила в моем сердце.

Мне ни разу не приходилось делать аборт, хотя я и имела некоторой опыт в том смысле, что мне приходилось справляться с последствиями выкидышей. Изредка случалось, что пациенты просили меня сделать эту несложную в общем-то операцию, но я всегда отправляла их к своим коллегам. Я вовсе не была принципиальной противницей абортов, поскольку видела слишком много женщин, уничтоженных физически или духовно несвоевременно родившимся ребенком. И даже если аборт был лишением жизни (а он и есть лишение жизни), я все же не считала его убийством, а всего лишь чем-то вроде исполнения приговора, вынесенного стечением обстоятельств.

И в то же время я не могла заставить себя сделать кому-то аборт собственными руками. То самое особое чувство хирурга, благодаря которому я не просто чувствовала, но и понимала живую плоть, лежавшую на операционном столе, заставляло меня ощущать крохотный комочек в матке как живое существо. Я могла положить ладони на живот беременной женщины и уловить биение сердца младенца… даже не младенца еще, а всего лишь зародыша. Я могла мысленным взглядом проследить изгибы еще не сформировавшихся конечностей, округлость будущей головки… и даже змеиные извивы пуповины, наполненной бегущей кровью… кровью матери, питающей будущее дитя.

Я не могла заставить себя уничтожить все это. До этого времени не могла; но теперь это от этого зависело, останется ли в живых моя собственная плоть и кровь.

Но как? Тут ведь необходимо было хирургическое вмешательство. Доктор Роулингс явно никогда не делал подобных операций; в его наборе не было «ложки» для выскабливания матки, не было и расширителей… Но все же я могла бы справиться. Можно взять иглы для шитья — они из слоновой кости, а острые концы, естественно, придется закруглить… вот этот скальпель, если его изогнуть должным образом и обработать песком острие… тогда оно станет пригодным для выскабливания.

Когда? Немедленно. Срок у Брианны приближался к трем месяцам; если вообще делать все это, то как можно скорее. К тому же я просто не могла находиться в одной комнате с Джейми, пока вопрос не решен окончательно, — быть рядом с ним, чувствуя его гнев, направленный на меня…

Брианна пошла проводить Лиззи к Фергюсам. Лиззи собиралась остаться там и помочь Марсали, на которой висело слишком много хлопот: и винокурня, и маленький Герман, и те полевые работы, с которыми сам Фергюс не мог справиться одной рукой. Это была слишком тяжкая ноша для восемнадцатилетней девушка, но она как-то справлялась, с удивительным терпением и изяществом. Лиззи могла по крайней мере сделать какие-то домашние дела и присмотреть за маленьким дьяволенком час-другой, чтобы его мать смогла хоть немножко передохнуть.

Брианна должна была вернуться перед ужином. Иэн отправился на охоту, прихватив с собой Ролло. Джейми… хотя он ничего мне не сказал, я знала, что он не вернется домой довольно долго.

Но уместно ли будет задавать Брианне этот вопрос сразу по ее возвращении? Когда перед ее глазами будет еще стоять смешная рожица Германа? Хотя, тут же сухо подумала я, по здравом размышлении наблюдение за двухлетним мальчишкой как раз и может дать хороший урок, наглядно продемонстрировав все опасности материнства.

Слегка ободренная этим слабым призраком юмора, я повернула назад, поплотнее закутавшись в плащ, чтобы уберечься от нараставшего ветра. Спустившись к дому, я уже издали увидела стоявшую в загоне лошадь Брианны; дочь уже вернулась. Я внутренне сжалась и зашагала к дому, чтобы поставить Брианну перед выбором.

— Я думала об этом, — сказала она с глубоким вздохом. — Сразу начала думать, как только все поняла. И гадала, можешь ли ты это сделать… ну, вообще что-то сделать в этих условиях.

— Это было бы не просто. Это может быть опасно… и может нанести тебе непоправимый вред. У меня никаких обезболивающих нет, даже настойки опия, только виски. Но — да, я могу это сделать… если ты того захочешь. — Я заставила себя сидеть спокойно; зато Брианна медленно шагала взад-вперед перед очагом, в раздумье сложив руки за спиной.

— Тут поневоле придется применять хирургию, — снова заговорила я, не в силах молчать. — У меня нет нужных трав… да и в любом случае, они недостаточно надежны. По крайней мере скальпель действует… наверняка. — И я выложила этот предмет на стол; Брианне не стоило питать особых иллюзий относительно моего предложения. Она кивнула в ответ на мои слова, но продолжала бродить по комнате. Ей, как и Джейми, всегда лучше думалось на ходу.

По моей спине сползла струйка пота, я вздрогнула. Огонь горел жарко, но мои пальцы были холодными, как лед. Господи милостивый, если она того захочет, в самом ли деле я смогу это сделать? Руки у меня задрожали от напряжения, от ожидания…

Брианна наконец повернулась и посмотрела на меня, и ее взгляд из-под густых рыжих бровей был ясным и оценивающим.

— Ты бы сделала это? Если бы могла.

— Если бы могла?

— Ты как-то раз сказала, что ненавидела меня, когда была беременной. Если ты уверена…

— О Господи, не тебя! — в ужасе воскликнула я. — Не тебя, что ты! Это… — У меня перехватило горло, я сцепила пальцы, чтобы утихомирить дрожь. — Нет, — повторила я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности. — Нет. Никогда.

— Ну, это твои слова, — возразила Брианна, внимательно всматриваясь в меня. — Это было, когда ты рассказывала мне о папе.

Я потерла лицо обеими ладонями, пытаясь сосредоточиться. Да, я действительно тогда ляпнула что-то такое. Идиотка.

— Это было ужасное время. Ужасное и тяжелое. Мы умирали от голода, шла война, весь мир, казалось, трещал по швам. — А не трещит ли сейчас по швам весь мир Брианны? — В те дни чудилось, что не осталось уже никакой надежды; я должна была расстаться с Джейми, и эта мысль вообще все вытеснила из моей головы. Но ведь был и еще один фактор, — добавила я.

— Какой?

— Меня не насиловали, — тихо сказала я, глядя в глаза Брианне. — Я любила твоего отца.

Она кивнула, слегка побледнев.

— Да. Но это может быть и ребенок Роджера. Ты сама так сказала, верно?

— Верно. Может быть. Тебе достаточно такого предположения?

Брианна положила руку на живот, ее длинные пальцы слегка согнулись.

— Да. Хорошо. Для меня там — не просто некое существо. Я не знаю, кто это, но… Брианна внезапно умолкла и посмотрела на меня с легким смущением. — Я не знаю, как это сказать… — Она чуть заметно передернула плечами, отметая сомнения. — Знаешь, у меня случился приступ сильной боли как-то ночью, через несколько дней… после. Я проснулась от этой боли. Такой быстрый укол, как будто кто-то уколол меня булавкой, но глубоко. — Пальцы Брианны скользнули к лобковой кости, справа.

— Имплантация, — мягко сказала я. — Тот момент, когда яйцеклетка пускает корешок в матку. — Да, это был тот момент, когда формируется первое звено извечной цепи, связывающей мать и ее дитя. Когда крошечный, едва зародившийся организм, возникший из слияния яйцеклетки и сперматозоида, встает на якорь, закончив начальное опасное путешествие и устраивается поудобнее, чтобы начать хлопотливый труд деления клеток, добывания пищи из плоти, окружающей его, создания взаимных связей… Это такая цепь, которую не разорвать ни рождением, ни смертью.

Брианна кивнула.

— Это было очень странное ощущение. Я еще наполовину спала, но… ну, у меня вдруг возникло чувство, что я больше не одна — Ее губы изогнулись в легкой улыбке, радуясь воспоминанию. — И я сказала, ему, внутри… — Взгляд Брианны встретился с моим взглядом. — Я сказала: «А, это ты!» И снова заснула. — Вторая рука Брианны легла на живот. — Я тогда подумала, что мне все приснилось. Это ведь произошло задолго до того, как я поняла. Но я помню. Это не был сон. Я помню.

Я тоже помнила.

Я смотрела на свои руки, лежавшие на столе, но видела не гладкие доски и не блестящее лезвие скальпеля, а бледную, опаловую кожу и безупречное личико моего первого ребенка, Веры… и ее раскосые глаза, плотно закрытые… им так и не довелось открыться и увидеть свет земного мира.

Я подняла голову и посмотрела в точно такие же глаза, но открытые и полные сочувствия и понимания.

И увидела перед собой свою вторую дочь — не взрослую и задумчивую, а крошечную, розовую и брыкающуюся, полную жизни, недовольную тем, что ей пришлось пройти через пытку рождения, тем, что ее выставили в мир, такой непохожий на уютную тишину материнской утробы… да, она была великолепна и безупречна.

И два эти чуда, что я носила под своим сердцем, рожденные моим телом, два чуда, которые я держала на своих руках, отделились от меня, и все равно навсегда остались моей частью. Я слишком хорошо знала, что ни смерть, ни время, ни расстояния не ослабят этой связи, не разорвут этих уз… потому что я изменилась благодаря им, раз и навсегда изменилась из-за этой таинственной связи.

— Да, я понимаю, — сказала я наконец. И тут же воскликнула: — Ох, но… Бри! — Ведь ее решение означало слишком многое…

Брианна наблюдала за мной, слегка нахмурив брови, и на ее лбу прорезались тревожные морщинки… и до меня с некоторым запозданием дошло, что она могла воспринять мои предупреждения как выражение моих собственных сожалений.

Ужаснувшись при мысли, что она могла подумать, будто я не желала ее появления на свет, что вообще не хотела ребенка, я уронила скальпель и через стол протянула руки к дочери.

— Бри, — пробормотала я, охваченная паникой. — Брианна! Я люблю тебя… Ты веришь, что я тебя действительно люблю?

Она молча кивнула и тоже потянулась ко мне. Я схватилась за нее, как за спасательный круг, как за ту пуповину, что когда-то соединяла нас.

Брианна закрыла глаза — и я только теперь заметила слезы, повисшие на кончиках ее густых прекрасных ресниц.

— Я всегда это знала, мама, — прошептала она. Ее пальцы сжали мою руку; я видела, как одновременно другая ее рука крепче прижалась к животу. — Я всегда это знала. С самого начала.

Глава 50
Все открывается

К концу ноября дни стали уже почти такими же холодными, как и ночи, и плотные дождевые облака висели над нами низко-низко. И, конечно же, такая погода едва ли могла улучшить настроение людей; все до единого чувствовали себя уже на пределе, и по вполне понятной и очевидной причине: от Роджера Уэйкфилда до сих пор не было никаких вестей.

Брианна молчала, выслушивая различные предположения от всех по очереди; сама же она уже почти не упоминала о Роджере. Она уже приняла решение; теперь ей ничего не оставалось, кроме ожидания, а Роджера вполне можно было предоставить его собственной судьбе… пусть занимается своими делами. И все же в те моменты, когда Брианна думала, что ее никто не видит, я замечала во взгляде дочери и страх, и гнев, и ожидание… и сомнение, повисшее в ее душе, как темные облака над вершинами гор.

Куда он подевался? И что могло с ним случиться? И что будет, когда — или если — он все же появится в Фрейзер Ридже?

Я решила немного отвлечься от одолевшей меня тревоги, занявшись наведением порядка в кладовой. До зимы оставалось совсем немного времени; бродить по лесу в поисках чего-нибудь полезного уже не было смысла, в саду и огороде все было убрано, запасы сделаны.

Полки кладовой просто ломились от мешков с орехами, на полу лежали груды тыкв, рядами стояли мешки с картошкой, кувшины с сушеными помидорами, грушами и абрикосами, горшки с сухими грибами, и еще на полках громоздились круги сыра и корзины с яблоками.. Гирлянды лука и чеснока свисали с потолка вперемешку с нанизанной на бечевки вяленой рыбой; а заодно тут имелись мешки с мукой и бобами, бочонки с соленой свининой и рыбой, а также глиняные кувшины с квашеной капустой.

Я копалась в своих сокровищах, словно белка, пересчитывающая запасенные на зиму орешки, и моя душа наслаждалась видом этого изобилия. Что бы ни случилось, нам по крайней мере не грозит смерть от голода.

Выбравшись наконец из кладовой с кругом сыра в одной руке и миской сушеных бобов в другой, я услышала, что кто-то топчется на крыльце.. Прежде чем я успела окликнуть пришедшего, дверь распахнулась, и внутрь просунулась голова Иэна, осторожно оглядевшего комнату.

— Брианны нет? — спросил он. Поскольку ее явно не было, он, не дожидаясь ответа, перешагнул порог, одновременно пытаясь хоть немного пригладить растрепанные волосы.

— Тетя, ты мне не дашь свое зеркало? — сказал Иэн. — И, может быть, расческу тоже?

— Да, конечно, — ответила я. Поставив извлеченные из кладовой припасы на стол, я достала из ящика буфета свое маленькое зеркальце и черепаховую расческу и протянула их Иэну, оглядев его долговязую и неуклюжую фигуру.

Иэн выглядел не в меру сияющим, его впалые щеки покрылись красными пятнами, как будто он не только побрился, но еще и выскоблил кожу песком ради особой ее гладкости. Его волосы, обычно представлявшие собой густую, непокорную и ужасно перепутанную каштановую гриву, в данный момент свисали по обе стороны его головы в относительном порядке и были смазаны чем-то вроде жира. А челка, явно подвергшаяся воздействию той же помады, вздымалась над лбом Иэна, делая его похожим на рассерженного дикобраза.

— Что это ты сделал со своими волосами, Иэн? — спросила я. Потянув носом, я поспешно отшатнулась, поскольку запах от племянника исходил вовсе не парфюмерный.

— Медвежий жир, — пояснил Иэн. — Только он немножко провонял, так что я его смешал с горсточкой душистого мыла, чтобы лучше пахло.

Он критически осмотрел себя в зеркало и поправил свою прическу, несколько раз проведя гребнем но бокам вздымавшегося вала, — но я что-то не заметила никаких изменений.

На Иэне был лучший сюртук, чистая рубашка и — неслыханная для обычного рабочего дня роскошь — чистый, накрахмаленный шейный платок, аккуратно повязанный вокруг его горла… впрочем, так туго, что Иэн вполне мог и задохнуться.

— Ты очень хорошо выглядишь, Иэн, — сказала я, изо всех сил стараясь не расхохотаться. — Э-э… ты собрался к кому-то в гости?

— Да, ну… — неловко заговорил он, — ну, я вроде как собираюсь немного поухаживать, так что я решил, что надо выглядеть как следует.

Поухаживать? Я растерянно уставилась на него. Ну да, безусловно, Иэн интересовался девушками… и кое-кто из девушек, живущих в ближайших окрестностях, не делали секрета из того, что им приятно его внимание, но… но ему едва исполнилось семнадцать. Конечно, мужчина вполне может жениться в таком возрасте, а у Иэна была и собственная земля, и доля в производстве виски, но… мне и в голову до сих пор не приходило, что у него возникла уже столь сильная привязанность.

— Понятно… — протянула я. — А… а я знакома с этой юной леди?

Иэн почесал подбородок, оставив на коже красные следы ногтей.

— Ну да. Это… это Брианна. — Иэн старался не встречаться со мной взглядом, но его щеки заметно порозовели.

— Что?! — недоверчиво произнесла я. Положив на стол краюху хлеба, которую до того держала в руках, я во все глаза уставилась на племянника. — Ты сказал — Брианна?

Иэн смотрел в пол, упрямо выставив вперед подбородок.

— Брианна, — повторил он. — Я хочу сделать ей официальное предложение, жениться на ней.

— Иэн, ты наверняка ничего подобного не собираешься делать.

— Собираюсь, — заявил он, упрямо вскидывая голову и глядя в окно. Потом переступил с ноги на ногу и продолжил: — Она ведь… у нее уже срок подходит, как ты думаешь?

До моего носа долетел резкий запах нервного пота, смешавшийся с запахами мыла и медвежьего сала, и я увидела, как руки Иэна сжались в кулаки — с такой силой, что покрытые густым загаром костяшки пальцев отчетливо побелели.

— Иэн, — осторожно заговорила я, охваченная разом и нежностью к племяннику, и злостью на него, — так ты это делаешь просто из-за малыша Брианны?

Иэн, сверкнул глазами, изумленно уставился на меня. Он кивнул и повел плечами, явно чувствуя себя не слишком уютно в парадном сюртуке.

— Ну, конечно, — ответил он, словно вообще .не понимая, как можно было задать такой вопрос.

— Так ты, значит, не влюблен в нее? — осторожно продолжила я; конечно, в ответе я не сомневалась, но лучше было выяснить все до конца.

— Ну… нет, — честно ответил племянник, снова заливаясь горестным румянцем. — Но я же все равно ни с кем не обручен, — поспешно добавил он, — так что все в порядке.

— Нет, ничего не в порядке, — твердо заявила я. — Иэн, это, конечно, весьма, весьма благородно с твоей стороны, вот только…

— Ох, да это не я, — перебил меня племянник. — Это дядя Джейми придумал.

— Он… что ?!

Громкий недоверчивый вскрик раздался за моей спиной, и, резко обернувшись, я увидела Брианну, стоявшую в дверном проеме и уставившуюся на Иэна. Она медленно перешагнула порог, упершись руками в бока. Так же медленно Иэн начал пятиться, пока не стукнулся задом о край стола.

— Кузина… — заговорил он, встряхнув головой так, что даже намазанный медвежьим жиром пучок над его лбом развалился. Иэн попытался смахнуть волосы с глаз, но они прилипли к бровям. — Я… э-э… я… — Он увидел, как изменилось выражение лица Брианны, и поспешно зажмурился. — Позволь-мне-выразить-мое-уважение-к-тебе-и-просить-твоей-руки-ради-жизни-в-счастливом-браке… — выпалил он на одном дыхании. Потом с шумом втянул воздух. — Я…

— Заткнись!

Иэн, раскрывший рот, чтобы продолжить заготовленный загодя текст, тут же снова закрыл его. А потом осторожно приоткрыл глаза, как будто предполагал увидеть прямо перед собой бомбу, готовую взорваться в любую секунду.

Брианна переводила взгляд с Иэна на меня и обратно. И даже в полутемной комнате я прекрасно видела, как сжались ее губы, как на щеках разгорается румянец. И кончик носа у нее порозовел, но было ли это от царившего снаружи холода или от гнева, я не могла бы сказать.

— Ты знала, что они задумали? — резко, требовательно спросила меня Брианна.

— Конечно, нет! — возмутилась я. — Бога ради, Бри… — Но прежде чем я успела договорить, Брианна резко развернулась на пятках и пулей вылетела за дверь. И я лишь успела заметить, как промелькнули ее шелестящие юбки, когда она повернула вверх по склону, к тропе, ведущей к конюшне.

Я поспешно сняла фартук и бросила его на стул.

— Пожалуй, пойду-ка я за ней.

— Я тоже пойду, — предложил племянник, и я не стала его останавливать. Мне вполне могло понадобиться подкрепление.

— Как ты думаешь, что она сделает? — спросил Иэн, дыша мне в спину, когда мы почти бегом поднимались по склону.

— Кто ее знает, — рассеянно ответила я. — Боюсь, мы это сейчас увидим собственными глазами. — Мне был слишком хорошо знаком тот взгляд — взгляд Фрейзеров, впадающих в ярость. И Брианна, и Джейми не так-то легко выходили из себя, но уж если такое случалось, они полностью теряли рассудок.

— И как же я рад, что она меня не стукнула! — с искренней благодарностью в голосе сказал Иэн. — Я уж думал, она мне вот-вот врежет! — Он, легко переставляя длинные ноги, без труда обогнал меня, хотя я спешила изо всех сил. Из-за открытой верхней половины двери конюшни до меня уже доносились повышенные голоса.

— Какою черта ты заставил бедного малыша Иэна сделать такое? Как ты вообще до этого додумался? — кричала Брианна, и ее голос от переполнявшего мою дочь негодования поднялся чуть ли не на целую октаву. — В жизни не слыхала о такой наглой, бесцеремонной самонадеянности…

— Бедный малыш Иэн? — изумленно повторил Иэн, приостановившись от неожиданности. — Что она хотела…

— А, так это я — самонадеянный и наглый? — перебил Брианну Джейми. В его голосе отчетливо слышались нетерпение и раздражение, но пока еще не гнев. Ну, может быть, я прибуду как раз вовремя, чтобы предотвратить полномасштабный скандал. Добравшись наконец до конюшни, я заглянула в дверь и увидела, что они стоят нос к носу, таращась друг на друга поверх огромной кучи подсохшего навоза.

— А что, я мог найти кого-то получше, да, ну-ка, ответь! — резко произнес Джейми. — Позволь сообщить тебе, девушка, я обдумал все кандидатуры на пятьдесят миль вокруг, прежде чем остановился на Иэне! Я не желаю, чтобы ты обвенчалась с каким-нибудь грубияном или пьяницей, или просто с нищим… или с кем-нибудь таким, кто тебе в дедушки годится! — Джейми запустил пальцы в волосы, что было точным признаком большого умственного возбуждения, однако сумел справиться с собой и отчасти успокоиться. Он даже заговорил чуть тише, стараясь быть рассудительным. — Ну, я ведь даже Томаса Макдональда тебе не предложил, хотя у него и земли достаточно, и характер хороший, и по возрасту он тебе подходит, — но он мелковатый парень, и я подумал, что тебе может не понравиться стоять рядом с ним перед священником. Уж поверь мне, Брианна, я все сделал для того, чтобы увидеть тебя наконец замужней.

Сама Бри явно не намеревалась прилагать к этому ни малейших усилий; ее волосы отчаянно растрепались, пока она неслась вверх по холму, и падали ей на лицо, как огненные языки пламени, окружающие лицо мстительного архангела.

— Ас чего это ты вдруг подумал, что я вообще хочу выходить замуж, за кого бы то ни было?

Джейми разинул рот.

— Что-что? — недоверчиво произнес он. — Хочешь? А при чем тут вообще твои желания?

— При всем! — топнула ногой Брианна.

— Ну, вот тут-то ты ошибаешься, девочка, — назидательно сказал Джейми, поворачиваясь, чтобы взять вилы. А потом кивком указал на живот дочери. — Тебе рожать скоро, а ребенку нужно имя. Так что теперь тебе выбирать не приходится, всё!

Он воткнул вилы в навозную кучу и начал нагружать стоявшую рядом тележку.

Вилы снова и снова вонзались в навоз с размеренностью, рожденной долгими годами физического труда. Ни одного лишнего движения.

— Ну вот, — после паузы продолжил Джейми, не глядя на Брианну, — Иэн — парень терпеливый, выдержанный, работать умеет. У него есть собственная земля, а со временем он и мою получит, так что…

— Я не собираюсь выходить замуж! — рявкнула Брианна, выпрямившись во весь свой великолепный рост и прижав к бокам крепко стиснутые кулаки; голос ее прозвучал так громко, что перепугал летучих мышей, дремавших в углах пещеры. Одна из них вылетела из тени и, хлопотливо взмахивая крыльями, вылетела наружу, в едва начавшие сгущаться сумерки, не обратив внимания на скандалистов.

— Ну, ладно, тогда выбирай сама, — коротко сказал Джейми. — И я надеюсь, ты сделаешь хороший выбор.

— Ты… да ты… ты просто не слушаешь! — процедила Брианна сквозь сжатые зубы. — Я уже сделала выбор. Я сказала, что не хочу… выходить замуж… вообще ни за кого! — Каждое слово Брианна подчеркивала, топая ногой по каменному полу.

Джейми с шумом воткнул вилы в навоз. Он выпрямился и обозрел Брианну с головы до ног, потирая подбородок костяшками пальцев.

— А, ладно. Сдается мне, я уже слышал очень похожее мнение, от твоей собственной матери… да, в ночь накануне нашего венчания. Я после никогда не спрашивал ее, жалеет ли она о том, что я заставил ее выйти за меня замуж, или нет. Но что-то мне кажется, не такая уж она и несчастная теперь. Может, выйдешь, обменяешься с ней словечком-другим?

— Это совершенно разные вещи! — огрызнулась Брианна.

— Нет, не разные, — возразил Джейми, все еще каким-то образом умудряясь сдерживаться. Солнце уже спустилось к горным вершинам, и его косые лучи заглянули в пещеру, облив золотом стойла и животных, а заодно осветив Джейми; сразу стало видно, что он уже основательно покраснел. Но пока еще пытался рассуждать трезво и логично.

— Твоя мать обвенчалась со мной, чтобы спасти свою жизнь… и мою. Это был храбрый поступок с ее стороны, и очень благородный. И я ей благодарен за это, и даже не потому, что в тот момент это был вопрос жизни и смерти, но главное — из-за ребенка… Ты, похоже, просто не понимаешь, каково это — жить с клеймом шлюхи… или в качестве ублюдка, не знающего своего отца!

Видя, что выражение лица Брианны слегка изменилось при этих его словах, Джейми решил закрепить свои преимущества, протянул к Брианне руку и продолжил уже более мягко:

— Ну же, девочка! Разве ты не готова сделать это ради своего малыша?

И тут же Брианна снова сжала губы и отступила назад.

— Нет, — заявила она таким голосом, словно ее душили. — Нет, не готова.

Джейми уронил руку. Я хорошо видела их обоих, несмотря на то, что солнечный свет быстро угасал, и мне не стоило труда рассмотреть опасные признаки… глаза Джейми сузились, плечи напряглись… он был готов броситься в драку.

— Значит, вот как тебя воспитывал Фрэнк Рэндолл, девушка… он тебя учил не обращать внимания на то, правильно ты поступаешь или нет?

Брианна содрогнулась с головы до ног, словно загнанная лошадь.

— Мой отец всегда делал то, что шло мне на пользу! И он бы никогда не попытался заставить меня совершить что-нибудь в этом роде! — прошипела она. — Никогда! Он заботился обо мне!

И тут наконец Джейми сорвался, его терпение лопнуло.

— А я, выходит, не забочусь? — прорычал он. — Значит, это не я стараюсь все устроить как можно лучше, ради тебя же самой? Несмотря на то, что ты…

— Джейми… — Я поспешно подошла ближе к ним, посмотрела на Джейми — и увидела, что его глаза почернели от гнева, повернулась к Брианне. — Бри… я знаю, он не хотел… ты должна понять…

— …ведешь себя глупо, бездумно, эгоистично!

— Да ты просто самовлюбленный бесчувственный ублюдок!

— Ублюдок! Ха! И ты называешь ублюдком меня? И это при том, что твое пузо распухает, как тыква, от того, что в нем сидит ребенок, которого ты хочешь оставить проклятым на всю жизнь, чтобы на него показывали пальцами и говорили бы ему гадости!

— Никто не посмеет тыкать пальцем в моего ребенка, я любому за него глотку перегрызу!

— Ты безмозглая маленькая ведьма! Ты что, вообще не понимаешь, в каком мире живешь? О тебе начнут сплетничать, никто с тобой не захочет знаться! Люди будут в лицо называть тебя шлюхой!

— Да и пусть называют!

— Ох, вот как? Пусть называют? А я, по-твоему, буду стоять молча и слушать, так, что ли?

— Это не твое дело — защищать меня!

Джейми разъярился уже до такой степени, что его лицо из красного стало белым, как только что отбеленный муслин.

— Не мое дело — защищать тебя? Черт побери, женщина, да кто же еще станет это делать?

Иэн осторожно потянул меня за рукав, требуя отойти назад.

— Тетя, — забормотал он мне в ухо, — я лично знаю только два способа остановить их. Или выплеснуть на них обоих бадейку холодной воды, или же давай просто уйдем отсюда и пусть сами разбираются. Я уже видел, как дядя Джейми и моя ма вот так скандалили… Поверь, тебе лучше держаться подальше от двоих Фрейзеров, если они хорошенько разозлились. Мой па говорил, что он раз или два попробовал их угомонить, а в результате схлопотал хорошенький шрам.

Я еще раз посмотрела на обоих, оценивая ситуацию, — и сдалась. Иэн был прав; они стояли нос к носу, их рыжие волосы сверкали, раскосые глаза щурились, как у пары диких котов, с шипением и рыком кружащих друг возле друга, готовых вцепиться в шкуру соперника.. Я могла даже поджечь солому прямо у них под ногами — они бы и не заметили этого.

Снаружи все казалось на диво мирным и тихим. В осиновой роще жаловался на что-то козодой, ветер, дувший с востока, доносил до нас негромкий гул далекого водопада… К тому времени, как мы с племянником спустились во двор нашего дома, мы уже вообще не слышали криков разъяренных Фрейзеров.

— Да не беспокойся ты, тетя, — постарался утешить меня Иэн. — Проголодаются же они в конце концов!

Как бы дела ни повернулись, совершенно ни к чему было морить всех голодом; поэтому я принялась готовить ужин. Однако уже через несколько минут Джейми с топотом спустился вниз по склону и, не говоря ни слова, вывел из загона своего коня, вскочил на него, не оседлав, и галопом умчался по направлению к хижине Фергюса.

Пока я смотрела ему вслед, из конюшни наверху появилась Брианна, исходящая паром, как паровозная труба, и зашагала к дому.

— Что значит «nighean na galladh»?[31] — требовательно спросила она, увидев, что я стою в дверях.

— Не знаю, — ответила я. Вообще-то я знала, но подумала, что благоразумнее будет этого не объяснять. — Уверена, он этого не имел в виду, — добавила я. — Э-э… что бы там это ни значило.

— Ха! — рыкнула Брианна и, гневно фыркнув, проследовала в дом, чтобы через мгновение снова выйти с корзинкой для яиц, висящей на руке. Ничего больше не добавив, она исчезла в кустах с таким шумом, словно это несся ураган.

Я несколько раз глубоко вздохнула и вернулась к кухонным делам, от всей души проклиная Роджера Уэйкфилда.

Физическая нагрузка, похоже, помогла хотя бы отчасти рассеять отрицательную энергию нашего народонаселения. Брианна провела в кустах около часа и вернулась с шестнадцатью яйцами и несколько более спокойным выражением лица. В ее волосах торчало множество мелких веточек и сухих листьев, а судя по виду ее ботинок, моя дочь весь этот час в основном занималась тем, что пинала деревья.

Я не знаю, какое занятие нашел для себя Джейми, однако он вернулся как раз к ужину — насквозь пропотевший и встрепанный, но внешне спокойный. Оба они демонстративно не замечали друг друга, что было довольно трудно для персон таких размеров в помещении размером в двенадцать квадратных футов.

Я посмотрела на Иэна; он тут же скосил глаза и поспешил помочь мне водрузить на стол большой котелок.

Разговор во время ужина ограничивался просьбами передать соль, а после еды Брианна перемыла тарелки и уселась за свою прялку, нажимая на педаль с совершенно ненужной силой.

Джейми окатил ее взглядом, потом кивнул мне и вышел за дверь. Когда я мгновением позже последовала за ним, он ждал меня на дорожке, ведущей к уборной.

— Что мне делать? — спросил он без лишних церемоний.

— Извиниться, — твердо ответила, я.

— Извиниться? — Мне показалось, что у него от изумления даже волосы зашевелились, хотя, пожалуй, в этом был виноват ветер. — С какой стати? Я ничего плохого не сделал!

— Ну, а разве это имеет значение? — пылко возразила я. — Ты спросил меня, что делать, и я тебе ответила.

Джейми глубоко вздохнул через нос, задержал дыхание на несколько мгновений — а потом вдруг повернулся и широкими шагами вернулся в дом, причем его плечи вздернулись чуть ли не к самым ушам, как будто он отправлялся на крестную муку. Я помчалась следом.

— Прошу меня извинить, — сообщил Джейми, останавливаясь перед Брианной.

Она, удивленная, выронила моток пряжи, но успела его подхватить.

— Ох… — выдохнула Брианна и покраснела. И тут же сняла ногу с педали, и колесо прялки, скрипнув, замедлило ход.

— Я был не прав, — продолжил Джейми, бросив на меня быстрый косой взгляд. Я ободряюще кивнула, и он откашлялся. — Мне не следовало…

— Все в порядке, — быстро сказала Брианна, ища его взгляд. — Ты не… я хочу сказать, ты ведь просто пытался мне помочь. — Она опустила голову и посмотрела на нить в своих пальцах. — Я тоже виновата… мне незачем было так на тебя набрасываться.

Джейми на мгновение зажмурился и вздохнул, потом открыл глаза и посмотрел на меня, приподняв одну бровь. Я осторожно улыбнулась и вернулась к своему занятию — мне нужно было растолочь в ступке семена фенхеля.

Джейми придвинул табуретку и сел рядом с Брианной, а она повернулась к нему, одновременно останавливая рукой колесо прялки.

— Я знаю, что ты желал только хорошего, — сказала она. — И ты, и Иэн. Но разве ты не понимаешь, па? Я должна дождаться Роджера.

— Но если с твоим мужчиной что-то случилось… ну, он ведь мог попасть в какую-нибудь беду…

— Он не умер. Я это знаю. — Брианна говорила с той страстной уверенностью, с какой говорят люди, желающие подчинить реальность своей воле. — Он придет. И как он себя почувствует, если обнаружит, что я уже замужем за Иэном?

Иэн поднял голову, услышав свое имя. Он сидел на полу возле очага, а на его коленях лежала здоровенная голова Ролло, чьи желтые волчьи глаза превратились в едва заметные щелочки от удовольствия, — Иэн методично расчесывал его густую шерсть, выбирая из нее репьи и клещей.

Джейми с бесконечно разочарованным видом запустил пальцы в волосы.

— Да ведь я уже везде разузнавал о нем, сразу начал, как только ты мне о нем рассказала, девочка! Я даже послал Иэна в Кросскрик, чтобы он передал записку в Речную Излучину, и чтобы капитан Фриман поспрашивал о твоем Роджере у всех, кто живет вдоль реки. И Дункан кругом разослал весть, по всей долине Кейпфир, на север, до Эдентона и Нью-Берна, и на всех пакетботах о нем знают, от Вирджинии до Чарльстона! И — ничего! — Джейми снова посмотрел на меня, взглядом моля о понимании. — Ну что еще я мог сделать? Этого человека никто нигде не видел! Если бы я думал, что есть хотя бы малейший шанс… — Джейми умолк, прикусив язык.

Брианна опустила взгляд на пряжу, которую тискали ее пальцы, и вдруг быстрым коротким жестом оборвала нить, тянувшуюся к колесу. Оставив свободный конец болтаться в воздухе, она встала, ушла в другой конец комнаты и села у стола, спиной к нам.

— Мне очень жаль, девочка, — сказал Джейми совсем тихо. Он шагнул к дочери и положил руку на ее плечо — осторожно, будто она могла его укусить.

Брианна на мгновение напряглась, но не оттолкнула его. Через мгновение она коснулась его руки, сжала ее слегка и отвела в сторону.

— Да, я понимаю, — пробормотала она. — Спасибо тебе, па — Она уставилась на огонь в очаге, ее лицо и тело были совершенно неподвижны, и тем не менее выражали бесконечное отчаяние. Я тоже подошла к ней и обняла за плечи, легонько массируя их, — но это было то же самое, что пытаться оживить восковую фигуру, — она не сопротивлялась, но как бы и не ощущала моих прикосновений.

Джейми несколько мгновений изучающе смотрел на дочь, нахмурился и перевел взгляд на меня. Потом, явно на что-то решившись, он подошел к полке, взял свою чернильницу, изготовленную из маленькой тыквы, стаканчик с перьями — и со стуком поставил их на стол.

— У меня есть одна мысль, — твердо произнес он. — Давайте-ка сочиним объявление, и я отправлю его в Велмингтон, Джиллету. Он его напечатает, а потом Иэн и ребята Линдсея развезут и разошлют копии вверх и вниз по побережью, от Чарльстона до Джеймстауна. Может, никто и не знает Уэйкфилда, в смысле по имени, но, возможно, кто-то узнает его по описанию внешности.

Он высыпал в тыквенную чернильницу чернильный порошок, который делал из железа и дубовых орешков, и налил туда же немного воды из кувшина; потом черенком старого пера размешал чернила. Улыбнувшись Брианне, он достал из ящика буфета чистый лист бумаги.

— Ну-ка, девушка, как выглядит этот твой мужчина?

Поскольку это означало начало каких-то конкретных действий, Брианна сразу оживилась. Она уселась поудобнее, выпрямилась — и всплеск энергии, промчавшейся по ее позвоночнику, сразу ощутили мои пальцы.

— Он высокий, — начала Брианна — Почти такого же роста, как ты, па. Люди должны его заметить; на тебя же всегда все смотрят. У него черные волосы, а глаза зеленые… ярко-зеленые; это прежде всего все замечают, когда его видят, правда, мама?

Иэн почему-то слегка дернулся и перестал чесать Ролло.

— Да, — согласилась я, усаживаясь на скамью рядом с Брианной. — Но ты можешь сделать нечто получше, чем словесное описание. — И я пояснила, обращаясь к Джейми: — Брианна очень хорошо рисует. — Ну, дочка, можешь по памяти нарисовать портрет Роджера, а?

— Да! — Она тут же в пылом схватила перо. — Да, уверена, смогу… я его не раз рисовала.

Джейми подвинул к ней чернильницу и бумагу, и вертикальная морщинка между его бровями почему-то стала глубже.

— А в типографии смогут сделать копию с рисунка чернилами? — спросила я, видя, как он хмурится.

— О… думаю, смогут. Это не так уж трудно — вырезать деревянную форму, если линии рисунка будут достаточно четкими. — Но говорил он с каким-то отсутствующим видом, не отрывая глаз от руки Брианны.

Иэн спихнул голову Ролло со своих колен, тоже подошел к столу и стал смотреть через плечо Брианны с непонятным волнением.

А Брианна, ничего не замечая, закусила нижнюю губу и быстро, уверенно рисовала. Высокий лоб, густая прядь черных волос, упавшая на него… лохматая черная бровь… Брианна рисовала Роджера в профиль: крупный нос, немного похожий на клюв, чувственный, красиво очерченный рот и высокие скулы… Глубоко сидящие глаза, опушенные густыми длинными ресницами, с тонкими веселыми морщинками в уголках, — сильное, привлекательное лицо. Потом Брианна добавила аккуратное ухо, потом перенесла свое внимание на безупречную линию черепа, уверенными линиями заканчивая рисунок; еще несколько взмахов пера — и на листе появилась последняя деталь: связанные на затылке в короткий хвост волосы. Иэн издал голом странный булькающий звук.

— Иэн, что с тобой? — Я посмотрела на племянника, но он смотрел не на рисунок — он таращился через стол на Джейми. И выражение его лица было таким, что мне он показался похожим на поросенка, насаженного на вертел.

Я обернулась — и увидела точно такое же выражение на лице Джейми.

— Какого черта, что происходит? — сердито спросила я.

— Ох… ничего. — Горло Джейми конвульсивно дернулось, когда он сглотнул застрявший там ком. А уголок рта искривился и тоже задергался, как будто Джейми пытался справиться с собой и не дать выплеснуться наружу чему-то ужасному…

— Да что ты врешь, черт побери! — Встревожившись, я потянулась через стол, схватила его за руку и нащупала пульс. — Джейми, отвечай! Тебе что, плохо? Сердце прихватило? Где болит?

— Я заболел, — Иэн наклонился над столом с таким видом, будто готов был в любую секунду свалиться без сознания. — Господи… ты что, кузина, хочешь сказать… только ты честно говори… вот это, — он неуверенно ткнул в рисунок, — это и есть Роджер Уэйкфилд?

— Да, — ответила Брианна, изумленно глядя на Иэна. — Иэн, что с тобой? Ты что, съел что-то несвежее?

Племянник не ответил, а просто тяжело свалился на скамью рядом с Брианной, уронил голову на руки и громко застонал.

Джейми осторожно высвободил руку из моих пальцев. Даже в слабом свете догоравшего очага я прекрасно видела, как он побледнел и напрягся. Он машинально стиснул чернильницу, словно ища в ней поддержки.

— Мистер Уэйкфилд, — осторожно заговорил Джейми, глядя на Брианну, — этот мистер… а у него случайно нет ли… ну, еще какого-то имени, другого?

— Да, — ответили в один голос мы с Брианной. Но я тут же замолчала и предоставила дочери объясняться с отцом, а сама встала и поспешила в кладовую, чтобы принести оттуда бутылку бренди. Я не знала, что последует за странным вступлением, но меня охватило ужасное предчувствие.

— …был усыновлен. А его настоящая фамилия, по отцу, — Маккензи, — говорила Брианна, когда я вернулась в комнату с бутылкой в руке.

Она переводила взгляд с отца на двоюродного брата и хмурилась. — Но в чем дело? Вы ведь ничего не слышали о Роджере Маккензи, правда?

Джейми и Иэн обменялись испуганным взглядом. Иэн откашлялся. Джейми тоже.

— Ну? — резко спросила Брианна, наклоняясь вперед и встревоженно глядя то на одного, то на другого. — Говорите же! Вы его видели? Где?

Я заметила, как Джейми стиснул зубы, стараясь найти подходящие слова. Потом он очень осторожно заговорил:

— А… ну да, мы его видели. На горе.

— Что… где? На этой горе? — Брианна поднялась на ноги, отшвырнув скамью. Тревога и возбуждение полыхали в ее глазах, словно пламя лесного пожара. — Где он? Что с ним случилось?

— Ну, — пробормотал Иэн и вскинул ладони, словно пытаясь защититься. — Ну, в конце концов, он сказал, что лишил тебя девственности…

— Он… что? — Глаза Брианны распахнулись во всю ширь.

— Ну, твой па спросил его, чтобы уж наверняка не ошибиться, и он признался, что он…

— Ты… что ты сделал? — Брианна повернулась к Джейми, сжав кулаки.

— А, ладно… Ну, это… это была ошибка, — ответил Джейми. Он выглядел совершенно растерянным и несчастным.

— Да уж не сомневаюсь, что это была ошибка! Какого черта, отвечай же… что ты сделал? — Брианна тоже побледнела как бумага, в ее глазах сверкали голубые искры, горячие, как огонь.

Джейми глубоко вздохнул. Потом посмотрел прямо в глаза Брианне и выпятил подбородок.

— Это все та малышка, — сказал он. — Лиззи. Она мне сказала, что ты ожидаешь маленького, и что того человека, который это с тобой сделал, зовут Маккензи, и что он ужасный негодяй.

Рот Брианны открылся, потом захлопнулся, но она не произнесла ни слова. Джейми произнес уже более твердым голосом:

— Но ты ведь и сама сказала мне, что тебя взяли силой, разве не так? — Брианна кивнула, как марионетка, которую дернули за веревочку. — Ну вот. Иэн с девочкой как раз были на мельнице, когда этот Маккензи туда явился и спрашивал о тебе. Они тут же сели на коня и примчались, чтобы предупредить меня, и мы с Иэном встретили его на поляне как раз над зеленым источником.

У Брианны от ужаса пропал голос, и она с трудом, едва слышно прошептала:

— Что вы с ним сделали? Что?!

— Это была честная драка! — поспешно заявил Иэн, желая хоть как-то оправдаться. — Я хотел его просто подстрелить, но дядя Джейми сказал — нет, он намерен сам расправиться с этим… этим человеком.

— Ты его избил? — выдохнула Брианна.

— Ну… ну да, — ответил Джейми, на этот раз уязвленным тоном. — Господь милостивый, женщина, а чего ты еще от меня ожидала? Как я должен был обойтись с человеком, который обошелся с тобой подобным образом? Да ведь ты сама, помнится, горела жаждой его убить, а?

— Ну, а кроме того, он ведь тоже здорово врезал даже Джейми, — вставил Иэн, приходя на помощь. — Это была честная драка. Я же сказал.

— Помолчи, Иэн, не вмешивайся, — сказала я, наливая в кружку виски на два пальца и придвигая его к Джейми.

— Но он… он не… — Брианна сыпала искрами, как готовая вот-вот взорваться шутиха. И наконец рванула во всю мощь, грохнула кулаком по столу и заорала:

— ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛ?!

Джейми моргнул, Иэн нервно отшатнулся. И затравленно посмотрели друг на друга.

Я положила руку на плечо Джейми и крепко его сжала. И задала вопрос, который необходимо было задать, однако не смогла при этом скрыть дрожь в своем голосе:

— Джейми… ты что, убил его?

Он посмотрел на меня, и напряжение в его глазах стало немного меньше, лицо чуть-чуть расслабилось.

— Ох… нет, — ответил он. — Я его отдал ирокезам…

— Ох, кузина, но ведь все могло быть куда хуже, — Иэн терпеливо погладил Брианну по спине. — В конце-то концов, не убили же мы его!

Брианна коротко всхлипнула и нагнулась, прижавшись лбом к коленям. Лицо у нее было белым и влажным, как внутренняя сторона скорлупы омара, волосы перепутались. Она не упала в обморок, но выглядела так, словно это еще впереди.

— Да мы и не собирались этого делать, — продолжил Иэн, нервно глядя на Брианну. — Я было прижал пистолет к его голове, за ухом, потому что подумал, что дядя Джейми прав, и надо бы действительно вышибить из него мозги, но потом он..

Брианна снова всхлипнула, дернулась, и я поспешно поставила на стол перед ней горшок — и как раз вовремя, потому что ее тут же вырвало.

— Иэн, мне что-то кажется, ей совершенно ни к чему выслушивать все это прямо сейчас, — сердито сказала я, щурясь на племянника.

— Ничего, я в порядке. — Брианна заставила себя выпрямиться, хотя ей и пришлось для этого ухватиться за край столешницы. — Я должна все узнать, и я узнаю. — Она медленно повернула голову — как будто у нее свело шею, — и посмотрела на Джейми. — Почему? — спросила она. — Почему?

Джейми был так же бледен, как Брианна, и выглядел таким же больным. Он отошел от стола и остановился у очага, как будто стараясь очутиться как можно дальше от рисунка, лежавшего на столе, от этого чертова портрета Роджера Маккензи Уэйкфилда.

И еще казалось, что он готов был на что угодно, лишь бы не отвечать на вопрос дочери, но он ответил, глядя прямо ей в лицо.

— Я хотел его убить. Я остановил Иэна, потому что смерть от пули казалась мне слишком легкой… слишком быстрой и милосердной для того, кто совершил такое. — Джейми глубоко вздохнул, и я увидела, как его пальцы, все еще сжимавшие чернильницу, напряглись так, что суставы побелели. — Я решил сначала подумать, что тут будет лучше всего, что я должен сделать. Я оставил с ним Иэна, а сам ушел в лес. — Джейми нервно сглотнул; мускулы его горла судорожно дернулись, но он не отвел глаз от дочери. — Я немного прошелся между деревьями, потом сел, чтобы утихомирить сердце. Я подумал, что, наверное, было бы лучше, если бы он очнулся и понял, что с ним делают, но я решил, что не выдержу, если он снова заговорит… он и без того уже сказал слишком много. Но потом… потом его слова стали снова и снова звучать у меня в ушах…

— Что? Что он сказал? — Брианна едва шевелила белыми губами.

Джейми тоже.

— Он сказал… сказал, что ты сама хотела лечь с ним в постель. Что ты… — Он замолчал с силой закусил губы.

— Он утверждал, что ты хотела его… что ты сама попросила его лишить тебя девственности, — негромко и относительно хладнокровно произнес Иэн, не сводя глаз с Брианны.

Она судорожно вздохнула — с таким звуком, как будто кто-то разорвал лист толстой бумаги.

— Это правда.

Я невольно глянула на Джейми. Его глаза были закрыты, зубы сжимали нижнюю губу.

Иэн громко фыркнул — и Брианна со скоростью молнии размахнулась и влепила ему пощечину.

Он отшатнулся, потерял равновесие и чуть не свалился на скамью. Но успел схватиться за край стола и удержался на ногах.

— Да как ты могла?! — закричал он, и его лицо исказилось от внезапно нахлынувшего гнева. — Как ты могла такое сделать? Я-то говорил дяде Джейми, что ты никогда в жизни не стала бы распутничать, а ты? Это, выходит, правда?

Брианна вскочила одним стремительным движением, как ягуар, и ее щеки в одну секунду из белых стали красными.

— Ах ты, чертов самодовольный болван! Да кто дал тебе право называть меня распутницей?

— Право? — Иэн на мгновение запнулся, как будто не находя слов. — Я… ты… он…

Прежде чем я успела вмешаться, Брианна сжала пальцы в кулак и изо всех сил врезала Иэну под ложечку. Он, с невероятно удивленным видом, тяжело опустился на пол, разинув рот, как ищущий сосок поросенок.

Я бросилась вперед, но Джейми оказался проворнее меня. В одно мгновение он очутился рядом с Брианной и схватил ее за руку. Она рванулась в сторону, намереваясь и его тоже ударить, как мне показалось, но вдруг застыла. Ее губы беззвучно шевельнулись, словно желая что-то сказать, и слезы ярости и растерянности потекли по щекам.

— Спокойно, — сказал Джейми, и его голос прозвучал бесконечно холодно. Я видела, как его пальцы впились в руки дочери, и слабо вскрикнула, протестуя. Он не обратил на меня ни малейшего внимания, полностью сосредоточившись на Брианне.

— Я не хочу в это верить, — ледяным тоном произнес он. — Я твердил себе, что тот человек говорил все это лишь затем, чтобы спасти свою жизнь, что все это ложь. Но если это правда… — Похоже, Джейми наконец заметил, что причиняет Брианне боль. И отпустил ее. — Я не мог лишить этого человека жизни, не будучи полностью уверен, — сказал Джейми и замолчал, всматриваясь в лицо дочери.

Чего он там искал? Сожалений? Или раскаяния? Я не могла угадать. Но так или иначе, он увидел только горящую в ее взгляде ярость. Лицо Брианны было сейчас как отражение его собственного лица, ее голубые глаза так же пылали, как глаза Джейми.

Джейми отвернулся.

— Я сожалел об этом, — тихо сказал он, очень тихо. — Когда я вернулся той ночью, и увидел тебя — я пожалел, что не убил его. Я ведь держал его в своих руках… и мое сердце сгорало от стыда из-за того, что я посмел усомниться в добродетельности собственной дочери… — Джейми опустил голову, и я увидела белый след от зубов под его нижней губой. — А теперь мое сердце совсем разбито. И не только потому, что ты оказалась нечиста, но и потому, что ты могла солгать мне.

— Солгать тебе? — едва слышно произнесла Брианна. — Солгать тебе?

— Да, ты мне лгала! — Джейми с неожиданной злобой снова повернулся к Брианне. — Ты легла в постель с мужчиной, поддавшись похоти, а когда обнаружила, что беременна, начала кричать, что он тебя изнасиловал! Да ты хоть понимаешь, что я чуть не взял на душу грех бессмысленного убийства, и что ты — причина тому?

Брианна слишком взбесилась, чтобы говорить; я видела, что ее горло просто распухло от невысказанных слов, и знала, что должна немедленно что-то предпринять, сию минуту, пока они не наговорили друг другу еще много чего.

Но я не в состоянии была произнести хоть что-то. Я нервно ощупала карман юбки, ища свое обручальное кольцо. Наконец я нашла его, достала — и бросила на стол. Оно зазвенело, ударившись о дерево; закружилось, задрожало — и остановилось… маленький золотой кружок, отливающий красным в свете очага.

«От Ф. — К., с любовью. Навеки».

Джейми посмотрел на него — и от его лица отхлынула кровь. Брианна громко всхлипнула.

— Это же твое кольцо, тетя, — сказал Иэн. В его голосе звучало глубочайшее изумление, и он наклонился к столу, чтобы рассмотреть кольцо поближе, как будто не мог поверить собственным глазам. — Твое золотое кольцо! То самое, которое Боннет отобрал у тебя на реке!

— Да, — кивнула я. Ноги у меня ослабели. Я села к столу и накрыла ладонью предательское колечко, словно хотела забрать его назад, сделать вид, что его тут и не было никогда.

Джейми взял меня за запястье и поднял мою руку. С таким видом, словно он имел дело с ядовитым скорпионом, он взял кольцо, осторожно, двумя пальцами.

— Откуда оно у тебя? — спросил он почти равнодушным тоном. А потом посмотрел на меня, и от его взгляда меня пронзило ужасом.

— Я его принесла. — Слезы у Брианны высохли, испарившись от накалившего ее гнева. Она встала рядом со мной и обняла меня за плечи. — Не смей так на нее смотреть, не смей!

Джейми перевел взгляд на дочь, но она даже не моргнула, только крепче прижалась ко мне, а ее пальцы просто-таки впились в мои плечи.

— Откуда оно у тебя? — повторил он свой вопрос, и его голос упал почти до шепота. — Где ты его взяла?

— У него взяла. У Стефана Боннета. — Брианна дрожала, но не от страха, а от гнева. — Когда… когда он… изнасиловал меня.

В лице Джейми что-то внезапно изменилось, так, как будто его обожгло изнутри огнем. Я невольно вскрикнула и потянулась к нему, но он резко отвернулся и замер посреди комнаты спиной к нам.

Я почувствовала, как Брианна напряженно выпрямилась, слышала, как Иэн довольно глупо повторил: «Боннет?»… слышала тиканье часов на буфете, ощущала, как от дверей слегка тянет холодом… Но я почти ничего не осознавала, а просто смотрела и смотрела на Джейми…

Наконец я отодвинула скамью и с трудом поднялась на ноги. Джейми стоял так, будто прирос к полу, и прижимал сжатые кулаки к животу, как человек, получивший пулю в кишки и пытающийся удержать их, не дать им вывалиться на землю.

Мне бы следовало что-то сделать, что-то сказать. Мне бы следовало помочь им обоим, позаботиться о них. Но я ничего не могла. Я не могла помочь одному, не предав другого… да ведь я уже предала их обоих. Стараясь сохранить покой Джейми, я принесла в жертву его честь, а в результате все это пало на Роджера и разрушило счастье Брианны.

И теперь не в моих силах было хоть что-то изменить. Мне оставалось только смотреть на них, чувствуя, как мое сердце разрывается на маленькие кусочки.

Брианна наконец отошла от меня и бесшумно прошлась вокруг стола, вокруг комнаты, вокруг Джейми… а потом остановилась напротив отца, заглянула ему в глаза. Ее лицо было белым, как мрамор, кожа натянулась… как будто она вдруг превратилась в изваяние какой-нибудь святой мученицы.

— Черт бы тебя побрал, — сказала Брианна едва слышно. — Черт бы тебя побрал, ублюдок. Лучше бы мне вообще никогда тебя не видеть!

ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ
ПО СЛЕДУ

Глава 51
Предательство

Октябрь 1769 г.

Роджер открыл глаза — и его вырвало. Или, точнее, вывернуло наизнанку. Но это не имело значения; жгучая боль в носу, наполненном горькой желчью, и судороги рвоты, запачкавшей его волосы, не шли ни в какое сравнение с оглушающей болью в голове и в паху.

Его вдруг резко качнуло, как при повороте, и от этого движения в его мозгу взорвался калейдоскоп цветных искр. Влажный запах парусины проник в его ноздри. Потом где-то поблизости послышался голос, и Роджера охватила самая настоящая паника.

«Глориана»! Они поймали его! Он рефлекторно дернулся, и его виски тут же пронзило обжигающей болью… но долей секунды раньше он успел ощутить что-то на своих запястьях… Связан, он был связан, он был в трюме…

И вновь по его телу прокатилась черная волна паники. Боннет. Поймал его, догадавшись, кто украл его камни. И теперь хочет убить.

Роджер снова дернулся, стараясь высвободить запястья, стиснув зубы от боли. Палуба опустилась под ним со странным фырканьем, и он тяжело рухнул вниз вместе с ней.

Его живот опять свело судорогой рвоты, но желудок был пуст. Роджер рыгал и тужился, и его ребра при каждом позыве трещали, прижимаясь к каким-то вещам, обмотанным парусиной, — он лежал поперек этих узлов. Но это были не паруса, это был не трюм. Это была не «Глориана», и вообще не корабль. Это была какая-то лошадь. Он лежал животом на какой-то долбаной лошади, связанный по рукам и ногам!

Лошадь сделала еще несколько резких скачков, потом остановилась. Вокруг Роджера что-то забормотали незнакомые голоса, чьи-то руки ухватили его, бесцеремонно стащили с лошадиной спины и поставили на ноги. Но он тут же упал, не в силах ни удержаться на ногах, ни как-то остановить свое падение.

Наполовину оглушенный, он лежал на земле, сосредоточившись на дыхании. Теперь, когда его не трясло на мешках, ему стало немного легче. Никто его не трогал, и постепенно Роджер начал осознавать, где он находится.

Но от осознания легче ему не стало. Он лежал на влажных листьях, прижавшись к ним щекой, ощущая сладковатый запах гнили. Роджер осторожно приоткрыл один глаз. И увидел над собой небо, невообразимо глубокого цвета, между синим и пурпурным. Потом он услышал шелест деревьев, звон бегущей где-то неподалеку воды.

Все вокруг него как будто медленно вращалось, краски были настолько яркими, что причиняли боль. Роджер снова закрыл глаза и прижал ладони связанных рук к земле.

Господи боже мой, да где же это я?

Голоса невидимых людей звучали спокойно, безразлично, слова терялись в топоте и ржании лошадей… Роджер прислушался, но ничего не понял. От напряжения в висках снова запульсировала обжигающая боль… его здорово ударили, но когда? И не случилось ли так, что от удара лопнул какой-то сосуд в мозгу, и он перестал понимать человеческую речь? Роджер снова открыл глаза и — с предельной осторожностью — перевернулся на спину.

Прямо на него смотрело смуглое лицо с резкими чертами… ни интереса, ни сочувствия оно не выражало; потом обладатель лица повернулся к лошади.

Индейцы. Роджер был настолько потрясен, что на мгновение забыл о своей боли и стремительно сел. И тут же задохнулся и прижал лицо к коленям, зажмурившись, стараясь удержать новый приступ рвоты… кровь бешено колотилась в его раскалывающейся на части голове.

Где он находится? Он укусил себя за колено, яростно зажав зубами ткань, стараясь вспомнить… Перед его мысленным взглядом заплясали обрывочные образы, насмешливые кусочки, упорно не желавшие складываться в цельную картину.

Скрип досок и вонь трюмной воды. Ослепительное солнце, бьющее сквозь оконные стекла. Лицо Боннета, и дыхание китов в тумане, и маленький мальчик, которого звали… которого звали…

Руки, хлопающие в ладони, резкий привкус душистого хмеля… В счастье и радости, в болезни и в здравии…

Бри. Брианна Холодный пот заструился по щекам Роджера, зубы заныли от того, что он стиснул их что было сил. Образы прыгали перед ним, как блохи. Ее лицо, ее лицо, он не должен упускать его из вида…

Недоброе лицо, да, недоброе. Прямой нос и холодные голубые глаза, нет, не холодные…

Рука, схватившая Роджера за плечо, вырвала его из мучительных воспоминаний, вернув к сиюминутной действительности. Это был индеец, с ножом в руке. Онемев от царившей в его уме неразберихи, Роджер молча смотрел на краснокожего.

Индеец, мужчина средних лет, с костью, воткнутой в торчащие дыбом волосы, и с деловым выражением лица, схватился за собственные волосы Роджера и повернул его голову туда-сюда. Сумятица мыслей мгновенно растаяла, когда Роджера вдруг посетила мысль, что с него, похоже, собираются снять скальп.

Он дернулся назад и резко выбросил ногу, угодив индейцу в колено. Тот негромко вскрикнул от удивления и отпустил пленника, и Роджер откатился в сторону, изо всех сил пытаясь подняться на ноги… ему это удалось, и он побежал.

Он бежал, как пьяный паук, ноги его расползались в разные стороны, но он тупо двигался к деревьям, ища убежища в их тени… Потом за его спиной раздались крики, потом чьи-то быстрые шаги прошуршали по сухой листве. А потом кто-то выдернул из-под Роджера ноги, и он упал вперед головой, с жутким грохотом.

Роджер еще не успел перевести дыхание, как его уже подняли. Сопротивление не имело смысла — их было четверо, включая и того, которому Роджер врезал по колену. И именно он, прихрамывая, подошел к Роджеру, все еще держа в руке нож.

— Не делать плохо тебе! — сердито сказал он. Потом легонько хлопнул Роджера по лицу, наклонился и перерезал кожаные полоски, что стягивали запястья Роджера. А потом громко фыркнул, развернулся и ушел к лошадям.

Те двое, что держали Роджера, тут же отпустили его и тоже ушли, оставив его стоять, покачиваясь, как молодое деревце на сильном ветру.

Великолепно, безразлично подумал он, я не умер. Но что тут за чертов ад, где я?

Поскольку ответа на его мысленный вопрос не последовало, он энергично потер ладонями лицо, попутно обнаружив несколько болезненных точек, и огляделся по сторонам.

Он стоял на небольшой поляне, окруженной могучими дубами и наполовину оголенными деревьями гикори; земля была сплошь усыпана коричневыми и желтыми листьями, и в них тут и там копошились белки, искавшие желуди и орехи. Роджер стоял высоко на горе, об этом говорил и резкий наклон почвы, и очень холодный и чистый воздух… и время, похоже, близилось уже к закату.

Индейцы — а их было четверо, все мужчины, — совершенно не обращали на него внимания, занимаясь своими делами; они разбивали лагерь, и ни один из них даже не трудился бросить взгляд в сторону Роджера Он облизнул пересохшие губы и осторожно шагнул в сторону маленького ручейка, весело бежавшего между поросшими мхом камнями в нескольких ярдах от него.

Он выпил полную пригоршню воды, хотя она была такой холодной, что у него начали ныть зубы; с одной стороны все они шатались, а десна была основательно рассечена Роджер тщательно умылся, стараясь не обращать внимание на странное чувство дежа-вю… совсем недавно было то же самое… он умывался и пил из ручья, и холодная вода бежала между изумрудными скалами…

Фрейзер Ридж. Роджер сел на пятки, и отрывочные воспоминания легли на свои места, образовав большую уродливую картину.

Брианна, и Клэр… и Джейми Фрейзер. Внезапно тот странный образ, который Роджер так отчаянно пытался восстановить в памяти, вернулся сам собой: лицо Брианны, с ее высокими скулами, с голубыми раскосыми глазами и длинным прямым носом… Но Брианна стала намного старше, загорела до черноты, ее лицо выглядело гораздо более резким, мужским, отражающим немалый жизненный опыт… а голубые глаза почернели от смертоносной ярости. Джейми Фрейзер.

— Ты чертов педик, — негромко произнес Роджер. — Ты чертов долбаный педик. Ты пытался меня убить.

Сначала он был просто удивлен… но тут же за удивлением последовал гнев.

Теперь он все вспомнил; они встретились на поляне, и осенние листья светились, как огонь и мед, и тот безумный в своей ярости человек среди листвы… и юнец с каштановыми волосами… а он-то кто такой, черт бы его побрал? Драка… Роджер, скривившись, пощупал свои ребра… и конец схватки, когда он лежал плашмя среди листвы, уверенный, что его сейчас убьют.

Но его не убили. Он смутно помнил, как мужчина и юноша о чем-то спорили, стоя над ним… один из них, похоже, горел желанием прикончить Роджера на месте, а второй был против… но будь Роджер проклят, если он знает, кто из них был кем. Потом кто-то ударил его еще раз — и больше он ничего не ощущал до недавнего момента.

А теперь… Роджер снова огляделся вокруг. Индейцы разжигали костер, устанавливали в его центре глиняный горшок. Ни один из краснокожих так и не посмотрел в сторону Роджера, но он был уверен: они наблюдают за каждым его движением.

Возможно, индейцы забрали его у Фрейзера и того парнишки… но зачем? Куда больше похоже на то, что Фрейзер сам отдал его индейцам. Тот краснокожий с ножом сказал, что они не намерены причинять ему вред. Но что они хотят с ним сделать?

Близилась ночь; тени под дубами заметно сгущались.

И что же делать, устроить спортивные гонки? Если ты попытаешься сбежать после наступления темноты, куда ты отправишься? Единственное направление, которое тебе известно, — это вниз по склону. Безусловно, индейцы не обращали на него внимания потому, что были уверены: никуда он не денется.

Решив не сосредотачиваться на этой неприятной истине, Роджер встал. Сначала — насущное. Ему, конечно, совершенно не хотелось сейчас демонстрировать свою слабость, однако его мочевой пузырь был готов вот-вот лопнуть. И Роджер принялся распутывать шнурки своих бриджей, с трудом шевеля распухшими, непослушными пальцами, покрасневшими от застоявшейся крови. Слишком долго, похоже, были связаны его руки…

Но все же он почувствовал облегчение — руки все же были не так изуродованы, как ему сначала показалось. Да, они отекли, но легкое покалывание в кончиках пальцев давало знать, что кровообращение начало восстанавливаться, и что никаких непоправимых травм он не получил.

И лишь когда он вернулся на поляну и подошел к костру, эта радость сменилась взрывом гнева столь сильного и ослепляющего, что он разом избавил Роджера и от боли, и от страха. На своем правом запястье он увидел размытый черный овал — отпечаток пальца, понятный и насмешливый, как личная подпись.

— О Господи, — очень тихо произнес он. Ярость, горячая и густая, бурлила в его животе. Он просто ощущал ее едкий вкус во рту… Роджер посмотрел вниз, в сторону подножия горы, не зная, там ли находится Фрейзер Ридж или нет.

— Жди меня, содомит хренов, — пробормотал он себе под нос. — Оба вы — ждите меня. Я вернусь.

Но вряд ли он мог вернуться прямо сейчас. Индейцы позволили ему поесть вместе с ними, они приготовили нечто роде рагу, которое ели прямо руками, несмотря на то, что температура продукта была близка к температуре кипения. Но в остальном они вели себя совершенно безразлично по отношению к Роджеру. Он пытался заговорить с ними по-английски, по-французски… даже пустил в ход те немногие немецкие слова, что знал, — но не услышал ответа.

Укладываясь спать, они связали его, опутав ему лодыжки арканом, обвязали другой его конец вокруг шеи Роджера, и еще одна кожаная веревка соединила запястье пленника с рукой одного из индейцев. То ли из равнодушия, то ли потому, что у них не было ничего лишнего, однако ему не дали одеяла, и он всю ночь дрожал от холода, стараясь придвинуться как можно ближе к костру… настолько, насколько мог, не задушив себя самого арканом на шее.

Роджер думал, что ему ни за что не заснуть, — однако он все же уснул, измученный болью. Но это был беспокойный сон, наполненный страшными картинами и то и дело прерывавшийся от ощущения, что его душат.

Утром они продолжили путь. На этот раз никто не стал сажать Роджера на лошадь; он шел пешком, со всей возможной для него скоростью. Аркан, хотя и не затянутый, по-прежнему болтался на его шее, но короткая веревка, охватывавшая его запястье, другим концом была привязана к кожаной упряжи одной из лошадей. Роджер спотыкался и несколько раз упал, но сумел подняться на ноги, несмотря на ушибы и ноющие мышцы. У него сложилось твердое убеждение, что индейцы без признака сомнений поволокли бы его за собой по земле, если бы он не встал.

Они двигались точно на север; Роджер без труда определил это по солнцу. Не то чтобы ему была в том какая-то особая польза, ведь он понятия не имел, откуда они начали свой путь. И все же они не могли пока что уйти слишком далеко от Фрейзер Риджа; вряд ли он оставался без сознания больше нескольких часов. Роджер посмотрел на мерно поднимающиеся и опускающиеся копыта лошади, шедшей рядом с ним, пытаясь хотя бы приблизительно вычислить скорость ее хода. Не больше двух-трех миль в час, решил он наконец, он смог бы пройти такое расстояние без особого напряжения.

Дальше — приметы местности. Конечно, это не поможет ему понять, куда индейцы намерены его доставить, или зачем они это делают, — но если ему удастся сбежать, он должен запомнить какие-то особенности пути, по которому они идут сейчас.

Вот, например, какой-то утес, высотой футов в сорок, покрытый жесткой травой; из щелей между камнями пробиваются кривые деревца хурмы, — как будто чертики, высунувшиеся из шкатулок… они сплошь увешаны яркими оранжевыми плодами.

Индейцы поднялись на гребень, откуда открывался ошеломительный вид на горы; три острые пика, стоявшие совсем близко друг к другу, вырисовывались на фоне пылающего неба, и левый был выше двух других. Роджер не помнил ничего подобного. Бурлящий поток — какая-то река? — падал из узкой теснины; индейцы направили лошадей к броду, и Роджер поневоле вымок до пояса в ледяной воде.

Однообразное путешествие тянулось день за днем, и они постоянно держались направления на север. Индейцы не разговаривали со своим пленником, и к четвертому дню Роджер осознал, что начал терять чувство времени, постепенно впадая в некий сонный транс, оглушенный усталостью и тишиной гор. Тогда он выдернул из подола рубашки длинную нитку и начал завязывать на ней по узелку каждый день, и ради того, чтобы удержаться в реальности, и на тот случай, если ему понадобится все-таки вычислить пройденное расстояние.

Он намеревался вернуться назад. Чего бы это ему ни стоило, он должен был возвратиться во Фрейзер Ридж.

Лишь на восьмой день ему выпал шанс К этому времени они уже были высоко в горах. Накануне днем они миновали перевал и спустились по крутому склону, и маленькие лошадки фыркали и замедляли ход, осторожно переставляя ноги, а груз на их спинах перемещался из стороны в сторону с легким треском.

Сейчас они снова поднимались вверх, и снова лошади все более замедляли шаги, поскольку подъем был слишком крутым. Роджер даже смог идти бок о бок с лошадью, держась за кожаную упряжь, и лошадь поневоле тащила его за собой, так что он получил небольшую передышку.

Индейцы спешились и пошли вперед, ведя лошадей в поводу. Роджер, чуть прищурившись, неотрывно следил за затылком индейца, ведшего лошадь, за которую он цеплялся. Но держался он сейчас только одной рукой; вторая пряталась под болтающимся краем парусины, в которую был завернут груз, и занималась тем, что непрерывно дергала узел кожаной веревки, которой Роджер был привязан к лошадиной упряжи.

Постепенно, не слишком скоро, его усилия увенчались успехом, и узел развязался, хотя кожаный шнур и висел по-прежнему, как будто ничего не произошло.

Роджер выжидал, обливаясь потом от страха и от усилий, которых требовал подъем в гору, — и отвергая одну возможность за другой из-за их явной ненадежности, и тревожась при этом все сильнее и сильнее, поскольку опасался, что настоящий шанс подвернется слишком поздно, когда индейцы уже должны будут остановиться на ночевку, или просто решат передохнуть, что парень, ведущий лошадь, к которой был привязан Роджер, обернется и решит проверить, чем там занимается пленник…

Но отряд не остановился, а индеец не обернулся. И наконец… Вон там, подумал Роджер, и его сердце забилось быстрее, когда он увидел, как первая лошадь поворачивает на узкую оленью тропу, протоптанную на склоне. Сбоку от тропы земля резко обрывалась, почти отвесно уходя вниз, потом, футах в шести ниже, снова выравнивалась. А еще ниже лежал густо поросший лесом обширный склон, идеальный для игры в прятки…

Сначала одна лошадь, потом вторая ступили копытами на узкую тропинку, с крайней осторожностью продвигаясь вперед. Когда к началу перехода над обрывом подошла третья лошадка, настал момент для попытки. Роджер прижался как можно ближе к лошадиному боку, вдыхая сладковатый и в то же время острый запах пота животного. Шаг, второй… и вот они уже на оленьей тропке.

Роджер рывком высвободил веревку и прыгнул. Он сильно ударился, приземляясь, и едва не упал на колени, но тут же выпрямился и бросился бежать вниз по склону. Башмаки свалились с его ног, но конечно, у него и в мыслях не было останавливаться и искать их. Он с плеском ввалился в узкий ручей, на четвереньках вскарабкался на его высокий противоположный берег, и пустился бежать дальше, еще даже не успев толком выпрямиться.

Он слышал крики за своей спиной, потом наступила тишина, однако Роджер знал, что за ним гонятся. Просто индейцы берегли дыхание и бежали молча, так же, как и он сам.

Окружающий ландшафт сливался в сплошную мешанину листьев, стволов и камней, когда Роджер поглядывал на бегу то в одну сторону, то в другую, выбирая дорогу и высматривая местечко, где можно было бы спрятаться. Потом он увидел березовую рощу и повернул в ее сторону; промчался через нее и очутился на уходящем вниз лугу, побежал по полегшей скользкой траве, то и дело налетая босыми ногами на корни и камни. На другом конце луга он наконец обернулся и посмотрел назад. Он заметил двоих индейцев; их круглые темные головы мелькнули среди листвы.

Роджер промчался еще через одну рощицу, выскочил из нее и зигзагами побежал между обломками скал, занимавшими немалое пространство; воздух со свистом вырывался из его легких. И все же, мрачно подумал Роджер, последние чертовы дни принесли ему кое-какую пользу; до этого похода он просто не смог бы пробежать такое расстояние. Но вообще думать ему было некогда; его вел вперед слепой инстинкт самосохранения.

Снова вниз, и снова обрыв, и спуск по влажной, потрескавшейся каменной стене высотой футов в двадцать, — Роджер сползал по ней, цепляясь за пучки травы и чахлые кустики, и корни обрывались под его руками, и он то и дело скользил ногами по выемкам между камнями, заполненным жидкой грязью… и наконец тяжело свалился к основанию стены и согнулся пополам, задыхаясь.

Один из индейцев показался над обрывом как раз над Роджером и начал спускаться вслед за ним. Роджер схватил аркан, все еще висевший на его шее, и с силой хлестнул индейца по рукам. Тот сорвался с камня, заскользил вниз и с шумом упал на бок. Роджер набросил аркан на шею индейца, с силой рванул, затягивая петлю — и побежал дальше, оставив краснокожего стоящим на коленях; тот задыхался, кашлял и цеплялся за обвивший его горло аркан.

Деревья. Роджеру нужно было укрытие. Он перепрыгнул через ствол упавшего дерева, споткнулся, покатился, снова поднялся… Чуть выше по склону он увидел густые еловые заросли. С тяжело бьющимся сердцем он начал подниматься к ним.

Он вломился в ели, продираясь сквозь миллионы колючих игл, ничего не видя, крепко зажмурив глаза, чтобы защитить их от хлеставших по лицу веток. А потом вдруг почва ушла у него из-под ног, и он вывалился в небесную бесконечность.

Он ударился о камни, согнулся, лишившись дыхания; ему едва хватило ума окончательно сжаться в комок, пока он катился вниз, колотясь всем телом об острые обломки скал и торчащие в воздухе корни деревьев, и при этом его осыпал дождь еловых игл…

Наконец он грохнулся среди путаницы тонких древесных стволов, на мгновение завис, потом соскользнул дальше и окончательно приземлился с глухим стуком. Ошеломленный и исцарапанный до крови, он мгновение-другое лежал неподвижно, потом со стоном перевернулся на бок, стирая с лица грязь и кровь.

И тут же посмотрел наверх. Они были недалеко. Двое индейцев уже подошли к уступу, с которого он свалился, и начали осторожно спускаться вниз.

Встав на четвереньки, Роджер втиснулся между шершавыми тонкими стволами и пополз вперед, упорно отстаивая свою жизнь и свободу. Ветки сгибались под его напором, царапая и колотя, дождь пыли, сухих листьев и насекомых сыпался на него сверху, но он продолжал ползти между тесно стоящими стволами, извиваясь, как червь, протискиваясь в любое свободное пространство, какое только ему удавалось отыскать.

Да это просто ад какой-то, — примерно такое была его первая связная мысль. Потом он понял, что данное слово выглядит здесь не ругательством или проклятием, а скорее простым описанием окружающего. Он находился в рододендроновом аду. И когда Роджер с некоторым запозданием сообразил это, он несколько замедлил темпы бегства… если, конечно, передвижение на четвереньках со скоростью примерно десять футов в час можно назвать «бегством».

Похожая на туннель щель между стволами, в которой Роджер теперь очутился, была слишком узка, чтобы можно было оглядеться по сторонам, — но он все же умудрился посмотреть назад, изогнув шею так, что едва не вывихнул ее. Он ничего не увидел; ничего, кроме влажной туманной темноты, лишь слегка рассеивавшейся благодаря слабому свету, с трудом пробивавшемуся сквозь густую листву над его головой. Темнота, в которой кружилась сыпавшаяся сверху пыль. Лишь стволы да гибкие ветви рододендронов, густые, перепутанные…

Роджер внезапно ослабел и упал на землю. Он лежал так несколько мгновений, свернувшись клубком среди тонких стволов, вдыхая мускусных запах гниющих листьев и влажной земли.

— Ты ведь искал убежище, парень, — пробормотал он наконец себе под нос. И тут же ощутил боль. Он ведь падал и расшибался до крови десятки раз. Даже в полутьме зарослей рододендронов можно было рассмотреть, что концы его пальцев напоминают куски сырого мяса.

Роджер неторопливо осмотрел себя, исследуя полученные ушибы и царапины и одновременно прислушиваясь — не раздадутся ли звуки преследования… Нет, вокруг было тихо, и, пожалуй, удивляться этому не приходилось. Еще в тавернах Кросскрика Роджеру приходилось слышать о рододендроновых адах; чаще всего это были истории о том, как чья-нибудь охотничья собака, увлекшись преследованием белки или какого-то другого зверька, забиралась в такие вот бесконечные плотные заросли — и пропадала бесследно.

Роджер лишь надеялся, что в этих историях было достаточно преувеличений; впрочем, то, что он видел вокруг себя, едва ли могло его утешить. По тому рассеянному свету, что пробирался сквозь путаницу листвы и ветвей, невозможно было определить направление. И в какую бы сторону Роджер ни посмотрел, везде он видел одно и то же. Низко свисающие пучки кожистых листьев, тесно стоящие стволы, гибкие ветви, перепутавшиеся между собой в сплошную массу.

Он вдруг осознал, что понятия не имеет, с какой стороны пришел сюда, и ощутил легкий укол панического страха.

Опустив голову на колени, Роджер глубоко, ровно дышал, пытаясь сосредоточиться. Ладно, хорошо, сначала самое насущное. Его правая нога довольно сильно кровоточила, — с краю на подошве был глубокий порез. Роджер снял изодранные в клочья носки и одним из них перевязал ногу. Все прочие раны вроде бы не требовали перевязки, кроме, разве что, дыры в черепе… да, из этой раны тоже сочилась кровь, теплая и липкая.

Руки Роджера дрожали; ему лишь с большим трудом удалось обвязать вторым носком свою голову. Однако вынужденное движение привело к тому, что он почувствовал себя немного лучше. Теперь можно было продолжить путь. В конце концов, он ведь не раз карабкался по бесконечным голым вершинам Шотландии, и не раз ему приходилось терять дорогу среди голых камней и вереска, и искать ее потом и день, и два.

Но там, в другом мире, главным правилом для заблудившихся в безлюдных местах было следующее: оставайтесь на месте и ждите, пока вас найдут. Жаль, что здесь это правило неприменимо, подумал Роджер, — вот разве что его отыщут как раз те самые люди, которых он совсем не хотел бы видеть…

Роджер посмотрел наверх, пытаясь различить хоть что-нибудь в мешанине веток. И он увидел крохотный лоскуток неба, — но рододендроны вздымались над ним почти на двенадцать футов. Даже встать и выпрямиться во весь рост здесь было невозможно; Роджер мог лишь сидеть под низкими ветвями.

Не было никаких шансов определить, как далеко во все стороны простирается данный конкретный ад; во время долгого путешествия через горы Роджер уже видел целые горные склоны, покрытые бесконечными зарослями вереска, видел долины, заполненные густой зеленью рододендронов, над которыми лишь изредка возвышались деревья, словно плывущие по морю листвы. И много раз им приходилось огибать сплошные заросли невесть чего, занимавшие совсем небольшие площади, не больше сотни квадратных футов. Роджер понимал, что он скорее всего находится уже недалеко от края рододендронового моря, но толку в этом понимании не было никакого, потому что он не знал, в какую сторону ему надо двигаться.

Теперь Роджер почувствовал, что ему очень холодно, а руки все еще продолжали дрожать. Это шок, рассеянно подумал он. Что полагается делать при шоке? Необходимы горячее питье, одеяла… Бренди. Да, это было бы неплохо. Но он просто поднимет ноги повыше. Больше он ничего не может сделать.

Ощупав землю вокруг себя, Роджер отыскал небольшое углубление, выгреб из него сухую листву и неловко улегся, засыпав листьями грудь и плечи и пристроив ноги в развилке ветвей, зацепившись за них пятками. И закрыл глаза, содрогаясь всем телом.

Он был уверен, что индейцы не полезут следом за ним в заросли. Зачем бы им это делать? Куда благоразумнее просто немного подождать, если они никуда не спешат. Он и сам через какое-то время выберется… если выберется вообще.

Любое движение здесь, внизу, наверняка вызывает сильное колебание листвы наверху, выдавая тем самым преследователям его местонахождение. При этой мысли Роджера вновь обдало волной холода; краснокожие, конечно же, знают, где он находится, и просто ждут, когда он снова тронется в путь. Клочок неба над его головой был темно-голубого, сапфирового цвета; должно быть, сейчас около полудня. Он вполне может подождать до наступления темноты…

Сложив руки на груди, Роджер заставил себя расслабиться и отдыхать, думая о чем угодно, кроме того положения, в котором он очутился. Брианна. Лучше всего думать о ней. Но без гнева или недоумения; сейчас неподходящее для этого время.

Лучше всего сделать вид, что между ними все осталось по-прежнему, как в ту ночь, их ночь… Ее теплое тело, прижавшееся к нему в темноте. Ее руки, такие честные и удивленные, исследующие его тело. Щедрый дар ее наготы, свободный и прекрасный… И его убеждение — пусть возникшее всего на миг, пусть ошибочное, — что все в мире прекрасно, и что будущее безоблачно… Постепенно дрожь утихла, Роджер заснул.

Проснулся он уже после восхода луны; Роджер видел ее сияние сквозь маленькую брешь в листве, хотя сам лунный шар и оставался вне поля его зрения. Роджер замерз, закоченел, отсырел насквозь. И еще был ужасно голоден и просто умирал от жажды. Ну что ж, подумал Роджер, если он и не найдет обратной дороги, выпутавшись из этой чертовой ловушки, то хотя бы отыщет воду. Уж чего-чего, а воды в этих горах хватало с избытком. Чувствуя себя, как перевернутая на спину черепаха, он стряхнул с себя листья и с трудом встал на четвереньки.

Одно направление ничем не отличалось от другого. Роджер двинулся вперед, проталкиваясь в узкие щели между стволами, ломая ветки, изо всех сил стараясь придерживаться прямой линии. Куда больше, чем индейцев, он боялся того, что потеряет способность соображать, тащась вслепую сквозь этот лабиринт. Он мог кончить тем, что принялся бы ползать по кругу, раз и навсегда утратив рассудок. Теперь уже истории о сгинувших в рододендронах охотничьих собаках не казались Роджеру преувеличенными.

Какой-то маленький зверек пробежал по его руке, и Роджер отпрянул, стукнувшись головой о нависшую над ним ветку. Он стиснул зубы и пополз дальше, продвигаясь дюйм за дюймом. Вокруг верещали сверчки, и непрерывный шорох, раздававшийся со всех сторон, давал Роджеру понять, что местное население весьма неодобрительно относится к чужаку. Но он никого и ничего не видел; вокруг было темно, как в чернильнице. Впрочем, во всем этом был и некий положительный момент: движение согрело Роджера; пот пощипывал рану на его голове, стекал по подбородку…

Время от времени Роджер задерживал дыхание и внимательно прислушивался, стараясь найти среди ночных звуков какой-нибудь особый, способный подсказать ему направление… или сообщить о приближении преследователей. Но он ничего не слышал, кроме редких вскриков ночных птиц да шелеста сухих листьев. Он вытирал рукавом мокрый лоб и отправлялся дальше.

Роджер не знал, как долго все это продолжалось, но потом он нашел скалу. То есть он не то чтобы нашел ее, а просто врезался в нее лбом. Он откатился назад, схватившись за голову и стиснув зубы, чтобы не закричать от боли.

Его глаза наполнились слезами, но он, поспешно моргнув, чтобы смахнуть их, протянул вперед руку и ощупал то, на что налетел. Это был не валун; это была плоская скала. Плоская и высокая; твердая поверхность продолжалась и там, куда он уже не мог дотянуться.

Роджер взял в сторону и пополз вдоль скалы. У ее подножия рододендроны росли еще гуще, чем вдали от нее; плечи Роджера едва проходили в промежутки между стволами. Он извивался и давил на стволы всем своим весом, стремясь вперед и вперед, и наконец плюхнулся вперед, потеряв равновесие, и уткнулся лицом в землю.

Он снова с неистребимым упорством приподнялся на руках — и вдруг понял, что он видит свои руки. Он изумленно посмотрел вверх, потом по сторонам…

Его голова и плечи находились в открытом пространстве. То есть не то чтобы открытом, но свободном. Роджер поспешно продвинулся вперед, высвобождаясь из мертвой хватки рододендронов, и поднялся на ноги.

Он стоял на небольшой поляне, и по одну сторону от него поднималась скалистая стена. Это была действительно самая настоящая поляна; на ней вообще ничего не росло, она была покрыта влажной грязью.

Изумленный, Роджер медленно повернулся вокруг себя, жадно вдыхая холодный чистый воздух.

— Господь милосердный… — пробормотал он вслух. Поляна представляла собой неровный овал, окруженный стоячими камнями, и одним краем этот овал упирался в утес. Камни равномерно стояли по кругу, несколько из них упали, один-два немного сдвинулись со своих мест под напором корней и стволов напиравших сзади рододендронов. Роджер видел плотную черную массу растений в промежутках меду камнями и над ними, — но ни один куст не посмел пробраться внутрь очерченного камнями кольца.

Чувствуя, как у него по коже побежали мурашки, Роджер осторожно направился к центру круга. Этого не могло быть… но это было. Но почему бы и нет, в конце концов? Если Гейлис Дункан была права… Роджер обернулся и в чистом лунном свете увидел царапины на поверхности скалы.

Он подошел ближе и всмотрелся в них. Там было несколько иероглифов, некоторые размером с его ладонь, другие высотой почти в его рост; что-то вроде спиралей, и фигура, похожая на согнувшегося человека… возможно, он танцевал… или умирал. Не до конца замкнутый круг, похожий на змею, готовую укусить себя за хвост. Знаки предостережения.

Роджер содрогнулся, а его рука сама собой скользнула к рубцу на бриджах. Они по-прежнему были там: два драгоценных камня, ради которых он рисковал жизнью, два крошечных пропуска к безопасности — он очень надеялся, что это так, — для него и для Брианны.

Он ничего не слышал сейчас — ни гудения, ни жужжания. Осенний воздух был холоден, легкий ветерок шевелил листья рододендронов. Черт побери, какое нынче число? Роджер не знал этого, давным-давно потеряв счет времени. Он только прикинул, что было самое начало сентября, когда он оставил Брианну в Велмингтоне. Ему понадобилось гораздо больше времени, чем он предполагал, чтобы выследить Боннета, дождаться подходящего случая и украсть камни. Должно быть, сейчас конец октября… и праздник огня , канун Дня всех святых, либо вот-вот должен наступить, либо недавно миновал.

Но работает ли этот каменный круг в том же режиме, что шотландские камни? Роджер решил, что такое возможно; ведь если линии земной силы смещаются в соответствии с солнечными циклами, то все подобные коридоры должны открываться или закрываться в одно и то же время.

Он подошел поближе к скале и всмотрелся в нее; ну конечно, у самого основания имелась щель, трещина в камне, возможно, это была пещера.. По спине Роджера пробежал нервный холодок. Его пальцы сжали маленькие округлости драгоценных камней. Он ничего не слышал; были ли ворота открыты? Если да…

Бегство. Вот что это было бы такое. Но бегство куда, в какое время? и каким образом? Слова заклинания Гейлис всплыли в его памяти.

Гранаты любовно охватили мою шею;

Я буду верен. Верен. Попытаться использовать этот путь для бегства было бы предательством по отношению к Брианне. Но разве она не предала его?

— Нет, черт бы меня побрал, если она это сделала! — прошипел Роджер себе под нос. А если и сделала — у нее были к тому причины, и Роджеру они были хорошо известны.

Она нашла своих родителей, ей теперь ничто не грозит. «И потому женщина оставит своих родителей и прилепится к своему мужу». Безопасность — это не главное; дело в любви… Если бы он думал только о безопасности, он бы не бросился вообще в эту авантюру, если уж на то пошло.

Ладони Роджера взмокли; он чувствовал выпуклости камней, зашитых в грубой ткани, и ободранные кончики его пальцев горели и пульсировали. Он сделал еще шаг к расщелине в камне, его глаза пытались проникнуть в черную глубину. Если он не войдет туда… тогда у него остаются лишь два варианта. Либо продолжать ползти сквозь плотную чащу рододендронов, либо попытаться вскарабкаться на скалу, возвышавшуюся над ним.

Роджер поднял голову, пытаясь оценить высоту стены. И увидел чью-то голову, склонившуюся над ним, безликую благодаря темноте, обрисовавшуюся силуэтом на фоне освещенного луной неба. Роджер не успел ни подумать о чем-либо, ни просто шевельнуться, как сверху упала веревка и, мягко скользнув мимо его головы и плеч, стянулась петлей, прижав его руки к телу.

Глава 52
Отстраненность

Речная Излучина,

декабрь 1769 г.

Дождь только что прекратился, но собирался вот-вот хлынуть снова. Капли воды, дрожа, висели на лепестках мраморных роз на надгробии Гектора Камерона, а кирпичная дорожки потемнела от влаги. Semper Fidelis, вот что было вырезано на камне под именем Камерона и датами рождения и смерти. Брианна когда-то давно ходила на свидания с курсантом морского училища; он вырезал на кольце «Semper Fi» и пытался подарить это кольцо ей. «Навеки предан». А кому был предан Гектор Камерон? Своей жене? Своему королю?

Брианна после той ночи ни разу не заговорила с Джейми Фрейзером. И он тоже с ней не разговаривал. Ни слова после того финального момента, когда, в ярости и страхе, она выкрикнула ему в лицо: «Мой отец никогда не сказал бы ничего подобного!»

Она до сих пор видела, каким стало его лицо, когда она бросила ему эти последние слова; ей хотелось бы забыть, но не получалось… Он молча повернулся и вышел из хижины. Иэн встал и так же молча вышел следом за Джейми; ни один из них не вернулся той ночью.

А ее мать осталась с ней, утешая, уговаривая, гладя по голове и бормоча всяческие утешительные слова, в то время как Брианна то снова начинала ругаться, то рыдала. Но даже тогда, когда Клэр держала голову Брианны на своих коленях и вытирала лицо дочери влажным полотенцем, Брианна чувствовала, что часть души Клэр стремится к тому человеку, желает последовать за ним, желает утешить его. И за это тоже Брианна проклинала Фрейзера…

Голова у нее отчаянно болела от постоянных усилий сохранять каменное выражение лица. Она не осмеливалась расслабить хотя бы одну-единственную мышцу возле глаз или на подбородке, пока они не уедут; уж слишком легко было ей взорваться.

Но она не взрывалась, ни разу после той ночи. А тогда… она наконец взяла себя в руки, заверила мать, что теперь все в порядке и настояла, чтобы Клэр легла в постель. А сама просидела до рассвета, ее глаза горели от ярости и от дыма очага, и она смотрела на портрет Роджера, лежавший перед ней на столе.

Он вернулся на рассвете, вошел и окликнул ее мать, даже не посмотрев на Брианну. Они о чем-то негромко поговорили во дворе, и Джейми тут же отправил Клэр в дом, собирать вещи Брианны. Лицо Клэр выглядело испуганным и встревоженным, глаза провалились от страдания…

Джейми привез Брианну сюда, к подножию гор, в Речную Излучину. Она хотела отправиться с ними, хотела немедленно ехать на поиски Роджера, не теряя ни минуты… Но никто не обращал внимания на ее протесты и требования — ни Джейми, ни ее мать.

Был уже конец декабря, горы укрылись плотным снежным покровом. Брианна была беременна уже почти четыре месяца; ее недавно еще плоский живот начал уже заметно округляться. Никто не мог предсказать, как долго продлится путешествие по горам, и Брианна, хотя и неохотно, была вынуждена признать, что едва ли ей захочется родить где-нибудь в горном ущелье. Брианна могла бы еще заставить мать изменить мнение, но не тогда, когда к упорству Клэр добавилось его упрямство.

Брианна на мгновение прижалась лбом к холодному мрамору склепа; день был дождливый и совсем не теплый, но она чувствовала, что лицо у нее не просто горячее, а еще и слегка распухло, как будто у нее вот-вот должна была начаться лихорадка.

Она не переставала слышать Джейми, видеть его перед собой. Его лицо, искаженное гневом, с заострившимися чертами, похожее на маску дьявола. Его голос, хриплый от гнева и презрения, упрекающий ее — упрекающий ее! — в том, что он потерял свою чертову честь…

— Твоя честь? — недоверчиво переспросила Брианна. — Твоя честь? Из-за твоих долбаных представлений о чести как раз и случилось все это дерьмо!

— Не смей говорить со мной таким языком! Хотя, если ты говоришь об этом долбаном…

— Я говорю о том, о чем хочу говорить, чтоб тебе… — заорала она и грохнула кулаком по столу, заставив задребезжать тарелки.

И она говорила. И он тоже. Ее мать пыталась раз или два остановить их… где-то на краю памяти Брианны мелькнули встревоженные золотистые глаза Клэр… но ни один из них не обратил на нее ни малейшего внимания, они были слишком поглощены взаимной ненавистью, они рассвирепели, как дикие звери…

Мать как-то говорила Брианне, что у нее шотландский характер, — медленно разгорается, зато долго горит. Теперь Брианна знала, откуда это у нее, но от знания легче не становилось.

Брианна положила на мрамор скрещенные ладони и опустила на них голову, вдохнув исходивший от перчаток слабый запах влажной овечьей шерсти.

Он напомнил ей о свитерах ручной вязки, которые так любил носить ее отец… ее настоящий отец, подумала она, снова отстраняясь от реальности.

— Зачем, зачем только ты умер? — прошептала Брианна в ладони. — Ох, зачем?

Если бы Фрэнк Рэндолл не умер, ничего этого просто не могло бы случиться. Они с Клэр по-прежнему жили бы там, в своем доме в Бостоне… семья и жизнь Брианны были бы в полном порядке…

Но ее отец умер, а его место занял какой-то сумасшедший незнакомец; человек, у которого было лицо Брианны, но который совершенно ее не понимал, человек, который отобрал у нее дом и семью, и, не удовлетворившись этим, отнял еще и любовь и защиту, оставив ее без малейшего проблеска надежды в этом странном, жестоком краю.

Брианна поплотнее закуталась в шаль, вздрогнув от холодного ветра, забравшегося под свободную блузу. Надо было надеть плащ. Но она поцеловала на прощанье бледную как снег мать и вышла из дома, и поспешила через увядший сад, так и не посмотрев в его сторону. Она будет ждать здесь, пока не удостоверится, что они уехали, — даже если замерзнет за это время до полусмерти.

По кирпичной дорожке прозвучали чьи-то шаги, и Брианна застыла, боясь обернуться. Может быть, это кто-нибудь из слуг, а то и сама Джокаста, явившаяся, чтобы уговорить Брианну вернуться в дом…

Но шаги были слишком размашистыми и слишком тяжелыми, они могли принадлежать только мужчине. Брианна крепко зажмурилась и стиснула зубы. Она не обернется, она ни за что не обернется…

— Брианна… — негромко окликнул Джейми, остановившись в нескольких шагах за ее спиной. Она не ответила, она не шелохнулась.

Он коротко фыркнул — то ли от нетерпения, то ли от гнева?

— Я должен кое-что тебе сказать.

— Так говори, — бросила она, и даже эти слова оцарапали ей горло, словно она проглотила нечто с острыми шипами.

Снова заморосил дождь; капли падали на мрамор перед ее лицом, растекаясь блестящими крошечными лужицами, и Брианна чувствовала, как тоненькие ледяные струйки пробираются сквозь ее волосы к самой коже головы.

— Я верну его домой, верну тебе, — все так же негромко произнес Джейми Фрейзер. — Или никогда не вернусь сам!

Она так и не смогла заставить себя оглянуться. Позади нее раздался тихий звук, словно что-то тихонько стукнуло по кирпичам, а потом она услышала его удаляющиеся шаги. Перед ее полными слез глазами капли дождя на мраморных розах набухали и начинали скатываться вниз. Когда Брианна наконец повернулась и посмотрела назад, на кирпичной дорожке никого не было. А у своих ног она увидела сложенный лист бумаги, придавленный камешком, влажный от дождя. Брианна подняла его и зажала в руке, боясь развернуть.

Февраль 1770 года.

Несмотря на тревогу, боль и гнев, Брианна обнаружила, что без труда приспособилась к спокойному течению жизни в Речной Излучине. Ее двоюродная бабушка, восхищенная новой компанией, всячески поощряла Брианну к тому, чтобы та занималась чем-нибудь отвлекающим. Узнав, что Брианна рисует, Джокаста принесла ей свои старые рисовальные принадлежности, настаивая, чтобы девушка использовала их по назначению.

По сравнению с хижиной в горах жизнь в поместье Речная Излучина была настолько роскошной, что порой казалась просто декадентской. Но Брианна все так же просыпалась на рассвете, просто по привычке. Она лениво потягивалась, отдаваясь чисто физическому наслаждению от пуховой постели, обнимавшей ее тело… да, это было совсем не похоже на комковатый тюфяк, брошенный на холодную соломенную циновку.

Здесь в огромном очаге пылал жаркий огонь, а на умывальнике стоял большой медный таз, сияя начищенными боками. Горячая вода для умывания, Брианна с удовольствием наблюдала за крошечными пузырьками, покрывавшими изнутри медную емкость.

Вот и сейчас… Комната еще не прогрелась, а свет, сочившийся через окно, был по-зимнему голубым и холодным; слуга, который бесшумно двигался по комнате, должно быть, встал еще до рассвета, и ему, наверное, пришлось расколоть лед, чтобы набрать воды…

Ей бы следовало испытывать чувство вины из-за того, что ее обслуживают рабы, сонно подумала Брианна. Ей надо подумать об этом немного позже. Впрочем, было множество вещей, о которых она даже позже не собиралась думать; ей не хотелось добавлять себе тревог.

В конце концов, ей было тепло и хорошо. Откуда-то издали доносились обычные домашние звуки, умиротворяющие, неразборчивые… А в самой комнате было тихо, и лишь потрескивание дров в очаге нарушало эту тишину.

Брианна перевернулась на спину и, позволив себе снова погрузиться в полусон, начала заново знакомиться с собственным телом.

Это был ее обычный утренний ритуал; нечто такое, что она, еще не слишком осознанно, начала делать еще в подростковом возрасте, а теперь уже совершала целенаправленно… чтобы найти для себя успокоение в тех небольших переменах, что произошли за ночь, чтобы не обнаружить вдруг среди дня, что она чужая в собственном теле…

Вполне достаточно было и одного незнакомца внутри нее, подумала Брианна. Она отбросила одеяло, медленно, еще немного сонно провела руками по выпуклости своего живота. Легкая дрожь пробежала по ее телу, когда тот, кто был внутри, слегка повернулся, — точно так же, как она сама поворачивалась в постели несколькими минутами раньше… он был там, окутанный теплом, укрытый со всех сторон…

— Эй, привет! — мягко сказала Брианна В ее ладонь что-то ткнулось изнутри — и затихло, квартирант ее живота вернулся в свою загадочную дрему.

Брианна медленно задрала ночную рубашку, — это была теплая фланелевая рубашка из запасов Джокасты, — обнажив гладкие длинные бедра, пушистую выемку между ними… Потом подняла рубашку еще выше, поглаживая ладонями свои ноги, и живот, и грудь… Гладкое и нежное тело, круглые и упругие груди; мускулы и кости… но теперь это не только ее мускулы и кости.

По утрам ее кожа была совсем особенной, похожей на змеиную шкуру, новенькую, только что сменившуюся… она была такой нежной и слегка светящейся… А позже, днем, когда Брианна уже занималась своими делами, когда ее кожи касался воздух, — она становилась жестче, она становилась скучной, превращаясь просто в необходимую для тела оболочку.

Брианна откинулась на подушку, наблюдая за тем, как в комнате становится все светлее. Дом за стенами ее спальни уже проснулся. Брианна слышала мириады различных звуков; люди занимались своими делами, и это успокаивало. Когда она была маленькой, то летом по утрам обычно просыпалась от того, что под ее окном начинала трещать отцовская газонокосилка; она слышала его голос, когда он здоровался с соседями… И ей было хорошо от того, что отец находился где-то рядом, готовый защитить ее от любой беды.

А совсем недавно она просыпалась на рассвете и слышала звучавший снаружи голос Джейми Фрейзера, говоривший на мягком гэльском языке… он обращался к лошадям… и внезапно к ней возвращались детские чувства. Но больше этого не будет.

Да, то, что ей говорила мать, оказалось правдой. Брианна отстранилась от всего окружающего, изменилась, стала другой, не желая того, не осознавая… лишь много позже восприняв это как простой факт. Брианна наконец окончательно сбросила с себя одеяло и встала. Незачем валяться в постели, предаваясь грусти о том, что потеряно, теперь никто не обязан защищать ее. Теперь это ее собственное дело, и ничье больше.

Ребенок стал для нее ежеминутной реальностью, и — что казалось несколько странным, — ежеминутной утехой. Поначалу она воспринимала его как благословение, как некий фактор примирения с жизнью; ее тело ощутило младенца гораздо раньше, чем ее ум. Так что и это было правдой… слова, которые не раз повторяла ей мать: «Прислушивайся к своему телу».

Брианна прислонилась к оконной раме, глядя на пятна снега в огороде. Какой-то раб, закутанный в плащ и шарф, стоял на дорожке на коленях, выдергивая из грядки зазимовавшую морковку. Высокие вязы стояли вдоль садовой ограды; а далеко-далеко за их обнаженными, окоченевшими ветвями лежали горы…

Брианна долго стояла неподвижно, прислушиваясь к ритмам своего тела. Тот, кто поселился внутри нее, слегка пошевеливался, и волны, рождаемые его движениями, сливались с биением ее собственной крови… их общей крови. В ударах своего сердца она слышала отзвук ударов другого, крошечного сердечка, и эти звуки по крайней мере дарили ей храбрость, и она могла отчетливо думать о том, что даже если случится самое худшее… Брианна крепче прижалась к раме окна, и та негромко скрипнула, если даже случится худшее, она по крайней мере не останется совершенно одна.

Глава 53
Чувство вины

С того момента, как мы выехали из Фрейзер Риджа, и до нашего прибытия в деревню тускара, которая называлась Теннаго, Джейми почти не сказал никому ни слова. Я скакала следом за ним, пребывая в состоянии полного уныния, разрываясь от ощущения вины из-за того, что оставила Брианну, от страха за Роджера и боли из-за молчания Джейми. Он же обращался с краткими фразами только к Иэну, да произнес несколько абсолютно необходимых слов в Кросскрике, Джокасте. Мне же он вообще ничего не говорил.

Можно было не сомневаться, что он проклинает меня за то, что я не рассказала ему сразу же о Стефане Боннете. Да я и сама горько кляла себя за это, видя, к чему привело умолчание. Джейми оставил у себя мое золотое кольцо; я понятия не имела, что он с ним сделал.

Погода, как назло, то и дело менялась, но в основном была плохой, облака висели над горами так низко, что цеплялись за вершины и опускались до перевалов, и мы несколько дней подряд ехали в густом холодном тумане, и вода конденсировалась на шкурах лошадей, а с их грив и хвостов постоянно стекали капли, и влага блестела на их боках. Мы ночевали в любом убежище, какое только удавалось найти, и каждый из нас превращался в некое подобие туго спеленатого кокона, — так плотно мы заворачивались в одеяла, лежа каждый сам по себе вокруг тлеющего костра.

Несколько индейцев, знавших нас еще с тех пор, как они жили в Аннэ Оока, приняли нас вполне приветливо, когда мы добрались наконец до Теннаго. Я видела, как мужчины следили взглядами за бочонками с виски, когда мы снимали груз со спин наших мулов, — но ни один из индейцев даже не попытался попросить спиртного. Бочонками мы нагрузили двух мулов — двенадцать маленьких бочонков, вся доля Фрейзера за целый год работы винокуренного заводика. Королевский груз, если говорить языком торговцев. И достаточно, чтобы выкупить одного молодого шотландца, как я надеялась.

Виски было лучшим — и единственным — что мы могли предложить в качестве платы, но это была и опасная денежная единица. Джейми преподнес один бочонок старейшинам деревни, и они с Иэном вскоре исчезли в длинном доме, где должен был состояться совет. Иэн передал Роджера кому-то из своих друзей племени тускара, но не знал, куда они его потом переправили. Я невольно надеялась, что в Теннаго знают, где его искать. Тогда бы мы вернулись в Речную Излучину в течение месяца.

Но, конечно же, это была весьма слабая надежда. Ведь во время той горькой ссоры с Брианной Джейми признал, что велел Иэну сделать так, чтобы Роджер наверняка никогда не вернулся обратно. А от Теннаго до Фрейзер Риджа было всего десять дней пути; расстояние явно слишком маленькое в представлении разъяренного отца.

Мне хотелось бы расспросить о Роджере женщин, приветивших меня, — но ни в одном доме не говорили ни на английском, ни на французском, а я знала лишь несколько слов на наречии тускара, и могла только вежливо поздороваться и попрощаться.

Так что надежнее было предоставить вести дипломатические переговоры мужчинам, Джейми и Иэну. Джейми, с его особым даром к языкам, неплохо говорил на языке тускара; Иэн, постоянно охотившийся вместе с индейцами, говорил с ними совершенно свободно.

Одна из женщин протянула мне деревянную тарелку, на которой горкой лежала жареная кукуруза с рыбой. Я чуть наклонилась, чтобы взять угощение, и тут же почувствовала, как качнулся под рубашкой висевший на моей шее амулет; его тяжесть напомнила мне и о потере друга, и о том, что эта вещица может как-то помочь…

Я взяла с собой оба амулета Наявенне, да еще и тот резной опал, который я нашла под красным кедром. Амулеты я прихватила, предполагая вернуть их, но кому — понятия не имела А опал мог послужить дополнением к бочонкам с виски, если вдруг во время торга окажется, что необходимо предложить нечто более того. По тем же самым соображениям Джейми взял все те ценности, что у него имелись (не так-то и много их было…), за исключением отцовского кольца с рубином, которое Брианна привезла ему из Шотландии.

Рубин мы оставили Брианне, на тот случай, если не вернемся, — такую возможность тоже ведь следовало учесть. Мы не обсуждали пока что вопрос, права или нет Гейлис Дункан в своей теории относительно использования драгоценных камней, но по крайней мере один камень у Брианны был.

…Она так крепко обняла и поцеловала меня, когда мы покидали Речную Излучину… Мне не хотелось уезжать. Но и оставаться тоже не хотелось. Я снова разрывалась между ними двумя… и между необходимостью остаться с Брианной и присматривать за ней, и настоятельной потребностью быть рядом с Джейми.

— Ты должна ехать, — твердо сказала Брианна. — Со мной все будет в порядке; ты же сама сто раз говорила, что я здоровая, как лошадь. К тому же вы вернетесь задолго до того, как мне понадобится твоя помощь. — Она искоса посмотрела в спину отца; он стоял у конюшни, проверяя груз на спинах лошадей и мулов. И тут же снова повернулась ко мне, не изменив выражения лица. — Ты должна ехать, мама. Я верю, что ты найдешь Роджера. — Она слишком выразительно подчеркнула это «ты», и я от всей души понадеялась, что Джейми не слышал ее слов.

— Но не думаешь же ты, что Джейми…

— Я не знаю, — перебила она меня. — Я не знаю, что он сделает. — Ее подбородок выпятился вперед; мне был слишком хорошо знаком этот жест. Что-либо доказывать не имело смысла, но я все же попыталась.

— Ну, зато я знаю, — уверенно произнесла я. — Он все для тебя сделает, Брианна. Все. Да даже если бы это была не ты, он все равно сделал бы все возможное, чтобы вернуть Роджера. Его чувство чести… — Лицо Брианны внезапно окаменело, и я с запозданием поняла свою ошибку.

— Его честь, — ровным, невыразительным тоном произнесла она. — Вот оно в чем дело. Ну, тогда, думаю, все в порядке. По крайней мере хотя бы это заставит его вернуть Роджера. — Она отвернулась, слегка наклонив голову, поскольку ветер с силой дунул ей прямо в лицо.

— Брианна! — чуть ли не простонала я, но она лишь сгорбила плечи, плотнее заворачиваясь в шаль.

— Тетя Клэр! Мы уже готовы! — Рядом с нами возник Иэн и тревожно перевел взгляд с меня на Брианну. Я тоже посмотрела на нее, колеблясь… мне не хотелось расставаться с ней вот таким образом.

— Бри? — окликнула ее я.

И тогда она повернулась так стремительно, что шаль едва не свалилась с ее плеч, и обняла меня, прижавшись к моему лицу холодной щекой.

— Возвращайся! — прошептала она. — Ох, мама… вернись обязательно!

— Брианна, да разве я могу тебя оставить! — Я тоже крепко обнимала ее, ее крепкое сильное тело, я обнимала ребенка, которого потеряла, ребенка, которого обрела вновь… и ту женщину, что вдруг разомкнула объятия и отпрянула от меня, выпрямившись.

— Ты должна ехать, — едва слышно сказала она. Но маска безразличия уже упала, щеки Брианны повлажнели от слез. Она посмотрела через мое плечо на двери конюшни. — Привези его обратно. Только ты можешь это сделать, только ты.

Она быстро поцеловала мня, повернулась и убежала, и звуки ее шагов по кирпичной дорожке отдались звоном в моих ушах…

Джейми в этот момент вышел из конюшни и увидел ее, несущуюся в сумрачном свете пасмурного дня, словно баньши. Он замер на несколько мгновений, провожая Брианну взглядом, но на его лице ничегошеньки не отразилось.

— Ты не можешь расстаться с ней вот так, — сказала я и вытерла глаза углом своей шали. — Джейми, пойди к ней. Прошу тебя, пойди и попрощайся, ну просто скажи ей хоть слово!

Джейми продолжал стоять неподвижно, и я подумала, что он хочет сделать вид, будто просто не слышал меня. Но потом он повернулся и медленно пошел по дорожке.

На землю упали первые капли дождя, расплющившись о пыльные кирпичи, и ветер раздул плащ Джейми, сделав его похожим на колокол…

— Тетя? — Иэн осторожно взял меня за локоть, подталкивая в сторону стоявших перед конюшней лошадей. Я пошла с ним, позволила племяннику помочь мне подняться в седло. Через несколько минут Джейми вернулся. Он молча вскочил на спину коня, даже не посмотрев в мою сторону, и, кивнув Иэну, выехал со двора, не оглянувшись. Я оглянулась, но Брианны нигде не увидела.

Давным-давно наступила ночь, а Джейми все еще оставался в одном из длинных вигвамов с Накогнавето и другими старейшинами деревни. Я вздрагивала каждый раз, когда кто-нибудь входил в тот вигвам, где сидела я, но все это были индейцы. Но наконец кожаный полог, закрывающий дверной проем, поднялся в очередной раз, и вошел Иэн, а следом за ним появилась какая-то невысокая пухлая фигура.

— У меня для тебя сюрприз, тетя, — объявил племянник, улыбаясь от уха до уха, и отступил в сторону. Передо мной возникло круглое улыбающееся лицо рабыни Полины.

Или, точнее, бывшей рабыни. Потому что здесь она, само собой, была свободной женщиной. Полина села рядом со мной, сияя улыбкой, как тыквенный фонарь, и распахнула накидку из оленьей кожи, наброшенную на ее пухлые плечи, — чтобы продемонстрировать мне крошечного мальчишку, которого она держала на руках; у мальчишки было такое же круглое, как у Полины, лицо, и он точно так же сиял.

Очень скоро мы углубились в беседу; что-то Полина могла сказать благодаря тем обрывкам английского и гэльского, которые она успела освоить на плантации, что-то переводил Иэн, а что-то мы с бывшей рабыней без труда объясняли друг другу, пользуясь извечным женским языком жестов. Полину, как и предполагал Майерс, племя тускара приняло хорошо, она быстро прижилась среди индейцев, высоко оценивших ее врачебное искусство. Она взяла в мужья человека, овдовевшего во время эпидемии кори, и через несколько месяцев порадовала его прибавлением семейства.

Я была просто в восторге от того, что Полина обрела не только свободу, но и счастье, и от души поздравила ее с этим. И еще я немного успокоилась, поговорив с ней; ведь если тускара так по-доброму обошлись с чернокожей женщиной, то, может быть, и с Роджером дела обстоят не так плохо, как я того боялась.

Тут мне кое-что пришло в голову, и я вытащила из-под оленьей рубашки амулет Наявенне.

— Иэн… спроси-ка ее, может, она знает, кому я должна это отдать?

Племянник что-то сказал Полине на языке тускара, и она наклонилась вперед и удивленно коснулась амулета. Но потом покачала головой и снова выпрямилась, что-то говоря; ее голос по-прежнему был удивительно низким и глубоким.

— Она говорит, они этого не захотят, тетя, — перевел Иэн. — Это лечебный узелок шамана, и это опасно. Это надо было похоронить вместе с тем человеком, которому это принадлежало; никто вообще не должен к этому притрагиваться, потому что так можно привлечь к себе дух шамана.

Я колебалась, держа в руке маленький кожаный мешочек. Вообще-то… вообще-то с момента смерти Наявенне меня не оставляло чувство, что я держу при себе что-то живое… Но это наверняка было просто результатом воображения… конечно, мне просто показалось, что вот прямо сейчас мешочек едва заметно шевельнулся в моей ладони.

— Спроси ее… а что, если шаман не был похоронен? Если его тело вообще не нашли?

Полина выслушала перевод вопроса с очень серьезным видом. Когда Иэн умолк, она покачала головой и что-то ответила.

— Она говорит, в таком случае дух ходит с тобой, тетя. Она говорит, тебе не надо показывать эту вещь кому-нибудь из здешних… они очень испугаются.

— Но ведь она-то сама не испугалась, правда?

Это Полина поняла без перевода; она покачала головой и коснулась своей необъятной груди.

— Я сейчас индеец, — просто сказала она. — Не всегда была — Она повернулась к Иэну и с его помощью объяснила, что ее собственный народ уважает и почитает духи умерших; на самом-то деле нет даже ничего необычного в том, чтобы какой-то человек держал при себе, например, голову или какую-то еще часть тела покойного дедушки или другого предка, ради защиты или чтобы получать от него советы. Нет, она считает, что дух, ходящий с Клэр, ей лично совершенно не опасен, ее это не тревожит.

Меня, честно говоря, это тоже ничуть не встревожило. Скорее наоборот, мысль о том, что Наявенне ходит рядом со мной, показалась мне обнадеживающий, при наших-то обстоятельствах. Я спрятала амулет назад под рубашку. Он тепло и ласково коснулся моей кожи, как будто меня погладила рука надежного друга…

Мы разговаривали еще довольно долго, засидевшись допоздна, когда другие жители деревни уже разошлись по своим отдельным углам, и дымный воздух длинного вигвама наполнился сонным сопением и храпом. И даже удивились, когда явился Джейми, впустив в вигвам волну холодного воздуха.

Когда Полина уже собралась уходить, она как-то странно замялась, как будто не зная, стоит ли сказать мне что-то еще. Она посмотрела на Джейми, потом пожала пышными плечами и вроде бы решила промолчать. Но еще через мгновение придвинулась к Иэну и что-то негромко проговорила; это было похоже на то, как если бы по скалам вместо воды потек мед. И еще она прижала руки к лицу, как бы вонзив ногти в кожу. После этого Полина быстро обняла меня и вышла.

Иэн изумленно посмотрел ей вслед.

— Что она сказала, Иэн?

Он повернулся ко мне и его брови сосредоточенно сдвинулись.

— Она говорит… она попросила, чтобы я сказал дяде Джейми: в ту ночь, когда та женщина умерла на лесопилке, она видела мужчину.

— Какого мужчину?

Иэн покачал головой, все еще хмурясь.

— Она его не знает. Но это был белый мужчина, плотный и приземистый, и не такой высокий, как дядя или я. Она выдела, как он выходил с лесопилки, потом быстро ушел в лес. Она сидела на пороге своей хижины, в тени, так что она думает, что он ее не заметил… но он прошел достаточно близко от нее, и на его лицо упал свет очага, и она рассмотрела его лицо. Она говорит, у него лицо с отметинами, — тут Иэн прижал ногти к лицу, точно так же, как это сделала Полина, — и он похож на свинью.

— Марчинсон? — Сердце у меня подпрыгнуло.

— Этот человек был в мундире? — спросил Джейми, сильно нахмурившись.

— Нет. Но она очень удивилась, и ей захотелось узнать, что он там делал; это не был один из плантаторов, и не кто-то из их управляющих или надсмотрщиков. Так что она пробралась к лесопилке, чтобы посмотреть, но когда она просунула голову в дверь внутреннего помещения, она сразу поняла, что там случилось что-то очень плохое. Она говорит, что почуяла запах крови, а потом услышала голоса, так что входить не стала.

Так значит, это все же было убийство… и мы с Джейми не смогли предотвратить его просто потому, что опоздали на несколько мгновений. В индейском вигваме было тепло, но меня все равно пробрало ознобом от воспоминания о душном, пропитанном запахе крови воздухе в помещении под лесопилкой, и о кухонном вертеле, на который натолкнулась моя рука. Ладонь Джейми легла на мое плечо. Я машинально подняла руку и коснулась его пальцев. Мне стало хорошо от этого прикосновения, и я вдруг осознала, что мы уже почти месяц сознательно старались не прикасаться друг к другу.

— Погибшая девушка была армейской прачкой, — негромко сказал Джейми. — А у Марчинсона жена в Англии; полагаю, он мог решить, что беременная любовница — это серьезная проблема.

— Ну, тогда и удивляться нечего, что он со всех ног бросился искать, на кого бы все это свалить, — сказал Иэн, и его щеки запылали от негодования. — А потом придумал схватить бедную женщину, которая даже и сказать ничего не может в свою защиту. Если бы ему удалось ее повесить, он бы тогда был уверен, что ему больше ничто не грозит, чертов вонючий подонок!

— Может быть, я нанесу визит сержанту, когда мы вернемся, — задумчиво произнес Джейми. — В частном порядке.

От этой идеи я похолодела с головы до ног. Голос Джейми прозвучал ровно и мягко, и когда я обернулась к нему, его лицо было совершенно спокойным, — но я словно увидела перед собой два темных шотландских озера, отразившиеся в его глазах… два озера, поверхность которых покрылась чуть заметной рябью, как будто в них недавно упало что-то очень тяжелое…

— Тебе не кажется, что сейчас неподходящий момент, чтобы размышлять о мести?

Я произнесла это несколько резче, чем мне бы того хотелось, и рука Джейми резко выскользнула из моих пальцев.

— Пожалуй, да, — ответил он без выражения. И тут же повернулся к Иэну. — Уэйкфилд или Маккензи, или как бы там его ни звали, — сейчас на пути к северу. Они продали его могавкам; в ту маленькую деревню, что в нижнем течении реки. Твой друг Онакара согласился проводить нас, выходим на рассвете.

Он встал и отошел от меня, направившись в дальний конец длинного вигвама. Все обитатели этого строения уже улеглись спать. Горели, выстроившись в линию, пять костров, каждый под собственной вытяжной дырой в кровле. Внутреннее помещение делилось на нечто вроде отсеков, расположенных вдоль стены, каждый из которых был предназначен для семьи или супружеской пары, — в отсеках имелись низкие широкие лежанки с пологами для сна и под ними — ящики для припасов.

Джейми остановился возле одной из таких каморок — ее выделили для нас, и там я оставила наши плащи и узлы с вещами. Он снял башмаки, развязал концы пледа, наброшенного поверх рубашки, и исчез под пологом, не оглянувшись на меня.

Я встала, намереваясь последовать за ним, но Иэн остановил меня, дотронувшись до моей руки.

— Тетя, — осторожно спросил он, — ты что, до сих пор его не простила?

— Простить его? — Я, вытаращив глаза, уставилась на Иэна. — За что? За Роджера?

Иэн скривился.

— Нет. Это же была просто ужасная ошибка, и все, и ничего подобного больше не может случиться, да и с этим мы разберемся. Нет… за Боннета.

— За Стефана Боннета? Помилуй, да с чего бы вообще я вдруг стала винить его за все это? Да я никогда и слова ему не говорила на этот счет! — К тому же я была слишком уверена, что он проклинает из-за Боннета меня, так что я вообще не рассматривала возможность обратного варианта.

Иэн запустил пятерню в волосы и почесал затылок.

— Ну… неужели ты не понимаешь, тетя? Он сам себя проклинает за это. Он всегда себя проклинал, с того дня, как этот тип ограбил нас на реке, а уж теперь, после того, что тот сделал с моей кузиной… — Иэн передернул плечами, слегка смутившись. — Он просто готов загрызть себя за это, да еще зная, что ты на него сердишься…

— Но я на него не сержусь! Я думала, это он на меня злится, потому что я не назвала сразу имени Боннета!

— Ох… — Иэн, похоже, не знал, что ему делать, — то ли рассмеяться, то ли расплакаться от моей глупости. — Ну, я бы сказал, это могло, конечно, избавить нас от некоторых хлопот, но, тетя, я уверен, дело вовсе не в этом. В конце концов, к тому времени, как кузина Брианна все тебе рассказала, мы уже встретили этого ее Маккензи на горе и немножко поколотили его…

Я глубоко вздохнула, медленно выдохнула…

— Но ты думаешь, что он думает, что я на него сержусь?

— О, тетя, да это любой увидит, ну, что ты сердита! — горячо заверил меня он. — Ты даже не смотришь на него, и не разговариваешь с ним, разве что уж совсем без того не обойтись, и… — Иэн деликатно откашлялся, — и я что-то не замечал, чтобы ты ложилась с ним в постель за весь последний месяц.

— Ну, знаешь, это он со мной не ложится! — ляпнула я, прежде чем успела сообразить, что вряд ли стоит обсуждать эту тему с семнадцатилетним юнцом.

Иэн пожал плечами и вытаращил на меня глаза, как будто не понимал, как это я могу говорить такие глупости.

— Ну, у него ведь есть гордость, правда?

— О, черт побери, уж точно есть! — выдохнула я, потирая ладонью лоб. — Я… послушай, Иэн, спасибо, что ты мне все это сказал.

Племянник одарил меня одной из своих редких улыбок, совершенно менявших его длинное некрасивое лицо.

— Ну, мне ужасно неприятно видеть, как он мучается. Я очень люблю дядю Джейми.

— Я тоже, — кивнула я. — Ладно, Иэн, спокойной ночи.

Я осторожно, стараясь не шуметь, прошла вдоль костров, мимо каморок, в которых вповалку спали индейские семьи, прислушиваясь к звукам их дыхания, сливавшимся в мирную ночную мелодию, прислушиваясь к тревожному стуку собственного сердца… Снаружи шел дождь, вода просачивалась сквозь дымовые отверстия, шипела, упав на угли…

Почему я не увидела того, что видел Иэн? На этот вопрос ответить было легко; дело было не в гневе, а в моем собственном чувстве вины, ослепившем меня. Я промолчала насчет участия в деле капитана Боннета скорее из-за своего золотого обручального кольца, чем из-за того, что Брианна попросила меня молчать; я вполне могла убедить ее рассказать обо всем Джейми, если бы постаралась.

Конечно, Брианна была права; Джейми наверняка рано или поздно отправился бы охотиться на Стефана Боннета. Но я была куда больше уверена в его успехе, чем Брианна. Нет, именно кольцо заставило меня хранить молчание.

Но с чего бы мне чувствовать виноватой из-за кольца? Разумный ответ найти было невозможно; все это лежало в области чистых инстинктов, а не сознательных мыслей… я спрятала кольцо именно инстинктивно. Я не хотела показывать его Джейми, не хотела снова надевать его на палец у него на глазах. Но в то же время я хотела — мне было необходимо — сохранить его.

Мое сердце слегка сжалось, когда я подумала о последних неделях, о Джейми, о чувстве вины и одиночества… В конце концов, я ведь именно поэтому отправилась вместе с ним… я боялась, что если он пустится на поиски Роджера один, он может и не вернуться. Чувство вины и безрассудная храбрость могли заставить его рисковать понапрасну; а если бы рядом постоянно болталась я, он бы поневоле вел себя осторожнее. И все это время он думал, что он не просто один, а что от него отказался тот единственный человек, который мог — и должен был — дать ему успокоение.

Просто готова загрызть себя за это, вот уж правильно сказано.

Я остановилась перед нашей каморкой. Лежак в ней был шириной около восьми футов, и Джейми закатился к самой стенке.

Я могла различить лишь смутные очертания его тела под одеялом, сшитым из кроличьих шкурок. Джейми лежал совершенно неподвижно, однако я знала, что он не спит.

Я взобралась на лежак и, оказавшись в тени полога, сбросила с себя одежду. В индейском вигваме было тепло, но по моей коже пробежали мурашки, а соски вдруг напряглись. Мои глаза уже достаточно привыкли к полутьме; я видела, что Джейми лежит на боку и смотрит на меня. Его широко открытые глаза поблескивали.

Я опустилась на колени и скользнула под одеяло, и мягкий мех ласково коснулся моего тела. И, не давая ему времени на размышления, быстро придвинулась к нему, прижалась, зарылась лицом в его плечо…

— Джейми, — прошептала я, — мне холодно. Согрей меня. Пожалуйста..

Он повернулся ко мне, не издав ни звука, с яростной силой, которую я могла бы принять за неутоленное желание тела, давно подавляемое, — но теперь я знала, что это было просто отчаяние. Я не искала этой ночью наслаждения для себя; я просто хотела его утешить. Но когда я раскрылась навстречу ему, побуждая и поощряя его, что-то открылось и внутри меня самой, и я прилипла к нему, внезапно охваченная острой потребностью, такой же слепой и отчаянной, как его собственная.

Мы изо всех сил прижались друг к другу, дрожа, пряча лица, не в силах посмотреть друг другу в глаза и не в силах разъединиться. И лишь через какое-то время, когда судороги наших тел понемногу утихли, я начала осознавать, что вокруг нашего маленького полога находятся другие спальни, что мы лежим среди чужаков, обнаженные и беспомощные, укрытые лишь темнотой.

И все равно мы были абсолютно одни. Одни среди вавилонского смешения языков. В дальнем конце вигвама уже зазвучали голоса, но слова не имели для нас никакого смысла. Вокруг нас с равным успехом могли жужжать пчелы.

Дым костров, окруженных ради безопасности невысокими каменными и земляными насыпями, колыхался вокруг укрытия нашей постели, душистый и легкий, как дым благовоний. Под пологом было темно, как в исповедальне; я могла видеть лишь слабый отсвет, лежавший на плече Джейми, да легкие отблески красного на его волосах.

— Джейми, мне очень жаль, — мягко сказала я. — Но это ведь не твоя вина.

— А чья же еще? — устало откликнулся он.

— Чья угодно. Ничья. Стефана Боннета собственной персоной. Но не твоя.

— Боннет? — На этот раз в голосе Джейми отчетливо прозвучало удивление. — А при чем тут вообще Боннет?

— Ну… при всем, — несколько ошарашенно ответила я. — Э… а разве нет?

Джейми слегка навалился на меня, щекоча волосами мое лицо.

— Стефан Боннет — безнравственный урод, — решительно произнес он. — И я убью его при первой же возможности. Но я совершенно не понимаю, почему это я должен винить его в том, что потерпел крах как мужчина.

— Какого черта, о чем ты говоришь? Какой крах?

Джейми ответил не сразу; он наклонил голову, которая виделась мне как бесформенный сгусток тьмы. Его ноги все еще были спутаны с моими; я почувствовала, как напряглось его тело, как затвердело то, что находилось между бедрами…

— Я никогда и не думал, что могу так ревновать к умершему, — прошептал он наконец. — Я вообще не подозревал, что такое возможно.

— Ревновать к умершему? — Мой голос невольно поднялся от изумления, когда до меня дошло, что он имеет в виду. — Ты говоришь о Фрэнке?

Джейми лежал неподвижно, наполовину на мне. Его рука протянулась к моему лицу, неуверенно коснулась щеки.

— А о ком же еще? Меня просто грызло изнутри все эти дни, пока мы скакали сюда. Я видел перед собой его лицо, и во сне, и наяву. Ты ведь говорила, что он был похож на Джека Рэндолла, верно?

Я обняла Джейми, крепко прижала к себе, заставила опустить ухо к самому моему рту. Слава Богу, что я ничего не сказала ему о кольце… но ведь мое лицо, мое предательское лицо, на котором отражаются все мои чувства и мысли, дало ему понять, о чем я думаю?

— Но почему? — прошептала я. — Как вообще ты мог подумать такое?

Он высвободился из моих рук и приподнялся на локте; его длинные волосы упали мне на лицо густой темной массой, в которой пробегали рыжие огоньки… рыжие, золотые, алые…

— А как я мог не думать? — возразил он. — Ты ведь ее слышала, Клэр; ты прекрасно знаешь, что она мне сказала!

— Брианна?

— Она сказала, что рада была бы видеть меня в аду, что готова продать собственную душу, лишь бы вернуть своего отца, своего настоящего отца! — Джейми тяжело сглотнул; я слышала этот звук, и для меня он заглушил все остальное. — Я постоянно думал, что он бы не совершил такой ошибки… он ведь хорошо ее знал. Я постоянно думал, что Фрэнк Рэндолл был куда лучшим человеком, чем я. И она тоже так думает. — Рука Джейми вздрогнула, потом опустилась на мое плечо и крепко его сжала — Я думал… может быть, и ты чувствуешь то же самое, Сассенах.

— Дурак! — прошипела я, хотя в общем-то поняла, почему он впал в такое отчаяние. Я погладила его по спине, впилась пальцами в его крепкие ягодицы. — Ты просто идиот. Иди ко мне.

Он уронил голову и, уткнувшись в мое плечо, издал негромкий звук, который вполне можно было принять за смех.

— А, ладно, идиот. Но ты ничего не имеешь против такого дурака в постели?

— Не имею. — От его волос пахло дымом и смолой. В прядях запуталось несколько еловых игл; одна из них, гладкая и острая одновременно, легонько уколола меня прямо в губу. — Она на самом деле ничего такого не хотела сказать, — заверила я Джейми.

— Да, но она сказала, — пробормотал он, и его голос прозвучал так, будто кто-то невидимый сжал ему горло. — Я это слышал.

— А я слушала вас обоих. — Я осторожно массировала его спину между лопатками, чувствуя под пальцами тонкие линии старых шрамов, и более плотные, недавние, оставленные медвежьими когтями. — Она очень похожа на тебя; она сгоряча говорит такое, чего никогда не сказала бы на трезвую голову. Ты ведь тоже наговорил немало лишнего, чего вовсе и не хотел сказать, а?

— Да. — Я почувствовала, как ослабевает напряжение в его теле, как расслабляются суставы, неохотно поддаваясь воздействию моих пальцев. — Конечно же, я не имел в виду… нет, я не думаю ничего такого.

— Ну вот. И она тоже.

Я подождала немного, продолжая гладить его точно так же, как гладила Брианну, когда она была маленькой и чего-то пугалась.

— Уж можешь мне поверить, — прошептала я. — Я люблю вас обоих.

Джейми глубоко вздохнул и на несколько мгновений замер.

— Если я сумею найти этого ее мужчину и привести его к ней… Если я это сделаю… как ты думаешь, она когда-нибудь простит меня?

— Само собой, — ответила я. — Я это знаю.

Из-за тонкой перегородки, отделявшей нас от соседней каморки, до нас донеслись звуки начавшегося любовного действа; шорох и вздохи, и неразборчивые слова, которые звучат одинаково на всех языках мира…

Ты должна ехать. Вот что сказала мне Брианна. Только ты можешь вернуть его.

Мне вдруг пришло в голову — впервые за все это время, — что моя дочь, возможно, говорила совсем не о Роджере…

Это был долгий путь через горы, и он казался еще длиннее и утомительнее из-за совершенно зимней погоды. Было даже три дня, когда вообще оказалось невозможно двинуться с места; когда мы с утра до ночи просто сидели, съежившись, под нависшим над нами скальным козырьком, или прятались в роще, сбившись в кучу ради защиты от ветра.

Когда мы перевалили через высшую точку горного хребта, идти стало немного легче, хотя температура воздуха все понижалась и понижалась по мере того, как мы продвигались на север. Иногда нам приходилось ужинать всухомятку, потому что мы не могли разжечь костер из-за ветра или снегопада. Но каждую ночь я лежала рядом с Джейми, прижавшись к нему, и мы превращались в кокон, обернутый мехами и одеялами, и делились теплом.

Я тщательно вела счет дням, отмечая каждый из них узелком на куске плетеного шнура. Мы выехали из Речной Излучины в начале января; февраль уже подошел к середине, прежде чем Онакара показал нам на вившийся вдалеке дымок, отмечавший местонахождение поселка могавков, тех самых, которым Онакара с приятелем передали Роджера Уэйкфилда. Змеиный город — так, по его словам, называлось это поселение.

Шесть недель прошло, и срок у Брианны уже подошел к шести месяцам.

Если мы сумеем вернуть Роджера достаточно быстро… и если он окажется в состоянии проделать верхом обратный путь, мрачно напомнила я себе… и если могавки не продали его кому-нибудь еще… или он не умер, добавил холодный голос, прозвучавший в моей голове… ну, тогда, пожалуй, мы отправимся назад без промедления.

Онакара был склонен проводить нас прямо в само поселение, но это ничуть не прибавило мне уверенности в благополучном исходе нашего предприятия. Но Джейми поблагодарил его и отослал прочь — с одной из лошадей, хорошим ножом и флягой виски в качестве благодарности.

Все остальное виски мы тщательно прятали, закопав на достаточном расстоянии от поселения.

— А они поймут, что нам нужно? — спросила я, когда мы наконец снова вскочили в седла. — Язык тускара похож на наречие могавков? Или это один и тот же язык?

— Ну, не совсем один и тот же, тетя, но они очень похожи, — сказал Иэн. Шел легкий снег, и снежинки цеплялись за его ресницы, сразу же тая. — Ну, может, между ними такая же разница, как между итальянским и испанским. Но Онакара говорит, что их старейшина и еще несколько человек немного говорят по-английски, хотя по большей части стараются обойтись без этого. Могавки ведь вместе с англичанами сражались против французов, так что наверняка там кто-нибудь нас поймет.

— Ладно, хорошо, — Джейми улыбнулся нам и положил мушкет поперек седла перед собой. — Вперед, и попытаем удачи!

Глава 54
Плен

Февраль 1770 г.

Роджер провел в деревне могавков уже почти три месяца, если верить узелкам, завязанным на его бечевке. Поначалу он не знал, кто они такие; видел только, что они отличаются от тех индейцев, что взяли его в плен… и что захватившие его краснокожие боятся этих других индейцев.

Он стоял, онемев от измождения, пока те люди, которые поймали его, что-то говорили, показывая на него пальцами. Новые индейцы выглядели совсем иначе: они были одеты тепло, с явным расчетом на сильные холода, в меха и кожу, и на многих мужских лицах Роджер заметил татуировки.

Один из них ткнул в Роджера концом ножа, требуя, чтобы пленник разделся. И ему пришлось стоять обнаженным в центре длинного деревянного строения, а вокруг стояли мужчины и женщины, показывая на него и насмехаясь над ним. Его правая нога сильно распухла; в глубокий порез, похоже, попала инфекция.

Он еще мог ходить, но каждый шаг вызывал острую боль во всей ноге, и его время от времени начинала трясти лихорадка.

Индейцы начали толкать его, подгоняя к двери строения. Снаружи доносился сильный шум. Роджер быстро узнал, кто издавал все эти звуки; рядом с длинным домом стояли в два ряда громко кричащие дикари, и каждый из них был вооружен прутом или дубинкой. Кто-то подошел к Роджеру сзади и ткнул его ножом в ягодицу; Роджер почувствовал, как вниз по его ноге побежала теплая струйка крови. «Cours», приказали ему. «Беги».

Земля вокруг была хорошо утоптана, снег превратился в грязный лед. Он обжигал ступни Роджера, как раскаленная плита, а его продолжали толкать в спину, загоняя в кромешный ад, полный взбесившихся демонов.

Он в основном умудрялся держаться прямо, лишь изредка кренясь то в одну сторону, то в другую, а дубинки колотили его по спине, а прутья хлестали по ногам… Избежать ударов было невозможно. Все, что он мог сделать, так это продолжать идти, и как можно скорее.

Когда он был уже близок к концу пытки, какая-то дубинка взвилась особо стремительно — и опустилась прямо на его живот; Роджер согнулся пополам — и тут же получил удар по голове, за ухом. Он повалился в снег, как тряпичная кукла, но его кожа почти не чувствовала холода.

Удар прута обжег его ноги, потом его хлестнули по ягодицам. Роджер рефлекторно поджал ноги, перевернулся — и обнаружил, что вполне устойчиво держится на четвереньках и продолжает продвигаться вперед, а из его носа обильно течет кровь, а рот забит мерзлой грязью…

Роджер все же добрался до выхода из ада, и вместе с последним ударом, рассекшим его спину, ухватился за шест длинного вигвама и с трудом, в несколько приемов, поднялся на ноги. Он повернулся к ним лицом, крепко держась за шест, чтобы не упасть.

Индейцам это понравилось; они смеялись, глядя на него, одновременно издавая высокие визгливые крики… Роджеру все это казалось похожим на лай стаи бродячих собак. Он низко поклонился и снова выпрямился, и голова у него ужасно закружилась. Индейцы засмеялись громче. Что ж, он всегда знал, как привлечь внимание толпы…

Потом его отвели в помещение, дали воды, чтобы он умылся, накормили. Ему вернули рваную рубашку и грязные бриджи, но не пальто и ботинки. В длинном доме было тепло; в нем, расположившись в ряд, горели несколько костров, и над каждым в кровле была прорезана дыра для вытяжки дыма. Роджер забрался в угол и заснул, прижимая ладонью небольшую выпуклость на шве своих бриджей.

После этого вступительного представления могавки практически перестали обращать на Роджера внимание, но и не проявляли к нему особой жестокости. Он стал просто рабом в длинном вигваме, он работал на всех, кто там жил. Если он не понимал какой-то приказ, ему показывали, что нужно делать, — но только один раз. Если он отказывался выполнять работу или делал вид, что все равно не понимает, его били, и он перестал протестовать. Но кормили его могавки, тем же, что ели сами, и выделили хорошее место для сна, в конце вигвама.

Поскольку стояла зима, в основном Роджер занимался тем, что собирал дрова и приносил воду, хотя время от времени его могли взять в охотничий отряд, чтобы он помог нести домой добычу. Индейцы не особо старались общаться с пленником, но Роджер, постоянно прислушиваясь, начал немного понимать их речь.

А потом, с большой осторожностью, он начал пробовать сам говорить на языке могавков. Он выбрал одну юную девушку для начала, чувствуя, что она не так опасна и агрессивна, как прочие. Она сначала вытаращила на него глаза, потом расхохоталась от восторга, — как будто увидела говорящую ворону. Она позвала какую-то свою подругу, послушать, потом еще одну, и они втроем уселись вокруг Роджера на корточки, хихикая в ладони и кося на него черными глазами.

— Yona kensyonk, — тут же сказала одна из девушек и захихикала, когда Роджер повторил ее слова. Однако потом, в течение последующих дней и недель, девушки начали постоянно учить его; и именно от них Роджер в конце концов узнал, где он находится. Или, точнее, не где, а в чьих руках.

Они были народом Kahnyen'kehaka, с гордостью объяснили ему девушки, явно удивляясь тому, что он этого не знает. Могавки. Хранители восточных границ земель, принадлежащих Лиге ирокезов. А Роджер — он Kakonhoaerhas. Девушки довольно долго объясняли ему, что это значит, то и дело советуясь между собой; в итоге, когда одна из девушек притащила в вигвам в качестве иллюстрации дворняжку, Роджер понял, что это значит «собачья морда».

— Вот спасибо, — сказал он, почесывая основательно отросшую бороду. А потом оскалил зубы и зарычал, и девушки завизжали и расхохотались.

В конце концов мать одной из девушек заинтересовалась происходящим; а заметив, что его нога все еще остается распухшей, она принесла какую-то мазь и смазала ногу, а потом наложила повязку из сухого лишайника и кукурузных листьев. И эта женщина начала иной раз обмениваться с Роджером словом-другим, когда он приносил ей дрова или воду.

Он не делал попыток сбежать, пока — нет. Зима крепко держала поселок в своих объятиях, часто валил снег, ветер дул с бешеной силой. Роджер недалеко бы ушел — хромой, без оружия, даже без теплой одежды. Он ждал своего часа. А ночами ему снился потерянный мир, и нередко на рассвете он просыпался от запаха зеленой свежей травы, и его переполняло желание, вызывавшее боль в низу живота…

Вдоль берегов реки все еще стоял лед, когда явился этот иезуит.

Роджер занимался в тот день обычными делами; он как раз возвращался в поселок с водой, когда сторожевые собаки начали визжать и лаять, давая знать о приближении кого-то постороннего. Индейцы потянулись из домов наружу, и Роджер пошел за ними, заинтересованный.

В поселок явилась большая группа могавков, мужчин и женщин; все они были пешими и нагружены обычными узлами с разными необходимыми в походе вещами. Но вообще их приход показался Роджеру странным; до сих пор в поселок у реки приходили только маленькие охотничьи отряды. И еще более странным выглядело то, что среди индейцев Роджер увидел белого человека — бледное зимнее солнце блеснуло на светлых волосах чужака…

Роджер попытался подойти ближе, стремясь разглядеть необычного гостя, но кто-то из местных индейцев бесцеремонно оттолкнул его. Однако Роджер успел заметить, что гость поселка — священник; из-под плаща из оленьей кожи, над кожаными гамашами и мокасинами мелькнул потрепанный край длинной черной рясы.

Но священник вовсе не был похож на несчастного пленника, и он не был связан. И все равно у Роджера возникло ощущение, что тот явился сюда не по своей воле; на его молодом лице прорезались напряженные морщины. Священник и несколько индейцев из тех, что пришли с ним, исчезли в том длинном вигваме, где обычно держали совет sachem, старейшины. Роджер ни разу не был внутри этого строения, но слышал, что женщины говорили о нем как о доме совета.

Одна из старших женщин, жившая в том вигваме, куда поселили Роджера, заметила, что он бездельничает, болтаясь в толпе, и резко приказала ему принести дров. Он поспешил выполнить ее распоряжение и больше не видел священника, но замечал тут и там вновь прибывших индейцев, рассыпавшихся между вигвамами; их приняли вполне хорошо.

Но что-то непонятное все же происходило в поселке; Роджер просто кожей чувствовал, как в воздухе клубится напряжение, но совершенно не понимал, в чем дело. Мужчины, усевшиеся вечером ужинать у костров, что-то обсуждали, и женщины постоянно обменивались замечаниями во время работы, но тема их разговоров была за пределами понимания Роджера; тех начатков языка, которые он успел освоить, было для этого недостаточно.

Он спросил одну из девочек о явившемся в поселок большом отряде; она только и смогла объяснить, что те люди пришли из деревни на севере, но почему пришли — она и сама не знала; ей только и было известно, что их приход как-то связан с Черной Сутаной, Kahontsiyatawi.

Прошло больше недели, и вот Роджер отправился из деревни в горы вместе с отрядом охотников. День был очень холодным, но ясным, и они ушли очень далеко, пока наконец отыскали и убили лося. Роджер был ошеломлен не только размерами, но и глупостью этого животного. Он вполне понимал отношение индейцев к этому великану: не было никакой чести в том, чтобы убить его. Это было просто мясо.

Но зато мяса было много. Роджера нагрузили, как мула, и на его еще не окрепшую ногу легла слишком большая нагрузка; к тому времени, когда они вернулись в поселок, Роджер хромал так сильно, что не мог держаться вровень с охотниками, а тащился далеко позади них, отчаянно пытаясь не потерять их из виду и не заблудиться в лесу.

К его немалому удивлению, когда он наконец добрался до окраины поселка, оказалось, что его ожидают там несколько человек. Они схватили его, сняли с его спины мясной груз и быстро потащили по поселку. Но не в тот длинный вигвам, где он жил, а в маленькую хижину, что стояла на дальнем краю центральной поляны.

Роджер не настолько хорошо знал язык могавков, чтобы задать вопрос, да и не думал, чтобы они стали ему отвечать. Они молча втолкнули его в хижину и ушли.

Внутри горел небольшой костер, но вообще было довольно темно, и после яркого дневного света Роджер на несколько мгновений словно ослеп.

— Кто вы такой? — услышал он вдруг испуганный голос, говоривший по-французски.

Роджер несколько раз моргнул — и наконец различил худощавую фигуру, поднявшуюся с циновки у костра. Священник.

— Роджер Маккензи, ответил он. — Et vous? — Роджера неожиданно охватило волной радости просто от того, что он произнес свое собственное имя. Индейцы вообще не спрашивали, как его зовут. Когда он был им нужен, они называли его собачьей мордой.

— Александр, — представился священник, делая шаг вперед и всматриваясь в Роджера с любопытством и недоверием. — Преподобный Александр Фериго. Vous etes anglais?

— Шотландец, — коротко ответил Роджер и опустился на землю, его больная нога отказалась держать его.

— Шотландец? Но как вы здесь очутились? Вы солдат?

— Я пленник.

Священник присел рядом с Роджером на корточки, внимательно всматриваясь в него. Священник был действительно молод — ему было около тридцати, скорее меньше, чем больше, хотя его светлая кожа обветрилась и потрескалась от холода.

— Вы поедите со мной? — Священник взмахнул рукой, показывая на несколько глиняных горшков и корзин с пищей и водой.

Похоже, для священника возможность поговорить на родном языке была такой же радостью, как для Роджера вообще возможность разговора. К тому времени, как с едой было покончено, они уже осторожно, вкратце рассказали друг другу об основных событиях, приведших их в этот поселок, — хотя и не приступили еще к выяснению обстоятельств, создавших конкретную ситуацию.

— Почему они привели меня сюда, к вам? — спросил наконец Роджер, вытирая перепачканные жиром губы. Он вовсе не думал, что могавки просто позаботились о том, чтобы священнику не было скучно. Подобного рода размышления не были свойственны индейцам, насколько он успел заметить.

— Я и сам не знаю. Я был просто изумлен, увидев здесь белого человека.

Роджер посмотрел на кожаную завесу, закрывавшую вход в хижину. Она слегка качнулась, снаружи кто-то стоял.

— А вы тоже пленник? — задал он следующий вопрос, недоумевая. Священник помолчал, потом пожал плечами и едва заметно улыбнулся.

— И этого я не знаю. Для могавков что один Kahnyen'kehaka, что другой… мы все для них «другие». И грань между положением гостя и положением пленника может в одно мгновение переместиться. Можно жить рядом с ними, как я… а я живу среди могавков уже несколько лет, — но так и не стать полноправным членом племени. Я все равно «другой» для них. — Он слегка откашлялся и сменил тему. — Но как вы оказались в плену?

Роджер замялся, не зная, как все это объяснить.

— Меня предали, — сказал он наконец. — И продали.

Священник сочувственно кивнул.

— А найдется кто-нибудь, готовый заплатить за вас выкуп? Они бы постарались сохранить вам жизнь и даже здоровье, если бы рассчитывали на плату.

Роджер покачал головой, чувствуя себя пустым внутри, как барабан.

— Нет, никого нет, — ответил он.

Беседа сама собой затихла, когда свет, сочившийся сквозь дымовое отверстие, начал тускнеть, и в хижине стало совсем темно.

Дрова закончились; от костра остались одни угли. Хижина казалась абсолютно нежилой; здесь был, правда, лежак для сна, стоявший на невысоких столбиках, но больше — ничего, кроме пары потертых оленьих шкур и небольшой груды домашней утвари в одном из углов.

— Вам уже приходилось жить здесь… в этой хижине… прежде? — спросил наконец Роджер, прерывая затянувшееся молчание. Он почти не видел своего собеседника, хотя сквозь дымовую дыру еще сочились слабые отсветы умирающего дня.

— Нет. Они привели меня сюда только сегодня… незадолго до вашего прихода. — Священник кашлянул и неловко передвинулся на покрытом грязью полу.

Это показалось Роджеру довольно зловещим, однако он решил промолчать, чтобы не пугать священника. Впрочем, Роджер не сомневался, что священник так же хорошо, как и он сам, понимает, что разница между понятиями «гость» и «пленник» уже стерта. Но что мог совершить этот человек?

— Вы христианин? — Теперь уже вопрос задал Александр.

— Да. Мой отец был священником.

— А! Могу ли я вас попросить… если они уведут меня, вы не помолитесь о моей душе?

Роджера пробрало холодом.

— Да, — неловко ответил он. — Конечно, если вы хотите…

Священник встал и принялся тревожно шагать по хижине, не в силах оставаться в неподвижности.

— Может быть, все и обойдется, — сказал он, однако это был тон человека, пытающегося убедить в чем-то самого себя. — Они ведь все еще обсуждают…

— Обсуждают что?

Роджер не видел священника, но ощутил, как тот вздрогнул всем телом.

— Оставить ли меня в живых.

На это ответить было нечего, и они вновь погрузились в молчание. Роджер, сгорбившись, сидел возле угасшего костра, поудобнее устроив больную ногу, а священник долго еще продолжал шагать взад-вперед, но наконец сел рядом с Роджером. Не говоря ни слова, мужчины придвинулись поближе друг к другу, стараясь сберечь тепло; ночью, похоже, в хижине должно было стать довольно холодно.

Роджер совсем было задремал, натянув на себя одну из оленьих шкур, как вдруг у входа раздался громкий шум. Он сел — и тут же зажмурился, ослепленный ярким светом.

В хижину вошли четыре индейца-воина Один из них бросил на огороженное для костра место несколько поленьев и сунул в кучу горящую ветку, которую держал в руке.

Не обращая внимания на Роджера, остальные трое рывком подняли на ноги преподобного отца Фериго и грубо сорвали с него одежду.

Роджер инстинктивно дернулся, привстал, — и тут же получил пинок, от которого растянулся плашмя. Священник бросил на Роджера быстрый взгляд, молча умоляя не вмешиваться в ход событий.

Один из индейцев поднес свой факел почти вплотную к лицу преподобного Фериго. Он сказал что-то, прозвучавшее как вопрос, но, не получив ответа, опустил горящую ветку вниз, и огонь вспыхнул так близко от тела священника, что белая кожа на мгновение показалась Роджеру красной.

По лицу отца Александра потек обильный пот, когда горящая ветка приблизилась к его гениталиям, но ни единая его черта не дрогнула. Воин, державший ветку, внезапно ткнул ею в священника, и тот невольно отшатнулся. Индеец засмеялся и повторил жест. Но на этот раз преподобный был готов; Роджер почуял запах тлеющих волос, однако священник даже не вздрогнул.

Решив, видимо, что на данный момент с пленника довольно, двое воинов схватили его за руки и выволокли из хижины.

Если они уведут меня, помолитесь за мою душу…

Роджер медленно сел, чувствуя, как все волоски на его теле шевелятся от ужаса. До него еще какое-то время доносились голоса индейцев, говоривших о чем-то между собой, но постепенно они затихли вдали; но священник не произнес ни звука.

Одежда Александра была разбросана по всей хижине; Роджер принялся аккуратно собирать вещи, тщательно стряхивая с каждой пыль, складывая все. Руки у него дрожали.

Он пытался молиться, но понял, что не в состоянии сосредоточиться на произносимых словах. Молитву заглушал непрерывно звучавший в его уме негромкий холодный голос, повторявший: А когда они придут, чтобы увести меня, — кто помолится обо мне?

Они оставили ему огонь; Роджер старался убедить себя, что это может значить только одно — они не собираются убить его прямо сейчас. В конце концов, не в характере могавков было ублажать осужденного пленника теплом. И он завернулся в оленью шкуру, лег на бок и стал смотреть на огонь… а потом уснул, измученный страхом.

Из неглубокого, тревожного сна его вырвал звук шагов и множества голосов. Он мгновенно вскочил, отбежал от костра и скорчился в углу, яростно оглядываясь по сторонам, ища что-нибудь, чем можно было бы отбиться…

Дверная завеса поднялась рывком — и обнаженное тело священника упало на грязный пол. Те, кто принес отца Александра, ушли, шум затих.

Александр слегка пошевелился и застонал. Роджер стремительно бросился к нему, опустился на колени. Он почувствовал запах свежей крови, горячий медный запах… лишь несколько часов назад так пахло от убитого индейцами лося.

— Вы ранены? Что они с вами сделали?

Ответ пришел сам собой, и быстро. Когда Роджер перевернул почти ничего не сознающего священника на спину, он увидел кровь, льющуюся по его лицу и горлу сверкающим алым потоком. Он схватил сутану священника, чтобы перевязать рану, отвел слипшиеся от крови светлые волосы — и увидел… Правого уха священника не было. Что-то острое срезало участок кожи площадью около трех квадратных дюймов — как раз над челюстью, прихватив и ухо, и часть кожи головы вместе с волосами.

Роджер стиснул зубы, напряг мышцы живота, стараясь совладать с собой, и плотно прижал ткань сутаны к рваной ране. Удерживая ее на месте, он подтащил безвольное тело преподобного к огню и накрыл священника всей имевшейся одеждой и обеими оленьими шкурами.

Священник едва слышно стонал. Роджер обтер ему лицо, заставил выпить немного воды.

— Все хорошо, — повторял он снова и снова, хотя совсем не был уверен, что Александр его слышит. — Все в порядке, они тебя не убили. — Но при этом он невольно постоянно возвращался к одной и той же мысли: а не лучше ли было бы, если бы могавки сразу прикончили преподобного? И что означало совершенное над ним: было ли это некое предостережение священнику? Или же это являлось лишь началом более изощренных пыток?

Дрова догорели, превратившись в угли; в их красноватом свете кровь казалась совершенно черной.

Отец Александр постоянно слегка шевелился, и эта нервная подвижность его тела лишь усиливала боль от раны. Но, безусловно, священник был не в состоянии заснуть, а следовательно, не мог спать и Роджер; и ему казалось, что каждая минута растягивается до бесконечности, превращаясь в долгие часы…

Роджер проклинал себя за беспомощность; ему бы следовало сделать что-нибудь, чтобы облегчить боль этого человека, хотя бы на мгновение. Дело было не только в сочувствии, и Роджер прекрасно это понимал; отец Александр непрерывно издавал негромкие стоны, не дающие Роджеру ни на мгновение выбросить из головы мысль об изувеченном теле, не дающие умолкнуть ужасу… Если бы только священник смог заснуть, если бы эти звуки прекратились… тогда, возможно, в наступившей тишине и темноте безумный страх отступил бы хоть ненадолго. Впервые в жизнь Роджер подумал, что теперь он понимает, что всегда придавало сил Клэр Рэндолл, что заставляло ее отправляться на поля сражений, возлагать руки на раненных воинов… Ослабить чужую боль, отогнать смерть означало успокоить собственные страхи… а ради того, чтобы справиться со своим страхом, Роджер был готов почти на все.

Наконец, не в силах больше выносить стоны и горячечный шепот, он лег рядом со священником и обнял его.

— Тише, тише, — прошептал он, придвинув губы почти вплотную к голове преподобного Александра Роджер понадеялся, что это та сторона головы, где осталось ухо. — Успокойся, теперь все хорошо. Reposez-vous[32].

Худощавое тело священника, прижатое к телу Роджера, слегка содрогнулось, мускулы свело судорогой от холода и агонии. Роджер быстро потер спину Александра, несколько раз провел ладонями по застывшим конечностям, потом накрыл их обоих потертыми шкурами.

— С тобой все будет в порядке, — Роджер говорил по-английски, понимая, что сейчас смысл слов не имеет значения, важно лишь, чтобы просто звучал его голос. — Ну же, все в порядке. Да, в порядке… — Он немного отодвинулся от священника; ощущение нагого тела Александра почему-то оказалось неприятным… в этом было что-то противоестественное.

Священник цеплялся за него, прижимаясь головой к плечу Роджера. Он так и не произнес ни единого связного слова, но Роджер чувствовал влагу его слез… Он заставил себя снова обнять несчастного, растирая его спину, чувствуя под пальцами слабые мышцы и торчащие из-под кожи кости, стараясь думать лишь о том, что необходимо остановить эту дрожь.

— Ты вполне мог бы быть собакой, — пробормотал Роджер. — Несчастным, жалким бродячим псом. Я бы сделал для тебя то же самое, если бы ты был собакой. Впрочем, нет, — после секундной паузы решил он. — Я бы скорее позвонил в какой-нибудь чертов собачий приют.

Он осторожно погладил Александра по голове, очень осторожно, и внезапно похолодел, подумав, что может нечаянно задеть ту огромную, ужасную рану. Волосы на затылке священника слиплись от крови и пота, но при этом кожа шеи и плеч была холодной, как лед. Нижняя часть его тела была теплее — но ненамного.

— Никто не стал бы вот так обращаться с собакой, — едва слышно произнес Роджер. — Долбаные дикари. Полицию на них наслать! Напечатать снимки их зверских рож в «Таймс». Пожаловаться моему издателю.

Что-то вроде нервного смеха вырвалось из горла Роджера, и от этого ему стало еще хуже. Он отчаянно сжал священника в объятиях, уставившись в темноту.

«Reposez-vous, mon ami. C’est bien, là, c’est bien»[33].

Глава 55
Плен-2

Речная Излучина,

март 1770 г.

Брианна провела влажной кистью по краю палитры, чтобы снять излишки скипидара и заострить конец. Потом легко коснулась кончиком кисти смеси виридоновой зелени и кобальта и добавила еще один мазок к тени речного обрыва.

На дорожке за ее спиной послышались шаги — кто-то шел со стороны дома. Брианна сразу узнала эти звуки… две пары ног, шагающие рядом… ох, да, это был Беспощадный Дуэт. Брианна слегка напряглась, ей отчаянно захотелось схватить холст и спрятать его за склеп Гектора Камерона. Брианна ничего не имела против Джокасты, — та часто приходила посидеть с ней, когда Брианна занималась живописью по утрам, и они обсуждали разные техники, смеси красок и прочее в этом роде. Вообще-то Брианне даже нравилось общество двоюродной бабушки, она с удовольствием слушала рассказы старушки о ее детстве, проведенном в Шотландии, о бабушке Брианны и других Маккензи из Леоха. Но когда Джокаста приводила с собой своего верного Сторожевого Пса… ну, это уже совсем другое дело.

— Доброе утро, племянница! Тут не слишком холодно для тебя?

Джокаста, закутанная в длинный плащ, остановилась рядом и улыбнулась Брианне. Если бы Брианна не знала этого наверняка, она бы ни за что не догадалась, что тетушка совершенно слепа.

— Нет, здесь хорошо; тут… э-э… надгробия закрывают меня от ветра. Но вообще-то я уже закончила. — Ничего она не закончила, но тем не менее сунула кисть в кувшинчик со скипидаром и принялась чистить палитру. Черт бы ее побрал, если она сделает хоть один мазок в присутствии этого Улисса, имеющего премерзкую манеру вслух описывать каждое движение ее кисти!

— Ах, вот как? Ну и хорошо, оставь все здесь, Улисс соберет и принесет.

С большой неохотой оставив на месте мольберт, Брианна все же забрала альбом с набросками, сунув его подмышку и предложив другую руку Джокасте. Она не желала оставлять это мистеру Все-Вижу, Bee-Слышу, Везде-Прохожу-Насквозь.

— У нас сегодня гости, — сообщила Джокаста, поворачивая назад к дому. — Судья Элдердайс из Кросскрика и его матушка. Я подумала, что ты, возможно, захочешь переодеться не спеша перед ленчем.

Брианна закусила щеку изнутри, чтобы удержаться от ответа на этот более чем прозрачный намек. Опять гости… ну и наплевать.

При данных обстоятельствах Брианна едва ли могла отказаться от встреч с гостями тетушки, или даже от переодеваний ради них… но ей очень хотелось, чтобы Джокаста была немножко менее общительной. Поток визитеров в этом доме не иссякал; они являлись на ленч, к чаю, на ужин, оставались ночевать и завтракали с хозяйкой… кто-то покупал лошадей, кто-то продавал коров, или торговал пиленый лес, или просил почитать какие-то книги, или просто являлся с подарком Джокасте, или хотел помузицировать… Гости являлись с соседних плантаций, из Кросскрика, даже из Эдентона и Нью-Берна.

Круг знакомств Джокасты просто ошеломлял. Но все же Брианна заметила, что в последнее время тетушка со все возрастающим усердием приглашает в дом мужчин. Холостых мужчин.

Федра подтвердила подозрения Брианны, болтая, как обычно, во время поисков в гардеробной подходящего утреннего туалета.

— В нашей колонии не так уж много незамужних женщин, — сообщила Федра, когда Брианна упомянула о том, что в последние дни что-то уж очень часто появляются явно свободные от обязательств джентльмены. И тут же бросила косой взгляд на талию Брианны, уже заметно изменившуюся в объеме; даже свободный муслиновый капот не мог скрыть этого факта. — Особенно молодых мало. А уж тем более таких, которым, может быть, достанется Речная Излучина.

— Которым что достанется? — переспросила Брианна. Она замерла с поднятой рукой, забыв о шпильке, которую собиралась воткнуть в волосы, и уставилась на горничную.

Федра испуганно зажала рот изящной рукой и вытаращила глаза.

— Ой… а ваша тетушка еще ничего вам не говорила? Я-то думала, вы знаете, иначе бы помолчала…

— Ну, ты уже сказала более чем достаточно, так что продолжай. Что ты имела в виду?

Федра, прирожденная сплетница, не заставила долго себя упрашивать.

— Ну, как только ваш батюшка и все с ним уехали… ну да, недели не прошло, как мисс Джо послала за адвокатом Форбсом, и переписала свое завещание заново. Когда мисс Джо умрет, кое-какие денежки достанутся вашему папе, и кое-что перепадет мистеру Фархарду и другим друзьям мисс Джо… но все остальное — это уж ваше. Плантация, скипидарный завод, лесопилка…

— Но мне это не нужно!

Федра элегантно вскинула брови, выражая глубокое сомнение, но потом видимо, решила, что Брианна говорит правду.

— Да ведь это неважно, чего вы хотите, я так думаю. Мисс Джо привыкла делать то, чего она хочет, и всегда своего добивается.

Брианна отложила в сторону расческу и шпильки и спросила.

— Ну, и чего же она хочет? Ты случайно не знаешь, а?

— Да ведь это вовсе и не секрет. Она хочет сама управлять Речной Излучиной, пока жива… ну, а потом чтобы плантация досталась кому-то из ее рода. По мне, так это разумно; у нее ведь нет ни детей, ни внуков. Кто еще станет тут обо всем заботиться, когда ее не станет?

— Ну… например, мой отец.

Федра аккуратно положила выбранное платье на кровать и слегка нахмурилась, переводя оценивающий взгляд с платья на талию Брианны и обратно.

— Да, это платьице вы сможете надевать еще с пару недель, а потом ваш животик слишком вырастет… О, да, конечно, есть еще ваш папа. Мисс Джо пыталась уже уговорить его стать наследником, но, как я слышала, он того не захотел. — Федра с осуждающим видом поджала губы, и в то же время ей явно было смешно. — Вот уж до чего упрямый человек! Надо же было — отправиться в глушь, в горы, и жить там, как краснокожий, только бы не делать того, чего хотела от него мисс Джо! Но вот мистер Улисс считает, что ваш папа правильно поступил, да. Если бы он тут остался, они бы с мисс Джо только и делали, что ругались целыми днями.

Брианна медленно закрутила волосы с правой стороны, но шпилька снова выскользнула из ее рук, и волосы рассыпались.

— Погодите-ка, мисс Бри, дайте я вас сама причешу. — Федра быстро подошла к Брианне, подобрала шпильки и начала ловко укладывать волосы в прическу.

— А все эти гости… эти мужчины…

— Мисс Джо хочет выбрать для вас самого лучшего, мисс Бри, — заверила ее Федра. — Вы же не сможете одна управлять плантацией, даже мисс Джокаста не может. Этот мистер Дункан, он просто как дар божий; уж и не знаю, что бы она без него делала.

Крайнее изумление в душе Брианны начало уступать место ярости.

— Так значит, она старается подыскать мне мужа? Она меня выставляет напоказ, как… как призовую корову?

— Ух! — Федра, похоже, ничего дурного в этом не видела. Она нахмурилась, аккуратно подкалывая последний оставшийся на свободе локон.

— Но ведь она прекрасно знает о Роджере… о мистере Уэйкфилде! Так как же она может пытаться выдать меня замуж, если…

Федра вздохнула с некоторым сочувствием.

— Ну, мне-то кажется, мисс Джо вовсе не рассчитывает, что они найдут этого человека. Мисс Джо, она ведь кое-что знает об индейцах; да и все мы слыхали, что мистер Майерс рассказывал об ирокезах. — В комнате было довольно прохладно, но Брианну охватило жаром, по ее шее поползли капельки пота… — Ну, и кроме того, — продолжила Федра, вплетая в прическу Брианны голубую шелковую ленту, — кроме того, мисс Джо не знает этого Уэйкфилда. Может быть, из него не получится хороший управляющий. Так что лучше… ну, она так думает, — лучше выдать вас замуж за человека, о котором она точно знает, что он будет заботиться о ее плантации; а может быть, объединит ее со своей собственной, и тогда у вас будет очень большое имение.

— Мне не нужно большое имение! — Брианна почувствовала, что ее охватывает самая настоящая паника.

Федра завязала концы ленты в бант.

— Ну, если вы меня спросите… никого не интересует, чего вы хотите. Это ведь желание мисс Джокасты. Ну вот, давайте-ка теперь попробуем надеть это платье…

В коридоре послышались шаги, и Брианна поспешно перевернула лист своего альбома для набросков, чтобы на виду оказался наполовину законченный рисунок углем — речной берег со склонившимися над водой деревьями. Шаги не остановились возле ее двери, и Брианна облегченно вздохнула, вернувшись к предыдущему листу.

Она не работала, портрет был уже закончен; она просто хотела еще раз взглянуть на него.

Брианна изобразила его в три четверти, и голова Роджера была чуть склонена набок, как он склонял ее, играя на гитаре. Это был всего лишь набросок, но ей удалось точно поймать очертания головы и плеч, насколько их удержала ее память. Глядя на рисунок, Брианна вызвала в памяти живой образ Роджера, и он вставал перед ней так отчетливо, что его, казалось, можно было потрогать рукой…

Этот рисунок был не единственным; некоторые оказались совсем неудачными, она их стерла. Некоторые были сами по себе неплохи в техническом смысле, но в них не ощущался живой человек. И лишь один или два были такими же, как вот этот, и именно на них смотрела Брианна в те спокойные предвечерние часы, когда дневной свет начинал угасать, а огонь в очаге постепенно догорал.

Вот и сейчас за окном, над рекой, медленно сгущались сумерки, и вода уже не сверкала живым серебром, а казалась сплавом олова со свинцом…

В ее альбоме были и другие портреты: Джейми Фрейзер, ее мать, Иэн. Брианна начала рисовать их, страдая от одиночества, и время от времени смотрела на них со страхом, продолжая надеяться, что эти рисунки — не все, что осталось от ее семьи, которую она обрела на такое недолгое время.

Мне-то кажется, мисс Джо вовсе не рассчитывает, что они найдут этого человека. Мисс Джо, она ведь кое-что знает об индейцах.

Ладони Брианны повлажнели; угольная линия в углу рисунка размазалась. Мягкие шаги приблизились к самой двери небольшой гостиной, и Брианна поспешно закрыла альбом.

Вошел Улисс, держа в руке тонкий огарок, и начал зажигать свечи в большом канделябре.

— Вам незачем зажигать все их ради меня, — заговорила Брианна, скорее из желания нарушить унылую тишину комнаты, чем из скромности. — Я ничего не имею против полутьмы.

Дворецкий сдержанно улыбнулся, продолжая свою работу. Он аккуратно касался каждого фитиля, и в ответ тут же вспыхивали маленькие желтые огни, как будто вызванные из небытия взмахом волшебной палочки.

— Мисс Джо скоро спустится, — сказал дворецкий. — Она увидит свет… и огонь в очаге… и будет знать, что в комнате кто-то есть.

Он закончил дело и задул огарок; потом пошел по гостиной в обычной своей манере, ступая почти бесшумно. Улисс быстро расправился с беспорядком, оставшимся после дневных гостей, подбросил дров в камин, раздул огонь маленькими каминными мехами.

Брианна наблюдала за ним; движения Улисса были экономными, точными, он полностью сосредоточился на том, чтобы должным образом расставить графины с виски и стаканы. Сколько раз он наводил порядок в этой комнате? Ставил на место каждый стул, каждое кресло, каждую безделушку… так, чтобы рука его хозяйки могла коснуться чего ей вздумается — и не промахнуться…

Целая жизнь, посвященная нуждам другого человека… Улисс умел читать и писать на английском и французском; умел обращаться с цифрами, умел петь и играть на клавесине. И все эти умения и искусства применялись лишь с одной-единственной целью: ублаготворять властную старую леди.

Да, Джокаста привыкла приказывать людям: «Сделай то, сделай это» — и они делали.

А если Джокаста настоит на своем… Брианна будет владеть вот этим человеком.

Это была просто безобразная мысль. Хуже того, мысль была чудовищно глупой! Брианна нервно подвинулась на стуле, стараясь выгнать всю эту дрянь из головы. Улисс услышал шорох и вопросительно обернулся, чтобы проверить, не нужно ли Брианне что-нибудь.

— Улисс, — вырвалось у нее, — а вы хотели бы стать свободным? — И едва у нее вылетели эти слова, как Брианна тут же прикусила язык, а ее щеки от смущения залились румянцем. — Извините, — поспешно пробормотала она. — Я понимаю, это ужасно жестокий вопрос. Пожалуйста, простите меня.

Высокий дворецкий не произнес ни слова, но мгновение-другое насмешливо рассматривал Брианну. Потом слегка коснулся своего парика, словно желая убедиться, что тот на месте, и вернулся к своему занятию, собирая разбросанные на столе рисунки и складывая их в аккуратную стопку.

— Я родился свободным, — сказал он наконец — так тихо, что Брианна не была уверена, что правильно расслышала его слова. Голова Улисса была наклонена, глаза следили за движениями длинных черных пальцев, порхавших теперь над карточным столом; дворецкий собирал фишки из слоновой кости и укладывал в шкатулку. — У моего отца была крошечная ферма, неподалеку отсюда Но его укусила змея и он умер, когда мне еще и шести лет не исполнилось. Моя мать не могла прокормить детей… она была недостаточно сильной для фермерской работы. И она продала себя в рабство, а деньги отдала плотнику, чтобы он, когда я подрасту, выучил меня полезному ремеслу. — Улисс спрятал шкатулку с фишками в выдвижной ящик карточного стола и смахнул со стола крошки печенья. — Но потом и она умерла, — продолжил дворецкий ровным, спокойным тоном, просто перечисляя факты. — А плотник, вместо того чтобы учить меня, заявил, что раз я сын рабыни, то по закону и сам являюсь рабом. И продал меня.

— Но это неправильно!

Улисс посмотрел на Брианну с терпеливой улыбкой, но не ответил. Да и что он мог на это сказать? За него все сказали его темные глаза.

— Мне повезло, — продолжил он чуть погодя. — Меня продали… очень дешево, кстати, потому что я был маленьким и хилым, — учителю, которого сообща наняли несколько плантаторов с реки Кейпфир, чтобы он учил их детей. Он должен был ездить из дома в дом, оставаясь в каждом где неделю, а где и месяц, а я ездил с ним, сидя позади него на лошадиной спине. Я ухаживал за лошадью, делал для него все, что было нужно. А поскольку поездки были долгими и скучными, он разговаривал со мной в пути. И он пел… он любил петь, тот человек, и у него был замечательный голос… — К немалому удивлению Брианны, в голосе дворецкого послышалась грусть, но он тут же встряхнул головой, напоминая себе о своих обязанностях, и достал из кармана тряпку, чтобы протереть буфет. — Именно тот школьный учитель дал мне имя Улисс, — добавил он, снова поворачиваясь к Брианне. — Он немного знал греческий и латынь, и, чтобы развлечься, учил меня читать — по вечерам, когда нас застигала темнота и нам приходилось останавливаться на ночевку прямо у дороги. — Улисс выпрямился, его неширокие плечи едва заметно приподнялись… это был лишь намек на жест, не более того. — Ну, а когда и тот учитель умер, мне было уже около двадцати лет. И меня купил Гектор Камерон, и открыл во мне разные таланты. Не каждый хозяин стал бы ценить подобные качества в рабе, но мистер Камерон был необычным человеком. — Улисс осторожно улыбнулся. — Он научил меня играть в шахматы и делал ставки на мой выигрыш, заставляя своих гостей играть со мной. А когда мисс Джокаста начала терять зрение, он отдал меня ей, чтобы я стал ее глазами.

— А как вас звали прежде? Ваше настоящее имя, какое оно?

Улисс немного помолчал, размышляя, а потом улыбнулся Брианне… но улыбка коснулась только его губ, не задев выражения глаз.

— Я не уверен, что я его помню, — вежливо сказал дворецкий и вышел из гостиной.

Глава 56
Исповедь плоти

Роджер проснулся незадолго до рассвета. Вокруг все еще царила непроглядная тьма, но воздух уже изменился; угли истлели и погасли, покрывшись слоем пепла, и дыхание леса проникло в хижину. Александр исчез. Роджер лежал под потрепанной оленьей шкурой один, жутко замерзший.

— Александр? — хриплым шепотом окликнул он. — Отец Фериго!

— Я здесь. — Тихий голос молодого священника прозвучал как будто издалека, хотя тот сидел едва ли в ярде от Роджера.

Роджер приподнялся на локте, щурясь. Когда наконец сонный туман уплыл из его глаз, он начал кое-что различать в плотных сумерках. Отец Александр сидел, скрестив ноги, выпрямив спину, глядя на квадратное дымовое отверстие в потолке.

— Как вы себя чувствуете?

Шея священника с одной стороны была покрыта темными пятнами засохшей крови, но лицо — насколько мог различить Роджер — выглядело совершенно безмятежным.

— Они скоро убьют меня. Возможно, сегодня.

Роджер сел, прижимая оленью шкуру к груди. Он и без того замерз, а от спокойного тона священника ему стало еще холоднее.

— Нет, — невольно произнес он, но тут же закашлялся, чувствуя, что горло у него забито пылью и золой. — Нет, они этого не сделают.

Александр не дал себе труда возразить.

Он даже не шелохнулся. Он сидел совершенно обнаженный, не обращая внимания на утренний холод, и смотрел вверх. Но потом наконец опустил взгляд и повернулся лицом к Роджеру.

— Вы не выслушаете мою исповедь?

— Я не священник. — Роджер поднялся на колени и неловко прополз по полу, держа перед собой оленью шкуру. — Вот, возьмите, вы замерзли. Набросьте на себя.

— Это не имеет значения.

Роджер не понял, что имел в виду Александр — то ли что холод ему не страшен, то ли ему все равно, священник ли Роджер. Он положил руку на голое плечо отца Фериго. Имело это значение или нет, но кожа Александра была холодной, как лед.

Роджер сел рядом с ним, придвинувшись как можно ближе, и накинул шкуру на них обоих.

От соприкосновения с ледяным телом Александра по его собственной коже побежали мурашки, но теперь это не тревожило Роджера; он наклонился к несчастному, искренне желая хоть немного его согреть.

— Ваш отец, — сказал Александр. Он повернул голову; его дыхание коснулось лица Роджера, глаза преподобного казались черными дырами на бледном лице. — Вы говорили, ваш отец был священником.

— Пресвитерианским. Да. Но я — нет.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как Александр слабо махнул рукой.

— В момент острой нужды любой человек может взять на себя обязанности служителя Божия, — сказал он. Его холодные пальцы на мгновение сжали руку Роджера. — Так вы выслушаете мою исповедь?

— Ну, если это… да, если вы того хотите. — Роджер чувствовал себя очень неловко, но в конце концов, это ведь никому не могло причинить вреда, наоборот, это могло помочь… И в хижине, и в деревне, лежавшей за ее стенами, было тихо. Ни звука, кроме свиста ветра в ветвях сосен.

Роджер откашлялся. То ли Александр был готов начать, то ли он ждал, что Роджер сначала что-то скажет?

Негромкий звук его кашля как будто послужил сигналом. Француз повернулся к Роджеру, склонил голову так, что стала видна его светловолосая макушка.

— Прости меня, брат, ибо я грешен, — очень тихо произнес Александр. И, не поднимая головы, сложив руки на коленях, он начал свою исповедь.

Он выехал из Детройта в сопровождении отряда гуронов и с риском для жизни спустился вниз по реке до миссии святой Берты Ронвильской, чтобы сменить служившего там пожилого брата, чье здоровье было окончательно подорвано суровой жизнью.

— Я был счастлив там, — сказал Александр тем легким мечтательным тоном, каким обычно люди говорят о событиях, имевших место многие десятки лет назад. — Это было очень дикое место, но я был молод и ревностен в своей вере. Я лишь радовался трудностям.

Молод? Священник вряд ли был намного старше самого Роджера…

Александр передернул плечами, как бы сбрасывая с них груз прошлого.

— Я провел два года с гуронами и очень многих обратил в истинную веру. Потом я с группой индейцев отправился в форт Стэнвикс, где проходило большое собрание племен тех мест. Так я встретился с Кенньяниси-тхаго, вождем воинственного племени могавков. Он слышал мою проповедь и проникся верой в Святого Духа и пригласил меня отправиться вместе с ним в его деревню.

Могавки до того момента были печально известны среди миссионеров тем, что с большим подозрением относились к христианскому вероучению, так что такое приглашение показалось молодому священнику посланным самим небом шансом. И преподобный Фериго, недолго думая, отправился в каноэ вниз по реке в компании с Кенньяниси-тхаго и его воинами.

— Это и был мой первый грех, — тихо пояснил Александр. — Я впал в гордыню. — Он поднял один палец перед лицом Роджера, как бы предлагая открыть счет. — Но пока еще Господь не оставил меня.

Могавки сражались на стороне англичан во время недавней войны между французами и индейцами, так что к молодому священнику-французу отнеслись более чем настороженно. Но он старался изо всех сил и учил язык могавков, чтобы иметь возможность проповедовать им на их родном языке.

Он преуспел, сумел обратить в христианство некоторое количество жителей деревни, хотя и далеко не всех. Однако среди новообращенных оказался сам вождь, так что Александр оказался под его защитой.

К несчастью, шаман деревни всячески противостоял влиянию священника, так что между христианами и не христианами в деревне усилиями шамана постоянно поддерживались довольно напряженные отношения.

Священник облизнул пересохшие губы, потом взял кувшин с водой и сделал несколько глотков.

— А потом, — продолжил он, глубоко вздохнув, — потом я впал в новый грех…

Он, как оказалось, влюбился в одну из новообращенных женщин.

— А вообще у вас были женщины, до того? — Роджеру было неловко задавать этот вопрос, но Александр ответил очень просто, без малейших колебаний:

— Нет, никогда. — Роджер услышал тихий смешок… совсем тихий, почти как вздох, и полный горькой насмешки над собой. — Я был уверен, что никогда в жизни не поддамся такому искушению. Но человек слаб и жалок перед лицом сатанинской похоти, перед желаниями плоти…

Он несколько месяцев жил в вигваме этой девушки. А потом, однажды утром, он проснулся очень рано и пошел к ручью, чтобы умыться, — и увидел в воде свое отражение…

— И по воде вдруг пробежала рябь, ее поверхность вздрогнула… и из глубины поднялась огромная разверстая пасть, и разбила мое отражение на мелкие части…

Это была всего лишь крупная форель, ловившая стрекоз, однако священник, потрясенный зрелищем, воспринял происшедшее как знак, поданный ему Господом… он решил, что Бог самолично дал ему понять, что его душе грозит быть поглощенной пастью ада Он сразу же вернулся в вигвам, забрал свои вещи и перебрался в маленький шалаш за пределами деревни, чтобы жить там в одиночества. Однако он оставил свою возлюбленную беременной….

— Так они из-за этого не поленились притащить вас сюда? — спросил Роджер.

— Нет, не совсем так. Они ведь совсем не так, как мы, относятся к морали и браку, — пояснил Александр. — Женщины берут тех мужчин, которых хотят, и брак — это просто соглашение, которое длится до тех пор, пока оно устраивает обоих партнеров. Если женщина больше не хочет этого мужчину — она просто изгоняет его из своего дома… или же он уходит сам. А дети, если они имеются, остаются с матерью.

— Но тогда…

— Проблема была в том, что я, как священник, всегда отказывался крестить новорожденных, если их родители не были христианами или произвели на свет ребенка, не состоя в законном браке. Вы же понимаете, это просто необходимо, если вы хотите, чтобы ребенок вырос в истинной вере… да к тому же иначе индейцы просто не поняли бы разницы между святым обрядом крещения и своими языческими ритуалами.

Александр испустил тяжкий вздох.

— Ну и, конечно же, я не мог окрестить этого ребенка. Этот отказ оскорбил и привел в ярость вождя Кенньяниси-тхаго, и он потребовал, чтобы я это сделал. А когда я снова отказался, он распорядился подвергнуть меня пыткам. Моя… моя девушка… ходатайствовала за меня, и ее поддерживали ее мать и несколько влиятельных в деревне людей.

В конце концов страсти в деревне накалились до предела, и это уже было похоже на самую настоящую ересь, и вот шаман решил, что отца Александра следует увести в Оньярекената, где беспристрастный и справедливый совет решит, что следует сделать ради восстановления покоя и порядке в племени.

Роджер поскреб бороду; возможно, индейцам еще и потому не нравятся жители Европы, что они чересчур волосаты, а в волосах у них заводятся вши…

— Боюсь, я не совсем понимаю, — осторожно сказал он; — Вы отказались крестить ребенка, потому что его мать была недостаточно хорошей христианкой?

Александр, казалось, удивился.

— Да нет же! Она сохранила свою веру… хотя вряд ли кто-то осудил бы ее, если бы она решила иначе, — горестно добавил он и вздохнул. — Нет, я отказался крестить дитя не из-за матери… а из-за отца, поскольку он лишился истинной веры.

Роджер с силой потер лоб, надеясь, что на его лице не слишком явственно отразилось изумление.

— А… Так вы поэтому хотели исповедоваться мне? Что это помогло бы вам вернуть веру, и таким образом вы смогли бы…

Священник остановил его коротким жестом. Он несколько мгновений молчал, и его узкие плечи безвольно опустились. Должно быть, он случайно задел свою рану; подсохшая корка лопнула и по его шее медленно потекла густая кровь.

— Простите меня, — сказал Александр. — Мне не следовало вас просить об этом. Пожалуй, я сделал это лишь потому, что мне очень хотелось высказать все на родном языке; я не смог устоять перед искушением облегчить душу, выговорившись перед вами. Но это нехорошо; мои грехи все равно не могут быть отпущены.

Отчаяние преподобного было столь явным, что Роджер невольно коснулся руки Александра, желая хоть немного успокоить его.

— Вы уверены? Вы же сказали, что в случае нужды…

— Это не тот случай. — Он положил пальцы на руку Роджера, крепко сжал ее, как будто надеялся обрести хоть немного силы, взяв ее у другого человека.

Роджер промолчал. Через несколько секунд Александр поднял голову и посмотрел Роджеру в глаза. Свет снаружи изменился; сквозь дымовую дыру лилось слабое сияние, предшествующее взрыву полного света дня. Роджер видел собственное дыхание, поднимавшееся перед его лицом прозрачными клубами белесого пара, точно так же, как дым поднимался над крышами…

— Хотя я и исповедался, мне не может быть прощения, — сказал преподобный. — Настоящему отпущению должно предшествовать искреннее раскаяние. Я должен отвергнуть свой грех. А я не могу этого сделать.

Он замолчал. Роджер понятия не имел, следует ли ему что-то сказать, и если да, то что именно. Он полагал, что настоящий священнослужитель произнес бы что-нибудь вроде: «Да-да, сын мой?», но он не мог этого сделать. Вместо слов он взял руку Александра и крепко пожал.

— Мой грех состоял в том, что я любил ее, — очень мягко, очень тихо сказал преподобный. — И я ее по-прежнему люблю.

Глава 57
Разбитая улыбка

— Два Копья согласен, — сообщил Джейми. — Просьба должна быть изложена Совету, и только он примет окончательное решение, но я думаю — это уладится. Джейми сидел, прислонившись к сосне, явно измотанный до предела. Мы провели в деревне уже неделю; большую часть последних трех дней Джейми провел в обществе шамана. Я почти не видела ни его, ни Иэна, пребывая в обществе женщин, державшихся вежливо, но отстраненно. Я предусмотрительно прятала от них мой амулет.

— Так он все-таки у них? — спросила я — и почувствовала, как тревожный комок, сидевший внутри меня так долго, стал немного мягче. — Роджер действительно здесь?

До сих пор могавки вообще отказывались признать даже само существование Роджера, или его не существование.

— А, ну, что касается этого, старый бандит в общем так и не сказал ничего… полагаю, из страха, что я попытаюсь просто украсть Роджера; но и не сказал, здесь ли он или где-нибудь неподалеку. Но если Совет одобрит сделку, мы обменяем виски на нужного нам человека в течение трех дней… и сможем уехать. — Он посмотрел на темные, свинцовые тучи, скрывшие вершины дальних гор. — Господи, я надеюсь, пойдет все-таки дождь, а не снег.

— Ты думаешь, мы можем надеяться на то, что Совет согласится? А если нет?

Джейми вздохнул и запустил пальцы в волосы. Они не были связаны и свободно падали ему на плечи; похоже, переговоры продвигались с большим трудом.

— Ну, почему бы… Им нужно виски, но осторожничают. К тому же кое-кто из старшего поколения может, похоже, выступить против — потому что боятся, как бы виски не принесло беды всему племени. Молодые все «за». Средний возраст говорит — давайте возьмем, можно будет обменять, если вы боитесь пить это сами.

— Вакати-снор рассказал тебе все это? — удивленно спросила я. Шаман, по имени Быстрая Рука, выглядел слишком хитрым и хладнокровным, вряд ли он мог пуститься в такие откровения.

— Не он, а малыш Иэн, — Джейми сверкнул улыбкой. — Должен сказать, парень подает большие надежды, из него вышел бы отличный шпион. Он уже успел посидеть у каждого костра в деревне, со всеми разделил еду, а заодно нашел девушку, проявившую к нему большой интерес. Вот она-то ему и рассказала, что думает Совет Матерей.

Я съежилась и поплотнее завернулась в плащ; мы устроились среди скал за деревней, и здесь никто не мог помешать нашему разговору, но ценой безопасности был жуткий холодный ветер, пронизывавший насквозь.

— И к чему пришел в итоге Совет Матерей? Или они еще не закончили обсуждение?

Неделя, проведенная длинном вигваме, подала мне кое-какие идеи относительно важности мнения женщин в каждом повороте событий; хотя женщины не вносили прямых решений, мало что могло произойти без их одобрения.

— Они могут пожелать, чтобы я дал какой-то другой выкуп, не виски, и они пока вообще не уверены, что стоит отдавать этого человека; похоже, далеко не одна из здешних леди очарована им. Они бы не прочь были принять его в племя. — Губы Джейми изогнулись при этих словах, а я, несмотря на тревогу, расхохоталась.

— Что ж, Роджер интересный парень, — сказала я.

— Я его видел, — коротко бросил Джейми. — Кстати, большинство мужчин считают его уродливым волосатым ублюдком. Правда, они и обо мне точно такого же мнения. — Он невольно усмехнулся и провел ладонью по подбородку; зная, что мужчинам не нравятся волосы на лицах, он каждое утро тщательно брился. — Как бы то ни было, это может повлиять на их решение.

— Что, внешность Роджера? Или твоя?

— Тот факт, что далеко не одна леди желает этого бандита. Иэн говорит, что его девушка говорит, что ее тетя думает, из-за этого могут возникнуть сложности, в смысле содержания его в деревне; она думает, что лучше вернуть его нам, чем допустить, чтобы женщины перессорились из-за него.

Я прижала ледяную ладонь к губам, стараясь удержаться от нового взрыва смеха.

— А Совет мужчин догадывается, что некоторые из их женщин интересуются Роджером?

— Понятия не имею. А что?

— А то, что если они знают, они рады будут отдать его тебе даже даром.

Джейми фыркнул, но все же вскинул одну бровь и с некоторой неохотой признал:

— Да, пожалуй… такое может быть. Я попрошу Иэна, чтобы он об этом как бы случайно упомянул в разговоре с молодыми мужчинами. Вреда не будет.

— Ты сказал, женщины могут захотеть получить от тебя что-нибудь другое, не виски. Ты упоминал об опале, когда говорил с Быстрой Рукой?

Джейми выпрямился, заинтересованный.

— Да, упоминал. Знаешь, они бы не могли удивиться больше, достань я из споррана живую змею. Они очень разволновались… и рассердились, и испугались разом, и я думаю, они бы могли со мной что-нибудь сделать, если бы я уже не сказал раньше о виски. — Он сунул руку во внутренний карман пальто и, достав опал, опустил его в мою ладонь. — Лучше забери его, Сассенах. И мне кажется, тебе бы не стоило показывать этот камешек кому-нибудь еще.

— Как странно… — Я посмотрела на камень, на вырезанный на его поверхности петроглиф, изображавший спираль, мерцавшую переливами цвета. — Он явно имеет для них какое-то особое значение.

— Ох, уж это точно, — заверил меня Джейми. — Какое именно — не знаю, но что бы за всем этим ни крылось, могавкам это не нравится. Их вождь потребовал от меня ответа: где я взял этот камень. Я объяснил, что ты его просто нашла. Похоже, это их немного успокоило, но все равно они кипели, как котелок на огне.

— Почему ты хочешь, чтобы он был у меня? — спросила я. Камень нагрелся от тела Джейми и уютно лежал в моей ладони. Мой большой палец машинально поглаживал спиральную линию резьбы.

— Я же сказал, они были потрясены, когда его увидели… а потом разозлились. Один или двое даже привстали, как будто хотели меня ударить, но сдержались. Я какое-то время наблюдал за ними, держа камень на виду, и вдруг понял, что могавки его боятся; им не хотелось бы до меня дотрагиваться, пока у меня этот опал. — Он потянулся ко мне и сжал мои пальцы вокруг камня. — Пусть он остается у тебя. Если почувствуешь опасность — достань его, чтобы все видели.

— Ты куда скорее можешь очутиться в опасности, — возразила я, пытаясь вложить опал в руку Джейми.

Он покачал головой, и его волосы взвились, поднятые очередным порывом ветра.

— Нет, пока — нет, они ведь знают про виски. Они меня не тронут, пока не выяснят, где я его спрятал.

— Но с чего бы я вдруг оказалась в опасности? — Вопрос Джейми встревожил меня; женщины в деревне относились ко мне сдержанно, но без явной враждебности, а мужчины просто не замечали моего присутствия.

Джейми нахмурился и посмотрел вниз, на деревню. С нашего насеста среди скал мало что можно было рассмотреть, кроме наружного частокола да струйки дыма, поднимавшейся над невидимым длинным вигвамом внутри ограды.

— Не могу сказать, Сассенах. Только мне не раз приходилось охотиться… и на меня охотились тоже не раз. Ты знаешь, как это бывает: когда неподалеку происходит что-то непонятное, и птицы перестают петь, и в лесу вдруг наступает тишина?

Джейми кивнул в сторону деревни, и его глаза внимательно следили за извивами дыма, как будто ожидал, что из него вот-вот вынырнет нечто…

— Там очень тихо, Сассенах. Там происходит что-то, чего я не вижу. Я не думаю, что это имеет отношение к нам, и все же… я неспокоен, — резко сказал Джейми. — А я слишком долго живу на свете, чтобы не обращать внимания на такое чувство.

Иэн, присоединившийся к нам вскоре после этого тайного свидания среди скал, подтвердил мнение Джейми.

— Да, это как будто ты держишь конец сети, а вся она под водой, — сказал он, хмурясь. — Твои руки чувствуют дрожь, и ты знаешь, что там есть рыба… но где именно, тебе не видно. — Ветер растрепал его густые каштановые волосы; как обычно, его коса наполовину расплелась, пряди свисали как попало. Он с отсутствующим видом заправил за ухо мешающий ему клок. — Что-то среди людей не так; между ними какое-то несогласие, я так думаю. И что-то произошло этой ночью, в доме Совета. Эмили мне не ответила, когда я ее спросил об этом; она сразу отвела взгляд и заявила, что нас это не касается. Но я думаю — нас это каким-то образом касается.

— Эмили? — переспросил Джейми, приподняв одну бровь, и Иэн хихикнул.

— Ну, это я ее так зову, для краткости, — пояснил он. — Уж очень имя у нее… Вакьо-тейехснонхса! Это значит — «Имеющая Ловкие Руки». Она и вправду удивительно хорошо режет по кости. Смотрите-ка, что она сделала для меня! — Иэн запустил пальцы в кожаный мешочек, висевший на его поясе, и с гордостью продемонстрировал нам крошечную белую выдру, вырезанную из мыльного камня. Зверек стоял, насторожившись, вскинув голову и явно готовый удрать в любую секунду; при взгляде на фигурку мне захотелось улыбнуться.

— Очень хорошо! — Джейми одобрительно изучил выдру, поглаживая изогнутое тельце. — Ты, похоже, очень нравишься этой девочке, Иэн!

— А, ладно, она мне тоже нравится, дядя! — подчеркнуто небрежным тоном ответил племянник, однако его худые щеки слегка порозовели… ну, скажем, порозовели немножко сильнее, чем могли бы порозоветь от холодного ветра. Иэн кашлянул и поспешно сменил тему разговора. — Она мне сказала, что она думает — Совет, может быть, немножко склонится в нашу сторону, если мы им дадим попробовать наше виски, дядя Джейми. Если ты не против, я бы достал один из бочонков, и мы могли бы устроить сегодня вечером ceilidh[34]. Эмили обо всем договорится.

Джейми вздернул брови, но через мгновение кивнул.

— Я доверяю твоему суждению, Иэн, — сказал он. — В доме Совета?

Иэн отрицательно покачал головой.

— Нет. Эмили говорит, будет лучше, если это устроить в вигваме ее тетушки… тетя Тевактеньёнх — Красивая Женщина.

— Она… что? — изумленно переспросила я.

— Красивая Женщина, — повторил Иэн, вытирая нос рукавом. — Это такая женщина, которая имеет большое влияние в деревне, и в ее силах принять окончательное решение, например, что делать с пленниками; индейцы называют ее Красивой Женщиной, как бы она ни выглядела на самом деле. Ну, поэтому нам было бы выгодно, если бы Тевактеньёнх убедилась, что мы предлагаем хорошую сделку.

— Ну, полагаю, пленнику, для которого от этого зависит его свобода, такая женщина в любом случае покажется просто прекрасной, — немного сухо сказал Джейми. — Ладно, я понял. Отправляйся; ты сможешь достать бочонок сам?

Иэн кивнул и повернулся, готовый уйти и приступить к делу.

— Погоди-ка минутку, Иэн, — попросила я, извлекая опал. — Ты не мог бы спросить свою Эмили — может, она знает что-нибудь об этой вещице?

— Хорошо, тетя Клэр. Я упомяну о камне. Ролло! — Он резко свистнул сквозь зубы, и Ролло, до этого сидел под скалой и подозрительно ко всему принюхивался, тут же выскочил наверх и поспешил за своим хозяином. Джейми проводил их взглядом, слегка хмурясь.

— Ты не знаешь, Сассенах, где Иэн проводит ночи?

— Если ты имеешь в виду, в каком вигваме, — да. Если ты имеешь в виду, в чьей постели, — нет. Но могу догадываться.

— Ммм… — Джейми потянулся и откинул назад волосы. — Ладно, пошли, Сассенах. Провожу тебя обратно в деревню.

Предложенный Иэном проект ceilidh начал реализовываться вскоре после наступления темноты; среди приглашенных были наиболее влиятельные члены Совета племени, по одному являвшиеся в длинный вигвам Красивой Женщины, выражая должное уважение к шаману; явился и Два Копья, усевшийся у центрального костра между Джейми и Иэном. Невысокая хорошенькая девушка, которая, как я предположила, должна была быть той самой Эмили, тихо сидела сзади, на бочонке с виски.

Кроме Эмили, в дегустации виски явно не должны были принимать участие женщины племени, хотя они и присутствовали в вигваме. Но я все равно решила остаться, чтобы понаблюдать за всем, и устроилась поодаль, у одного из маленьких костров, следя за приготовлениями и заодно помогая двум леди заплетать лук в гирлянды, попутно обмениваясь с ними вежливыми замечаниями на смеси английского, французского и языка племени тускара.

Та женщина, возле костра которой я сидела, предложила мне подкрепиться, поставив передо мной тыквенный кувшин с напитком из патоки с хвойным ароматом и сладкую маисовую кашу. Но желудок у меня словно завязался узлом, так что я просто не в силах была что-либо проглотить.

Слишком многое зависело от этой импровизированной вечеринки. Роджер был где-то неподалеку; я знала, что он здесь, в деревне. И он был жив; что же касается остального — я могла лишь надеяться, что он пребывает в относительно добром здравии… ну, по крайней мере, в достаточно добром, чтобы отправиться в дальний путь домой. Я посмотрела в другой конец длинного вигвама, туда, где горел самый большой костер. Мне был виден лишь затылок Тевактеньёнх, покрытый белыми волосами; странная дрожь пробежала по моему телу, когда я взглянула на эту седую голову, и я поспешно коснулась спрятанного под рубашкой амулета Наявенне.

Гости наконец собрались в полном составе, рассевшись неровным кругом у костра, и откупоренный бочонок виски был торжественно выставлен на видное место. К моему немалому удивлению, девушка тоже вошла в круг и уселась рядом с бочонком, держа в руке черпак.

Затем Два Копья произнес нечто вроде краткой речи — и пиршество началось; разливала напиток девушка. Но процедура разлива меня ошарашила… Девушка не наливала виски в тыквенные чашки прямо из бочонка, а сначала нацедила его в кувшин, а потом стала набирать из кувшина в рот, и в каждую чашку выплевывала его трижды, после чего передавала чашки мужчинам. Я посмотрела на Джейми. Он на мгновение растерялся, но тут же вежливо принял чашку и выпил без малейших колебаний.

Мне оставалось только гадать, сколько виски достанется самой девушке, выступающей в роли виночерпия, — ведь даже если она не сделает ни глотка, спиртное без труда впитается в слизистую оболочку ее рта… Конечно, ее доза будет не такой большой, как принятая мужчинами, однако я решила, что все же этого количества хватило бы и на то, чтобы свалить с ног Два Копья, старого бандита с ужасно глупым нечистым лицом. Но прежде чем гулянка набрала обороты всерьез, мое внимание было отвлечено приходом мальчика, сына одной из тех женщин, в компании которых я находилась. Он подошел к нам молча, сел рядом с матерью и тяжело привалился к ней. Женщина сердито глянула на него, но тут же бросила в корзину луковую вязанку и с тревожным восклицанием поднялась на ноги.

Огонь костра осветил мальчика, и я сразу же увидела, что он сидит, неестественно сгорбившись. Я поспешно встала на колени, отодвинув в сторону корзину с луком. И одновременно наклонилась к мальчику, другой рукой поворачивая его лицом к себе. Его левое плечо было смещено; мальчик обливался потом, крепко сжав губы от боли.

Я жестом постаралась успокоить мать парнишки, которая смотрела на меня хмуро, с сомнением. Мальчик едва слышно всхлипнул — с подвыванием, как маленький щенок, — и мать мгновенно крепко обняла его и отодвинула в сторону от меня. По внезапному наитию я вытащила из-за ворота амулет Наявенне и показала женщине; она могла не знать, кому принадлежала эта вещь, он она могла знать, что это такое. Она действительно знала; ее глаза расширились при виде маленького кожаного мешочка.

Мальчик больше не издавал ни звука, но я видела, как по его гладкой груди обильно стекает пот, поблескивая в свете костра. Я развязала шнурок, запустила пальцы в мешочек Наявенне и извлекла наружу шершавый синий камень. Pierre sans peur, так называла его старая Наявенне. Камень бесстрашия. Я взяла здоровую руку мальчика и вложила камень в его ладонь, крепко сжав его пальцы вокруг синего чуда.

— Lе suis une sorciere. Сest une medecine, fa[35], — мягко сказала я.

Верь мне, подумала я при этом. Не бойся. И улыбнулась парнишке.

Мальчик, вытаращив глаза, смотрел на меня. Две женщины обменялись взглядами, а потом разом посмотрели в сторону большого костра, туда, где сидела старая индеанка.

Компания, занятая дегустацией виски, погрузилась к этому времени в беседу; кто-то рассказывал какую-то старую историю — я узнала особый ритм, подъемы и падения голоса… Я не раз слышала, как шотландские горцы рассказывали свои истории и легенды на гэльском, и это звучало точно так же, во всяком случае, очень похоже.

Мать мальчика кивнула; ее сестра быстро пошла к большому костру. Я не обернулась, но почувствовала, как разрастался интерес к происходящему по мере того, как та женщина проходила мимо других костров; головы поворачивались, взгляды обращались в мою сторону. Но я смотрела на мальчика и улыбалась, крепко держа его руку.

Потом сестра вернулась и остановилась за моей спиной. Мать мальчика, посмотрев на нее, неохотно отпустила сына, передав его в мое безраздельное владение. Разрешение было получено.

Вправить вывихнутый сустав было сущим пустяком; мальчик был совсем маленьким, а травма не слишком значительной. Кости парнишки казались мне просто невесомыми. Я снова улыбнулась ему, нащупав пострадавший сустав. Потом — быстрый изгиб руки, поворот локтя… рывок вверх — и все кончено.

Мальчик выглядел бесконечно удивленным. Операция прошла просто безупречно, так что и боль в его плече сразу же начала стихать. Парнишка ощупал свое плечо, а потом застенчиво улыбнулся мне. И наконец медленно разжал ладонь и протянул мне мой камень бесстрашия.

Это небольшое происшествие заняло меня на некоторое время, да еще и женщины от других костров подошли к нам, трогая мальчика и рассматривая его, подзывая подруг, чтобы взглянуть на темный сапфир. К тому времени, когда я снова посмотрела в сторону исследователей качеств нашего виски, процесс дегустации уже основательно продвинулся. Иэн распевал что-то по-гэльски, отчаянно фальшивя, и ему время от времени начинал подпевать кто-нибудь из индейцев, причем они периодически издавали высокий горловой вскрик, звучавший как «Хай-хай!». Я уже слышала этот возглас, когда общалась с соплеменниками Наявенне.

И как только мои мысли вернулись к старой целительнице, я почувствовала на своей спине взгляд — и обернулась. Это Красивая Женщина пристально смотрела на меня — издали, со своего места в другом конце длинного вигвама.

Старуха уже покинула мужскую компанию и сидела у маленького костра вместе с другими женщинами. Я посмотрела ей прямо в глаза и кивнула. Она наклонилась в сторону одной из молодых женщин — и та сразу же встала и направилась ко мне, осторожно обойдя двух малышей, игравших прямо на грязном полу.

— Моя бабушка спрашивает, не подойдешь ли ты к ней, — негромко сказала по-английски женщина, опустившись рядом со мной на корточки. Я удивилась, хотя и не слишком, услышав ее английскую речь. Онакара был прав, некоторые из могавков немного знали английский. Но они на нем не говорили без особой необходимости, предпочитая свой родной язык.

Я встала и вместе с женщиной пошла к Тевактеньёнх, гадая, на что я могла понадобиться Красивой Женщине. Но, конечно же, я ничего не имела против; я думала о Роджере, о Брианне…

Старая леди кивнула мне, приглашая сесть рядом с ней, и заговорила с девушкой, не сводя с меня глаз.

— Моя бабушка спрашивает, можно ли ей посмотреть на твой целебный камень.

— Конечно.

Я прекрасно видела, что глаза старухи не отрываются от мешочка, из которого я достала сапфир. К перу дятла, которое прикрепила к амулету сама Наявенне, я добавила еще два черные вороньи пера, жесткие, маховые.

— Ты — жена Победителя Медведя?

— Да. Тускара называют меня Белой Вороной, — сказала я, и девушка вздрогнула, изумленная. Она быстро перевела сказанное мной бабушке. Глаза старой леди широко раскрылись и она внимательно всмотрелась в меня. Видимо, это имя не принадлежало к известным ей благоприятным именам. Я улыбнулась старухе, не разжимая губ; индейцы обычно показывали зубы только тогда, когда хохотали во все горло.

Старая леди очень осторожно протянула мне назад мой камень. Она долго изучала меня, прищурившись, потом сказала что-то внучке, по-прежнему глядя на меня.

— Моя бабушка слышала, что твой мужчина тоже носит с собой яркий камень, — заговорила переводчица, когда старуха умолкла. — Она хотела бы узнать о нем побольше; как он выглядит, и как он у вас оказался.

— Если она пожелает, она может посмотреть на него, — предложила я. Глаза девушки испуганно расширились, когда я потянулась к кожаному мешочку, висевшему у меня на поясе, и достала из него камень, о котором шла речь. Я протянула опал старой женщине; она наклонилась к нему очень близко, посмотрела — но не сделала ни малейшей попытки взять его из моей ладони.

Руки Красивой Женщины были темно-коричневыми и без единого волоска, зато их сплошь покрывали мелкие морщинки, как кору атласного дерева. Но когда я глянула на них, я без труда заметила, что по этой морщинистой коже побежали крошечные пупырышки… будь на этой коже волоски, они бы встали дыбом. «Она видела этот опал, — подумала я. — Или, по крайней мере, знает, что это такое».

Следующий вопрос старой женщины не потребовал перевода; она посмотрела мне прямо в глаза, и я отчетливо услышала, о чем она спрашивает, хотя формулировка и прозвучала несколько странно:

— Как он пришел к тебе? — вот что сказала старуха, и девушка эхом повторила ее слова.

Я все еще держала ладонь раскрытой прямо перед собой; опал уютно угнездился в выемке, и его вес казался неестественно большим, потому что из-за переливчатого цвета опал был слишком похож на самый настоящий мыльный пузырь, опустившийся на мою руку…

— Он пришел во сне, — сказала я наконец, не зная, как еще объяснить появление этой диковины.

У старухи перехватило дыхание, и это было слишком заметно. Страх не исчез из ее взгляда, но теперь к нему добавилось что-то еще… возможно, любопытство? Она что-то сказала, и тут же одна из женщин, сидевших неподалеку возле маленького костра, встала и подошла к лежаку в ближайшей каморке; вытащив из-под него корзину, она быстро отыскала в ней что-то. Потом подошла к нам и склонилась перед старой леди, подав ей какой-то предмет.

Красивая Женщина тихо запела; ее голос звучал надтреснуто из-за возраста, но все еще был сильным. Она сложила ладони и протянула их к огню, и в костер посыпался целый дождь коричневых крошек, чтобы тут же взлететь вверх клубами дыма, ароматного табачного дыма…

В длинном вигваме никто не шумел, кроме мужчин, собравшихся в дальнем конце у большого костра; я отчетливо слышала резкие голоса, смех… Я даже уловила несколько странных слов, произнесенных Джейми… он говорил по-французски.

Неужели Роджер находился настолько близко, что мог это услышать?

Я глубоко вздохнула. Дым поднимался над костром тонким белым столбом, и сильный запах табака смешался в моем уме с запахом холодного воздуха, и эта смесь почему-то вызвала воспоминания о футбольных матчах, на которые мы с Брианной ходили, когда она училась в старших классах… и об уютном запахе шерстяных одеял и термосах с какао, и о дымке сигарет, поднимавшемся над толпой… А потом я вернулась в воспоминаниях в более ранние времена: разбросанные тут и там огни взлетного поля… молодые люди в военных мундирах, затаптывающие недокуренные сигареты и отправляющиеся в бой… и оставляющие после себя лишь слабый запах дыма в зимнем воздухе…

Красивая Женщина что-то говорила, все так же не сводя с меня пристального взгляда, и внучка мягким голосом перевела ее слова:

— Расскажи мне этот сон.

В самом ли деле я говорила ей о том сне, или же рассказывала о воспоминаниях, вызванных к жизни табачным дымом, поднявшимся над костром? Это не имело значения; в конце концов, все мои воспоминания походили на сны.

Я рассказала ей все, что могла. Я помнила это… буря в горах, и мое убежище под корнями упавшего красного кедра, и череп, похороненный вместе с этим необычным камнем… и сон; свет на склоне горы, и тот человек с лицом, выкрашенным черной краской… я не знала, что тут было сном, а что — реальностью.

Старая леди наклонилась вперед, и ее изумление зеркально отразилось на лице молодой женщины.

— Ты видела Несущего Огонь? — вырвалось у нее. — Ты видела его лицо?! — Она отпрянула от меня, как будто я могла в любую секунду взорваться.

Красивая Женщина что-то резко, властно сказала; ее удивление сменилось острым любопытством. Она ткнула в девушку пальцем и нетерпеливо повторила вопрос.

— Моя бабушка говорит, можешь ли ты рассказать, как он выглядел, как был одет?

— Никак. Набедренная повязка вроде бы была. И он весь был раскрашен.

— Раскрашен? Как? — спросила девушка, повторяя быстрый вопрос старой леди.

Я постаралась как можно точнее описать рисунки на теле того индейца, те, что успела рассмотреть. Это было совсем нетрудно; стоило мне только закрыть глаза, как я отчетливо видела его — как он подходит ко мне по склону…

— А лицо у него было черным, от самого лба и до подбородка, — закончила я, открывая глаза.

Пока я, зажмурившись, описывала таинственного индейца, переводчица явно и очевидно расстроилась; ее губы дрожали, она переводила испуганный взгляд с меня на бабушку и обратно. Но старая леди слушала чрезвычайно внимательно, ее взгляд впивался в мое лицо, как будто она пыталась уловить образ еще до того, как до ее слуха доберутся слова.

Когда я закончила, она долго сидела молча, но ее темные глаза все так же смотрели на меня. Наконец она кивнула, подняла морщинистую руку и сжала ожерелье из пурпурных раковин, висевшее на ее шее. Майерс достаточно рассказал мне о жизни индейцев, чтобы я поняла смысл этого жеста. Ожерелье из пурпурных раковин было чем-то вроде семейной хроники и символом общественного положения; сказать что-либо, держась за него, было тем же самым, что клятва на Святой Библии.

— Много-много лет назад… — пальцы переводчицы четырежды согнулись и разогнулись, — в день праздника Зеленой Кукурузы, к нам пришел с севера какой-то человек. Он говорил странно, но мы его понимали; он говорил так, как говорят ка-ненга или, может быть, онондага, но он не сказал, из какого он племени или деревни, сказал только, что из рода Черепахи. Он был диким человеком, но храбрым. Он был хорошим охотником и воином. И красивым мужчиной; всем женщинам нравилось смотреть на него, но мы боялись подходить к нему слишком близко.

Тевактеньёнх ненадолго умолкла; в ее глазах появилось мечтательное выражение, заставившее меня быстро подсчитать годы… да, пожалуй, тогда эта леди была уже вполне взрослой женщиной, но еще достаточно молодой, чтобы до сих пор с замиранием сердца вспоминать эффектного и пугающего чужака.

— Мужчины были не так осторожны; мужчины вообще не бывают осторожны. — Она бросила быстрый язвительный взгляд в сторону ceilidh, откуда доносился нараставший с каждой минутой шум. — Поэтому они сидели с ним у огня и курили, и пили с ним горячую патоку, и слушали. А он мог говорить с полудня до темноты, а потом и всю ночь напролет… И его лицо всегда было злым, потому что он говорил о войне.

Старая леди вздохнула, ее пальцы крепче сжали пурпурные раковины ожерелья.

— Всегда война. Не война против пожирателей лягушек из соседней деревни, и не война с теми, кто поедает лосиный помет. Нет, он твердил, что мы должны поднять наши томагавки против Oseronni. Убить их всех, говорил он, от старого до малого, от утвержденной Конвенцией границы до самой большой воды. Пойти к кауга, отправить гонцов к сенека, и пусть Лига ирокезов выступит как единое племя. Надо это сделать, пока не поздно, говорил он.

Хрупкие старые плечи чуть приподнялись — и снова опустились.

— Мужчины спрашивали — поздно для чего? И почему мы должны начинать войну, если нет никакой причины? Нам самим ничего не нужно, нам никто не угрожает… ну, ты понимаешь, это было еще до того времени, когда пришли французы. А он отвечал, что это наш последней шанс. И, может быть, на самом деле уже поздно. Они соблазнят нас своим железом, приманят к себе, обещая ножи и ружья, и уничтожат нас, чтобы бросить в кухонные котлы. Оглянитесь, братья, твердил он. Вы идете своей дорогой столько лет, что и сосчитать невозможно. Вернитесь на свой путь, говорят же вам… или вас просто не станет. Ваши истории забудут. Убейте их сейчас, или они сожрут вас…

И мой брат — он тогда был шаманом, — и мой другой брат, вождь, — оба говорили, что это просто глупость. Уничтожат нас своими инструментами? Съедят нас? Белые не едят сердца своих врагов, даже во время сражений, это все знают. Но молодые мужчины прислушивались; они слушают любого, у кого громкий голос. А старшие смотрели на чужака, прищурившись, и молчали.

— Он знал, — негромко сказала переводчица, и старая леди выразительно кивнула, а потом заговорила быстрее, так что ее внучка едва успевала переводить.

— Он знал, что должно случиться… что британцы и французы начнут воевать друг с другом, и будут просить нашей помощи, каждый против другого. Он сказал, что такое время придет; и сказал, что когда они начнут убивать друг друга, мы должны подняться против них всех и прогнать их с нашей земли. И этот Тавинеонавира — Зубы Выдры, так его звали, — сказал мне: «Ты живешь сегодняшним днем. Ты знаешь прошлое, но ты не смотришь в будущее. Ваши мужчины говорят — в этом году нам уже ничего не нужно, и потому сидят, сложа руки. Ваши женщины думают, что легче готовить еду в железном котле, чем лепить и обжигать глиняные горшки. Вы не видите, что может случиться из-за вашей лени, из-за вашей жадности. «Но это неправда, — сказала ему я. — Мы не ленивые. Мы выделываем шкуры, мы вялим мясо и сушим кукурузу, мы выжимаем масло из семян подсолнуха и сливаем его в кувшины; мы делаем запасы на следующий сезон — всегда делаем. Если бы мы так не поступали, мы бы просто умерли. Но при чем тут железные котлы и глиняные горшки?» Он засмеялся, услышав это, но его глаза оставались печальными. Он, видишь ли, не всегда бывал злым, когда говорил со мной. — Молодая женщина при этих словах бросила быстрый взгляд на бабушку, но тут же опустила глаза, снова уставившись в собственные коленки. — «Это женская осторожность, — сказал он и покачал головой. — Вы думаете о том, что нужно иметь запас еды, что нужна одежда Но это все ерунда. Мужчины не должны размышлять о таких вещах». — «Откуда ты такой явился, что считаешь глупостью женские заботы?» — просила я. Он снова покачал головой и сказал: «Ты просто не умеешь заглянуть достаточно далеко вперед». Я спросила, насколько далеко заглядывает он сам, но он ничего мне не ответил.

Но я-то знала ответ… и по моей коже пробежал нервный холодок. Я черт знает как хорошо знала, что именно предвидел тот человек и насколько далеко вперед он умел заглянуть… и какой опасной для него самого была его способность все это видеть.

— Но что бы я ни говорила, пользы в том не было, — продолжала старая леди. — И мои братья говорили, и тоже без толку. Зубы Выдры все сильнее гневался и злился. И вот однажды он вышел из дома и начал танцевать танец войны. Он был весь разрисован… его руки и ноги были покрыты красными полосами, и он пел и кричал на всю деревню. Все выбежали посмотреть на него, и узнать, кто пойдет с ним, а он вонзил свой томагавк в дерево войны и закричал, что он сейчас отправится к индейцам шони и отберет у них лошадей и многое другое, и многие молодые мужчины пошли с ним.

Они ушли, когда луна только показалась в небе, а вернулись, когда она уже скрылась, и принесли скальпы. Но это были скальпы белых людей, и мои братья разгневались. Из-за этого к нам могли прийти солдаты из форта, так они сказали… или отряды мстителей, собранные из жителей приграничных районов, где наши мужчины и добыли эти скальпы.

Но Зубы Выдры дерзко отвечал, что он как раз на это и надеется; тогда нам поневоле придется сражаться. И он открыто заявил, что снова отправится в такой поход… и снова, и снова, пока вся земля не подымется на битву, и тогда мы увидим, что он говорил правду, что мы должны или убить белых чужаков, или умереть сами.

Никто не мог помешать ему сделать то, что он обещал; и у нас было несколько молодых людей, чья кровь была слишком горяча; они бы пошли за ним, что бы им ни твердили остальные. Мой брат шаман поставил свой лечебный шалаш и призвал на совет Великую Черепаху. Он оставался в шалаше целый день и целую ночь. Шалаш трясся и качался, из него слышались голоса, и люди были очень испуганы. А когда мой брат вышел из шалаша, он сказал, что Зубы Выдры должен покинуть нашу деревню. Пусть он делает то, что считает нужным, но мы не может позволить ему навлечь разорение на нас. Из-за него начались раздоры между людьми, так что он должен уйти.

Зубы Выдры разозлился просто необычайно, никто прежде не видел его таким.

Он встал в центре деревни и кричал до тех пор, пока на его шее не вздулись жилы, а глаза не налились кровью. — Тут голос девушки-переводчицы упал почти до шепота. — И он кричал ужасные слова… А потом он замолчал, и всем стало страшно. Он сказал такое, что задело наши сердца, едва не заставив их выскочить из тел. И даже те, кто пошел вслед за ним, очень боялись его.

Он не спал и не ел. И целый день, и целую ночь, и весь следующий день он продолжал говорить, и все ходил и ходил по деревне, останавливался перед дверью каждого вигвама и говорил, пока люди не выходили наружу и не прогоняли его. А потом он ушел.

Но он вернулся. И снова ушел — и опять вернулся. Он мог уйти и спрятаться в лесу, а потом снова прийти в деревню, прямо среди ночи, и он был тощий и голодный, а глаза у него горели, как у лисицы, и он все время говорил. Его голос звучал всю ночь в каждом доме деревни, и никто не мог заснуть.

И мы наконец начали понимать, что в него вселился дух зла; может быть, это был Ататархо, с головы которого Гайавата сорвал змей; а может быть, змеи забрались в этого человека, ища укрытия. Наконец мой брат-вождь сказал, что это необходимо прекратить; Зубы Выдры должен уйти навсегда, или мы его убьем.

Тевактеньёнх ненадолго замолчала. Ее пальцы, до сих непрерывно гладившие пурпурные раковины ожерелья, как будто старая леди черпала из них силу для рассказа, замерли в неподвижности.

— Он был чужаком, — негромко сказала она. — Но он не понимал, что был чужим для нас. Я думаю, он этого так и не понял.

В другом конце длинного вигвама компания дегустаторов расшумелась вовсю; все мужчины смеялись, от радости раскачиваясь на месте. Я различила в общем шуме голос Эмили — ее высокий голос звучал среди мужских голосов. Красивая Женщина тоже посмотрела в ту сторону и слегка нахмурилась.

Мне казалось, что по моей спине вверх-вниз бегают мыши, царапая меня маленькими острыми коготками. Чужак. С лицом индейца, говорящий, как индеец; но говорящий очень странные вещи. Индеец… с серебряными пломбами в зубах. Нет, конечно же, он не понимал. Он думал, они одной крови, в конце-то концов. И зная то, что таит в себе будущее, он пришел и попытался спасти их. Разве он мог поверить, что они действительно готовы расправиться с ним?

Но они были готовы. Они связали его, сказала Красивая Женщина с непроницаемым выражением лица.

Они привязали его к шесту и центре деревни и вымазали ему лицо чернилами, которые делают из сажи и дубовых орешков.

— Черный цвет — для смерти; пленников, которых собираются убить, всегда так раскрашивают, — пояснила молодая переводчица, чуть приподняв брови. — Ты знала это, когда встретила того человека на горе?

Я молча покачала головой. Опал согрелся в моей ладони и стал влажным от пота.

Они какое-то время пытали его; они протыкали его обнаженное тело заостренными палками, жгли горячими углями, так, что на коже вздувались и лопались пузыри, а его кожа в конце концов превратилась в лохмотья. Но он стоял твердо, он не кричал, и это понравилось племени. Похоже, у него было еще много сил, и его оставили привязанным к шесту на всю ночь. А утром оказалось, что он исчез.

Когда старая леди произнесла эти слова, ее лицо застыло, словно превратившись в маску. Никто не мог бы сказать, как она отнеслась к бегству чужака — была ли она рада этому, или ее это огорчило…

— Я сказала братьям, что им не нужно преследовать чужака, но мой брат сказал, что так негоже; что Зубы Выдры может снова вернуться, если они не доведут дело до конца.

И потому из деревни в погоню за беглецом отправился отряд. Он ведь истекал кровью, найти его след было бы совсем нетрудно.

— Они пошли за ним на юг. Они думали, что вот-вот поймают его, но он снова и снова ускользал. Он был очень сильным. Он бежал. Четыре для они гнались за ним, и наконец действительно поймали, в осиновой роще, засыпанной снегом; ветки деревьев были белыми, как кости скелета.

Старая леди поймала мой вопросительный взгляд и кивнула.

— Мой брат, вождь, был там. Он мне все рассказал, когда вернулся.

Чужак был один, у него не было оружия. И у него не было ни единого шанса, и он отлично знал это. И все равно он бесстрашно повернулся к ним лицом — и заговорил. Даже после того, как один из воинов ударил его по лицу боевой дубинкой, он продолжал говорить сквозь кровь, заливавшую его лицо, и с каждым словом капли крови вылетали между раздробленными зубами.

— Он был храбрым человеком, — задумчиво произнесла старая леди. — Он ни о чем не просил. Он просто продолжал говорить им то же самое, что говорил прежде, но… но мой брат сказал, что на этот раз это выглядело по-другому. Прежде он пылал, как огонь, и слова его были горячими; а умирая, он был холоден, как снег… и именно потому, что его слова были такими холодными, они сильно испугали воинов.

И хотя чужак был уже мертв и лежал в снегу, его слова как будто продолжали звучать в ушах воинов. Они легли спать — но голос чужака звучал в их снах и не давал им покоя. Вы будете забыты, говорил он. Все племена Лиги ирокезов просто перестанут существовать. Никто не сохранит ваши предания. И вы сами, и все, что вы имеете, — все будет уничтожено и забыто.

— И наконец моя брат сказал: совершенно очевидно, что тот человек был колдуном…

При этих словах старая леди бросила на меня острый взгляд. Lе suis une sorciere, так ведь я говорила. Я нервно сглотнула, и моя рука невольно потянулась к амулету, висевшему на шее.

— И мой брат сказал, что единственное, что тут можно сделать, так это отсечь его голову, и тогда он больше не сможет говорить. Они вернулись обратно, и они отрезали его голову, и привязали ее среди еловых ветвей, повыше. Но когда они легли спать на следующую ночь, они снова услышали его голос — и проснулись с дрожащими от страха сердцами. Вороны выклевали его глаза, но голова все равно продолжала говорить!

Один человек, очень храбрый, сказал, что он возьмет эту голову и похоронит ее где-нибудь далеко. — Старуха коротко улыбнулась. — Этот храбрый человек был моим мужем. Он завернул голову в кусок оленьей шкуры, и он побежал с ней далеко-далеко на юг, а голова все это время продолжала говорить в его руках, так что он в конце концов залепил себе уши пчелиным воском. Наконец он увидел очень большой красный кедр, и понял, что это и есть нужное место, потому что красные кедры имеют очень большую целебную силу. И он закопал голову колдуна под корнями этого дерева, а когда вытащил из ушей восковые затычки — ничего не услышал, только шум ветра и воды. Потом он пошел домой, и больше с того дня и до сегодняшнего никто в этой деревне не произносил имени Зубов Выдры.

Молодая женщина закончила перевод, глядя на свою бабушку. Видимо, последние слова были чистой правдой; переводчица явно ни разу до нынешнего дня не слышала эту историю.

Я судорожно вздохнула, приходя в себя. Дым почему-то перестал уходить вверх; вместо того он собрался низким облаком над нашими головами, и воздух стал тяжелым от густого пьянящего запаха.

Веселье в кругу пьяниц начало утихать. Один из мужчин встал и, пошатываясь, вышел из вигвама. Еще двое улеглись на шкуры у костра, явно засыпая.

— А это? — спросила я, показывая старой леди опал. — Вы это видели? Этот камень принадлежал ему?

Красивая Женщина протянула руку, словно хотела коснуться камня, но тут же отпрянула.

— Есть такая легенда, — негромко сказала девушка, не сводя глаз с камня. — Говорят, у волшебных змей в головах спрятаны камни. Если ты убьешь такую змею и заберешь камень, он даст тебе большую силу. — Она неловко поерзала на месте, и я без труда представила, какого размера должна быть змейка, чтобы в ее голове поместился такой вот камень…

Старая леди вдруг снова заговорила, кивком указав на опал. Девушка подпрыгнула от неожиданности, но покорно перевела слова бабушки.

— Это его камень, — сказала она. — Он называл его ти-ка-ба.

Я вопросительно посмотрела на переводчицу, но та покачала головой.

— Ти-ка-ба, — повторила она, тщательно выговаривая каждый слог. — А это не английское слово?

— Нет, — ответила я.

Закончив рассказ, старая леди поудобнее устроилась на своем сиденье из мехов и задумчиво посмотрела на меня. Ее взгляд ненадолго задержался на амулете Наявенне.

— Почему он заговорил с тобой? Почему он дал тебе это? — Она кивнула на мою руку, и я невольно сжала пальцы, как бы желая спрятать опал.

— Я не знаю, — сказала я… но старуха застала меня врасплох; я не успела что-нибудь сделать со своим лицом.

Она вперила в меня пронзительный взгляд. Она знала, что я лгу, ладно, хорошо… никогда я врать не умела… но разве я могу сказать ей правду? Сказать, что Зубы Выдры — как бы его ни звали на самом деле — был человеком другого времени? И что все его пророчества сбудутся…

— Я думаю, может быть, он был… ну, моим родственником, — выговорила я наконец, думая о том, что рассказывала мне Полина о духах предков их племени. Сейчас незачем было гадать, откуда — или когда — он явился; но я предположила, что он должен быть или предком, или потомком. Если не моим, то кого-то вроде меня.

Тевактеньёнх, услышав это, выпрямила спину и посмотрела на меня с немалым удивлением. Потом удивление в ее взгляде угасло, она кивнула.

— Он послал тебя ко мне, чтобы ты все это услышала, — уверенно заявила она. — Мой брат говорит, что мы не должны рассказывать об этом человеке; мы должны забыть его. Но никакой человек не забыт, пока есть под небом хотя бы двое живых. Один — чтобы рассказывать истории, другой — чтобы их слушать. Вот так.

Она коснулась моей руки, но так, чтобы не задеть камень. На ее черных глазах выступили слезы — должно быть, от едкого табачного дыма.

— Я — один человек. Ты — второй. Он не забыт.

Старуха повернулась к девушке, и та бесшумно поднялась, чтобы принести нам еду и питье.

Когда я наконец встала, чтобы вернуться в тот вигвам, в котором нас поселили, я посмотрела на пьяную компанию: Земляной пол вокруг костра был усеян храпящими телами, а бочонок из-под виски, опустевший, валялся на боку. Два Копья мирно дрых, лежа на спине, и по его морщинистому лицу бродила счастливая улыбка. Девушка, Иэн и Джейми исчезли.

Впрочем, Джейми просто стоял снаружи, ожидая меня. Его дыхание поднималось белым облачком над его головой, и запахи виски и табака растекались от его пледа, насыщая ночной воздух.

— Ты, похоже, неплохо повеселился, — сказала я, беря его под руку. — Ну и как, наши дела продвинулись?

— Думаю, да — Мы пошли бок о бок через большую центральную поляну деревни к нашему длинному вигваму. — Вроде бы все прошло неплохо. Иэн был прав, благослови его Господь; теперь, когда они убедились, что от этого маленького бочонка ничего плохого не случилось, пожалуй, они могут решить, что пора заключить сделку.

Я посмотрела на длинный ряд вигвамов, на поднимавшиеся над ними облака дыма, на свет костров, сочившийся сквозь завешенные шкурами входные отверстия. Был ли Роджер сейчас в одном из этих домов? Я машинально подсчитала, как делала это каждый день… семь месяцев. Земля начинала оттаивать. Если мы половину пути проделаем по реке, мы может добраться до дома за месяц, самое большее — за шесть недель. Да, если мы отправимся в ближайшие дни, мы можем успеть вовремя.

— А ты, Сассенах? Ты, похоже, весьма горячо обсуждала что-то с той старой леди. Она что-нибудь знает о камне?

— Да. Идем внутрь, я тебе расскажу.

Он поднял шкуру, закрывавшую вход, и мы вошли в вигвам, и опал лежал в моей ладони — тяжелый, солидный. Индейцы не понимали, что значило его название, почему «колдун» называл его так… но я поняла. Человек по имени Зубы Выдры, явившийся, чтобы начать войну, чтобы спасти коренное население Америки… человек с серебряными пломбами в зубах. Да, я поняла, что значило «тика-ба».

Ticket back.

Его неиспользованный обратный билет. Мое наследство.

Глава 58
Возвращение лорда Джона

Речная Излучина,

март 1770 г.

Федра принесла платье, одно из запасов Джокасты, — желтое шелковое, с очень пышной юбкой. — Сегодня вечером у нас компания соберется получше, чем этот старый мистер Купер или адвокат Форбс, — с немалым удовлетворением сообщила Федра. — У нас будет самый настоящий лорд, так что как насчет вот этого?

Она разложила на кровати огромную груду ткани и начала разбирать кучу разнообразных мелочей, доставленных в спальню вместе с платьем, инструктируя при этом Брианну, как сержант новобранца.

— Вот, смотрите, тут расшнуровывается, и вы наденете вон тот ваш корсет… Вам нужно что-то потуже, чтобы животик ваш спрятать. Без корсета никто не ходит, разве что какие-нибудь голодранки из глуши. Ваша тетушка хоть и слепая, как летучая мышь, а все равно все замечает… все замечает! Так, потом наденете вот эти чулочки и подвязочки… правда, они чудо как хороши? Мне всегда нравилась эта пара с этими вот маленькими листочками хмеля… так, а потом сорочка, а потом…

— Что за лорд? — Брианна взяла протянутый ей корсет и нахмурилась, рассматривая его. — Господи, из чего это он сделан? Из китового уса?

— Ух… Да уж не из дешевой оловянной проволоки или из железа, его ведь для мисс Джо заказывали. — Федра шныряла по комнате, как терьер, хмурясь и бормоча себе под нос: — Да куда же эта подвязка подевалась?

— Мне это не нужно. А что это за лорд приезжает?

Федра выпрямилась, уставившись на Брианну поверх волн желтого шелка.

— Вам это не нужно? — с осуждающим видом переспросила она. — Это с вашим-то животиком, с шестью-то месяцами? Да вы что себе думаете, барышня, что спуститесь к обеду прямо вот так, животом вперед, и чтобы его лордство смотрел на вас через свое пенсне и хихикал?

Брианна не смогла сдержать улыбку, услышав столь яркое описание грядущих событий, но тем не менее ответила с предельной сухостью:

— А какая, собственно, разница? Все равно вся округа уже знает, что я жду ребенка И я не удивлюсь, если этот священник… как его, мистер Армстон, да? … если он решит упомянуть меня в своей проповеди перед прихожанами.

Федра коротко хохотнула.

— Он и упомянул, — сообщила она. — Два воскресенья назад. Так были Микки и Друсус, и они решили, что это было забавно. Но ваша тетушка так не думает. Она хотела заставить адвоката Форбса привлечь этого преподобного Армстона за клевету, а он сказал, что никакая это не клевета, а чистая правда.

Брианна уставилась на горничную.

— И что же он говорил обо мне?

Федра покачала головой и снова принялась копаться в многочисленных мелких деталях туалета.

— Ну, вам это не захочется знать, — мрачно произнесла она — Но уж поверьте, это совсем не одно и то же… мало ли что там вся округа знает, это же не то, чтобы вы вдруг явились в столовую, выпятив живот, как будто нарочно, чтобы у его лордства уж точно никаких сомнений не осталось… так что надевайте-ка корсет.

Она сказала это таким тоном, что спорить явно не имело смысла. Брианна неохотно втиснулась в жесткий каркас, и, сдерживая дыхание, терпела, пока Федра зашнуровывала его. Талия Брианны все еще оставалась вполне стройной, а выпуклость впереди легко могла быть замаскирована пышными складками и воланами юбки, тем более, что под платье придется надеть еще и панталоны со складочками и оборочками, и нижнюю юбку…

Брианна принялась рассматривать себя в зеркале. Темная голова Федры маячила за ее плечом; горничная с удовольствием обозрела результаты собственного труда. Брианна дышала с трудом, и ничуть не сомневалась, что такие тиски просто не могут не повредить ребенку. Корсет зашнуровывался спереди; как только Федра выйдет, она его расшнурует. И пошло ко всем чертям это лордство, кем бы оно ни было.

— Так кто все-таки такой этот лорд, который будет за обедом? — спросила Брианна в третий раз, послушно позволяя надеть на себя белую пену накрахмаленной льняной нижней юбки.

— О, это лорд Джон Вильям Грэй, владелец очень большой плантации в Вирджинии. — Федра произнесла это весьма торжественно, хотя ей явно не нравилось, что у лорда, к несчастью, такое простое и короткое имя. Брианна подумала, что Федре куда больше по душе пришлось бы что-нибудь вроде «лорд Фитцджеральд Ван-Лэндингхэм Уолтхэмпстед»… если, конечно, она смогла бы это выговорить. — Он друг вашего папы, ну, так мисс Джо говорит, — добавила Федра уже куда более прозаическим тоном. — Ну вот, теперь хорошо. Хорошо еще, что у вас такая милая грудь, платье просто как нарочно для нее сшито…

Брианна понадеялась, что это не значит, будто платье оставит ее полуголой. Корсет заканчивался как раз под грудями, приподнимая их так, что они торчали необычайно высоко, как тесто, готовое вот-вот выплеснуться через край кастрюли. Когда Брианна посмотрела в зеркало, соски уставились на нее, словно стрелы; они налились кровью, как винные ягоды.

Но совсем не выставленная напоказ грудь заставила Брианну забыть о присутствии Федры и ее причитаниях; нет, ее взволновали небрежно брошенные горничной слова: «Он друг вашего папы».

Большого собрания гостей не было; Джокаста редко собирала у себя целые толпы. Поскольку она полностью зависела от своего слуха, тонко улавливая все нюансы обмена репликами, она не любила рисковать и устраивать вокруг себя лишнюю суету. И тем не менее в гостиной было больше народа, чем обычно; адвокат Форбс, конечно, тоже присутствовал, вместе со своей сестрой — старой девой. Еще здесь оказались мистер Макнейл с сыном, судья Элдердайс и его матушка, а заодно и парочка холостых сыновей Фархарда Кэмпбелла. Но никто из присутствующих не напоминал описанного Федрой лорда.

Брианна кисло улыбнулась самой себе.

— Ну-ну, пускай полюбуются… — пробормотала она, величественно выпрямляясь и неся перед собой живот, явно видимый под шелком. И даже поощрительно похлопала по нему. — Давай, малыш, учись общаться с людьми!

Появление Брианны было отмечено приветственными возгласами, заставившими ее немного устыдиться собственного цинизма. Они ведь все были добрыми мужчинами и женщинами, и Джокаста была добра; да и не они были виноваты в том, что Брианна оказалась в такой ситуации.

И тем не менее она получила немалое удовольствие, увидев потрясенное выражение глаз судьи, — хотя он и постарался это скрыть; а на лице его матушки появилась уж слишком сладкая улыбка, а ее маленькие глазки-бусинки, похожие на глазки попугая, мгновенно зафиксировали бесстыдный факт присутствия в гостиной младенца.

Теперь Джокасте наверняка не удастся заманить судью в свои сети… Брианна одарила миссис Элдердайс ответной сладчайшей улыбкой.

Обветренное лицо мистера Макнейла слегка скривилось от удивления, но он поклонился с видом человека, выполняющего свой долг, и поинтересовался здоровьем Брианны, не проявив ни малейших признаков смущения. Что касается адвоката Форбса, то если он и заметил что-то неправильное во внешности Брианны, он тем не менее сохранил на лице выражение профессионального безразличия и приветствовал Брианну со своей обычной учтивостью.

— Ах, мисс Фрейзер! — сказал он. — Вот вы-то мне и нужны. Мы с миссис Элдердайс только что немножко поспорили насчет некоторых эстетических принципов и взглядов. А вы, с вашим чутьем на красоту, могли бы высказать весьма ценное для меня мнение, если, конечно, согласитесь оказать мне подобную любезность. — Взяв Брианну за руку, он мягко развернул ее к себе — так, чтобы отвести подальше от Макнейла, который при взгляде на Брианну нахмурил кустистые брови, но не сделал попытки вмешаться в разговор.

Форбс отвел Брианну поближе к камину, к столу, на котором стояли в ряд четыре маленькие деревянные коробочки. Церемонно сняв с них крышки, адвокат продемонстрировал четыре драгоценные камня, каждый размером с крупную горошину. Каждый камень лежал в уютном гнездышке синего бархата, наилучшим образом подчеркивавшего их сияние.

— Я намерен купить один из этих камней, — пояснил Форбс. — Чтобы вставить его в перстень. Я их получил из Бостона. — Он ухмыльнулся Брианне, явно чувствуя себя куда более компетентным в вопросе оценки… и осуждая заодно сердитое выражение лица Макнейла. — Скажите мне, дорогая… какой из них вы бы предпочли? Сапфир, изумруд, топаз или бриллиант? — Говоря это, адвокат раскачивался с носка на пятку и раздувался от осознания собственного ума.

Впервые за все время беременности Брианна почувствовала легкий приступ тошноты. Голова у нее закружилась и стала пустой, а пальцы онемели.

Сапфир, изумруд, топаз и бриллиант. А в кольцо ее отца вставлен рубин. Пять камней силы, пять углов пентаграммы путешественника сквозь время, гаранты безопасного перехода… но для одного или для многих? Брианна, сама того не заметив, положила руку на живот, словно желая защитить младенца.

А потом она поняла, в какую ловушку вздумал заманить ее этот чертов адвокат. Он хотел заставить ее сделать выбор — а потом тут же преподнес бы ей этот неоправленный камень при множестве свидетелей, и это было бы публичное предложение, которое — по расчетам адвоката — Брианне пришлось бы или немедленно принять, или же выдержать весьма неприятную сцену, дабы отвергнуть претендента. Джеральд Форбс абсолютно ничего не знает о женщинах, решила Брианна.

— Я… ах… я, пожалуй, не решусь высказать собственное мнение, не услышав сначала мнения миссис Элдердайс, — сказала она, изображая на лице самую сердечную улыбку и кивая в сторону судейской матушки; та и удивилась, и в то же время была явно благодарна за такую уступку.

Желудок Брианны сжало судорогой, она тайком вытерла вспотевшие ладони о пышную юбку. Вот ведь они, все рядышком, в одном месте, — все те четыре камня, о которых она думала, что ей в жизни не увидеть их вообще…

Миссис Элдердайс ткнула кривым от артрита пальцем в изумруд, объясняя преимущества именно этого камня, однако Брианна не обратила ни малейшего внимания на то, что говорила пожилая женщина. Она посмотрела на адвоката Форбса, его круглое лицо все так же сияло самодовольством. И внезапная дикая идея пронзила Брианну…

А что, если она скажет «да», прямо сейчас, пока у него в руках все четыре камня… сможет ли она заставить себя сделать это? Охмурить его, поцеловать, польстить его глупости… а потом украсть все четыре камня?

Да, она это сможет… а потом что? Бежать с этими камнями в горы? Бросить Джокасту на позор, подвергнуть ее скандалу, а самой прятаться от преследователей, как будто она самый заурядный воришка? Да и как бы она добралась до Вест-Индии до рождения ребенка? Брианна мысленно подсчитала сроки, прекрасно понимая, что все это чистое безумие… но получалось, что она могла успеть.

Она могла бы спрятаться, думала Брианна, и подробности плана сами собой разворачивались перед ее мысленным взглядом, против ее воли. Украсть лошадь, удрать в какую-нибудь глухую долину на краю колонии… Хотя Брианна стояла совсем рядом с камином, она задрожала, как будто уже мчалась сквозь снежную бурю… А ее фантазия продолжала бушевать.

Она могла бы спрятаться в горах, добраться до хижины своих родителей и ждать, пока они вернутся вместе с Роджером. Если они вообще вернутся. И если Роджер вернется с ними. Ну да, а если ребенок родится до их возвращения, а она будет там, в горах, совершенно одна, и никого рядом, и только горсточка ярких краденых камней в руках?

Или ей следует сразу скакать в Велмингтон и найти корабль, отплывающий в Вест-Индию? Если Джокаста права, Роджер никогда не вернется назад. И стоит ли ей жертвовать единственным шансом на возвращения, дожидаясь человека, который уже умер… или, если даже не умер, может отказаться от нее и ее ребенка?

— Мисс Фрейзер?!

Адвокат Форбс ждал, раздувшись от предвкушения. Брианна глубоко вздохнула, чувствуя, как по коже между ее грудями стекает пот, заползая под расшнурованный корсет.

— Они все просто чудесные, — сказала она, сама удивляясь тому, как ровно звучит ее голос. — Я просто не в состоянии отдать предпочтение какому-то одному… но, видите ли, я и вообще-то не очень люблю драгоценности. Боюсь, у меня слишком простые вкусы.

Брианна заметила улыбку, скользнувшую по лицу мистера Макнейла, увидела, как залились густой краской пухлые щеки адвоката Форбса, и, вежливо кивнув, повернулась к камням спиной.

— Думаю, нам не стоит задерживаться с обедом, — промурлыкала Джокаста возле самого уха Брианны. — Если его светлость лорд запоздает…

Как бы в ответ на этот намек в дверях гостиной появился Улисс, необычайно элегантный в парадной ливрее, и Брианна ожидала, что дворецкий сейчас объявит: «Кушать подано». Однако вместо этого Улисс торжественно возвестил, перекрыв гул голосов:

— Лорд Джон Грэй, мадам… — и сделал шаг в сторону. Джокаста облегченно вздохнула и повлекла Брианну вперед, навстречу худощавой фигуре, возникшей в дверном проеме.

— Замечательно. У тебя будет пара за обедом, моя дорогая.

Брианна оглянулась назад, на стол у камина, — но камни уже исчезли.

Лорд Джон Грей оказался немалым сюрпризом. Брианна слышала, как ее мать рассказывала о Джоне Грэе — солдате, дипломате, вельможе… — и ожидала увидеть кого-то высокого и импозантного. Но он оказался дюймов на шесть ниже ее ростом, хрупкого сложения, худощавым, с большими прекрасными глазами и светлой кожей; но в его безусловно интересной внешности наверняка проглядывало бы нечто девичье, если бы не твердый рот и крепкий подбородок.

Он явно поразился, увидев Брианну; многие люди поражались, ошеломленные ее ростом… но потом забывали о нем. Вот и лорд, быстро взяв себя в руки, излил на Брианну и прочих все свое обаяние, принявшись рассказывать ей веселые истории о своем путешествии, восхищаясь двумя картинами, которые Джокаста распорядилась повесить на стену, и заодно услаждая слух всех остальных гостей новостями о политической ситуации в Вирджинии.

Но об отце Брианны он не упомянул ни разу, и она была ему благодарна за это.

Брианна с отсутствующей улыбкой слушала мисс Форбс, расписывавшую всю важность того социального положения, которое занимал ее брат. Ей все сильнее и сильнее казалось, что она просто тонет в море добрых намерений. Неужели они не могут оставить ее в покое? Неужели Джокаста хотя бы ради приличия не могла подождать еще несколько месяцев?

— …да еще та небольшая лесопилка, которую он только что купил, возле Аверсбора. Праведные небеса, и как только он со всем управляется, ума не приложу!

Нет, они не отстанут, подумала Брианна, готовая впасть в отчаяние. Они просто не могут оставить ее одну. Они ведь шотландцы, добрые, но практичные, и к тому же обладающие несгибаемой уверенностью в собственной правоте… той самой уверенностью, из-за которой добрая половина из них была убита при Каллодене либо отправлена в изгнание после битвы.

Джокаста искренне любила Брианну, но ясно было, что она вбила себе в голову простую идею: ждать было бы слишком глупо. С какой стати упускать шанс на надежную, выгодную, респектабельную партию? Неужели из-за каких-то туманных надежд на великую любовь?

Самым ужасным тут было то, что Брианна и сама знала, что ждать глупо. И из тех тысяч вещей, о которых она пыталась не думать в последние недели, эта была наихудшей… и тем не менее именно эта мысль упорно возвращалась, застряв в уме Брианны, как тень засохшего дерева на снегу, изломанная и черная…

Если. Если они вернутся… если, если, если… Если ее родители вообще вернутся, Роджера может не быть с ними. Брианна это знала. Они могут просто не найти тех индейцев, которые его забрали с собой… да и как их найдешь в этих бесконечных первобытных лесах, где нет ни единой дороги, а есть только снег да грязь? Или они могут отыскать индейцев — и узнать, что Роджер умер… от ран, от болезни, от пыток…

Или же они могут его найти — а он откажется вернуться с ними, не желая больше видеть Брианну. Или он может вернуться, но, из-за этого сволочного шотландского чувства чести откажется взять ее, возненавидит ее за это… Или может вернуться, увидеть ребенка и…

Или все они сгинут без следа. Отец сказал, что приведет Роджера к ней — или сам не вернется. И она навеки останется одна, и будет задыхаться от чувства собственной вины, а ее тело будет кружиться в водовороте добрых намерений, прикованное канатом пуповины к ребенку, чья невыносимая тяжесть в конце концов просто утопит ее…

— Мисс Фрейзер! Мисс Фрейзер, что с вами? Вы плохо себя чувствуете?

— Нет, очень хорошо, — ответила она. — Мне кажется, я вот-вот потеряю сознание…

И так она и сделала, и длинный стол содрогнулся, когда она упала лицом вперед в мешанину китайского фарфора и белых льняных салфеток.

Кажется, начинается отлив, подумала Брианна. А то ее уже просто захлестнуло с головой потоком доброты и заботы, когда все хлопотали вокруг нее, предлагая теплое питье, прикладывая горячие кирпичи к ее ногам, беспокоясь о том, чтобы она была как следует укрыта, поудобнее укладывая ее на софе в маленькой гостиной, и чтобы подушку помягче под голову, и нюхательные соли под нос… и толстую шерстяную шаль поверх легкого одеяла…

И вот наконец все они ушли. Брианна осталась одна. И вот теперь, когда правда достучалась до ее ума, она могла бы оплакать все утраченное — отца и любимого, семью, мать, могла бы наконец пролить слезы по потерянному в веках месту и времени и по всему, что могло бы быть, но чего никогда не будет.

Но она не могла плакать.

Она пыталась. Она пыталась вспомнить, заново ощутить тот ужас, который охватил ее в гостиной, когда она вдруг поняла, что абсолютно одинока среди всей этой толпы. Но теперь, когда Брианна действительно была одна, она, как ни странно, ничего больше не боялась.

Какая-то из домашних рабынь приоткрыла дверь и просунула голову в гостиную, но Брианна слабо махнула рукой, отсылая девушку.

В конце концов, Брианна ведь тоже была шотландкой… ну, пусть наполовину, напомнила она себе, прижимая ладонь к животу… но все равно у нее хватало и упрямства, и упорства. Они вернутся назад. Все они; ее мать, отец, Роджер. И пусть даже это убеждение казалось не столько железным, сколько бумажным… все равно это было ее убеждение. И она цеплялась за него, как за спасательный круг, и намеревалась цепляться до тех пор, пока круг не размокнет и она не утонет.

Дверь маленькой гостиной открылась, на фоне освещенного холла возник высокий, стройный силуэт Джокасты.

— Брианна? — окликнула она. Бледный овал лица уверенно повернулся к софе; то ли она просто догадывалась, куда уложили Брианну, то ли услышала ее дыхание?

— Я здесь, тетя.

Джокаста вошла в комнату, а следом за ней появился лорд Джон; и, конечно, не обошлось без верного Улисса, тащившегося в кильватере с чайным подносом.

— Как ты себя чувствуешь, детка? Может, мне лучше послать за доктором Фентманом? — Джокаста нахмурившись, коснувшись узкой рукой лба Брианны.

— Нет! — Брианне уже приходилось встречаться с доктором Фентманом, маленьким пугалом с влажными руками, твердо верившим в целебную силу щелока и пиявок; одна мысль об этом «целителе» заставила Брианну содрогнуться. — Э-э… нет. Спасибо, но я уже хорошо себя чувствую. Просто у меня закружилась голова.

— А, хорошо. — Джокаста повернула слепые глаза к лорду Джону. — Его светлость собирается утром отправиться в Велмингтон; он хотел бы пожелать тебе всего наилучшего, если ты уже в состоянии разговаривать.

— Да, конечно. — Брианна села, опустила ноги на пол. Так значит, лорд не намерен здесь задерживаться; должно быть, это разочаровало Джокасту… но Брианну почему-то обрадовало. Ну, она будет с ним вежливой, недолго осталось.

Улисс поставил поднос на стол и, мягко ступая, вышел из гостиной следом за Джокастой, оставив лорда и Брианну наедине.

— Вам действительно лучше, мисс Фрейзер? Мне бы не хотелось, чтобы вы шлепнулись прямо на чайные чашки. — В уголке рта лорда проскользнула улыбка, Брианна вспыхнула.

— Я в порядке, — коротко бросила она. — Вы хотели что-то мне сказать?

Его ничуть не испугала ее резкость.

— Да, и я подумал, что вы, возможно, предпочли бы, чтобы я не стал упоминать об этом при всей честной компании. Насколько я понял, вас интересует местонахождение человека по имени Роджер Уэйкфилд?

До этого момента Брианна действительно чувствовала себя неплохо; но тут ей показалось, что сознание вновь вот-вот покинет ее.

— Да. Но как вы… вы знаете, где он?

— Нет. — Он увидел, как изменилось ее лицо, и поспешно взял ее руку в свои. — Нет, мне очень жаль. Просто ваш отец около трех месяцев назад написал мне, прося помочь в поисках этого человека. Он подумал, что если вдруг мистер Уэйкфилд находился в одном из портов, его могли захватить вербовщики, так что он вполне мог уже оказаться в море, на одном из кораблей королевского флота. Он спрашивал, не могу ли я использовать свои знакомства в военно-морских кругах для того, чтобы узнать наверняка, не постигла ли именно такая судьба упомянутого мистера Уэйкфилда.

Новый приступ головокружения охватил Брианну, и на этот раз к нему примешались угрызения совести, — она лишь теперь осознала, какие усилия приложил отец к поискам ее Роджера…

— Его нет на кораблях.

Лорд Джон явно удивился уверенному тону Брианны.

— Ну, видите ли, я вообще не обнаружил свидетельств тому, что он появлялся хоть где-нибудь между Джеймстауном и Чарльстоном. И все же остается возможность, что его захватили прямо накануне выхода в море, а в таком случае его присутствие на борту не будет зарегистрировано до тех пор, пока корабль не доберется до порта. Именно поэтому я утром отправляюсь в Велмингтон, чтобы выяснить…

— Вам незачем это делать. Я знаю, где он. — И Брианна как можно короче изложила лорду Джону основные факты.

— Джейми… ваш отец… ну, то есть ваши родители… они отправились спасать этого человека из рук ирокезов? — Явно потрясенный лорд Джон отвернулся и налил две чашки; одну из них он протянул Брианне, забыв спросить, хочет ли она чая.

Брианна взяла чашку обеими руками, и тепло немного успокоило ее; но еще лучше ей стало от возможности поговорить с лордом Джоном откровенно.

— Да. Я хотела поехать с ними, но…

— Да, я понимаю. — Он посмотрел на ее живот и деликатно кашлянул. — Насколько я понимаю, имеется некоторая необходимость в поисках мистера Уэйкфилда?

Брианна горько засмеялась.

— Я могу подождать. Лорд Джон, можно вас спросить… скажите, вы слышали что-нибудь об обручении?

Светлые брови лорда на мгновение сошлись у переносицы.

— Да, — медленно заговорил он. — Это шотландский обычай, заключение временного брака, правильно?

— Да. Но я хочу знать, признается ли этот обычай здесь?

Лорд Джон в раздумье потер подбородок. То ли он недавно брился, то ли волосы у него были настолько светлыми, что их невозможно было заметить, — но, несмотря на поздний час, никаких признаков щетины на его лице не наблюдалось.

— Понятия не имею, — сказал он наконец. — Я никогда не слышал, чтобы с таким вопросом обращались к закону. По крайней мере те пары, что живут вместе как муж и жена, считаются состоящими в подлинном браке. Полагаю, и обручение можно было бы подвести под эту категорию, верно?

— Возможно, если не считать того очевидного факта, что вместе мы не живем, — ответила Брианна и вздохнула. — Но я считаю себя замужней… однако моя тетушка этого не признает. Она твердит, что Роджер может и не вернуться, да даже если и вернется — я все равно не обвенчана с ним законным образом. И что даже по этому шотландскому обычаю я стану свободна через один год и один день. Она хочет подыскать для меня мужа… и видит Бог, она очень старается! Я даже подумала, что вы — очередной кандидат, когда она о вас заговорила.

Лорд Джон развеселился, услышав эту идею.

— Ох! Тогда мне понятно, почему за обедом собралась такая странная компания. Я заметил, что даже этот довольно напыщенный джентльмен… Элдердайс, так? Судья… ну да, он явно уделял вам куда больше внимания, чем это допускают простые правила галантности.

— Лучше бы он этого не делал, — фыркнула Брианна. — Вы разве не заметили, какими взглядами то и дело дарила меня миссис Элдердайс? Она не намерена отдавать своего нежного ягненочка… господи, да ему, наверное, лет сорок, если не больше! — да, ягненочка местной представительнице рода вавилонских блудниц. Я бы очень удивилась, если бы она позволила еще раз войти в этот дом. — Брианна похлопала себя по животу. — Во всяком случае, похоже на то.

Одна светлая бровь приподнялась, лорд Грэй несколько криво улыбнулся Брианне. Поставив чашку, он потянулся к графину с шерри и бокалу.

— Да? Ну, хотя я и восхищаюсь дерзостью вашей стратегии, мисс Фрейзер… могу ли я называть вас «дорогая»?, я с сожалением должен сообщить вам, что ваша тактика не подходит к той территории, на которой вы пытаетесь ее применить.

— Что вы хотите этим сказать?

Лорд Джон откинулся на спинку стула, держа в руке стакан и благодушно и с удовольствием оглядывая Брианну.

— Миссис Элдердайс. Конечно, она не слепая… хотя, конечно, и не так проницательна, как ваша тетушка Я действительно видел, как она наблюдала за вами и изучала вас. Но, боюсь, вы ошиблись, оценивая смысл этих наблюдений. — Грэй покачал головой и отпил глоток, глядя на Брианну через край бокала. — Это ни в коем случае не возмущенная респектабельность, нет. Это бабушкина страсть.

Брианна выпрямилась, уставившись на лорда Джона.

— Это… что?

— Бабушкина страсть, — повторил лорд Джон. Он тоже сел прямо и снова поднес бокал к губам, неторопливо смакуя золотистую жидкость. — Вы наверняка знаете: любая пожилая женщина испытывает настоятельное желание обзавестись внуками, которых можно качать на коленях, закармливать конфетами и баловать и портить вовсю. — Он поднес бокал к носу, благоговейно вдохнул аромат напитка. — О, настоящая амброзия! Я не пил настоящего шерри уже года два, не меньше.

— Погодите… что вы… вы хотите сказать, миссис Элдердайс думает, что я… я хочу сказать, что если я… ну, раз уж у меня могут быть дети, то она может быть уверена, что позже у нее появятся настоящие внуки? Но это же глупость! Судья может выбрать любую здоровую девушку… да еще и с хорошим характером, — с горечью добавила Брианна, — и та наверняка нарожает ему детишек!

Лорд Джон отпил еще глоток, покатал божественный напиток на языке и проглотил, и немного помедлил, прежде чем заговорить снова, — он наслаждался послевкусием шерри…

— Хорошо… Нет, я скорее думаю, что она осознает — он не сможет этого сделать. Или не захочет; для нее тут разницы никакой. — Светло-голубые немигающие глаза лорда Джона посмотрели на Брианну в упор. — Вы ведь сами это сказали… ему сорок, и он не женат.

— Вы имеете в виду… но ведь он судья! — Но в то же мгновение, когда это испуганное восклицание вырвалось у Брианны, она и сама поняла всю его глупость и прижала ко рту ладонь, мгновенно залившись краской.

Лорд Джон рассмеялся, хотя и довольно сухо.

— Тем больше уверенности, — сказал он. — Вы совершенно правы; он мог без труда остановить свой выбор на любой девушке в этих краях. И если он до сих пор никого не выбрал… — Лорд Джон сделал деликатную паузу, а потом поднял бокал в насмешливом тосте: — Я готов выпить за то, что миссис Элдердайс вполне осознает, что если ее сын женится на вас, ей это будет лишь на пользу… и, возможно, только ей одной; надо ведь учесть, что тогда она получит внука, которого так пылко желает.

— Черт! — Да ей же просто некуда деться от всего этого, в отчаянии подумала Брианна. — То есть вообще неважно, что я делаю? Я просто обречена! Они меня все равно выдадут замуж за кого-нибудь, как бы я ни выкручивалась!

— А вот в этом позвольте усомниться, — возразил лорд Джон. Его губы болезненно дернулись. — Насколько я успел вас понять, вы обладаете прямотой вашей матери и отцовским чувством чести. Даже одного из двух этих качеств было бы достаточно, чтобы уберечь вас от подобной ловушки.

— Вот только не надо мне говорить об отцовском чувстве чести, — резко отозвалась Брианна — Именно из-за него у меня все эти неприятности!

Взгляд Грэя опустился к талии Брианны с явной иронией.

— Вы меня удивляете, — вежливо произнес он, вовсе не выглядя удивленным.

Брианна почувствовала, как к ее лицу снова прилила кровь, на этот раз еще более горячая.

— Вы прекрасно понимаете, что я не это имею в виду!

Он скрыл улыбку за бокалом с шерри и прищурился.

— Приношу мои извинения, мисс Фрейзер. Но тогда о чем это вы?

Брианна поспешно отхлебнула чая, чтобы скрыть свое смущение, и приятное тепло пробежало по ее горлу и груди.

— Я о том, — процедила она сквозь зубы, — что меня тут выставляют на торги, как какую-нибудь кобылу сомнительной родословной. О том, что меня почесывают за ухом, как осиротевшего котенка, в надежде, что кто-нибудь приютит меня! О том… о том прежде всего, что меня тут бросили совершенно одну! — закончила она, и ее голос предательски дрогнул.

— Но почему вы здесь одна? — очень мягко спросил лорд Джон. — Мне казалось, ваша матушка могла бы…

— Она хотела. Но я ей не позволила. Потому что она должна была… ну, это… он… ох, все это черт знает как запутано! — Брианна уронила голову на ладони и тупо уставилась в столешницу; она не плакала, но слезы уже подступали к самому горлу…

— Я понимаю… — Лорд Джон наклонился и поставил опустевший бокал на поднос — Уже очень поздно, моя дорогая, и если вы позволите мне высказаться… ну, вы просто нуждаетесь в отдыхе. — Он встал и осторожно положил руку ей на плечо; как ни странно, это был чисто дружеский жест, в нем не было ничего унизительного, как в жестах других мужчин. — А поскольку в моей поездке в Велмингтон уже нет необходимости, я готов принять любезное приглашение вашей тетушки и немного задержаться у нее в гостях. Мы с вами еще поговорим, и посмотрим, может быть, в конце-то концов, вашу беду можно как-то смягчить.

Глава 59
Шантаж

Этот стульчак для ночного горшка был просто изумителен — редкой красоты отполированный резной орех, в котором внешняя привлекательность сочеталась с практичностью. А в особенности он был практичен в дождливые, холодные ночи вроде сегодняшней. Брианна добралась до него в темноте, изредка прорезаемой вспышками молний за окном, сонно нащупала его крышку, откинула — и села, облегченно вздохнув, когда давление в ее мочевом пузыре наконец-то ослабело.

Явно довольный тем, что пространства для него стало больше, малыш в ее животе тут же начал неторопливо ворочаться, и от этого по поверхности живота Брианны поплыли волны, и фланелевая ночная рубашка заколыхалась. Она медленно встала — она почти все делала очень медленно в эти дни, — чувствуя, как снова погружается в приятную дрему.

Она остановилась перед разворошенной постелью, посмотрела в окно — на ослепительную красоту гор и оголенных деревьев. Оконное стекло было холодным, как лед, с гор тянулись низкие тучи, черные, набухшие, громыхающие… Снег пока не шел, но это была неспокойная ночь, очень неспокойная… А каково же сейчас высоко в горах? Добрались ли они до какой-нибудь деревни, чтобы укрыться от непогоды? Нашли ли они Роджера? Брианна невольно содрогнулась, хотя в камине до сих пор алели горячие угли, в комнате было совсем не холодно. Она почувствовала, что ее неудержимо тянет к себе кровать, обещая тепло и более того — соблазнительные сны, в которых она могла скрыться от неумолчного голоса страха и чувства вины.

Но Брианна пошла к двери и сняла с крючка в углу свой плащ. Из-за нужд организма, вынашивающего младенца, она могла воспользоваться горшком в своей комнате, но категорически не допускала того, чтобы кто-то из рабов выносил этот горшок… по крайней мере до тех пор, пока она сама держится на ногах. Брианна поплотнее закуталась в плащ, достала оловянную посудину из снабженного крышкой ящика и, ступая как можно тише, вышла в коридор.

Было уже очень поздно; все свечи были уже погашены, и над лестницей висел спертый запах воска и фитилей, но молнии снаружи сверкали так ярко, что Брианна без труда спустилась вниз. Кухонная дверь была не заперта — небрежность, за которую Брианна мысленно поблагодарила повара; ей не пришлось производить лишний шум, возясь с тяжелым засовом.

Ледяной дождь ударил ей в лицо, ветер задрал подол ночной рубашки, окатив ноги таким холодом, что Брианна задохнулась. Но когда первый шок прошел, холод доставил ей удовольствие; буйство стихии бодрило, ветер, ветер, трепавший плащ в задиристых порывах, позволил ногам Брианны впервые за много месяцев ощутить прикосновение воздуха.

Она стремительно добежала до нужного домика, опорожнила горшок, потом прополоскала его, подставив под струю, бьющую из водосточной трубы, — и остановилась посреди мощеного двора, с наслаждением ощущая, как свежий ветер овевает ее лицо, как по щекам стекают струйки дождя. Брианна и сама не знала, было ли то искупление или ликование… то ли ей необходимо было разделить испытание дождем, которое, скорее всего, выпало сейчас на долю ее родителей, то ли это был некий языческий ритуал… потребность раствориться в буйстве первичных элементов, слиться с ними… Но в общем ей было неважно, — в чем тут суть; она шагнула под поток, лившийся из водосточного желоба, позволив воде стекать по волосам, по плечам…

Наконец, задыхаясь и отряхиваясь, как промокший нес, она сделала шаг назад — и замерла, уловив краем глаза неожиданную вспышку света. Нет, это была не молния; это был ровный луч, показавшийся на мгновение, и тут же исчезнувший.

Это приоткрылась одна из дверей, ведших в помещения для рабов. Приоткрылась — и сразу захлопнулась. Возможно, кто-то вышел оттуда? Да, в самом деле; Брианна услышала шаги, прозвучавшие по гравию дорожки, и сделала еще шаг, отступая в тень… последнее, чего бы ей сейчас хотелось, так это объяснять кому бы то ни было, что она делает во дворе в такой час.

Ярко полыхнувшая молния отчетливо высветила проходившего мимо Брианны человека, и она без труда узнала его. Лорд Джон Грэй, в наспех наброшенной рубашке, без шляпы… его светлые волосы не были связаны и развевались на ветру, и он явно не замечал ни холода, ни дождя. Он прошел мимо, не заметив Брианну, и исчез под навесом над кухонным крыльцом.

Сообразив, что она рискует остаться снаружи, поскольку дверь кухни вот-вот окажется запертой, Брианна бросилась следом за лордом, шагая неуклюже, но тем не менее быстро. Она ворвалась в кухню, остановилась — и вокруг нее моментально образовалась лужа Лорд Джон при виде Брианны изумленно вытаращил глаза.

— Хорошая ночь для прогулок, — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Правда? — Она откинула назад мокрые волосы и, любезно кивнув лорду, проскользнула мимо него к двери. Когда она поднималась по лестнице, ее босые ноги оставляли влажные следы на темном полированном дереве паркета. Добравшись до своей спальни, Брианна прислушалась, но ничьих шагов за своей спиной не услышала.

Она развесила плащ и ночную рубашку перед камином, чтобы просушить, и тщательно вытерла полотенцем волосы и лицо, а потом голышом нырнула под одеяло. Она дрожала от холода, но прикосновение хлопковых простыней к обнаженной кожи вызвало в ней восторженную радость. Брианна потянулась, пошевелила пальцами ног, — а потом повернулась на бок и свернулась клубочком вокруг своего нового центра тяжести; она прислушивалась к тому, как внутреннее тепло пробирается по ее мышцам к коже… и наконец она словно очутилась в нежном мягком коконе.

Брианна заново просмотрела в памяти сцену на дорожке… и постепенно те смутные мысли, что уже много дней зрели в глубине ее ума, оформились, собрались в стройную систему и обрели отчетливый вид.

Лорд Джон всегда обращался с ней внимательно и уважительно… и зачастую весело или восторженно… но во всем этом чего-то не хватало. Брианна не в состоянии была дать определение этому впечатлению, и поначалу даже не осознавала его… но теперь она поняла, в чем тут дело, и ни малейших сомнений у нее не осталось.

Как и все эффектные женщины, Брианна привыкла к открытому восхищению мужчин, так что и восторги лорда Джона она приняла как должное. Но за этим восхищением у других представителей сильного пола всегда крылось нечто куда более глубокое, некая вибрация, похожая на далекий звон колокола, нечто задевающее изнутри, заставляющее Брианну чувствовать себя женщиной. И при первой встрече с лордом Джоном ей показалось, что и в нем она ощутила нечто подобное… но это чувство исчезло при последующих встречах, так что Брианна пришла к выводу, что и в первый раз она ошиблась.

Брианна подумала, что могла бы и раньше догадаться; она ведь уже сталкивалась с таким вот внутренним безразличием на многочисленных вечеринках. Но лорд Джон весьма умело скрывал его; Брианна вряд ли скоро догадалась бы, в чем тут фокус, не встреть она его нынче ночью во дворе. Ведь когда он вышел из помещений для слуг, на его лице было такое выражение, что все стало ясно. С равным успехом лорд Джон мог бы заявить о своих пристрастиях и во весь голос.

Брианна мельком подумала, знает ли об этом ее отец, но тут же отмела подобную возможность. После того, что случилось с ним в Вентвортской тюрьме, он вряд ли мог с такой теплотой относиться к человеку со столь нестандартными склонностями; а Джейми, насколько было известно Брианне, относился к лорду Джону именно очень тепло.

Она легла на спину. Гладкая хлопчатая ткань простыми скользнула по обнаженной коре грудей и бедер, лаская. Брианна почти не заметила этого ощущения, однако ее соски вдруг затвердели, и она машинально подняла руку и коснулась груди… и в ее памяти мгновенно возникли грубые руки, тискавшие и терзавшие ее, доводящие ее до бешенства… Она быстро перевернулась на живот, сложив руки под грудью и зарывшись лицом в подушку, сжав ноги, стиснув зубы в тщетной попытке отогнать видение…

Младенец уже здорово подрос, лежать на животе Брианна уже почти не могла, это было слишком неудобно. Едва слышно выругавшись, она снова перевернулась и выскочила из постели, из-под этих предательских, соблазнительных простыней.

Не одеваясь, она прошла через слабо освещенную комнату и остановилась у окна, глядя на непрерывно льющий дождь. Ее влажные волосы упали ей на спину, а оконное стекло пропускало холод, и вся кожа Брианны — и руки, и бедра, и живот, — покрылись крошечными пупырышками. Но она даже не шелохнулась, не желая ни накинуть на себя что-нибудь, ни вернуться под одеяло, а продолжала стоять у окна, положив ладонь на увеличившийся живот, глядя в ночь.

Уже очень скоро выйдет срок… Брианна знала это уже тогда, когда они уезжали… и ее мать тоже это знала. Но ни одна из них не хотела признаться в этом другой; они обе делали вид, что Роджер вернется вовремя, что он и Брианна сядут на корабль и поплывут на Испаньолу, и найдут путь через каменный круг, и вернутся домой… вместе.

Брианна прижала другую ладонь к стеклу; и сразу же вокруг ее пальцев осел легкий туман, очертив их дымчатой линией. Было уже начало марта; может быть, осталось три месяца, а может быть, и меньше. Чтобы добраться до побережья, нужна неделя, максимум две. Но ведь все равно ни один корабль не рискнет выйти в марте в опасные воды между материком и Гаити. В лучшем случае это может случиться в начале апреля. А сколько времени нужно, чтобы доплыть до Вест-Индии? Две недели, три?

Значит, конец апреля. И еще несколько дней на то, чтобы добраться в глубь острова и отыскать пещеру; пожалуй, поход через джунгли будет медленным, а малышу уже будет больше восьми месяцев… И еще ведь это опасно, хотя в данном случае это уже неважно.

Но все это — если бы Роджер уже был здесь. А его не было. И он мог вообще не вернуться, хотя такую возможность Брианна просто не желала рассматривать.

Если она не станет воображать себе все те причины, по которым он может умереть, он не умрет; это было одним из символов ее веры.

И еще Брианна твердо верила в то, что до сих пор Роджер жив, и что ее мать вернется до того момента, когда младенец решит уже выбраться на свет. Что касается отца… в душе Брианны снова вскипел гнев, как и всегда, стоило ей подумать о нем… о нем и о Боннете… ну, она постарается как можно меньше и реже думать о них обоих.

Конечно, Брианна молилась, так горячо, как только умела, — но она не была создана для молитвы и ожидания. Она была рождена для действия. Если бы только она могла поехать с ними на поиски Роджера!

Но у нее не было выбора. Брианна стиснула зубы, ее ладони прижались к животу. У нее во многом нет выбора, во многом… Но одно она решила, сделав свой выбор, — сохранила своего ребенка… и теперь должна жить, приняв последствия этого решения.

Брианна постепенно начала дрожать от холода. И вдруг отвернулась от окна, за которым бушевала буря, и подошла к камину. Крошечный язычок пламени танцевал на одном из черных поленьев, с той стороны, где на его поверхности еще светились янтарем угольки. Иэнтарные, золотые, испускающие тепло…

Она опустилась на коврик перед камином и закрыла глаза; тепло, исходящее от углей, постепенно согрело ее застывшую кожу, лаская, как нежная рука. На этот раз ей удалось прогнать все мысли о Боннете, она отказалась вспоминать его грубые объятия, яростно сосредоточившись на тех немногих драгоценных мгновениях, что провела с Роджером…

…держи руку на моем сердце. Скажи мне, если оно остановится… Она слышала его голос, как наяву, она слышала его дыхание, прерывистое от смеха и страсти…

Откуда, черт побери, ты знаешь это? И ощущение жестких вьющихся волос под ее ладонью, и его гладкие, крепкие плечи, и биение пульса на его шее, сбоку, — когда она прижала его к себе, и коснулась его губами, и ей захотелось укусить его, попробовать его на вкус, впитать в себя соль и пыль с его кожи…

И еще тайные, темные уголки его тела, которые она познала только на ощупь… это вспоминалось как некая мягкая тяжесть, округлая и чувствительная в ее руке, неохотно уступавшая ее испытующим пальцам… (о, господи, не останавливайся… только поосторожнее… Ох!) И странный сморщенный шелк, который становился все более упругим и гладким, наполняя ее ладонь, восставая… безмолвный и невероятный, как стебель ночного цветка, что открывается прямо у тебя на глазах…

И нежность, бесконечная нежность его прикосновений… (Боже праведный, как бы мне хотелось видеть твое лицо, я хочу знать, каково это для тебя, хорошо ли тебе… Вот так хорошо? Скажи мне, Бри, говори со мной…) А она исследовала его тело, и ее губы касались его сосков… Брианну снова охватило изумление от его силы, как в тот момент, когда он совсем забылся и сжал ее, и поднял так, словно она ничего не весила, и уложил спиной на солому, и взял ее… с некоторым колебанием, потому что помнил о совсем недавно нарушенной девственности… но она требовательно вонзила ногти ему в спину, и он яростно овладел ею, заставив забыть все прежние страхи (когда-то ей казалось, что это должно быть похоже на казнь… ну, когда человека сажают на кол…), и она приняла его счастливо, самозабвенно, и последние преграды между ними рухнули, и они соединились навсегда в потоке пота и мускусного запаха, крови и семени…

Брианна громко застонала и замерла в неподвижности, слишком ослабев, не в силах даже шевельнуть рукой. Ее сердце билось сильно и очень медленно. Ее живот натянулся, как барабан. Но вот наконец ее отпустил спазм, сжавший бедра… Половина тела Брианны была освещена углями камина, другая половина была холодной и темной…

Через мгновение-другое она поднялась на четвереньки и отползла в сторону. Потом заставила себя забраться в постель… она была словно раненный зверек, забившийся в нору… и еще долго она лежала, ошеломленная, не обращая внимания на волны тепла и холода, поочередно пробегавшие по ее телу.

Наконец Брианна пошевелилась, натянула на себя стеганое одеяло и уставилась в стену, сложив руки на животе, оберегая своего ребенка. Да, уже было слишком поздно. Все чувства и сожаления следует отставить прочь, вместе с любовью и гневом. Она должна запретить и телу, и уму вспоминать о прошлом. Это необходимо. И она это сделает.

Брианне понадобилось три дня, чтобы убедить себя в осуществимости ее плана, справиться с угрызениями совести и, наконец, выбрать подходящее время и место, захватить его одного, врасплох. Но она не торопилась, она была терпелива; ведь у нее была еще масса времени — почти три месяца.

И вот во вторник ей наконец подвернулась такая возможность. Джокаста заперлась в своем кабинете с Дунканом Иннесом и счетными книгами, Улисс — бросив короткий непроницаемый взгляд на закрытую дверь кабинета. — отбыл на кухню, чтобы проследить за приготовлением очередного обильного обеда для его светлости лорда, а Брианне удалось избавиться от Федры, отправив ее верхом в Ягодную Поляну, чтобы забрать книгу, которую ей обещал дать Макнейл.

В свежем голубом камлотовом платье, так подходившем к ее глазам, и с сердцем, колотившимся в ее груди как отбойный молоток, Брианна пустилась по следу своей жертвы. Она нашла лорда Джона в библиотеке — он читал «Размышления» Марка Аврелия, сидя возле французского окна, и лучи утреннего солнца заливали его голову и плечи, заставляя гладкие светлые волосы лорда сиять, как маслянистую конфету.

Когда Брианна вошла, лорд Джон поднял голову от книги и посмотрел на нее; пожалуй, сердито подумала Брианна, даже бегемот мог бы ступать более изящно, и тут же от волнения зацепилась юбкой за столик, на котором стояли всякие безделушки… но лорд Джон поспешно отодвинул столик подальше и, вскочив, грациозно склонился над рукой Брианны, после чего предложил ей кресло.

— Нет, я не хочу садиться, спасибо, — она резко качнула головой. — Я хотела… ну вот что, я собиралась прогуляться немного. Вы не составите мне компанию?

Нижние секции французского окна затянуло морозным узором, над домом свистел холодный ветер, а в библиотеке-были мягкие кресла, бренди, огонь в камине… Однако лорд Джон был настоящим джентльменом.

— Я ничего большего и желать бы не мог, — галантно заверил он Брианну и тут же отложил Марка Аврелия, даже не бросив ему прощального взгляда.

День был холодным, но абсолютно ясным. Закутавшись в толстые плащи, Брианна и лорд Джон повернули к огороду, поскольку его высокие стены давали некоторую защиту от ветра.

На ходу они обменивались короткими пустыми замечаниями относительно чистого неба, клялись друг другу, что им совсем не холодно, и вот наконец прошли под невысокой аркой ворот в укрытый кирпичными стенами садик, где выращивались пряные травы. Брианна огляделась по сторонам; они с лордом Джоном были совершенно одни, и она могла быть уверена, что обязательно заметит любого, кому вздумалось бы пойти в их сторону. И тем не менее терять время понапрасну было незачем.

— У меня к вам предложение, — заявила она.

— Я уверен, что любое ваше желание должно быть немедленно удовлетворено, — с легкой улыбкой ответил лорд Джон.

— Ну, не знаю, не знаю… — Брианна глубоко вздохнула. — Но — к делу. Я хочу, чтобы вы женились на мне.

Лорд Джон продолжал улыбаться, видимо, ожидая продолжения шутки.

— Я это серьезно, — твердо сказала Брианна.

Улыбка не исчезла с лица лорда Джона, но она изменилась. Брианна не могла понять, то ли лорд ужасается ее бестактности, то ли изо всех сил сдерживает смех. Но скорее было похоже на второе.

— Мне не нужны ваши деньги, — заверила она лорда Джона. — Я даже подпишу соответствующий документ. А вам совершенно незачем жить со мной, хотя, возможно, для меня и было бы неплохо уехать с вами в Вирджинию, по крайней мере на какое-то время. А что касается того, что я могу для вас сделать… — Брианна замялась, понимая, что это как раз самая не-проработанная часть вопроса. — Ну, я сильная, только для вас это не имеет значения, поскольку у вас достаточно слуг. Я неплохой управляющий впрочем… умею вести счета, и мне кажется, понимаю, как управлять фермой. Я могла бы присматривать за вашей плантацией в Вирджинии, когда вы уезжаете в Англию. И… у вас ведь есть юный сын, правда? Я могла бы и за ним присматривать; я стану ему хорошей матерью.

Лорд Джон стоял во время этой горячей речи, как приросший к месту. Когда Брианна умолкла, он осторожно, неторопливо прислонился спиной к кирпичной стене и возвел очи к небесам, как бы ожидая от них ответа.

— Боже милостивый… — произнес он наконец. — Надо же было дожить до такого… чтобы услышать подобное предложение! — Он опустил голову внимательно, пристально посмотрел на Брианну. — Вы, очевидно, сошли с ума?

— Нет, — ответила она, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. — Это абсолютно разумное предложение.

— Мне приходилось слышать, — осторожно заговорил лорд Джон, косясь на живот Брианны, — что женщины в интересном положении иной раз… ну, бывают как бы легко возбудимыми, и это просто следствие их состояния. Но я все же боюсь, что мой личный опыт по этой части слишком невелик, и… я хочу сказать… возможно, мне следует послать за доктором Фентманом?

Брианна резко выпрямилась во весь рост, оперлась ладонью о стену и придвинулась к лорду Джону, подчеркнуто глядя на него сверху вниз, пугая его своими размерами.

— Нет, вы не пошлете за доктором, — размеренно произнесла она — Послушайте меня, лорд Джон. Я не сумасшедшая, я не кокетничаю с вами, и я вовсе не хотела бы причинять вам какие-либо неприятности… но я говорю абсолютно серьезно.

Бледная кожа лорда порозовела от холода, а на кончике благородного носа поблескивала капелька влаги. Лорд вытер нос полой плаща, глядя на Брианну с выражением, средним между любопытством и ужасом. И при этом он смеялся. Но наконец его смех иссяк.

Брианна чувствовала легкую тошноту, но она должна была это сделать. Она надеялась, что этого можно будет избежать, но теперь ей стало ясно, что другого выхода нет.

— Если вы не согласитесь жениться на мне, — сказала она, — я вас выдам.

— Вы… что сделаете?

Привычная маска любезности в один миг слетела с лица лорда Джона, оставив неприкрытое изумление и наконец-то возникшую тревогу.

Брианна перед прогулкой надела шерстяные рукавички, но все равно у нее начали мерзнуть пальцы. И все тело застыло, только в глубине живота остался теплый комок ее дремлющего малыша.

— Я знаю, чем вы занимались… той ночью, в комнатах рабов. Я всем об этом расскажу; и своей тете, и мистеру Кэмпбеллу, и шерифу. Я напишу письма, — продолжила она, хотя ее губы онемели, когда она произносила эту невероятно глупую угрозу. — Губернатору здешней колонии, и губернатору Вирджинии. Они тут ставят п-педерастов к позорному столбу, мне мистер Кэмпбелл рассказывал.

Лорд Джон нахмурился так сильно, что его брови почти сошлись у переносицы; но они были такими светлыми, что их почти не было заметно на фоне кожи, когда лорд стоял на солнце. И эти брови напомнили Брианне о Лиззи.

— Если вам нетрудно, перестаньте нависать надо мной, — сказал вдруг Грэй.

Он обхватил Брианну за талию и дернул к себе. Лорд был невысок, но куда сильнее, чем могла предположить Брианна, и она впервые за время их разговора вдруг немного испугалась возможных последствий своего поступка.

Грэй крепко взял ее под локоть и потащил за собой, в сторону от дома. Брианне вдруг пришло в голову, что он, может быть, хочет увести ее к реке, подальше от возможных свидетелей, и потом попытается утопить.

Но она тут же решила, что такое вряд ли возможно, и тем не менее невольно сопротивлялась ему, и наконец повернула назад, к выложенным квадратными плитками дорожкам огорода.

Лорд Джон не стал упорствовать, а просто пошел за ней, хотя это и означало шагать против ветра. Он не произнес ни слова, пока они не повернули еще раз и не добрались до укрытых на зиму грядок с луком.

— Я испытываю немалое искушение, я почти готов принять ваше оскорбительное предложения, — сказал наконец лорд Джон, и уголок его рта дернулся… то ли от ярости, то ли от смеха, Брианна не могла бы сказать. — Это было бы интересно. Это наверняка понравилось бы вашей тетушке. И разозлило бы вашу матушку. И научило вы вас, что это такое — играть с огнем, уверяю вас.

Брианна уловила странный блеск в его глазах — блеск, заставивший ее вдруг усомниться в собственных выводах относительно его сексуальных предпочтений. И отшатнулась от лорда.

— О… я даже не подумала об этом… что вы можете… ну, я имею в виду, с женщинами…

— Я был женат, — напомнил ей лорд Джон с нескрываемым сарказмом.

— Да, но я думала, что это был брак… ну, вроде того, какой я вам предлагаю сейчас… чисто формальный, я имею в виду. Именно об этом я и подумала сразу, как только поняла, что вы… — Брианна умолкла, нетерпеливо взмахнув рукой. — Или вы станете утверждать, что вам нравится делить постель с женщинами?

Лорд Джон приподнял одну бровь.

— А что, это может внести существенные изменения в ваши планы?

— Ну… — неуверенно протянула она. — Ну, да. Да, это так. Если бы я это знала, я не стала бы вам ничего предлагать.

— Предлагать! — процедил сквозь зубы лорд Джон. — Угроза публичного осмеяния! Позорный столб! Это — предложение?

Лицо Брианны так покраснело и разгорячилось, что она не удивилась бы, если бы от него пошел пар, учитывая царивший вокруг холод.

— Мне очень жаль, — пробормотала она. — Я бы все равно этого не сделала. Вы должны верить мне. Я бы ни за что никому ни слова не сказала. Просто когда вы засмеялись, я подумала… ну, неважно, это не имеет значения. Если вы захотите спать со мной, я все равно не смогу тогда выйти за вас замуж… это было бы ошибкой.

Он крепко зажмурился и стоял так с минуту, не меньше. Потом один его светло-голубой глаз открылся и посмотрел на Брианну.

— А почему? — спросил лорд.

— Из-за Роджера, — ответила она, и одно то, что она вслух произнесла его имя, привело ее в бешенство. Но еще большая ярость охватила Брианну, когда она почувствовала, как по ее щекам побежали горячие слезы. — Черт! — вскрикнула она — К черту все, ко всем чертям! Я даже думать о нем не желаю! — Она сердито вытерла слезы и стиснула зубы, чтобы совладать с собой. — Ну, может, вы и правы, — решила она наконец. — Может, все это из-за беременности. Я постоянно плачу, вообще без причины.

— Что-то я сомневаюсь, что без причины, — сухо откликнулся лорд Джон.

Брианна глубоко вздохнула, холодный воздух наполнил ее грудь. Что ж, ей осталось разыграть только одну карту, последнюю.

— Даже если вам нравятся женщины… я не могу… я имею в виду, я не хочу ложиться с вами в постель. Но я ничего не имею против того, чтобы вы спали, с кем вам захочется… хоть с женщинами, хоть с мужчинами…

— Благодарю за такую щедрость, — пробормотал лорд Джон, но Брианна не обратила внимания на его слова, ей хотелось только одного: довести дело до конца, покончить со всем этим.

— Но я понимаю, что вам может захотеться иметь собственного ребенка. И это было бы вполне справедливо, если бы вы от меня его потребовали. И я думаю, я смогу… — Она опустила взгляд на свой живот и обхватила его руками. — Все говорят, что я просто создана для деторождения, — твердо продолжила она, уставившись в землю. — Я… ну, как только я рожу, конечно. Вы можете включить это условие в контракт… мистер Кэмпбелл знает, как все оформить.

Лорд Джон энергично потер лоб, явно подвергшись приступу сильной головной боли. А потом взял Брианну за руку.

— Давайте-ка где-нибудь сядем, дитя мое, — негромко предложил он. — Вам лучше рассказать мне всю правду, от начала и до конца, черт бы вас побрал.

Брианна со свистом втянула воздух, чтобы набраться сил.

— Я не дитя, — сердито огрызнулась она.

Лорд Джон посмотрел на нее — и, похоже, его мнение о Брианне изменилось.

— Нет, конечно же, нет… да помоги Господь нам обоим. Но прежде чем вы доведете Фархарда Кэмпбелла до удара, изложив ему свои идеи относительно составления брачного контракта, умоляю, посидите со мной где-нибудь и расскажите, какие процессы протекают в вашем в высшей степени примечательном уме. — И он уверенно повлек Брианну к арке, выводящей в декоративный садик, который невозможно было увидеть из окон дома.

Садик поблек, но содержался в полном порядке; все сухие прошлогодние стебли были выдернуты или срезаны, клумбы укрыты плотным слоем мелко искрошенной старой листвы. И лишь круглая клумба у выключенного фонтана подавала признаки жизни; зеленые ростки крокусов пробились сквозь землю, словно крошечные боевые тараны, живые и непреклонные.

Они сели, но Брианна не в силах была оставаться на месте. И смотреть в лицо лорду Джону. Он встал вслед за ней и пошел рядом, не прикасаясь, но шагая в ногу. Ветер трепал светлые волосы лорда, а он все слушал и слушал, не произнося ни слова, пока она не рассказала ему почти все.

— Вот я теперь все думаю и думаю, — жалобно закончила она — И не могу ни до чего додуматься. Вы понимаете? Мама и… и па… они где-то там! — Брианна махнула рукой в сторону далеких гор. — С ними могло случиться что угодно… и с Роджером давным-давно могло случиться что угодно. А я сижу тут, и все распухаю и распухаю, и ничегошеньки не могу сделать!

Она посмотрела чуть вниз, на лорда Джона, и вытерла варежкой мокрый нос.

— Я не плачу, — заверила она Грэя, хотя на самом деле плакала.

— Разумеется, нет, — согласился он. Взяв руку Брианны, он сунул ее себе под локоть. — Все кругом и кругом, — пробормотал он, глядя на тропинку, по которой они, как безумные, кружили у фонтана.

— Да, все кругом и кругом под шелковичным деревом, — согласилась Брианна. — А потом — хлоп! И на голову прыгнула куница. Через три месяца или около того. Я должна что-то предпринять, — с отчаянием закончила она.

— Можете верить мне или не верить, — серьезно сказал лорд Джон, — но в данном случае ожидание — это и есть действие, хотя я должен признать, что так оно не выглядит. И почему вы не хотите просто подождать и выяснить, не окажется ли поход вашего отца успешным? Или в вас заговорило чувство чести и вы не хотите родить ребенка без отца? Или…

— Мое чувство чести тут ни при чем, — перебила его Брианна. — Это его чувство. Роджера. Он… он последовал за мной. Он… он бросил все и пошел за мной, когда я отправилась сюда, чтобы найти своего отца. Я знала, что он может это сделать, он и сделал. Но когда он узнает об этом… — Брианна скривилась, накрыв ладонью выпуклый живот, — он женится на мне; он будет чувствовать себя обязанным сделать это. А я не могу этого допустить.

— Но почему?

— Потому что я люблю его. Я не хочу, чтобы он женился на мне только из чувства долга. И я… — Она крепко сжала губы, чтобы не сказать лишнего. — Я не хочу, — закончила она твердо. — Я так решила, я не хочу.

С реки донесся очередной порыв сильного холодного ветра, и лорд Джон поплотнее запахнул плащ. Ветер принес запахи льда и сухих листьев, и еще в нем была особая свежесть; весна приближалась.

— Понимаю, — сказал лорд. — Ну, я вполне согласен с вашей тетушкой в том смысле, что вам необходим супруг. Но почему именно я? — Он вскинул одну светлую бровь. — Из-за моего титула или из-за моего богатства?

— Ни то, ни другое. Просто потому, что я уверена: вам не нравятся женщины, — ответила Брианна, даря лорда искренним взглядом.

— Мне нравятся женщины! — сердито бросил лорд Джон.

— Я восхищаюсь ими и уважаю их, и к некоторым из представительниц прекрасного пола я даже весьма привязан… и ваша матушка в их числе… хотя я и сомневаюсь, что мои чувства взаимны. Но тем не менее — нет, я не ищу наслаждения в их постелях. Я высказался достаточно прямо?

— Да, — кивнула Брианна, и тонкие морщинки на ее лбу растаяли, как по мановению волшебной палочки. — Я так и думала. Видите ли, было бы нечестно выйти замуж за мистера Макнейла, или за Бартона Маклахлана, или за какого-то другого мужчину, потому что мне придется тогда обещать нечто такое, чего я не могу им дать. Но вам именно это и не нужно, так что за вас я вполне могу выйти, тут нет помех.

Лорду Джону отчаянно захотелось стукнуть лбом в кирпичную стену; он едва удержался, чтобы не сделать этого.

— Есть помеха, и очень серьезная.

— Что?!

— Можете не сомневаться, что как только ваш отец узнает об этом — он моментально свернет мне шею!

— За что? — нахмурившись, резко спросила Брианна. — Вы ему нравитесь; он говорит, вы один из его лучших друзей.

— Я имею честь пользоваться его уважением, — покачал головой лорд Джон. — Однако это уважение растает во мгновение ока, если только Джейми Фрейзер обнаружит, что его дочь служит прикрытием и племенной кобылой для чертова выродка-содомита.

— Да откуда он это узнает? — сердито спросила Брианна.

— Уж я-то ему точно этого не скажу! — Но она тут же вспыхнула, встретив его бешеный взгляд, и вдруг взорвалась хохотом, и лорд Джон беспомощно присоединился к ней. — Ну, извините, выходит, вы уже ему сказали! — Брианна наконец немного успокоилась, села на скамью и вытерла полные слез глаза полой плаща.

— О, черт… ну да, я сказал. — Он рассеянно отвел прядь волос, попавшую в рот, и снова вытер нос рукавом. — Черт, ну почему у меня нет носового платка? Да, я сказал, потому что это правда. Да к тому же ваш отец и без моих слов все понял.

— Вот как? — Брианна откровенно удивилась. — Но я думала, он…

Она внезапно замолчала, заметив мелькнувший неподалеку желтый фартук; одна из кухонных девушек вышла в соседний с их садом огород. Лорд Джон, не сказав ни слова, встал и предложил Брианне руку; она тяжело поднялась, и они поплыли между коричневыми волнами сухих мертвых клумб, лавируя в сторону ворот, и плащи полоскались вокруг них, как паруса.

Каменная скамья с высокой резной спинкой, стоявшая под ивой, в это время года вовсе не выглядела так привлекательно, как летом, но она по крайней мере позволяла хоть немного укрыться от порывов ледяного ветра, дувшего с реки. Лорд Джон подождал, пока сядет Брианна, потом сам сел рядом — и громогласно чихнул. Брианна распахнула плащ и достала из-за лифа скомканный носовой платок, о котором только теперь вспомнила, — и с извинениями протянула его лорду Джону.

Платок был теплым и пахнул запахом Брианны — это был непередаваемый запах молодого женского тела, чуть отдающий гвоздикой и лавандой.

— Что-то вы такое говорили… насчет того, что я пойму, что такое играть с огнем, — сказала Брианна — Что вы имели в виду?

— Ничего, — коротко ответил лорд Джон, но теперь пришла его очередь покраснеть.

— Вот как? Ничего? — По лицу Брианны скользнуло нечто вроде иронической улыбки. — Просто однажды я уже слышала эту угрозу.

Лорд Джон вздохнул и еще раз вытер лицо ее носовым платком.

— Вы были откровенны со мной, — казал он. — Так что нам незачем больше смущаться друг друга. Ну, да… я полагаю… да, это была угроза. — Он чуть развел руками, показывая, что окончательно сдается. — Вы очень похожи на своего отца, вы разве не понимаете?

Брианна слегка нахмурилась, но было очевидно, что его слова ровно ничего для нее не значат. А потом вдруг в ее глазах мелькнуло понимание… Она резко выпрямилась, уставившись на лорда Джона.

— Нет, вы… только не па! Он не мог бы!

— Верно, — согласился лорд Джон, весьма сухо. — Он не мог бы. Но ваше потрясение едва ли мне льстит. Однако я мог бы, воспользовавшись вашим предложением и взяв с вас клятву, сделать вид, что принял вас за него… ну, это такая же грязная угроза, как ваша, насчет того, чтобы выставить меня на позор.

— А где вы… встречались с моим отцом? — осторожно спросила Брианна, на мгновение забыв о тревоге под напором любопытства.

— В тюрьме. Вы ведь знаете, что он сидел в тюрьме после восстания Стюарта?

Брианна кивнула, слегка нахмурившись.

— Да, знаю. Ладно. Оставим это… я лишь добавлю что много лет испытывал особую привязанность к Джейми Фрейзеру, но всегда скрывал это. — Лорд вздохнул — И тут вдруг являетесь вы, и предлагаете мне свое великолепное тело, так похожее на его плоть… и еще добавляете, что готовы обещать мне ребенка, в котором бы смешалась моя кровь и кровь Джейми Фрейзера… и все это лишь потому, что ваша честь не позволяет вам обвенчаться с человеком, которого вы любите, или любить человека, за которого вы выйдете замуж… — Лорд умолк на полуслове и опустил голову на ладони. — Детка, вы могли бы заставить рыдать даже ангела… но я-то, видит Бог, не ангел!

— Моя мама думает, что да.

Он поднял голову, пораженный.

— Она думает… что ?

— Ну, возможно, так далеко в своих определениях она и не заходит, — признала Брианна, все еще хмурясь. — Но она говорит, что вы добрый и хороший человек. Я думаю, вы ей очень нравитесь, хотя она в этом и не признается. Конечно, теперь я это понимаю; полагаю, она должна знать… ну, что вы… э-э… чувствуете к… — Брианна закашлялась, стараясь скрыть смущение.

— Ч-черт, — пробормотал лорд Джон. — Ох, черт побери, будь все проклято! Мне категорически не следовало выходить с вами из дома. Да, она знает. Хотя, по правде говоря, я не совсем понимаю, почему она относится ко мне с подозрением. Это ведь не может быть ревностью, это просто глупо.

Брианна покачала головой, задумчиво закусив нижнюю губу.

— Я думаю, это потому, что она боится, как бы вы не причинили ему вреда, так или иначе. Она боится за него, вы же понимаете.

Лорд Джон удивленно посмотрел на нее.

— Повредить ему? Но как? Неужели она думает, что я могу совратить его, или как-то унизить его достоинство?

Он говорил беспечно, однако тут в глазах Брианны сверкнуло нечто такое, от чего слова застыли у него в горле. Он крепче сжал ее локоть.

Брианна сжала губы, потом вежливо высвободила руку и коснулась колена лорда Джона.

— Вы когда-нибудь видели моего отца без рубашки?

— Вы имеете в виду шрамы на его спине?

Брианна кивнула.

Лорд Джон беспокойно постучал пальцами о колену; если бы не плотная ткань плаща, подумала Брианна, раздался бы дробный звук…

— Да, я видел эти шрамы. Это моих рук дело.

Голова Брианны резко откинулась назад, глаза расширились, кончик ее носа был ярко-розовым от холода, но все лицо при этом побледнело так, что казалось, будто яркие волосы и брови высосали из нее всю жизнь.

— Не все, конечно, — продолжил лорд Джон, уставившись на клумбу с сухими штокрозами. — Он и до того подвергался бичеванию, так что их с каждым разом становилось все больше… но он ведь знал, что делает, когда делал это.

— Делал… что? — едва шевеля губами, спросила Брианна. Она осторожно передвинулась на скамье, отдаляясь от лорда Дона и в то же время поворачиваясь к нему лицом… она двигалась, как облако, меняющее свои очертания на ветру.

— Я был комендантом Ардсмурской тюрьмы; он вам не говорил? Нет, думаю, не говорил. — Лорд Джон сделал нетерпеливый жест, отводя волосы, снова упавшие ему на лицо. — Он был офицером, джентльменом, единственным офицером там. Он говорил от имени всех пленников-якобитов. Мы обедали с ним вместе, у меня на квартире. Мы играли в шахматы, обсуждали книги. У нас было много общих интересов. Мы… мы стали друзьями. А потом… потом перестали ими быть.

Лорд Джон замолчал.

— Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что подвергли его наказанию потому, что он не захотел…

— Нет, черт побери, нет! — Лорд Джон схватил платок Брианны и сердито высморкался. Потом бросил платок на скамью между собой и Брианной и уставился на девушку. — Да как вы вообще могли такое подумать!

— Но вы сами сказали, что те шрамы…

— Он сам это сделал!

— Невозможно высечь себя самого!

Лорд Джон хотел было что-то ответить, а потом язвительно фыркнул. И, все еще сердясь, посмотрел на Брианну, вскинув одну бровь; но в целом он уже совладал со своими чувствами.

— Черта с два невозможно. Вы только этим и занимаетесь уже несколько месяцев, судя по тому, что вы мне рассказали.

— Мы говорим не обо мне!

— Именно о вас.

— Нет, черт вас побери! — Брианна наклонилась к лорду Джону, сведя к переносице густые брови. — Какого черта вы тут болтаете, как это он сам сделал?

Ветер дул из-за спины Брианны прямо в лицо лорду Джону. От этого у него защипало глаза, они наполнились слезами, и лорд был вынужден отвернуться.

— Что я тут вообще делаю? — пробормотал он едва слышно. — Я, наверное, сошел с ума, раз говорю с вами вот в такой странной манере!

— Меня не заботит, сошли вы с ума или нет, — рявкнула Брианна и схватила лорда Джона за рукав. — Вы мне расскажете, что там случилось!

Он крепко сжал губы, и на мгновение Брианне показалось, что он твердо решил молчать. Но он уже сказал слишком много, чтобы останавливаться, и сам понимал это. Плечи лорда Джона приподнялись под плащом, потом опустились… он сдался.

— Мы были друзьями. А потом… потом он понял, какие чувства я к нему испытываю. И наша дружба прекратилась, но это было его решение. И ему хотелось довести дело до полного и окончательного разрыва. Поэтому он намеренно создал ситуацию настолько отчаянную, что она должна была изменить наши отношения раз и навсегда, без малейших шансов на возобновление дружеских отношений между нами. И ради этого он солгал. Когда во время обыска в камере нашли кусок клетчатого пледа, Джейми публично заявил, что этот плед принадлежит ему. Обладание подобными вещами тогда считалось противозаконным… да и сейчас считается, в Шотландии.

Лорд Джон глубоко и очень осторожно вздохнул. Он избегал взгляда Брианны, упорно глядя на неровный ряд голых деревьев по другую сторону реки, отчетливо вырисовывавшихся на фоне бледного весеннего неба.

— Я был комендантом тюрьмы, я был обязан выполнять повеления закона. Я ничего не мог сделать. Моим долгом было подвергнуть его бичеванию. И он чертовски хорошо это знал. — Лорд Джон оглянулся назад и задумчиво посмотрел на резную спинку каменной скамьи. И прикрыл глаза, защищая их от ветра. — Я мог простить его за то, что он не хочет меня, — с горечью продолжил лорд. — Но я не мог простить ему то, что он использовал меня подобным образом. Он ведь не просто вынудил меня причинить ему боль, но заставил еще и лишить его звания. Ему недостаточно было просто отказаться от моих чувств; он должен был их разрушить до основания, уничтожить… А это было уж слишком.

Ветер нес всяческий мусор; его порывы бросали на сидящих мелкие сухие ветки, щепки от разбитого лодочного корпуса, валявшегося где-то на берегу… Лорд Джон сложил руки на коленях, и ладонь Брианны сочувственно накрыла его пальцы. У Брианны руки были крупнее, чем у Грэя, и ее ладонь была теплой, поскольку до этого момента скрывалась в плотных складках плаща…

— Это были всего лишь обстоятельства. Вы тут ни при чем. И он мог бы просто объяснить вам все, если бы захотел. Но вы все равно простили его, — тихо сказала Брианна. — Почему?

— Поневоле пришлось. — Лорд Джон посмотрел в глаза Брианне, прямо и твердо. — Я ненавидел его сначала, и довольно долго. Но потом я осознал, что любовь к нему — это… это просто часть меня самого, к тому же одна из лучших моих частей. А если бы я не сумел простить его, я не смог бы и дальше его любить, и эта часть меня просто погибла бы. Но мне не хотелось это терять. — Лорд Джон едва заметно улыбнулся. — Так что, как видите, и тут у меня были чисто эгоистические мотивы. — Он сжал руку Брианны, встал и помог подняться ей. — Идемте, дорогая. Мы просто превратимся в глыбы льда, если задержимся здесь еще хоть ненадолго.

Они медленно вернулись в дом, не обменявшись по дороге ни словом. Но они шли рядом, рука об руку. Когда же они наконец миновали сад и огород, лорд Джон внезапно заговорил:

— Я думаю, вы правы. Жить с тем, кого ты любишь, зная при этом, что с его стороны это всего лишь отношения, вызванные долгом… нет, я бы такого не вынес. Брак должен заключаться при уважении с обеих сторон, только тогда это честный и правильный союз. И пока обе стороны честны друг с другом… — Его губы чуть дернулись, когда он взглянул в сторону комнат для рабов. — Да, тогда нет поводов для стыда… у обоих супругов.

Брианна посмотрела на него — сверху вниз — и осторожно, словно боясь спугнуть лорда Джона, отвела свободной рукой прядь волос, упавшую ей на лоб.

— Так вы принимаете мое предложение? — Но в груди у нее при этом возникла странная пустота, совершенно не похожая на чувство облегчения, которого она ожидала.

— Нет, — прямо и резко ответил он. — Я могу простить Джейми Фрейзера за то, что он сделал в прошлом… но он никогда не простит меня, если я женюсь на вас. — Лорд Джон улыбнулся Брианне и похлопал ее по руке, лежавшей на его согнутом локте. — Но я могу предложить вам защиту от ваших поклонников и вашей тетушки… вы получите отсрочку, а со временем все утрясется. — Он посмотрел на дом, обвел взглядом окна. — Как вы думаете, на нас сейчас кто-нибудь смотрит?

— Можете не сомневаться, наверняка таращатся, — мрачно усмехнулась Брианна.

— Очень хорошо. — Сняв перстень с сапфиром, бывший на его руке, лорд Джон торжественно повернулся к Брианне лицом и взял ее за руку. Он сам снял ее шерстяную варежку и церемонно надел перстень на мизинец Брианны — на другой палец кольцо не надевалось. Потом приподнялся на цыпочки и поцеловал ее в губы. И, не давая Брианне времени опомниться, снова сунул ее руку себе под локоть и с нахальным выражением на лице повернулся к дому. — Итак, моя дорогая, — сказал он, — идемте, объявим всем о нашей помолвке.

Глава 60
Испытание огнем

Они весь день оставались одни. Огонь погас, никакой еды не осталось. Но это не имело значения; все равно ни один из мужчин не мог есть, и все равно никакой костер не изгнал бы холод, засевший в самом сердце Роджера. Индейцы появились лишь ближе к вечеру. Несколько воинов, сопровождавших весьма пожилого мужчину, одетого в свободную кружевную рубашку и плетеную накидку… Лицо этого человека было разрисовано красной краской и охрой. Это был шаман, и в руках он держал маленький глиняный горшок, наполненный какой-то черной жидкостью.

Александр уже оделся; он стоял, когда шаман приблизился к нему, но не произнес ни слова и не шелохнулся. Шаман запел надтреснутым старческим голосом и, не прерывая пения, обмакнул в горшок кроличью лапку и вымазал лицо священника черным — от корней волос до подбородка.

После этого индейцы ушли, а священник сел на землю, закрыв глаза. Роджер пытался заговорить с ним, предлагал ему воды, пытался заставить Александра хоть как-то реагировать, — но тот не откликался, просто сидел молча, будто был высечен из камня.

Но когда уже близилась ночь, он наконец заговорил.

— Времени осталось совсем немного, — негромко сказал он. — Я уже однажды просил вас помолиться за меня. Но я не знал тогда, за что вам следовало бы молиться… то ли за спасение моей жизни, то ли за спасение моей души. Теперь я знаю, что и то, и другое невозможно.

Роджер хотел заговорить, но священник коротким жестом заставил его закрыть рот.

— Теперь я знаю, что могу просить лишь об одном. Помолись о том, брат мой, чтобы я смог умереть достойно. Помолись о том, чтобы я сумел умереть молча. — Он в первый раз за весь день посмотрел на Роджера; его глаза блестели от слез. — Я не хотел бы опозорить ее криком.

Вскоре после наступления темноты зазвучали барабаны. Роджер ни разу их не слышал за все время своего пребывания в этой деревне. Невозможно было определить, сколько их было; гулкий грохот, казалось, раздавался сразу со всех сторон. Воздух вибрировал, и Роджер ощущал это мозгом костей, каждой клеточкой своего тела.

Могавки вернулись. Едва они шагнули через порог, как священник медленно поднялся на ноги. Он разделся сам; и вышел из хижины, обнаженный, не оглянувшись назад.

Роджер сидел, уставившись на занавешенный шкурой вход в хижину, молясь… и прислушиваясь. Он хорошо знал, что могут сделать с человеком барабаны; он сам не раз брал в руки палочки… чтобы пробудить ужас и ярость, скрытые в душе, чтобы воззвать к самым глубоким, тайным инстинктам слушателей. Но, даже зная, что происходит, он не мог справиться с собственным страхом.

Роджер не мог бы сказать, как долго он сидел вот так, вслушиваясь в неумолчный грохот, ловя другие звуки — голоса, шаги, гул большого собрания людей… пытаясь различить среди всего этого голос Александра.

Внезапно барабаны затихли. Потом раздалось еще несколько коротких осторожных ударов, а потом бой прекратился окончательно. Потом послышались крики, потом оглушительный визг и вой множества глоток. Роджер вскочил и бросился к выходу. Но стража по-прежнему стояла снаружи; и когда Роджер высунул голову за оленью завесу, один из них угрожающе взмахнул боевой дубинкой.

Роджер остановился, но не смог заставить себя вернуться к угасшему костру. Он стоял прямо перед входом, в полутьме, прислушиваясь к происходящему снаружи.

Можно было подумать, что всех чертей разом выпустили из ада. Но что, что, дьявол их всех забери, что там происходило? Похоже, это была яростная схватка. Но с кем и почему?

После первого залпа визга вокальная часть действа изменилась; теперь слышались лишь отдельные высокие вопли и улюлюканье на разных концах центральной поляны. Еще Роджер слышал удары; и стоны, и другие звуки, свидетельствующие о жестокой битве. Что-то ударилось в стену хижины; стена содрогнулась, большой пласт коры, составлявший ее центральную часть, треснул.

Роджер посмотрел на дверную завесу; нет, стражи не потрудились посмотреть, что там происходит. Он бросился к треснувшей стене и, просунув пальцы в щель, попытался расширить ее. Ничего хорошего из этого не вышло; осколки древесины впились в его кожу, мгновенно очутились под ногтями, а кора даже не сдвинулась с места, она была слишком толстой и жесткой. Отчаявшись, Роджер прижался лицом к щели, пытаясь рассмотреть происходящее.

Он мог видеть лишь совсем маленький участок центральной поляны. Он видел стоявший напротив длинный вигвам, полосу истоптанной земли между вигвамом и хижиной и еще — отсветы огромного огня на земле и вигваме. Красные и желтые сполохи сражались с черными тенями, как будто в воздухе плясали огненные демоны.

Некоторые из демонов оказались вполне реальными; две темные фигуры прокатились мимо щели, сцепившись в злобном объятии. Еще несколько фигур промелькнули в поле зрения Роджера, по направлению к огню.

А потом Роджер застыл, прижимаясь лицом к колючей древесине. Сквозь визгливые голоса могавков он расслышал, как кто-то отчаянно ругается на гэльском… Роджер мог бы поклясться в этом!

Он действительно это слышал!

— Caisteal Dhuni! — закричал кто-то совсем близко, и в ответ раздались вопли индейцев. Там были шотландцы… белые люди! Он должен добраться до них! Роджер в бешенстве изо всех сил врезал кулаком по деревянной стене, пытаясь пробиться сквозь нее. Голос, ругавшийся на гэльском, послышался снова:

— Caisteal Dhuni!

Нет, погоди-ка… это был другой голос! А первый ему ответил:

— Do mi! Do mi! Ко мне! Ко мне!

И тут же воздух наполнила новая волна визга могавков, и к ним добавилось завывание женских голосов… ну да, теперь кричали и вопили женщины, и даже куда громче, чем мужчины…

Роджер разбежался и, выставив вперед плечо, всем телом ударился о стенку; трещина расширилась и удлинилась, но недостаточно, чтобы он мог выбраться наружу. Роджер повторил попытку во второй раз, в третий… но безрезультатно. Внутри хижины не было ничего такого, что могло бы сойти за оружие или инструмент, ничегошеньки. В отчаянии Роджер вцепился в крепкие веревки, которыми скреплялись тонкие бревна одного из спальных лежаков, и рвал их руками и зубами до тех пор, пока край лежака не освободился наконец от креплений.

Роджер приподнял лежак, швырнул его оземь; еще раз поднял, встряхнул, швырнул… пока наконец не лопнули остальные связки и в руках у него не оказался шестифутовый шест с обломанным острым концом. Зажав толстый коней шеста под мышкой, Роджер направился к выходу, наставив острый конец шеста на шкуру, закрывавшую проем.

Он вырвался в мешанину тьмы и пламени, холодного воздуха и дыма, в шум, заставлявший его кровь петь. Он увидел впереди чью-то фигуру и недолго думая, ткнул в нее своим импровизированным копьем.

Человек ловко отскочил в сторону и поднял боевую индейскую дубину. Роджер не мог уже остановиться, не мог повернуть, он просто упал плашмя, и дубина ударилась о землю в паре дюймов от его головы.

Роджер перекатился в сторону и взмахнул своим шестом, врезав индейцу по голове. Тот пошатнулся и упал прямо на Роджера.

Виски. От этого человека просто несло виски. Не переставая удивляться этому факту, Роджер выбрался из-под дергавшегося тела и с трудом поднялся на ноги, по-прежнему крепко держа шест.

Крики раздавались за его спиной, и он поспешно развернулся на пятках, но при этом все его тело пронзила боль. Он слишком сильно ударился, падая, и это теперь ощущали его руки и грудная клетка. Да еще индеец грохнулся на него сверху… И тут же этот самый индеец вцепился в конец шеста, пытаясь вырвать его из рук Роджера, так что пришлось отшвырнуть его хорошим пинком.

Роджер собрался с силами и повернулся туда, где пылал огонь. Это был невероятных размеров погребальный костер. Языки пламени поднимались вверх стеной чистого алого цвета, живые на фоне ночи. Через множество голов зрителей Роджер увидел в центре костра черную фигуру, и руки сжигаемого человека были привязаны к шесту, на котором он висел… связаны и закреплены в жесте благословения. На мгновение длинные волосы взлетели вверх, охваченные огнем, и вокруг головы Александра словно вспыхнул золотой нимб, как вокруг головы распятого Христа. А потом что-то обрушилось на голову Роджера — и он камнем рухнул на землю.

Он не потерял сознания полностью. Он не мог говорить или двигаться, но его слух продолжал работать, хотя и неотчетливо… Рядом с ним звучали голоса. И продолжали звучать визгливые крики, но намного слабее, как отдаленный гул океанских волн.

Роджер почувствовал, что поднимается в воздух, и треск горящих поленьев стал громче, повторяя шум в его собственных ушах… Господи, да они собираются бросить его в огонь! Голова Роджера слегка дернулась — и свет проник сквозь закрытые веки, но упрямое тело отказывалось двигаться.

Грохот ослабел, и почему-то лица Роджера коснулась волна теплого воздуха. Он ударился о землю, едва не разбившись в лепешку, и перевернулся на живот, раскинув руки. Под его пальцами была прохладная земля…

Он дышал. Механически втягивал воздух. Медленно, размеренно. И наконец ощущение, что мир вокруг вращается с бешеной скоростью, начало ослабевать.

Шум вдали продолжался, но именно вдали, а рядом с собой Роджер не слышал ничего, кроме звуков собственного тяжелого дыхания.

Очень осторожно он открыл глаза. Отсветы огня играли на шестах и кусках коры, из которых были построены стены, но это были только слабые отблески бушевавшего снаружи ослепительного пламени. Хижина. Роджер снова был все в той же хижине.

Собственное дыхание звучало в ушах Роджера громко и хрипло. Он попытался на несколько секунд удержать вздох, но ничего не получилось. Потом он вдруг сообразил, что действительно не дышит, а хриплые вздохи издает кто-то другой.

Кто-то, бывший за его спиной. Сделав над собой невероятное усилие, Роджер подтянул руки и ноги и встал на четвереньки, покачиваясь, жмурясь от безумной головной боли.

— Милостивый Иисусе… — пробормотал он. С трудом подняв руку к лицу, Роджер протер глаза и несколько раз моргнул, но человек все так же лежал на земле футах в шести от него.

И это был Джейми Фрейзер. Он лежал на боку, свернувшись в клубок, обернутый в алый плед. Половина его лица была перепачкана кровью, но в остальном он вроде бы был в порядке.

Несколько мгновений Роджер просто тупо смотрел на него. Несколько месяцев подряд основную часть его мыслей занимали воображаемые картины встречи с этим человеком. И вот теперь это произошло, хотя и казалось просто-напросто невозможным. И никаких чувств, кроме полного и окончательного изумления, Роджер пока что не испытывал.

Он снова потер лицо, на этот раз энергичнее, заставляя развеяться адреналиновый туман, застилавший его взгляд. Что… что Джейми Фрейзер делает здесь ?

Когда наконец мысли и ощущения Роджера связались воедино, он первым делом почувствовал не ярость или тревогу, а глупейший приступ радостного облегчения.

— Она тут ни при чем, — пробормотал он, и эти слова прозвучали в его собственных ушах как-то странно, как будто неправильно… ведь он так долго не говорил на английском! — О, Господи, она этого не делала, она тут ни при чем!

Джейми Фрейзер мог явиться сюда лишь с одной-единственной целью: спасти Роджера. А если это так, то, значит, Брианна заставила своего отца сделать это. И что бы ни послужило причиной, ввергшей Роджера в ад последних месяцев, будь то простое недоразумение или недоброжелательство, Брианна тут все равно ни при чем.

— Это не она, — снова повторил Роджер. — Она этого не делала…

Он содрогнулся всем телом — и от облегчения, и от того, что от полученного удара его слегка подташнивало.

Он-то думал, что выпотрошен и опустошен навсегда, и тут вдруг почувствовал, что в глубине его души что-то шевельнулось… маленькое, но очень надежное. Брианна. Он вернул ее себе.

Снаружи донесся новый всплеск высоких, визгливых криков; там и тут раздавалось пронзительное улюлюканье, впивавшееся в кожу Роджера, как иголки. Он снова вздрогнул, и вновь обретенная радость отступила перед иными чувствами.

Умирать в убеждении, что Брианна его любит, было бы лучше, чем без оного… но прежде всего он вообще не хотел умирать. Роджер вспомнил то, что видел на центральной поляне деревни — и в нем снова всколыхнулась ярость, от которой перехватило дыхание.

Дрожащей рукой Роджер перекрестился… этот жест был ему практически незнаком, — и прошептал:

— Во имя Отца и Сына… — но продолжить не смог. И просто сказал едва слышно: — Пожалуйста, пожалуйста, пусть все будет хорошо…

Он с трудом подполз к Джейми Фрейзеру, надеясь, что тот все-таки жив. Фрейзер и в самом деле был жив; кровь, перепачкавшая его лицо, вытекла из довольно глубокого пореза на виске, но когда Роджер коснулся шеи Фрейзера, он сразу почувствовал ровный, сильный пульс.

В одном из горшков, стоявших под разбитым вдребезги лежаком, нашлась вода, каким-то чудом не пролившаяся. Роджер обмакнул в воду край пледа и обтер лицо Фрейзера. Процедура продолжалась две-три минуты, и вот веки Джейми затрепетали.

Фрейзер кашлянул, выругался, повернул голову в одну сторону, в другую… Потом его глаза распахнулись — и прежде чем Роджер успел произнести хоть слово или просто пошевелиться, Фрейзер уже стоял на коленях, а его рука тянулась к маленькому кинжалу, заткнутому за подвязку чулка.

Темно-голубые глаза впились в лицо Роджера, и тот невольно поднял руку, защищаясь. Потом Фрейзер моргнул, потряс головой, застонал — и тяжело сел на грязный земляной пол.

— О, это ты… — сказал он. Потом снова зажмурился и застонал. И вдруг вскинул голову, распахнул темно-голубые глаза — но на этот раз в его взгляде вспыхнула сильная тревога.

— Клэр! — воскликнул он. — Моя жена, где она?

У Роджера отвисла челюсть.

— Клэр? Ты притащил ее с собой сюда? Ты вверг женщину во все это ?

Фрейзер бросил на него крайне неодобрительный взгляд, но воздержался от каких-либо высказываний. Вытащив кинжал, он посмотрел на дверной проем. Шкура, закрывавшая вход, была опущена, увидеть что-либо снаружи было невозможно. Шум на поляне уже затихал, хотя еще были слышны отдельные голоса, что-то выкрикивавшие и как будто увещевавшие кого-то.

— Там стража, — сказал Роджер.

Фрейзер мельком глянул на него и быстро встал, гибкий, как ягуар. Кровь еще слегка сочилась из раны на его виске, но, похоже, это его ничуть не беспокоило. Он бесшумно прокрался вдоль стены, скользнул к выходу и замер сбоку от него, а потом осторожно отодвинул завесу концом кинжала.

То, что он увидел на поляне, заставило его скривиться. Позволив оленьей шкуре упасть на место, он вернулся к Роджеру и сел, снова заткнув кинжал за чулок.

— Их там добрая дюжина, совсем рядом. Это вода? — он протянул руку, и Роджер молча опустил в горшок тыквенный черпак и протянул его Фрейзеру. Фрейзер сделал несколько жадных глотков, потом плеснул водой в лицо, а остатки вылил себе на голову.

Обтерев мокрое лицо ладонью, Фрейзер снова устремил острый взгляд на Роджера.

— Уэйкфилд, значит?

— Я теперь предпочитаю свое настоящее имя, Маккензи.

Фрейзер серьезно кивнул.

— Ну да, это я слышал. — У него был широкий выразительный рот… как у Брианны. Его губы на мгновение крепко сжались, потом расслабились. — Я ошибся на твой счет Маккензи, как ты уже понимаешь. И явился сюда, чтобы расставить все по местам, если получится, вот только не исключено, что у меня такой возможности не будет. — Он коротко взмахнул рукой, показывая на дверной проем. — Ну а пока что прими мои извинения. Если ты пожелаешь получить удовлетворение другого рода — я буду к твоим услугам при любом удобном случае. Но я бы попросил тебя подождать с этим, пока мы не разберемся с непосредственной угрозой.

Роджер несколько мгновений во все глаза таращился на Фрейзера. Мысль о том, чтобы получить сатисфакцию за несколько месяцев мучений и неуверенности казалась такой же нелепой, как и мысль о спасении от «непосредственной угрозы». Роджер качнул головой.

— Забыто, — сказал он.

Они некоторое время сидели молча. Костер в хижине давно догорел, но дрова, которые можно было бы в него подбросить, находились снаружи; стражники вынесли из хижины все, что могло быть использовано как оружие.

— Что вообще случилось? — спросил наконец Роджер, кивком указав на дверь. — Там, снаружи?

Фрейзер испустил глубочайший вздох. Роджер только теперь заметил, что тот прижимает правую руку к боку, обхватив локоть левой рукой.

— Черт меня побери, если я знаю, — сказал Джейми.

— Они сожгли священника? Он умер? — Вообще-то после того, что Роджер видел собственными глазами, у него не оставалось сомнений, но почему-то он все равно задал этот вопрос.

— Так он был священником? — Густые рыжие брови удивленно поднялись, потом снова опустились. — Да, он умер. И не только он. — Невольная дрожь пробежала по огромному телу шотландского горца.

Когда начали бить барабаны, Фрейзер понятия не имел, что затеяли индейцы, но они все разом выбежали из вигвамов и собрались вокруг огромной кучи дров. Они все болтали, как сороки, но Фрейзер слишком плохо знал язык могавков, так что не смог уловить из их разговоров, что тут происходит, а его племянник, говоривший на этом индейском языке, куда-то подевался.

Белых людей не приглашали присутствовать, но тем не менее никто и пальцем не шевельнул, чтобы заставить их уйти. И потому Фрейзер и Клэр оказались стоящими в толпе, с краю, как обычные любопытные зрители, когда шаман и Совет племени в полном составе вышли к костру, и старик заговорил. И еще один мужчина высказался, очень гневно.

— Потом они вывели этого человека, голого, как лягушка… привязали его к здоровенному колу и набросились на него… — Фрейзер помолчал немного, и его взгляд слегка затуманился, когда он посмотрел на Роджера. — Знаешь, парень, я видывал французских палачей, которые забивали человека до полусмерти — но тем не менее оставляли его в живых, хотя ему хотелось умереть… Ну так вот, тут было не хуже, чем там… но и не намного лучше. — Фрейзер еще раз жадно воды и поставил тыквенный черпак на пол. — Я пытался увести Клэр… я ведь не знал, вдруг мы у них были следующими на очереди…

Но толпа вокруг них сбилась так плотно, что даже просто сдвинуться с места оказалось невозможно; и у них не осталось выбора, они просто стояли и смотрели…

У Роджера пересохло во рту и он потянулся к тыквенной чашке-черпаку. Ему не хотелось задавать этот вопрос, но его словно что-то подталкивало изнутри… он должен был знать, не то ради Александра, не то ради себя самого…

— Он… он кричал?

Фрейзер снова удивленно посмотрел на него, потом в его взгляде мелькнуло понимание.

— Нет, — медленно ответил он, — нет. Он умер очень хорошо… по их понятиям. Так ты, выходит, знал этого человека?

Роджер кивнул, не в силах произнести ни слова. Трудно было поверить, что Александр умер, даже услышав это от непосредственного свидетеля. Умер, ушел. Но куда он ушел? Нет, конечно же, священник ошибался. Мне не может быть прощения… Нет, это не так. Неужели Господь…

Роджер резко встряхнул головой, отгоняя эту мысль. Ему было ясно, что Фрейзер не рассказал и половины того, что видел, уж слишком все это было ужасно. Только теперь Роджер заметил, что Фрейзер постоянно смотрит на вход, и на его лице написано ожидание. Он что, надеется, что его спасут?

— Сколько человек пришло с тобой? — спросил Роджер. Темно-голубые глаза удивленно сверкнули.

— Мой племянник Иэн.

— И все?! — Роджер попытался скрыть ошеломление, но ему это не удалось; голос выдал его.

— А ты чего ожидал, что я приведу семьдесят восьмой шотландский горный полк? — саркастически поинтересовался Фрейзер. Он встал, слега покачнувшись и по-прежнему прижимая руку к телу. — Но я привез виски.

— Виски? А не из-за него ли случайно там разгорелась такая драка? — Роджер кивнул в сторону треснувшей стены хижины, припомнив сильный запах спиртного, исходивший от рухнувшего на него индейца.

— Возможно.

Фрейзер подошел к треснувшему участку стены, прижался лицом к щели и выглянул наружу, на поляну; потом вернулся к угасшему костру. Снаружи было уже совсем тихо.

Огромный горец явно чувствовал себя очень плохо. Лицо его побелело, из-под засохшей крови проступили капельки пота.

Роджер молча налил воды, Фрейзер так же молча ее принял. Роджер прекрасно понимал, что происходит с Фрейзером; рана тут была ни при чем.

— Когда ты ее в последний раз видел?

— Когда началась драка. — Не в силах усидеть на месте, Фрейзер поставил черпак, снова встал и принялся мерить хижину шагами, как попавший в клетку медведь. Потом остановился и посмотрел на Роджера.

— Ты хоть что-то знаешь о том, что тут произошло?

— Кое-что…

Роджер вкратце изложил Фрейзеру историю священника, и обнаружил, что рассказ принес ему некоторое облегчение. Фрейзер, слушая его, сел наконец на землю.

— Они не должны ничего сделать Клэр, — сказал он потом, пытаясь убедить в этом скорее себя, чем Фрейзера. — Она ведь тут ни при чем.

Фрейзер насмешливо фыркнул.

— Да, ни при чем. — И вдруг с размаху ударил кулаком по земле и злобно рявкнул: — Чертова женщина!

— С ней все будет в порядке, — упрямо повторил Роджер. Ему нестерпимо было думать, что все может быть совсем иначе… но он, как и Фрейзер, прекрасно понимал: если Клэр Фрейзер жива, не ранена и свободна, ничто не могло бы удержать ее сдали от мужа. А что касается этого незнакомого Роджеру племянника…

— Я слышал голос твоего племянника… во время драки. Он звал тебя. Голос звучал вполне бодро. — Но, говоря это, Роджер осознавал, как мало утешения в такой информации. Однако Фрейзер кивнул, а потом опустил голову на колени.

— Он хороший парень, Иэн, — пробормотал он. — И у него есть друзья среди могавков. Господь призовет их защитить его.

Роджер почувствовал, что потрясение, вызванное событиями этой ночи, начинает понемногу утихать, сменяясь любопытством.

— Твоя жена, — сказал он. — Что она могла такого сделать? Как она могла вообще оказаться впутанной во все это?

Фрейзер вздохнул. Провел здоровой рукой по лицу, запустил пальцы в волосы и терзал их до тех пор, пока распущенные локоны не встали дыбом.

— Я бы не сказал, что она во что-то впуталась, — сказал он. — В конце концов, это была не ее вина. Вот только… нет, они ее не убьют, но, видит Бог, если они хоть что-то с ней сделают…

— Не сделают, — твердо произнес Роджер. — Так что же случилось?

Фрейзер передернул плечами и закрыл глаза Потом откинул назад голову и начал описывать происшедшее — так, словно и теперь видел все прямо перед глазами, словно все отпечаталось на внутренней стороне его век. А может быть, так оно и было.

— Я вообще не заметил эту девушку, в такой-то толпе. Я даже не могу сказать, как она выглядела. Я ее увидел только в самый последний момент…

Клэр стояла рядом с ним, бледная и напряженная, и со всех сторон на них напирали кричащие взволнованные индейцы. Когда могавки закончили экзекуцию священника, они отвязали его от шеста — и тут же снова привязали, на этот раз на длинный шест, причем руки подняли вверх, чтобы в таком виде поставить его на костер-Фрейзер бросил короткий взгляд на Роджера и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Мне уже приходилось видеть, как из груди живого человека вырезают бьющееся сердце, — сказал он. — Но я никогда не видел, чтобы это сердце тут же и съели… — Он произнес это слегка смущенно, словно прося прощения за собственную слабость.

Потрясенный этим, он посмотрел на Клэр. И как раз в тот момент он и заметил индейскую девушку, стоявшую по другую сторону от его жены и державшую в руках доску с привязанным к ней младенцем.

С величайшим спокойствием девушка передала ребенка Клэр и скользнула в толпу.

— Она вообще не смотрела по сторонам, только вперед, и шла прямиком в огонь…

— Что?! — У Роджера от ужаса перехватило горло, и вопрос прозвучал как воронье карканье.

Огонь в одно мгновение охватил девушку. Джейми, возвышаясь над толпой на целую голову, прекрасно видел все происходящее.

— Сначала на ней загорелась одежда, потом вспыхнули волосы… К тому времени, когда она добралась до него, она вся пылала, как факел…

Но Джейми еще видел черные очертания ее рук, вскинутых вверх, чтобы обнять выпотрошенное тело священника. Но через несколько мгновений уже невозможно было различить, где мужчина, где женщина, они слились в единое целое, в черную массу посреди взлетающих к небу языков огня.

— И вот тогда-то все словно взбесились. — Широкие плечи Фрейзера как-то странно обвисли, он коснулся раны на своем виске. — Все, что я знаю, — так это что какая-то женщина вдруг завела похоронный вой, а потом словно ад рухнул на землю, все кричали, визжали, выли… и вдруг я понял, что все вокруг или бегут куда-то, или колотят друг друга что было сил.

Он тоже слегка помахал кулаками, прикрывая Клэр и ее ношу, когда они выбирались из обезумевшей толпы, проталкивались сквозь мечущиеся тела.. Но индейцев было слишком много. И, не в силах удрать куда-нибудь подальше, Джейми просто толкнул Клэр к стене хижины, схватил какую-то дубину и принялся лупить кого попало, призывая на помощь Иэна, — и тут уж досталось всем, кто рискнул подойти к нему слишком близко.

— А потом откуда-то из дыма выскочил маленький дьявол и врезал мне своей дубинкой, — закончил Фрейзер и пожал одним плечом. — Я повернулся, чтобы дать ему сдачи, а на меня набросились сразу трое.

Потом что-то ударило его в висок — и больше он ничего не помнил до того мгновения, когда очнулся в хижине рядом с Роджером.

— И я не видел больше Клэр. И Иэна тоже.

В хижине становилось все холоднее. Джейми расстегнул брошь и развернул плед во всю ширь, закутавшись в него как можно тщательнее, хотя ему и приходилось действовать только одной рукой; а потом осторожно прислонился к стене.

Его правая рука вполне могла быть сломана; Джейми получил хороший удар боевой дубинкой по предплечью, и точка удара сначала онемела, а потом вдруг взорвалась оглушающей болью. Но боль ни на минуту не могла отвлечь мысли Фрейзера от Клэр и малыша Иэна.

Было уже очень поздно. Джейми твердил себе, что если с Клэр ничего не случилось во время всеобщей драки, то теперь она уже скорее всего в безопасности. Та старуха-командирша вряд ли одобрила бы, если бы Клэр нанесли увечье… Но вот Иэн… Джейми на мгновение ощутил гордость за парнишку, вопреки страху. Иэн отлично сражался, он оправдал доверие дяди, обучавшего его.

Но все равно ведь его могли одолеть… дикарей было слишком много, а при том, с какой энергией он дрался…

Джейми беспокойно шевельнулся, стараясь отогнать мысль о том, как бы он посмотрел в глаза сестре, если пришлось бы сообщить дурную новость о ее младшем сыне… Господи, да он бы скорее сам вырвал собственное сердце из груди и съел его; наверное, ощущения были бы примерно такими же.

Пытаясь отвлечься — хоть как-нибудь отвлечься от страшных картин, Джейми снова повернулся, оглядывая полутемное помещение в надежде найти какую-нибудь дубинку или палку. Но вокруг было почти так же пусто, как в буфете скупца. Кувшин с водой, сломанный лежак для сна и пара потрепанных оленьих шкур, валявшихся на земляном полу.

Маккензи сидел, съежившись, по другую сторону погасшего костра, не обращая внимания на усиливавшийся холод. Он обхватил руками колени и задумчиво склонил голову. И не замечал, что Джейми наблюдает за ним.

Фрейзеру не слишком хотелось это признавать, но парень все же явно был сделан на славу. Длинные голени, очень широкие плечи… он мог бы неплохо владеть мечом. И он был высоким, как все Маккензи из Леоха… а почему бы и нет, подумал вдруг Джейми. Этот парень был ведь потомком Дугала, хотя и через несколько поколений.

Джейми вдруг понял, что эта идея одновременно и тревожит, и успокаивает его. Да, он убивал людей, когда приходилось, и в основном их духи не слишком-то мешали ему спокойно спать по ночам, они не являлись к нему, дребезжа костями. Но смерть Дугала была одной из тех немногих смертей, которые он переживал снова и снова, и видел ее во сне, и просыпался, обливаясь потом, слыша те последние едва различимые слова Дугала… они звенели в его ушах, они гудели в его крови…

Но ведь тогда не было ни малейшей возможности выбора; убить или быть убитым — вот и все, ничего больше. И все же, все же… Дугал Маккензи был его приемным отцом, и, если быть честным до конца, часть его души любила этого человека…

Да, было что-то утешающее в мысли, что хотя бы малая часть Дугала осталась в этом мире. Но вот другая часть наследия семейки Маккензи вызывала далеко не слабое беспокойство. Джейми ведь видел глаза этого парня… сразу, как только очнулся, — зеленые, настороженные… и на секунду у него в брюхе все сжалось в тугой комок, потому что он подумал о Гейлис Дункан.

Уж так ли ему хотелось, чтобы его дочь связала свою жизнь с отродьем ведьмы? Джейми снова осторожно всмотрелся в Роджера Может, это и к лучшему, если ребенок Брианны — не от этой крови…

— Брианна, — сказал вдруг Маккензи, поднимая голову от колен. — Где она сейчас?

Джейми вздрогнул, и тут же его правую руку пронзила острая, режущая боль, заставив его облиться потом.

— Где? — повторил он. — В Речной Излучине, со своей тетушкой. Она там в безопасности, за ней присматривают. Сердце у него забилось так, что удары громом отдавались в ушах. Господи, этот человек что, умеет читать мысли? Или .он ясновидящий?

Зеленые глаза посмотрели на него в упор, в полутьме они казались почти черными.

— Почему ты взял с собой Клэр, а не Брианну? Почему она не пришла с тобой?

Джейми одарил Роджера ответным холодным взглядом. Ну, с этим они разберутся, умеет он там читать мысли или нет… Если нет — то последнее, что он станет сейчас сообщать Маккензи, так это правда; для нее время еще не настало… если вообще когда-нибудь настанет.

— Я бы и Клэр постарался оставить дома, если бы думал, что мне это удастся. Она черт знает как упряма Даже если бы я связал ее по рукам и ногам, мне бы все равно не удалось удержать ее на месте.

Что-то странное промелькнуло в глазах Маккензи… сомнение? Или боль?

— Мне бы и в голову не пришло, что Брианна — из тех девушек, которые обращают слишком много внимания на слова отца, — сказал он. И… да, в его голосе прозвучала именно боль, и еще — что-то вроде ревности.

Джейми слегка расслабился. Ничего он не читает…

— Не думал? Ну, тогда, может быть, ты не слишком-то хорошо ее знаешь, — сказал он. Сказал вполне вежливо, но с тем легким оттенком язвительности в тоне, который мог бы заставить человека определенного склада тут же вцепиться ему в глотку.

Но Маккензи был не таким человеком. Он просто выпрямился и глубоко вздохнул.

— Я хорошо ее знаю, — ровным тоном произнес он. — Она моя жена.

Джейми тоже выпрямился — и тут же стиснул зубы от нового приступа боли.

— Черта с два она твоя жена.

Темные брови Маккензи при этих словах сошлись у переносицы.

— Мы с ней обручились. Разве она тебе не сказала?

Она и в самом деле не сказала… впрочем, Джейми и не дал ей возможности рассказать об этом. Он был слишком взбешен мыслью, что его дочь сама легла в постель с мужчиной, а потом сделала из него дурака, заявив об изнасиловании… да, он был обуян гордыней, как Люцифер, и страдал точно так же, как тот великий дьявол… он желал, чтобы его дочь была безупречной во всем, а она оказалась просто человеком, как и он сам…

— Когда? — спросил он.

— В начале сентября, в Велмингтоне. Когда… то есть как раз перед тем, как я уехал.

Роджер признался в этом с явной неохотой, и сквозь черную вуаль чувства вины Джейми увидел отражение точно такого же чувства на лице Маккензи. Ну, каждый получает то, что заработал, бешено подумал он. Если бы этот ублюдок не оставил Брианну одну…

— Она мне не говорила.

Теперь он отчетливо видел во взгляде Маккензи боль и сомнение. Этот человек испугался, что Брианна его не хочет… ведь если бы она его хотела, она бы приехала вместе с отцом. Джейми слишком хорошо знал, что никакая сила ни на земле, ни под землей не смогла бы оторвать от него Клэр, если бы она думала, что ему грозит какая-то опасность… и тут же его снова сжало страхом; куда она могла подеваться?

— Наверное, она подумала, что ты не принял бы обручение в качестве формы законного брака, — тихо сказал Маккензи.

— А может быть, она сама не отнеслась к этому всерьез, — безжалостно предположил Джейми. Он вполне мог избавить Роджера от части сомнений, сказав ему часть правды… что Брианна не могла приехать, потому что ждет ребенка, но он был не в том настроении, чтобы проявлять милосердие.

Теперь уже совсем стемнело, но Джейми все равно видел, как вспыхнуло лицо Маккензи при этих его словах, как его руки стиснули драную оленью шкуру…

— Похоже, так и есть, — только и сказал Роджер. Джейми закрыл глаза и надолго замолчал. Темнота сгущалась в хижине, холод становился все злее…

Глава 61
В должности священника

В воздухе висел запах гари. Мы прошли совсем близко от кострища, и я не удержалась от того, чтобы глянуть уголком глаза на кучу обгорелых обломков, остатков дров, чьи обугленные концы, словно инеем, покрылись белым пеплом. По крайней мере, я надеялась, что это именно дрова. И боялась присмотреться внимательнее.

Я поскользнулась на замерзшей земле, и кто-то из моих сопровождающих подхватил меня под руку. Без каких-либо комментариев меня потащили к отдаленной хижине, возле которой стояли на страже два воина, и я невольно наклонила голову, потому что прямо в лицо мне дунул холодный ветер, несший частицы золы и пепла.

Я не спала и с вечера не съела ни крошки, хотя мне и предлагали еду. Ноги у меня замерзли, пальцы рук просто заледенели. В длинном вигваме на другой стороне деревни непрерывно звучали пронзительные причитания, но их то и дело заглушал еще более громкий напев ритмичной песни смерти. По кому там справляли тризну индейцы, по сгоревшей девушке или по кому-то еще? Меня передернуло при этой мысли.

Стражи посмотрели на меня и отступили в сторону. Я подняла оленью шкуру, закрывавшую дверной проем, и вошла в хижину.

Внутри было темно; костер в хижине давно погас, как и костер снаружи. Но серый свет, сочившийся сквозь дымовое отверстие, позволил мне увидеть кучу шкур и одежды на полу. И среди всего этого мелькнул край красного пледа… я ослабела от радости.

— Джейми!

Куча зашевелилась и разделилась на две части. Из нее выскочила встрепанная голова Джейми с настороженным взглядом… но в целом он выглядел вроде бы совсем неплохо. Вслед за Джейми из кучи выбрался смуглокожий бородатый мужчина, чье лицо показалось мне странно знакомым. Потом он повернулся, на него упал сверху смутный свет, — и я увидела, как сверкнули зеленые глаза.

— Роджер! — вскрикнула я.

Не произнеся ни слова, он выбрался из оленьих шкур и стиснул меня в объятиях. Причем так крепко, что я чуть не задохнулась.

Он был ужасающе худ; я просто ощущала каждое из его ребер. Но от голода он, похоже, не умирал; конечно, от него воняло, но это была обычная вонь грязи и мужского пота, а вовсе не кислый запах тела, лишенного необходимого питания.

— Роджер, ты в порядке? — Он отпустил меня, и я поспешно оглядела его с головы до ног, ища раны.

— Да, — ответил он. Голос его прозвучал хрипло от сна и нахлынувших чувств. — Бри… как она? С ней все хорошо?

— Просто отлично, — заверила его я. — Что это с твоей ногой? — На Роджере не было ничего, кроме рубашки да грязной тряпки, обвязанной вокруг одной ступни.

— Порезался. Ерунда. Где она? — Он обеспокоенно схватил меня за руку.

— Она на плантации Речная Излучина, у своей двоюродной бабушки. Разве Джейми не сказал тебе? Она…

Но тут Джейми схватил меня за другую руку, и я замолчала.

— Как ты, Сассенах?

— В порядке, разумеется… о Господи, что это с тобой? — Едва взглянув на Джейми, я моментально забыла о Роджере. И дело было даже не в том, что его явно хорошо саданули в висок, и рубашка у него была вся в засохшей крови; нет, куда больше испугало меня то, как неестественно он держал свою правую руку.

— Похоже, у меня рука сломана, — сказал Джейми. — Болит черт знает как. Может, посмотришь, что с ней такое?

Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел в сторону, чтобы тяжело сесть возле сломанного лежака. Я хлопнула Роджера по плечу и поспешила за Джейми, гадая, какого черта он рванул куда-то в угол и что вообще происходит. Джейми не стал бы жаловаться на боль с присутствии Роджера Уэйкфилда, даже если бы кости у него были раздроблены в щепки и торчали сквозь кожу.

— Что ты затеял? — пробормотала я, опускаясь на колени рядом с ним. И осторожно, сквозь рубашку, ощупала его руку… нет, открытого перелома явно не наблюдается. Тогда я аккуратно закатала вверх рубашку, чтобы разобраться во всем окончательно.

— Я ему не сказал о Брианне, — ответил он очень тихо. — И думаю, тебе тоже лучше не говорить.

Я уставилась на него во все глаза.

— Но мы не можем так поступить! Он должен знать.

— Потише, умерь голосок. Да, может, ему бы и следовало знать о ребенке… но не о том типе, не о Боннете.

Я закусила губы, тщательно прощупывая бугры его мышц. На предплечье красовался один из самых чудовищных синяков, какие мне вообще приходилось видеть в жизни; здоровенное сине-фиолетовое пятно глубокой гематомы… но я ничуть не сомневалась, что никакого перелома тут не было.

Что же касалось предложения Джейми относительно Роджера, тут у меня уверенности не было.

Джейми без труда заметил отразившееся в моих глазах сомнение и крепко сжал мою руку.

— Не сейчас, Сассенах. Не здесь. Давай подождем, хотя бы до тех пор, пока выберемся отсюда.

Я немножко подумала, пока отрывала рукав его рубашки и сооружала из него косыночную повязку. Ну да, конечно, если Роджер узнает о беременности Брианны, это само по себе будет для него огромным потрясением. Возможно, Джейми и был прав; нечего и говорить о том, как Роджер мог бы отнестись к известию об изнасиловании, а нам ведь еще предстоял долгий-долгий путь до дома… да сначала вообще нужно было вырваться на свободу. Пусть уж лучше он не забивает себе голову ненужными вещами. Наконец я кивнула, хотя и неохотно.

— Ладно, согласна, — сказала я. — Ну, не думаю, что рука сломана, однако повязка тебе поможет.

Я оставила Джейми сидеть возле лежака и отправилась к Роджеру, чувствуя себя шариком для пинг-понга.

— Что с ногой? — Я присела перед Роджером, чтобы снять с его ноги жутко антисанитарного вида тряпку, но он остановил меня, требовательно схватив за плечо.

— Брианна. Я знаю, с ней что-то не то. Она..

— Она беременна.

Уж не знаю, что он там себе навоображал, но беременность явно в число его страхов не входила Он был изумлен до последнего предела. И уставился на меня с таким видом, словно я его шарахнула по голове молотком.

— Вы уверены?

— У нее к этому моменту должно быть уже семь месяцев; тут уж трудно ошибиться. — Это Джейми подошел к нам так бесшумно, что ни один из нас не заметил его приближения. Говорил он холодно, а его взгляд, устремленный на Роджера, был еще холоднее голоса, но Роджеру было не до того, чтобы замечать всякие мелочи.

— Беременна. Боже милостивый, но как?

Джейми громко хрюкнул, как будто ему в горло что-то попало. Роджер посмотрел на него — и тут же отвел взгляд.

— Я хочу сказать, мне и в голову не приходило…

— Как? Хороший вопрос, — прорычал Джейми. — Тебе, значит, в голову не приходило, а моя дочь теперь должна расплачиваться за твои удовольствия!

Голова Роджера дернулась при этих словах, он уставился в глаза Джейми.

— Что значит — расплачиваться? Она не одинока! Я тебе говорил, она моя жена!

— Жена? — Я замерла, на мгновение забыв о ноге Роджера.

— Они обручились, — ворчливо пояснил Джейми. — Но какого черта девчонка ни слова не сказала нам об этом?

Я подумала, что знаю ответ на этот вопрос… даже два ответа, хотя о втором я не стала бы упоминать в присутствии Роджера.

Она промолчала, потому что ждала ребенка, и потому что думала, что это ребенок Боннета. А уверовав в это, она могла решить, что лучше вообще не говорить об обручении, чтобы оставить Роджеру возможность отказаться от нее… если он того захочет.

— Ну, скорее всего, она думала, что ты вряд ли сам воспринимаешь это как настоящий брак, — сказала я. — Я ей рассказывала о том, как мы поженились, и о контракте, и о том, как ты настаивал, чтобы мы обвенчались по-настоящему, в церкви со священником. Вот она и не стала тебе рассказывать о том, что, как ей казалось, ты бы не одобрил… она ведь так хотела тебе понравиться.

Джейми наградил меня за речь, слегка смутившись, но Роджер не обратил внимания на мои доказательства.

— Она здорова? — спросил он, наклонившись вперед и хватая меня за руку.

— Да, прекрасно себя чувствует, — заверила его я, надеясь, что говорю чистую правду. — Она хотела поехать с нами, но, разумеется, мы не могли этого допустить.

— Она хотела поехать? — Лицо Роджера сразу просветлело, и радость и облегчения видны были на нем так отчетливо, что их не могли скрыть ни борода, ни грязь. — Так значит, она не… — Он вдруг умолк и перевел взгляд с меня на Джейми и обратно. — Когда я встретил… мистера Фрейзера там, на горе, он, похоже, думал, что она… она вроде бы утверждала…

— Ужасная ошибка, — поспешно вставила я. — Она ничего не сказала нам об обручении, так что когда выяснилось, что она ждет ребенка, мы… э-э… ну, решили…

Джейми углубился в размышления, глядя на Роджера без особой благосклонности, но когда я ткнула его в бок, мгновенно опомнился.

— Ну, да, — подтвердил он немного неохотно. — Ошибка. Я уже принес мистеру Уэйкфилду свои извинения и обещал, что приложу все усилия к тому, чтобы уладить. Но сейчас нам есть о чем подумать и кроме того. Сассенах, ты не видела Иэна?

— Нет…

Я лишь теперь осознала, что Иэна тут нет, и у меня в животе похолодело от легкого приступа страха. Джейми выглядел довольно мрачным.

— А ты где была всю ночь, Сассенах?

— Я была с… о, Господи!

Я на несколько мгновений перестала слышать голос Джейми, увидев наконец ступню Роджера. Она страшно распухла и покраснела, и на внешней стороне подошвы я увидела несколько глубоких язв. Я крепко нажала на распухшую кожу — и мне стало ясно, что там залегли отвратительные скопления гноя.

— Откуда это у тебя?

— Я порезался, когда пытался сбежать. Они тут меня перевязали, приложили какую-то мазь, но, похоже, все равно туда попала инфекция. То лучше становится, то снова хуже. — Роджер пожал плечами; он думал вовсе не о собственной ноге, в каком бы состоянии она ни пребывала. Он смотрел на Джейми, явно разбираясь с чем-то в уме.

— Так значит, Брианна не посылала вас с Иэном мне навстречу? Она тебя об этом не просила… не просила избавиться от меня?

— Нет, — ответил Джейми, явно удивленный. Он улыбнулся — и его черты сразу изменились, он весь засветился обаянием. — Нет, это было мое собственное намерение.

Роджер глубоко вздохнул и на секунду прикрыл глаза.

— Слава Богу, — сказал он и снова их открыл. — Я-то подумал, что она, возможно… ну, мы жутко поссорились как раз перед тем, как я уехал, и я думал, что, может, она именно поэтому не рассказала вам об обручении; что она передумала выходить за меня замуж. — У него на лбу выступил пот — то ли от новостей, то ли от того, что я делала с его ногой. Он чуть болезненно улыбнулся. — Но тем не менее избить меня до полусмерти или продать в рабство… мне это кажется чуточку излишним, даже ради женщины с ее характером.

— Ну-у… — Джейми слегка порозовел. — Я же сказал, мне очень жаль.

— Да, знаю…

Роджер добрую минуту рассматривал Джейми, явно что-то прикидывая в уме. Потом глубоко вздохнул, наклонился и отвел мою руку от своей ступни. После чего снова выпрямился и посмотрел прямо в глаза Джейми.

— Я должен вам кое-что объяснить. Из-за чего мы с ней поссорились. Она вообще говорила вам, что именно привело ее сюда, почему она бросилась вас искать?

— А, извещение о смерти? Ну да, говорила Ты разве не понял, что иначе я просто не позволил бы Клэр ехать со мной сюда?

— Что? — Роджер уставился на Джейми не просто с изумлением, а даже с подозрением.

— Мы ведь не можем умереть дважды, а? И если мы, она и я, должны погибнуть во Фрейзер Ридже через шесть лет, то уж наверняка нас до того не могут убить ирокезы, ведь тогда и погибать будет некому, а?

Я тоже вытаращила глаза на Джейми; такой простой вывод из известных фактов как-то ускользнул от меня. Но вообще-то это звучало ошеломляюще… мы были практически бессмертными… на некоторое время. Нас ничто не могло убить! Но отсюда следовало еще одно предположение…

— То есть вы предполагаете, что не можете изменить прошлое… что мы не можем изменить, я хочу сказать. Вы действительно в это верите? — Роджер немного наклонился вперед, весь внимание.

— Да черт меня побери, если я знаю! А ты как думаешь?

— Ну, — невыразительно произнес Роджер, — я думаю, прошлое действительно не может быть изменено. Потому я это и сделал.

— Сделал что?

Роджер облизнул пересохшие губы, но храбро продолжил:

— Я обнаружил это извещение о вашей гибели задолго до того, как оно попалось на глаза Брианне. Но я подумал, что было бы бессмысленно пытаться изменить ход вещей. И поэтому… поэтому скрыл от нее ту газету. — Он посмотрел на меня, на Джейми… — Ну вот, теперь вы знаете. Я не хотел, чтобы она отправлялась сюда. Я все сделал, чтобы не допустить этого. Я думал, что это слишком опасно. И… и я боялся ее потерять, — просто закончил он.

К моему удивлению, Джейми теперь смотрел на Роджера с явным одобрением.

— Ты пытался удержать ее в безопасном мире? Защитить ее?

Роджер кивнул, и его напряженные плечи немного расслабились.

— Значит, вы поняли?

— Ну, конечно, понял. Наконец-то я услышал от тебя что-то такое, что меняет мое мнение о тебе в лучшую сторону.

Но я это мнение совершенно не разделяла.

— Ты нашел то извещение… и ничего ей не сказал? — Я почувствовала, как к моим щекам приливает кровь.

Роджер увидел выражение моего лица и поспешно отвел взгляд.

— Нет. И она… ну, боюсь, она взглянула на это так же, как вы. Она подумала… ну, она сказала, что я ее предал, и…

— Так и есть! И ее, и нас обоих! Ради всего… черт, Роджер, да как ты мог сделать такое?

— Он был прав, — заявил Джейми. — В конце концов…

Я в бешенстве повернулась к нему.

— Он был не прав! Он намеренно скрыл от нее все, он пытался удержать ее от… а, черт, да ты что, не понимаешь, что если бы ему это удалось, ты бы ее вообще никогда не увидел?

— Да, понимаю. И с ней бы не случилось того, что случилось. — Его темно-голубые глаза смотрели на меня, не мигая. — Я бы только порадовался этому.

Я проглотила свои гнев и обиду и молчала, пока не решила, что могу наконец говорить, не дрожа всем телом.

— Не думаю, что она бы этому порадовалась, — негромко сказала я. — И это ее собственные слова.

Роджер вмешался прежде, чем Джейми успел что-либо сказать.

— Ты сказал, с ней бы не случилось того, что случилось… ты имел в виду ее беременность? — Он не стал ждать ответа; он явно уже оправился от первоначального потрясения настолько, что к нему вернулась способность соображать, и он быстро пришел к тому же неприятному выводу, к какому пришла и Брианна несколькими месяцами раньше. Роджер резко повернулся ко мне, его глаза расширились от ужаса. — У нее сейчас уже семь месяцев, так вы сказали… Господи! Она не может вернуться!

— Сейчас — не может, — согласилась я, с некоторой горечью подчеркнув «сейчас». — Могла, когда мы только-только узнали о беременности. Я пыталась уговорить ее вернуться в Шотландию, или, по крайней мере, отправиться в Вест-Индию, там есть еще один… одни ворота во времени. Но она отказалась. Она не желала возвращаться домой, пока не узнает, что с тобой случилось.

— Что со мной случилось, — повторил он и посмотрел на Джейми. Плечи Джейми мгновенно напряглись, он выставил вперед подбородок.

— Да, — сказал он, — это моя вина, и нечего теперь ныть, ничего уже не исправишь. Она здесь в ловушке. И я ничего не могу для нее сделать… только вернуть ей тебя, и все.

Только теперь я поняла, почему Джейми не хотел говорить Роджеру вообще ничего; он боялся, что, осознав, что Брианна оказалась в ловушке прошлого, Роджер вообще откажется возвращаться с нами. Одно дело — последовать за Брианной в прошлое с расчетом вскоре вернуться; и совсем другое — остаться здесь с ней навсегда. И скорее это, чем страх из-за того, что раскроется подлинное отцовство, мучило Джейми во все время нашего путешествия; я подумала, что спартанский мальчик, внутренности которого пожирала лисица, нашел бы в Джейми родственную душу. И бесконечная нежность разлилась в моей душе…

Роджер же таращился на Джейми, явно лишившись дара речи.

Прежде чем он его вновь обрел, мы услышали звук шагов, приближавшихся к двери нашей хижины. Шкура, закрывавшая вход, поднялась, и внутрь по очереди вошли несколько могавков.

Мы уставились на них в полном недоумении; их было чуть ли не полтора десятка, мужчин, женщин и детей… и все они были одеты по-дорожному, в кожаные гамаши и меховые куртки. Одна из женщин постарше держала доску с привязанным к ней младенцем; она без малейших колебаний подошла к Роджеру и сунула ребенка прямо ему в руки, что-то говоря по-своему.

Роджер нахмурился, ничего не понимая. Джейми, внезапно насторожившись, наклонился к женщине и произнес несколько отрывистых слов. Она повторила сказанное, весьма нетерпеливо, потом оглянулась и махнула рукой молодому парню.

— Ты есть… священник, — с запинкой произнес тот, тыча пальцем в Роджера. Потом показал на младенца. — Вода.

— Я не священник… — Роджер попытался вернуть доску с младенцем женщине, но та отказалась ее взять.

— Свящи-ин, — твердо заявила она. — Крести. — И повернулась к одной из молодых индеанок, которая тут же вышла вперед, держа перед собой маленькую чашу, вырезанную из рога; чаша была наполнена водой.

— Отец Александира… он говорить, ты свящин, сын свящи-на, — сказал молодой человек. Я увидела, как бледнеет обросшее бородой лицо Роджера.

Джейми отошел в сторону и на местном варианте французского заговорил с человеком, которого узнал в этой толпе. Потом вернулся к нам.

— Это все, что осталось от паствы отца Александра, — мягко сказал он. — Совет приказал им покинуть деревню. Они намерены отправиться в землю гуронов, там миссия святой Берты, но они бы хотели сначала окрестить ребенка, на тот случай, если он умрет в пути. — Он посмотрел на Роджера — Так они считают вас священником?

— Видимо, да, — Роджер посмотрел на младенца, которого держал в руках.

Джейми ненадолго задумался, глядя на ожидавших индейцев. Они ждали терпеливо, со спокойными лицами. Я могла лишь гадать, что кроется за этими бесстрастными чертами. Огонь и смерть, исход… что еще? Лишь на лице пожилой женщины, принесшей ребенка, можно было прочесть печаль; я подумала, что это, возможно, бабушка малыша…

— В случае нужды, — негромко сказал Джейми, обращаясь к Роджеру, — любой человек может выполнить обязанности священнослужителя.

Я-то думала, что уже невозможно стать еще бледнее… но Роджер умудрился побледнеть до полной белизны. Он слегка покачнулся, и пожилая леди, встревожившись, протянула руку, чтобы поддержать ребенка.

Но Роджер совладал с собой и кивнул молодой женщине, державшей чашу с водой, чтобы та подошла поближе.

— Parlez-vous français?[36] — спросил он, и большинство индейцев кивнули — кто уверенно, кто не очень.

— С`est bien[37], — сказал Роджер и глубоко вздохнул, поднимая ребенка и показывая его собравшимся. Младенец, круглолицый очаровашка с мягкими каштановыми кудрями и золотистой кожей, сонно моргнул, как будто чем-то недовольный.

— Именем Господа нашего Иисуса Христа, — отчетливо заговорил Роджер по-французски. — По слову Господа нашего Иисуса, пребывающего с нами, мы крестим тех, кого он назвал детьми своими.

Ну конечно, подумала я, наблюдая за Роджером. Он ведь действительно сын священника, хотя и не католического. Но он наверняка не раз видел, как преподобный проводил обряд крещения.

И даже если он не помнит всю службу, он, похоже, имеет общее представление о ее ходе.

Роджер отдал ребенка индейцам, и они стали передавать его из рук в руки, а он шел следом и каждому тихо задавал вопросы.

— Qui est votre Seigneur, votre Sauveur? — «Кто есть твой Господь и твой Спаситель»?

— Voulez-vous placer votre foi en Lui? — «Имеешь ли ты веру в Него»?

— Обещаешь ли ты донести до этого младенца благую весть Евангелия, и все заветы Христовы, и поддерживать его и его семью в единстве Божьей семьи?

Одна за другой в ответ кивали головы.

— Oui, certainement. Je le promets. Nous le ferons. — «Да, конечно. Я обещаю. Мы сделаем это».

Наконец Роджер повернулся и передал ребенка Джейми.

— Кто есть твой Господь и твой Спаситель?

— Иисус Христос, — без колебаний ответил Джейми, и ребенок тут же был подан мне.

— Веришь ли ты в Него?

Я посмотрела на невинное круглое личико и ответила твердо:

— Верю.

Роджер взял у меня доску и передал бабушке; потом окунул в чашу веточку можжевельника и обрызгал головку младенца.

— Я крещу тебя… — начал он, но вдруг умолк и бросил на меня испуганный взгляд.

— Это девочка, — едва слышно произнесла я. Роджер кивнул и снова взмахнул веточкой.

— Я нарекаю тебя Александрой — во имя Отца, и Сына, и Святого Духа Аминь.

Когда небольшой отряд христиан ушел, мы остались одни. Воин, охранявший нас, принес дров для костра и немного еды, но не обратил ни малейшего внимания на вопросы Джейми и вышел, не сказав ни слова.

— Как вы думаете, они нас убьют? — внезапно спросил Роджер после довольно долгого молчания. И тут же его губы скривились, пытаясь изобразить улыбку. — То есть убьют ли они меня, я хотел сказать. Вам двоим скорее всего ничто не грозит.

В его голосе совсем не слышалось тревоги. И я, посмотрев на темные круги под его глазами и глубокие морщины, прорезавшие лицо, подумала, что он просто слишком измучен, чтобы бояться чего-то.

— Они не станут нас убивать, — заявила я, запустив пальцы в перепутанные волосы. Я в общем осознавала, что и я тоже слишком измучена и переутомлена; я не спала уже, пожалуй, больше тридцати шести часов. — Мне следовало давно это вам сказать. Прошлую ночь я провела в доме Тевактеньёнх. Там собирался Совет Матерей.

Конечно, мне далеко не все переводили; на это и надеяться было нечего. Но после долгих часов непонятных обрядов и обсуждений та девушка, что говорила по-английски, сказала мне ровно столько, сколько решили мне сообщить старшие женщины, после чего меня отправили к Джейми.

— Кто-то из молодых индейцев нашел наш тайник с виски, — сказала я. — Они принесли его в деревню, вчера, и тут же начали пить. Женщины не считали, что мужчины сделали нечто бесчестное, потому что были уверены — сделка уже заключена Но потом между ними возник спор… как раз перед тем, как разожгли костер… для священника А потом началась драка, и кто-то из пьяных ворвался в толпу, и… ну, одно следует за другим. — Я крепко потерла лицо ладонью, пытаясь прояснить мысли, чтобы закончить рассказ. — Кого-то убили во время драки. — Я посмотрела на Роджера — Они думают, его убил ты. Это так?

Роджер покачал головой, его плечи опустились от усталости.

— Я не знаю. Я… возможно. И что они намерены сделать?

— Ну, им понадобилось немало времени для решения, и оно в общем еще не принято окончательно; они обратились с вопросом в главный Совет, но… но шаман еще не имеет твердого мнения. — Я глубоко вздохнула — Они не хотят тебя убивать, поскольку уже взяли виски, а это ведь была плата за твою жизнь. Но поскольку они решили не убивать нас из мести за своего человека, то… ну, обычно они требуют, чтобы кто-то из их врагов остался в племени, взамен убитого.

Это вывело Роджера из оцепенения.

— Они хотят оставить меня здесь? Чтобы я жил в деревне?

— Одного из нас. Точнее, одного из вас. Вряд ли я смогу считаться подходящей фигурой для замены, поскольку я не мужчина. — Я попыталась улыбнуться, но у меня ничего не получилось. Все мышцы моего лица словно онемели.

— Тогда это должен быть я, — негромко сказал Джейми. Роджер, пораженный, вскинул голову. Джейми усмехнулся, глядя на него. — Но ты же сам утверждал: прошлое невозможно изменить, а значит, ничего со мной не случится. Оставите меня здесь, и как только мне подвернется случай, я сбегу и вернусь домой. — Прежде чем я успела открыть рот, он взял меня за руку. — А вы с Иэном вернете мистера Маккензи Брианне. В конце концов, — с непроницаемым видом добавил он, — именно в вас двоих она нуждается.

Роджер хотел было возразить, но я его перебила:

— Ну, может быть, Господь наконец избавит меня от этих чертовых упрямых шотландцев! — воскликнула я, глядя на них по очереди. — Они еще не решили окончательно! Это пока лишь требование Совета матерей! Так что нет никакого смысла обсуждать это, пока мы не узнаем все наверняка. И кстати, о том, чего мы не знаем наверняка, — добавила я, надеясь отвлечь их: — где Иэн?

Джейми внимательно посмотрел на меня. — Я не знаю, — сказал он, и я увидела, как по его горлу прокатился ком. — Но я всей душой надеюсь, что он спокойно лежит в постели своей подруги.

Никто к нам так и не пришел. Ночь прошла спокойно, хотя ни один из нас не спал по-настоящему. Я периодически проваливалась в дремоту, измученная до предела, но мгновенно просыпалась, стоило хоть какому-то звуку донестись снаружи; мои сны были яркими и страшными, их наполняли кровь, безумие, огонь и вода.

Лишь около полудня мы услышали снаружи голоса; на этот раз кто-то шел именно к нам. Мое сердце упало, когда узнала один из этих голосов, а Джейми вскочил еще до того, как откинулась прикрывавшая вход оленья шкура.

— Иэн! это ты!

— Да, дядя… да, это я.

Голос племянника звучал как-то странно; неуверенно, с придыханием… Он вышел в круг света, падавшего сквозь дымовое отверстие, и я задохнулась, как будто меня со всего маху ударили под ложечку.

Волосы на голове Иэна были сбриты по бокам; а то, что осталось, торчало на манер петушиного гребня, да еще и длинный хвост свисал на спину… Одно ухо было только что проколото, и в него вдета серебряная серьга.

Лицо Иэна украшала свежая татуировка. Двойные полукруглые линии, состоявшие из маленьких темных точек, по большей части еще покрытых засохшей кровью, бежали по его щекам, чтобы встретиться над переносицей.

— Я… я не могу тут долго оставаться, дядя, — сказал Иэн. Сквозь татуировку отчетливо проглядывала бледность, заливавшая его лицо, но держался он твердо. — Я сказал, они должны меня отпустить, чтобы попрощаться с вами.

Джейми побелел, как полотно.

— Господи Иисусе… Иэн! — прошептал он.

— Вечером состоится обряд, мне дадут имя, — сообщил Иэн, пытаясь не смотреть ни на одного из нас. — Они говорят, что после этого я стану индейцем, и я уже не должен буду говорить ни на каком языке, кроме Kahnyen'kehaka; мне нельзя будет говорить ни на английском, ни на гэльском. — Он слабо улыбнулся. — А я вообще-то не слишком хорошо знаю язык могавков.

— Иэн, ты не можешь этого сделать!

— Я уже это сделал, дядя Джейми, — мягко возразил Иэн. И наконец посмотрел на меня. — Тетя… Ты передашь моей маме, что я всегда буду ее помнить? Ну, мой па поймет меня, я думаю.

— О, Иэн! — я бросилась к нему и крепко обняла, а его руки нежно обвились вокруг меня.

— Вы должны уехать утром, — сказал он, обращаясь к Джейми. — Они вас не станут задерживать.

Я отпустила его, и он пересек хижину, подойдя к Роджеру, совершенно остолбеневшему. И протянул ему руку.

— Мне очень жаль, что мы с тобой так поступили, — негромко сказал племянник. — Но ты будешь хорошо заботиться о моей кузине и ее малыше, правда?

Роджер схватил руку Иэна и встряхнул. Он откашлялся и наконец смог заговорить.

— Да, буду, — сказал он. — Обещаю.

Потом Иэн повернулся к Джейми.

— Нет, Иэн, — выдохнул тот. — Господи, не надо, парень! Пусть это буду я!

Иэн улыбнулся, хотя его глаза были полны слез.

— Ты мне как-то сказал, дядя, что жизнь мне дана не для того, чтобы тратить ее понапрасну. Ну, вот я и не хочу тратить. — И протянул к Джейми руки. — И я тебя никогда не забуду, дядя Джейми.

Они отвели Иэна на берег реки как раз перед заходом солнца. Он разделся догола и вошел в ледяную воду вместе с тремя женщинами, которые принялись с хохотом окунать его в реку с головой и тузить изо всех сил, попутно натирая песком. Ролло метался по берегу, бешено лая, потом тоже прыгнул в воду и присоединился к тому, что явно принял за некую новую игру, и в результате чуть не утопил своего хозяина.

Зрители, выстроившиеся вдоль речного берега, нашли это весьма забавным, — все, кроме троих белых.

Когда наконец в результате песчаных обтираний на коже Иэна выступила кровь, его извлекли из воды, женщины теперь уже огромной кучей набросились на него, вытерли насухо, одели в новую одежду — и увели в длинный вигвам Совета, где и должен был состояться собственно обряд наречения.

Все до единого индейцы ввалились в вигвам Совета следом за Иэном; вся деревня исчезла там. Джейми, Роджер и я тоже вошли и молча притаились в углу, наблюдая за тем, как шаман распевает и что-то говорит, слушая ровный неумолчный стук барабанов… а потом была разожжена трубка, которая пошла из рук в руки. Девушка, которую Иэн называл Эмили, сияла, глядя на своего возлюбленного. Я видела, как племянник оглядывался на нее, и радостный свет в его собственных глазах немного умерял печаль, охватившую мое сердце.

Они назвали его Братом Волка. А его брат волк в это время сидел у ног Джейми и шумно дышал, высунув язык, с большим интересом глядя на происходящее.

В конце церемонии толпа в какой-то момент разом затихла, — и именно тогда Джейми вышел из нашего угла. Все головы повернулись к нему, когда он шел к Иэну, и нетрудно было заметить, как насторожились и напряглись воины, неодобрительно уставившись на Джейми.

А он отколол от пледа брошь — и, сняв свое драгоценное одеяние, набросил алую клетчатую ткань, запятнанную кровью, на плечи своего племянника.

— Cuimhnich, — негромко сказал он и отступил назад. Помни.

Когда на следующее утро мы втроем направились по узкой тропинке вниз по склону, прочь от деревни, мы молчали. Иэн, бледный и измученный, официально попрощался с нами, стоя рядом с членами своей новой семьи. Но во мне стойкости было куда меньше, хотя я и старалась изо всех сил сдержать слезы, видя, что они заставляют Иэна кусать губы от переполнявших его самого чувств. Джейми обнял его, поцеловал в губы и отошел, не сказав ни слова.

Вечером Джейми с обычной сноровкой и внешним спокойствием принялся за разбивку лагеря для ночевки, — но я могла с уверенностью сказать, что его мысли витали где-то далеко-далеко.

Но чему тут было удивляться? Я ведь тоже разрывалась на части; я беспокоилась за Иэна, оставшегося с индейцами, и за Брианну, ожидавшую нашего возвращения, так что на то, чтобы обращать внимание на сиюминутные обстоятельства, у меня уже просто не хватало сил.

Роджер бросил охапку дров на землю возле костра и сел рядом со мной.

— Я все время о ней думаю, — негромко сказал он. — О Брианне.

— Вот как? Ну, и я тоже. — Я настолько устала, что мне казалось, что я вот-вот рухну головой в костер, не дождавшись, пока закипит вода в котелке.

— Ты говорила, что есть и другой каменный круг… другие ворота, или как там это называется… в Вест-Индии?

— Да — Я мельком подумала, что надо бы, наверное, рассказать ему о Гейлис Дункан и о пещере Абандуи, но тут же отбросила эту мысль. У меня просто не было на это сил. Как-нибудь в другой раз. А потом вдруг я вынырнула из умственного тумана, внезапно уловив смысл слов Роджера. — Еще один? Здесь? — Я с диким видом огляделась по сторонам, как будто ожидала увидеть зловещий менгир, круг стоячих камней, прямо у себя за спиной.

— Не здесь, — сказал Роджер. — Где-то между этим местом и Фрейзер Риджем.

— О… — Я попыталась собрать в кучку разлетевшиеся мысли. — Ну да, я знаю, что где-то… но… — Тут до меня окончательно дошел смысл слов Роджера, и я нервно схватила его за руку. — Ты хочешь сказать, ты знаешь, где он?

Роджер, похоже, был удивлен не меньше, чем я.

— Ты знала о его существовании?

— Ну да, я… вот, посмотри… — Я порылась в мешочке, висевшем на моем поясе, и достала опал. Роджер почти вырвал у меня камень, прежде чем я успела хоть что-то объяснить.

— Но послушай! Это ведь то же самое! Этот самый символ! Он там вырезан… на скале, в круге… Черт побери, где ты это взяла?

— Это длинная история, — сказала я. — Я тебе ее потом расскажу. Но пока… ты знаешь, где находится этот круг? Ты его действительно видел?

Джейми, привлеченный нашими громкими голосами, подошел выяснить, чем это мы таким занимаемся.

— Круг? — вопросительно произнес он.

— Круг времени, ворота времени, э-э…

— Я там был, — сказал Роджер, прервав мои несвязные восклицания. — Я нашел этот круг случайно, когда пытался сбежать от индейцев.

— А ты сможешь найти его снова? Как далеко он от Фрейзер Риджа: — Мой разум тут же занялся лихорадочными подсчетами. Немного больше семи месяцев. Нам на возвращение понадобится около шести недель, у Брианны срок будет уже восемь с половиной… Сможем ли мы вовремя отвезти ее в горы? И если даже сможем… что будет для нее опаснее? Путешествие сквозь время в преддверии родов, или риск надолго, если не навсегда, остаться в прошлом?

Роджер сунул пальцы за пояс своих рваных бриджей и извлек на свет длинную нить, грязную и завязанную узлами.

— Вот, — сказал он, перебирая узлы. — Я считал дни. Восемь дней прошло после того, как они меня забрали. Восемь дней пути от Фрейзер Риджа.

— И еще по меньшей мере неделя от Речной Излучины до Риджа, — со вздохом сказала я, сама не понимая, то ли я разочарована, то ли испытываю облегчение. — Нет, нам ни за что не успеть.

— Но погода меняется, — заметил Джейми. Он кивком указал на огромную голубую ель, с влажных игл которой капала вода. — Когда мы здесь остановились, на иглах был лед. — Он посмотрел на меня. — Дорога станет легче; мы можем управиться быстрее… или нет.

— Или нет, — я неохотно покачала головой. — Ты не хуже меня знаешь, что весна означает непролазную грязь. А по грязи пробираться куда хуже, чем по снегу. — Я почувствовала, как мое сердце замирает от окончательного осознания… — Нет, слишком поздно, слишком рискованно. Ей придется остаться.

Джейми посмотрел на Роджера, сидевшего по другую сторону костра от него.

— Он не может остаться, — сказал Джейми. Роджер изумленно уставился на него.

— Я… — начал он, и тут же упрямо выставил вперед подбородок. — Я останусь. Неужели вы оба думаете, что я ее тут оставлю? И своего ребенка?

Я открыла рот — но почувствовала, как Джейми, сидевший рядом со мной, напрягся…

— Нет, — резко произнесла я. — Нет. Мы должны ему рассказать. Брианна все равно расскажет. Пусть лучше он узнает обо всем сейчас. Если для него это имеет значение, пусть узнает до того, как встретится с ней.

Джейми крепко сжал губы, но потом кивнул.

— А, ладно, — сказал он. — Давай, говори ему.

— Говори мне что? — Распущенные волосы Роджера трепал вечерний ветер. И сейчас Роджер выглядел куда более живым, чем тогда, когда мы только отыскали его, он был встревожен и взволнован. И меня понесло.

— Возможно, это не твой ребенок, — выпалила я.

В первое мгновение выражение его лица не изменилось; потом смысл моих слов проник в его сознание.

Он схватил меня за руку, так внезапно, что я взвизгнула от неожиданности.

— Что ты имеешь в виду? Что случилось?

Джейми метнулся к нему, как жалящая змея. Он коротко, с силой врезал Роджеру в челюсть, так что тот поневоле отпустил меня и полетел на землю спиной вперед.

— Она имеет в виду, что когда ты оставил мою дочь, чтобы заняться какими-то своими делами, ее изнасиловали, — грубо произнес он. — Через два дня после того, как вы с ней были вместе. Так что младенец может быть твоим, а может, он и не твой. — Джейми бросил на лежавшего Роджера яростный взгляд.

— Вот такие дела. Ты по-прежнему намерен остаться с ней? Или нет?

Роджер потряс головой, пытаясь привести в порядок мысли, потом медленно поднялся на ноги.

— Изнасиловали. Кто? Где?

— В Велмингтоне. Некий человек по имени Стефан Боннет. Он…

— Боннет? — По изменившемуся лицу Роджера нетрудно было понять, что это имя ему знакомо. Он бешено переводил взгляд с Джейми на меня и обратно. — Брианну изнасиловал Стефан Боннет?

— Именно это я и сказал. — И тут вся ярость, которую Джейми сдерживал с момента нашего выхода из индейской деревни, вырвалась наружу. Он схватил Роджера за горло и с размаху ударил его о ствол дерева. — А вот где был ты, когда это случилось, ты, уродский ублюдок?! Она на тебя рассердилась, и потому ты от нее сбежал, бросил ее одну! Если ты считал, что тебе уж так нужно куда-то отправиться, почему ты сначала не привез ее ко мне, под защиту?!

Я схватила Джейми за руку и дернула изо всех сил.

— Оставь его!

Джейми отпустил Роджера и резко отвернулся, дыша тяжело, хрипло. Роджер, потрясенный и почти такой же взбешенный, как Джейми, вдруг сбросил с себя драную одежду.

— Я уехал не потому, что мы поссорились! Я уехал, чтобы достать вот это! — Он схватил свои бриджи и разорвал по шву. И тут же в его ладони сверкнула зеленая искра — Я рисковал жизнью, чтобы это достать, чтобы она могла без риска пройти сквозь каменный круг назад, домой! Да ты знаешь, куда я за ними пошел, где я их взял? Я их украл у Стефана Боннета! Вот почему я так долго добирался потом до Фрейзер Риджа! Я его не нашел там, где рассчитывал найти, мне пришлось скакать за этим гадом до самого побережья!

Джейми застыл, глядя на драгоценный камень. Я тоже.

— Я сюда приплыл на корабле Стефана Боннета, из Шотландии! — Роджер немного успокоился. — Он… э-э…

— Я знаю, кто он таков. — Джейми пошевелился, выходя из транса. — Но кем он еще может оказаться, так это отцом ребенка моей дочери. — Он одарил Роджера долгим холодным взглядом. — И вот я тебя спрашиваю, Маккензи: можешь ли ты вернуться к ней, и жить с ней, зная, что она скорее всего вынашивает ребенка Боннета? Потому что если тебе это не под силу — лучше скажи прямо сейчас, или же… клянусь, если ты придешь к ней и будешь с ней плохо обращаться — я тебя убью, и на секунду не задумаюсь!

— Да ради Бога! — взорвалась наконец я. — Дай ты ему хоть минутку подумать, Джейми!

Роджер крепко зажал в кулаке драгоценный камень, потом раскрыл ладонь — и камень упал на землю. Я слышала, как дышит Роджер — тяжело, прерывисто.

— Я не знаю, — пробормотал он. — Я не знаю…

Джейми наклонился и подобрал камень. И с силой пихнул его в ладонь Роджера.

— Так убирайся! — рявкнул он. — Забирай свой проклятый камень и ищи свой долбаный менгир! убирайся… моей дочери не нужен такой ублюдок!

Джейми еще не расседлал лошадей; и теперь он схватил седельную сумку Роджера и зашвырнул ее на спину лошади. Потом мгновенно отвязал своего коня и мою лошадку и вскочил в седло.

— Поехали! — приказал он мне.

Я беспомощно посмотрела на Роджера. Он пристально смотрел на Джейми, и его зеленые глаза сверкали, отражая свет костра, яркие, как изумруд в его руке.

— Иди, — сказал он наконец мягко, чуть поворачиваясь ко мне, но не сводя глаз с Джейми. — Иди. Если я смогу… я приду.

Мне показалось, что мои руки и ноги принадлежат не мне, а кому-то другому; я совершенно не ощущала их, они двигались как-то сами по себе, независимо от моей воли. Я как во сне подошла к своей лошади, поставила ногу в стремя — и очутилась в седле.

Когда я оглянулась назад, даже костра не было уже видно. Ничего не было за моей спиной, кроме непроглядной ночной тьмы.

Глава 62
Побег

Речная Излучина,

апрель 1770 г.

Они поймали наконец Стефана Боннета. Брианна уронила на пол деревянную шкатулку. Костяные фишки разлетелись во все стороны, закатились под мебель… Брианна, не в силах вымолвить ни слова, замерла, уставившись на лорда Джона, а тот поспешно поставил на столик бокал с бренди и подошел к ней.

— Что с вами? Вам не лучше будет сесть? Я искренне прошу меня извинить. Мне не следовало…

— Нет, вам следовало. Нет, не на диван, мне потом будет из него не выбраться. — Брианна отвела в сторону предложенную лордом руку и медленно добралась до простого деревянного стула, стоявшего у окна. Лишь тяжело опустившись на сиденье, она внимательно, спокойно посмотрела на лорда Джона.

— Где? — спросила она. — Как?

Лорд Джон понял, что ему не надо ни посылать за вином, ни требовать немедленно разжечь в комнате камин; Брианна явно не собиралась падать в обморок.

Лорд придвинул к окну стул для себя, но потом ему кое-что пришло в голову, и он направился к двери гостиной. И выглянул в темный коридор. Ну конечно же, одна из горничных дремала на табурете возле самой лестницы, на тот случай, если Брианне и лорду Джону что-нибудь понадобится. Голова женщины сразу поднялась при звуке шагов лорда, белки глаз сверкнули в полутьме.

— Иди спать, — сказал ей лорд Джон. — Нам сегодня вечером уже ничего не будет нужно.

Рабыня кивнула и поспешила прочь; она явно испытала немалое облегчение, судя по ее расслабившимся плечам. Девушка была на ногах с самого рассвета, а теперь уже близилась полночь. Лорд Джон и сам невообразимо устал после долгой верховой езды, от самого Эдентона; однако новости были не из тех, что могут ждать. Вообще-то он вернулся еще ранним вечером, но только теперь ему удалось остаться с Брианной наедине.

Лорд Джон плотно закрыл двустворчатую дверь и поставил перед ней скамеечку для ног, чтобы их с Брианной никто не смог захватить врасплох.

— Его поймали здесь, в Кросскрике, — садясь рядом с Брианной, сказал он, не тратя времени на предисловия. — А уж как именно, не могу сказать. Но ему предъявлено обвинение в контрабанде. Ну, а как только они выяснили, кто он такой, то и другие обвинения не заставили себя ждать.

— Контрабанда чего?

— Чай и бренди. По крайней мере, в этот раз. — Лорд Джон потер шею, стараясь хотя бы отчасти снять напряжение, вызванное долгими часами верховой езды. — Я услышал об этом в Эдентоне; да, этот человек явно широко известен. О нем знают от Чарльстона до Джеймстауна. — Лорд Джон всмотрелся в лицо Брианны — оно было бледным, но не слишком. — Он приговорен, — тихо произнес лорд. — Его повесят на следующей неделе, в Велмингтоне. Я подумал, вам захочется об этом узнать.

Брианна глубоко, медленно вздохнула, но не сказала ни слова. Лорд Джон снова бросил на ее взгляд, на этот раз украдкой, поскольку не хотел уж слишком таращиться… и в очередной раз изумился ее размерам. Боже милостивый, эта женщина была просто огромной! За два месяца их помолвки она, пожалуй, удвоилась в размерах.

Одна сторона ее необъятного живота внезапно вздулась, перепугав лорда. Он уже усомнился в своем решении, не зная, так ли это было умно — немедленно сообщать ей новость… а что, если она от потрясения тут же начнет рожать? Он бы никогда в жизни не простил себе такого. А заодно его не простил бы и Джейми.

Брианна смотрела прямо перед собой, явно ничего не видя, наморщив лоб от сосредоточения.

Лорд Джон видел точно такое же выражение на мордах кобыл, готовых вот-вот ожеребиться; это был взгляд, полностью сосредоточенный на чем-то внутреннем. Возможно, он ошибся, отослав рабыню. Лорд уже собрался встать и отправиться на поиски помощи, но его движение вывело Брианну из задумчивости.

— Спасибо, — сказала она. Брианна все еще хмурилась, но ее взгляд утратил отстраненность, теперь глаза женщины смотрели на лорда Джона с приводящим в замешательство вниманием… тем более, что подобное внимание было ему так знакомо…

— Когда они его повесят? — Брианна слегка наклонилась вперед, прижав локти к бокам. По ее животу снова прошла волна, явно в ответ на ее движение.

Лорд Джон немного откинулся назад, неуверенно поглядывая на ее живот.

— В пятницу на следующей неделе.

— Он сейчас в Велмингтоне?

Несколько смущенный ее хладнокровным допросом, лорд потянулся к оставленному бокалу. Он отпил глоток и покачал головой, чувствуя, как ласковое тепло разливается в его груди.

— Нет. Он еще в Кросскрике. Дело в том, что в судебном разбирательстве нет нужды, ему ведь уже вынесен приговор.

— Так значит, его повезут в Велмингтон только для казни? Когда?

— Понятия не имею.

Взгляд Брианны снова стал рассеянным, обращенным внутрь. И лорда Джона мгновенно охватили дурные предчувствия, потому что на это раз он отчетливо видел: Брианна вовсе не прислушивается к своему ребенку, а что-то рассчитывает.

— Я хочу увидеть его.

Лорд Джон решительно прикончил бренди.

— Нет, — твердо заявил он, со стуком ставя на стол бокал. — Даже если бы ваше состояние допускало поездку в Велмингтон… а оно наверняка этого не допускает, — добавил он, искоса глянув на чудовищно раздувшийся живот, — присутствие на экзекуции ничего, кроме вреда, вашему ребенку не причинит. Конечно, я сочувствую вам и полностью разделяю ваши чувства, моя дорогая, но…

— Ничего вы не разделяете. Вы понятия не имеете, что я чувствую. — Брианна произнесла это без малейших признаков волнения, зато с полной уверенностью.

Мгновение-другое лорд Джон внимательно смотрел на нее, потом встал и отправился за графином с виски.

Она следила за тем, как янтарная жидкость льется в бокал и подождала, пока лорд Джон поднесет бокал к губам.

— Я не хочу смотреть, как он умирает, — сказала она.

— Ну и слава Богу, — пробормотал он, делая солидный глоток спиртного.

— Я хочу поговорить с ним.

Виски, похоже, попало не в то горло, и лорд Джон отчаянно закашлялся, обрызгав бренди кружевное жабо своей рубашки.

— Может, вам лучше сесть, — предложила Брианна, окидывая лорда Джона критическим взглядом. — Что-то вы совсем паршиво выглядите.

— И с чего бы это, ума не приложу! — Тем не менее лорд Джон последовал совету Брианны и сел, сразу схватившись за шейный платок, чтобы вытереть лицо.

— Нет-нет, молчите, я знаю, что вы собираетесь сказать, — твердо заявила Брианна, заметив, что лорд собирается с духом. — Так что не тревожьтесь понапрасну. Можете вы это устроить — чтобы я его навестила до того, как его отправят в Велмингтон? И прежде чем вы скажете — «нет, конечно же, нет», — спросите себя, что я сделаю, если вы действительно это скажете.

— Ну, я полагаю, вы не намерены снова мне угрожать, а? — доверительным тоном поинтересовался лорд Джон. — Потому что если вы намерены…

— Конечно, нет. — Но все же Брианна соизволила слегка порозоветь при этом.

— Ну, ладно… но должен признаться — я не совсем понимаю, что вы…

— Я заявлю своей тетушке, что Стефан Боннет — отец моего ребенка. И скажу об этом Фархарду Кэмпбеллу. И судье Элдердайсу. А потом отправлюсь в казарму местного гарнизона… ну да, его должны там держать… и расскажу обо всем сержанту Марчинсону. И если он не захочет меня впустить, я обращусь к мистеру Кэмпбеллу и потребую, чтобы он выдал предписание о свидании. Я имею право увидеть его.

Лорд Джон, прищурившись, всмотрелся в Брианну; непохоже было, что это пустая угроза. Брианна сидела напротив него, массивная и неподвижная, как мраморная статуя, и столь же неспособная поддаться каким-либо убеждениям.

— И вы ни за что не откажетесь от идеи раздуть грандиознейший скандал? — Вопрос был явно риторическим и ответа не требовал; лорд Джон задал его только затем, чтобы получить минутку на раздумье.

— Нет, — благодушно откликнулась Брианна. — Что я, собственно, могу потерять? — Она чуть приподняла одну бровь, насмешливо глянув на лорда Джона. — Полагаю, вы тогда расторгнете нашу помолвку. Но если вся колония будет знать, кто является настоящим отцом моего ребенка, то, я думаю, это лучше всякой помолвки удержит мужчин от того, чтобы приставать ко мне с предложениями руки и сердца.

— Но ваша репутация… — начал было лорд Джон, сам понимая, что надеяться тут не на что.

— Ну, это уж и совсем неважно, если всерьез говорить. Какая разница? Почему для меня хуже оказаться беременной потому, что меня изнасиловал пират, чем потому, что я просто шлюха, как меня любезно назвал отец? — Легкая нога горечи прозвучала в голосе Брианны при этих словах, и лорд Джон воздержался от дальнейших высказываний. — В любом случае, тетушка Джокаста вряд ли выгонит меня на улицу, просто потому, что это лишь усилит скандал. Так что с голоду я не умру, и мой ребенок тоже. А если вы о том, что скажет какая-нибудь миссис Макнейл или еще кто-то, так мне на это плевать.

Лорд Джон схватил бокал и снова хлебнул виски, на этот раз куда более осторожно, при этом одним глазом поглядывая на Брианну, поскольку не представлял, чего еще можно от нее ожидать. Он был весьма удивлен, услышав о том, что произошло между ней и ее отцом… но расспрашивать подробнее не решился. Вместо этого он снова поставил бокал на стол и спросил:

— Почему?

— Что — почему?

— Почему вы чувствуете необходимость в разговоре с Боннетом? Вы говорите, я не понимаю ваших чувств, и это, безусловно, правда. — Лорд Джон позволил себе произнести эти слова с заметной сухостью в тоне. — Но каковы бы ни были эти чувства, они явно подталкивают вас к энергичному действию, иначе вы не стали бы прибегать к столь драматическим средствам достижения цели.

Губы Брианны изогнулись в улыбке, потом и в ее глазах вспыхнул смех.

— Мне ужасно нравится, когда вы вот так говорите, — сообщила она.

— Готов говорить так с утра до ночи. Однако вы уходите от ответа на мой простой вопрос.

Брианна вздохнула, достаточно глубоко, чтобы заставить колыхнуться огонек свечи. Потом величественно поднялась и принялась рыться в складках своего пеньюара. Где-то там скрывался карман, — потому что в конце концов Брианна извлекла на свет небольшой клочок бумаги, потершийся на складках и сильно замусоленный; его явно сворачивали и разворачивали много-много раз.

— Прочтите это, — сказала она, протягивая листок лорду Джону. А сама отвернулась и отошла в дальний конец комнаты, туда, где возле камина стояли ее холсты и мольберт.

Взглянув на письмо, лорд Джон вздрогнул; черные буквы показались ему знакомыми… Он до сих пор лишь однажды видел почерк Джейми Фрейзера, но ему и одного раза было достаточно; уж очень характерным было начертание букв.

«Доченька…

Я не знаю, увижу ли тебя когда-нибудь снова. Конечно, я горячо надеюсь, что это случится, и что все недоразумения между нами уладятся, — но это все теперь только в руках Божьих. Я сейчас пишу как раз на тот случай, если он рассудит иначе.

Ты как-то раз спросила меня, правильно ли будет убить из мести за ту великую беду, что случилась с тобой. Я сказал тебе, что ты не должна этого делать. Ради твоей собственной души, ради твоей жизни, ты должна найти в себе силы, простить. Свободу завоевать трудно, но она уж никак не является плодом убийства.

Но не бойся, что он избежит мщения. Такие люди в самих себе несут семена собственной гибели. И если он умрет не от моей руки, так его убьет кто-нибудь еще. Но только не твоя рука должна нанести ему последний удар.

Послушайся меня, ради той любви, которую я испытываю к тебе».

А чуть ниже было приписано: «Твой любящий и преданный тебе отец, Джейми Фрейзер». Но эти слова Джейми зачеркнул, заменив простым «Па».

— Я с ним так и не попрощалась.

Лорд Джон, изумленный, поднял голову. Брианна стояла спиной к нему; она смотрела на незаконченный пейзаж, водруженный на мольберт, как будто это было окно.

Он подошел к Брианне и встал рядом с ней. Огонь в камине давно погас, в гостиной стало довольно прохладно. Брианна медленно повернулась к лорду Джону, прижав руки к животу, словно защищая ребенка от холода.

— Я хочу стать свободной, — тихо сказала она. — Что бы ни случилось. Вернется Роджер или нет — я хочу быть свободной.

Ребенку не сиделось спокойно; лорд Джон видел, как он вертится я дергается под ладонями Брианны, как кот в мешке. Лорд глубоко вздохнул, восторгаясь Брианной и вполне одобряя ее.

— Так значит, вы уверены, что хотите увидеть Боннета.

Брианна одарила его еще одним долгим взглядом голубых глаз.

— Я должна найти для себя способ простить его, так говорит па. Я и пытаюсь, с того самого дня, как они уехали, но у меня не получается. Но может быть, я смогу, если увижу его. Я должна попробовать.

— Хорошо. — Лорд Джон покачал головой, его плечи обвисли, словно под костюмом ничего не было. Он сдался.

Какой-то огонек — возможно, от облегчения? — вспыхнул в глазах Брианны, и лорд Джон попытался улыбнуться.

— Так вы это сделаете для меня? — спросила она.

— Да Бог знает, как, но я это сделаю.

Лорд задул все свечи в канделябре, кроме одной, необходимой для того, чтобы осветить Брианне дорогу к спальне. Он предложил ей руку, и они неторопливо пошли через пустой холл, сквозь тишину дома, в котором все обитатели давно уже мирно спали. У подножия лестницу лорд Джон приостановился, пропуская Брианну вперед.

— Брианна…

Она вопросительно обернулась, стоя на ступеньку выше него. Он замялся, не зная, как попросить о том, чего ему вдруг отчаянно захотелось. Потом осторожно протянул вперед руку.

— Можно мне?

Брианна молча взяла его руку и прижала к своему животу. Живот был теплым и очень твердым. Несколько мгновений они стояли молча, и ладонь Брианны лежала на руке лорда Джона. А потом случилось это, то самое, чего ожидал лорд… что-то сильно толкнуло в его ладонь, и сердце лорда Джона замерло от восторга.

— О Боже! — негромко произнес он. — Да он там живой!

В глазах Брианны мелькнула на этот раз горестная насмешка.

— Да, — сказала она. — Я знаю.

Уже почти стемнело, когда они подъехали к казарме местного гарнизона Это было маленькое, приземистое, непропорциональное строение, приткнувшееся к огромному пакгаузу, возвышавшемуся позади него, и Брианна посмотрела на казарму весьма неодобрительно.

— Они держат его здесь? — Руки у нее замерзли, несмотря на то, что она прятала их под плащом.

— Нет.

Лорд Джон огляделся по сторонам, ища, где можно привязать лошадей. В окне казармы горел огонь, но маленький грязный двор был пуст, а узкая улица перед зданием — молчалива и пустынна. Поблизости не было ни жилых домов, ни лавок, а все служащие склада давным-давно уже ушли по домам, чтобы поужинать и лечь спать.

Лорд Джон протянул руки, чтобы помочь Брианне спуститься на землю; высаживаться из фургона было проще, чем выбираться из коляски, но все равно это был тяжкий труд.

— Он в камере под складом, — пояснил лорд Джон, стараясь говорить как можно тише. — Я просто-напросто подкупил того солдата, что стоит на карауле, чтобы он пропустил нас.

— Не нас, — поправила его Брианна, тоже тихо, низко, но тем не менее весьма твердо. — Меня. Только меня. Я встречусь с ним наедине.

Она заметила, как лорд на мгновение поджал губы, — но в следующую секунду он согласно кивнул.

— Ладно, солдат Ходжепайл заверил меня, что Боннет закован в кандалы, иначе я вас и слушать бы не стал. Ну, а так… — Он пожал плечами и взял Брианну под руку, чтобы проводить ее через изрезанную следами колес площадку перед складом.

— Ходжепайл?

— Рядовой Арвин Ходжепайл. А что? Вы с ним знакомы?

Брианна покачала головой и свободной рукой подобрала подол юбки.

— Нет. Вообще-то я слышала это имя, но…

Дверь казармы распахнулась, во двор выплеснулся свет.

— Это вы будете, милорд? — Солдат осторожно всматривался в темноту. Ходжепайл оказался хилым человечком с узким лицом, двигавшимся напряженно, как марионетка. Увидев Брианну, он вздрогнул и отшатнулся.

— О! Я и не думал…

— Тебе и незачем думать, — холодно прервал его лорд Джон. — Покажи нам дорогу, если тебе нетрудно.

Осторожно покосившись на огромное тело Брианны, нависавшее над ним, рядовой Ходжепайл вынес фонарь и повел их к маленькой боковой двери склада.

Ходжепайл был не только хилого сложения, но и невысокого роста, и, явно желая компенсировать эти недостатки, держался неестественно прямо. Ходит, словно аршин проглотил. А и правда, подумала Брианна, с интересом рассматривая вышагивавшего впереди человечка. Это должен быть тот самый, кого Ронни Синклер описывал ее матери. В конце концов, сколько тут может быть Ходжепайлов? Наверное, ей следовало бы поговорить с ним, когда она покончит… и тут ее размышления прервались, поскольку рядовой Ходжепайл отпер дверь пакгауза.

Апрельская ночь была прохладной и свежей, но внутри склада воздух был тяжелым, его насыщали резкие запахи дегтя и скипидара. Брианне показалось, что она вот-вот задохнется. Она просто чувствовала, как крошечные молекулы канифоли, плававшие в воздухе, впиваются в ее кожу. Внезапно перед глазами Брианны вспыхнула картина: она очутилась внутри огромной глыбы смолы, медленно превращающейся в янтарь… и картина эта была настолько живой и яркой, что Брианна нетерпеливо рванулась вперед, почти волоча за собой лорда Джона.

Склад был забит почти до отказа; каждый квадратный фут его площади занимали какие-нибудь увесистые предметы. Огромные бочки с дегтем казались чернее самых черных теней, а на светлых деревянных стеллажах, расположенных возле гигантской двустворчатой двери, громоздились маленькие бочонки; в них были бренди и ром, ожидавшие погрузки на баржи, уже стоявшие на реке.

Тень рядового Ходжепайла то вытягивалась, то укорачивалась по мере того, как он шел вдоль высоких рядов ящиков и бочек, его шаги заглушал толстый слой песка, покрывавшего пол.

— …вам следует быть поосторожнее с огнем… — Высокий, писклявый голос рядового просочился в сознание Брианны, и она увидела, как его марионеточная тень взмахнула тонюсенькой рукой. — Вы уж там поаккуратнее, посмотрите хорошенько, куда поставить фонарь, хорошо? Хотя тут и не особо опасно, то есть там не опасно, внизу…

Пакгауз был возведен поблизости от реки, чтобы облегчить манипуляции с товарами и та часть его пола, что примыкала к погрузочным дверям, была выложена кирпичом, а дальняя была деревянной. Брианна слышала, как изменился звук их шагов, когда они пересекли границу двух этих территорий. Ходжепайл остановился возле люка в кирпичном полу.

— Вы недолго там пробудете, милорд?

— Не дольше, чем понадобится, — коротко ответил лорд Джон. Он взял фонарь и молча ждал, пока Ходжепайл поднимет тяжелую крышку люка и надежно подопрет ее. Сердце Брианны билось тяжело, неровно; она ощущала каждое его сокращение как удар в грудь.

Лестница из красного кирпича уводила в темноту. Ходжепайл достал из кармана связку ключей и, поднеся их поближе к фонарю, долго перебирал, ища нужный. Он еще раз с большим сомнением посмотрел на Брианну, и наконец дал знак лорду следовать за ним.

— Это просто замечательно, что тут сделали такую широкую лестницу, хотя, конечно, они не на меня рассчитывали, а на бочки с ромом, — тихонько сказала Брианна лорду Джону, держась за его руку и осторожно, ступенька за ступенькой, спускаясь вниз.

Она сразу поняла, почему рядовой Ходжепайл не особо беспокоился из-за огня в подвале пакгауза; тут было настолько сыро, что Брианна не удивилась бы, если бы увидела на стенах поросли грибов. Откуда-то доносился звон падающих капель воды, свет фонаря отражался от мокрых кирпичей. Полчища тараканов в панике разбегались в разные стороны из-под ног идущих, в воздухе пахло плесенью и гнилью.

Брианна мельком вспомнила о пенициллиновой ферме ее матери, перед ней на мгновение возникло лицо Клэр — и горло Брианны сжалось. Но тут они добрались до места, и она не могла больше отвлекаться от того, что ей предстояло сделать.

Ходжепайл уже ковырялся ключам в замке, и тут панический страх, которому Брианна весь день не давала воли, охватил ее с головы до ног. Она ведь не имела ни малейшего понятия, что говорить, как держаться… и вообще, что она здесь делает?!

Лорд Джон ободряюще сжал ее руку. Брианна глубоко вдохнула сырой холодный воздух, наклонила голову — и перешагнула порог.

Стефан Боннет сидел на скамье у дальней стены камеры, пристально глядя на дверь. Он, безусловно, ожидал гостей, ведь он не мог не слышать приближавшихся к камере шагов, — но он, конечно же, не ожидал увидеть именно Брианну. Боннет вздрогнул от изумления и его глаза на мгновение вспыхнули ярким зеленым светом, отразив луч фонаря.

Брианна услышала негромкий металлический звук; ну конечно, ей же говорили, что он в кандалах… Эта мысль придала ей храбрости. Она взяла у Ходжепайла фонарь и закрыла за собой дверь.

Остановившись у самого входа, Брианна прислонилась спиной к деревянной двери, молча изучая Боннета. Он вроде бы выглядел поменьше ростом, чем ей запомнилось. Ну, может быть, это из-за того, что она сама теперь весьма увеличилась в размерах.

— Ты знаешь, кто я? — Камера была крошечной, с низким потолком, и звуки тонули во влажном замкнутом пространстве. Голос Брианны звучал тихо, но отчетливо.

Боннет наклонил голову немного набок, соображая. Его взгляд медленно изучал Брианну.

— Ну, думаю, узнаю, когда ты мне назовешь свое имя, сладкая моя.

— Не смей меня так называть! — Брианну, к ее собственному удивлению, внезапно охватил гнев, и она изо всех сил постаралась подавить его, даже сжав кулаки от напряжения. Если она пришла сюда, чтобы простить Боннету его преступления, такое начало вряд ли можно назвать удачным.

Боннет пожал плечами, глядя на нее несколько иронично, но спокойно.

— Как пожелаешь. Нет, я не знаю, кто ты такая. Но твое лицо мне знакомо… и не только лицо, — на мгновение над светлой щетиной Боннета сверкнули в улыбке зубы. — Но только не твое имя. Я так полагаю, ты хочешь его назвать?

— Ты меня узнал?

Он негромко свистнул — протяжно, сквозь сжатые губы, — снова окидывая Брианну изучающим взглядом. Боннет был одет в совершеннейшие лохмотья, но это ничуть не отразилось на его наглой самоуверенности.

— О, ну конечно же! — Его, похоже, развеселила эта сцена, и Брианне захотелось подойти к Боннету и закатить ему мощную пощечину. Но вместо этого она глубоко вздохнула. Это оказалось ошибкой — она почувствовала запах Боннета.

И в то же мгновение в ней вспыхнула ярость — бешеная, неудержимая. Брианна до сих пор не страдала приступами тошноты, но тут… вонь, исходившая от тела Боннета, словно перевернула все внутри нее. Она едва успела отвернуться, прежде чем ее отчаянно вырвало; гадкая пена и куски наполовину переваренной пищи выплеснулись на кирпичный иол.

Брианна прижалась лбом к стене, по ее телу поочередно пробегали волны холода и жара. Наконец она вытерла рот, и повернулась к Боннету.

Он по-прежнему сидел на том же месте, наблюдая за ней. Фонарь Брианна поставила на пол, и он бросал желтоватые мерцающие лучи вверх, выхватывая лицо узника из тени. Он совсем не был похож на дикого зверя, запертого в тесной клетке; одна лишь усталость отражалась в его бледных зеленых глазах.

Боннет кивнул, повторяя:

— Брианна Фрейзер. Так. Очень милое имя, мне нравится. — Он коротко улыбнулся, не разжимая губ. — И?

— Мои родители — Джеймс и Клэр Фрейзер. Они спасли твою жизнь, а ты их ограбил.

— Да.

Он произнес это, просто констатируя факт, не проявив ни малейшего признака хоть какого-нибудь чувства, и Брианна изумленно уставилась на него.

Ей вдруг безумно захотелось рассмеяться, и это было так же неожиданно, как и недавний приступ тошноты. А чего, собственно, она ожидала? Сожалений? Извинений? От человека, который берет все, что ему захочется, и других причин, кроме собственных желаний, не признает?

— Если ты пришла, надеясь получить назад их драгоценности, то, боюсь, ты слишком долго собиралась, — любезным тоном заговорил Боннет. — Один камень я продал, чтобы купить корабль, а другие два у меня украли. Возможно, ты сочтешь, что меня постигла справедливая кара; ну, во всяком случае, меня бы это утешило, будь я на твоем месте.

Брианна сглотнула, недоверчиво глядя на Боннета.

— Украли… когда?

Не беспокойся о человеке, который ими владеет, — примерно так сказал ей Роджер… — Он наверняка и сам украл их у кого-нибудь еще.

Боннет подвинулся на деревянной скамье, устраиваясь поудобнее, и пожал плечами.

— Месяца четыре назад, примерно. А что?

— Неважно.

Так значит, Роджер все-таки до них добрался; он их раздобыл — драгоценные камни, которые могли обеспечить безопасный проход сквозь время для них обоих. Слабое утешение.

— Но я припоминаю, там была еще какая-то безделушка… а, кольцо, так? Но ты его вернула. — Боннет улыбнулся, на этот раз продемонстрировав все свои зубы.

— Я за него заплатила. — Ладонь Брианны легла на живот, круглый и тугой под плащом, как баскетбольный мяч.

Слегка заинтересованный взгляд Боннета остановился на лице Брианны.

— Но ведь у тебя есть еще какое-то дело ко мне, дорогая, или я ошибаюсь?

Брианна снова глубоко вздохнула — но на этот раз через рот, чтобы снова не уловить пугающий запах.

— Мне сказали, тебя должны повесить.

— Ну да, мне сказали то же самое. — Боннет снова слегка передвинулся на жесткой деревянной скамье. Потом повел головой вбок, стараясь ослабить напряжение шейных мышц, и искоса посмотрел на Брианну. — Однако мне что-то не кажется, что ты пришла сюда из жалости ко мне.

— Нет, — честно ответила она, задумчиво разглядывая Боннета. — Если честно, я себя почувствую намного лучше, когда ты наконец умрешь.

Он на мгновение замер, а потом вдруг взорвался хохотом. Он смеялся так, что на глазах у него выступили слезы; Боннет небрежно смахнул их, с силой наклонив голову и коснувшись лицом плеча, потом выпрямился — его лицо все еще искрилось весельем.

— Так чего ты от меня хочешь, в конце-то концов?

Брианна открыла рот, чтобы ответить, — и в это мгновение та мучительная цепь, что привязывала ее к Боннету, внезапно рассыпалась. Брианна даже не шевельнулась, но тем не менее ощутила себя так, словно только что перепрыгнула через невообразимую бездну. И теперь она стояла на краю пропасти одна, абсолютно одна. Это было благословенное одиночество… ведь Боннет остался на другой стороне. Он больше не мог прикоснуться к ней.

— Ничего, — сказала она, и ее голос прозвучал как звон в ее собственных ушах. — От тебя я совершенно ничего не хочу. Я пришла, чтобы дать тебе кое-что.

Она распахнула плащ и провела руками по выпуклости огромного живота. Маленький обитатель ее утробы потянулся и повернулся в ответ на нежное прикосновение ее рук, одновременно и внимательный к ней, и безразличный.

— Это твое, — сказала Брианна.

Боннет посмотрел на живот, потом перевел взгляд на лицо Брианны.

— Ну, за мою жизнь далеко не одна шлюха пыталась повесить на меня свое отродье, — сказал он. Но говорил он без злобы или раздражения, и Брианна подумала, что в его усталых глазах виднеется какое-то особое, новое спокойствие…

— Так ты думаешь, что я шлюха? — Вообще-то ее ничуть не интересовало, кем считает ее Боннет, хотя она и сомневалась, что он действительно такого мнения о ней. — У меня нет причин лгать. Я уже сказала тебе, мне от тебя ничего не нужно.

Она снова запахнула плащ, пряча живот. А потом выпрямилась, чувствуя, как даже от такого легкого движения расслабляется напряженный позвоночник. Дело было сделано. Она могла уходить.

— Ты должен умереть, — сказала она Боннету — и с удивлением поняла, что начинает испытывать жалость к нему… вот уж чего она от самой себя никак не ожидала! — Может, тебе станет немного легче от того, что ты будешь знать — какая-то часть тебя осталась на земле… твоя плоть, твоя кровь. Ну, у меня все.

Она повернулась, чтобы поднять фонарь, и вдруг с удивлением заметила, что дверь за ее спиной слегка приоткрыта. Она даже не успела рассердиться на лорда Джона за то, что он подслушивал, как дверь резко распахнулась.

— Ну, мэм, это была весьма изящная речь, — рассудительным тоном произнес сержант Марчинсон. Потом широко улыбнулся и направил ствол своего мушкета прямо на живот Брианны. — Но не могу сказать, что мои дела к тебе уже закончены, да.

Брианна быстро отступила назад и попыталась ударить сержанта по голове фонарем, в инстинктивном стремлении защититься. Он нырнул вниз, уклоняясь от удара, и вскрикнул. И тут же железная рука схватила запястье Брианны, и она не успела повторить попытку.

— Господи, да ты чуть не попала! А ты шустра, девочка, хотя и не так, как добрый старый сержант, — сказал Боннет, отбирая у нее фонарь и лишь после этого выпуская руку Брианны.

— Так ты вовсе не закован, — глупо произнесла она, уставившись на Боннета. И тут же она поняла, что происходит, и бросилась к двери. Марчинсон вскинул мушкет, преграждая ей путь, но Брианна уже успела сквозь открытую дверь увидеть полутемный пустой коридор… и чье-то тело, распластавшееся вниз лицом на кирпичном полу.

— Ты его убил! — прошептала она. Ее губы онемели от ужаса, а все тело пронзила судорога, куда более сильная, чем при недавнем приступе тошноты. — Ох, Господи, ты его убил…

— Убил кого? — Боннет поднял фонарь повыше, всматриваясь в светлые желтоватые волосы, покрытые пятнами крови. — Какого черта, кто это был?

— Один слишком любопытный тип, — огрызнулся Марчинсон. — Поспеши, парень! У нас мало времени. Я уже позаботился о Ходжепайле, и фитили уже горят.

— Погоди! — Боннет, нахмурившись, перевел взгляд с Марчинсона на Брианну.

— Тебе говорят, нет времени! — Сержант поднял свой мушкет и вставил запал. — Да не беспокойся ты, никто их тут не найдет.

Брианна ощутила серный запах крупного пороха, насыпанного на полку кремневого ружья. Сержант прижал приклад к плечу и повернулся к ней, но в крошечной камере было слишком тесно; Марчинсону не удалось быстро вскинуть длинный ствол, поскольку ему помешал живот Брианны.

Сержант раздраженно хрюкнул, перевернул мушкет и замахнулся, чтобы ударить Брианну прикладом.

Ее рука схватила ствол прежде, чем Брианна успела осознать, что она делает. Ей казалось, что она двигается необычайно медленно, а Марчинсон и Боннет вообще застыли, как каменные изваяния. Она как бы со стороны наблюдала за собственными действиями, как бы с другого берега глубокой расщелины в земле…

Она вырвала мушкет из руки Марчинсона, как будто это была простая метла в руке подростка, занесла над головой — и опустила. Отдача от удара пронеслась по ее рукам, по всему ее телу, и ей показалось, будто ее пронзило током, будто кто-то повернул выключатель — и по ней промчалась огненно-белая молния…

Брианна отчетливо видела, как перед ней прямо в воздухе повисло лицо Марчинсона с разинутым ртом, с выпученными от изумления и ужаса глазами… он таращился тупо, не понимая, что случилось… но каждая перемена в его выражении происходила так медленно, что Брианна видела все до мельчайших деталей. Она успела заметить даже оттенки цвета. Пухлая губа приподнялась над желтыми зубами, как бы в язвительной усмешке… Букет ярких, невероятно ярких капель крови медленно, очень медленно растекался по виску изящными линиями, как японский водяной цветок, распускающий лепестки на фоне синеющей кожи…

Брианна была абсолютно спокойна, она была всего лишь проводником той древней яростной силы, которую люди называют силой материнства, но при этом ошибочно считают, что это лишь сила нежности и слабости. Она видела свою собственную руку, выступившие костяшки пальцев, натянувшиеся сухожилия… ощущала огромную силу, напитавшую ее ноги и спину, влившуюся в плечи, локти… она размахнулась еще раз — все так же неторопливо, как ей казалось, ведь этот дрянной человек все еще падал, он даже не достиг пола… — и ударила его прикладом еще раз.

Чей-то голос произнес ее имя. Этот звук проник сквозь ровный сильный гул, звучавший в ее ушах.

— Прекрати, черт тебя побери! Женщина… Брианна! Прекрати!

Потом в ее плечи вцепились чьи-то руки, они тащили Брианну, трясли ее. Она резко высвободилась и повернулась, все так же держа в руках мушкет.

— Не трогай меня, — спокойно сказала она, и Боннет поспешно отступил назад, а в его глазах вспыхнули удивление и настороженность… и даже, похоже, легкий страх. Он как будто ее боится, смутно подумала Брианна. Но с чего бы ему бояться? Он продолжал что-то говорить; Брианна видела, что его губы шевелятся, но не могла уловить смысла слов, а просто слышала какой-то невнятный шум. Бешеная волна энергии, пронесшаяся по ней, схлынула, оставив за собой легкое головокружение.

А потом время снова потекло, как ему полагалось, с приличествующей ему скоростью. Все мышцы Брианны дрожали, кости как будто превратились в желе. Она опустила испачканный кровью приклад мушкета, чтобы использовать ружье как трость. Ей необходима была опора.

— Ты что-то сказал?

Лицо Боннета исказилось нетерпением.

— Я говорю, нам нельзя терять время! Ты что, не слышала? Этот тип сказал, что поджег фитили!

— Какие фитили? Зачем?

Брианна заметила, как глаза Боннета мельком глянули на дверь за ее спиной. И прежде чем он успел шелохнуться, она уже отступила в дверной проем, вскинув мушкет и направив его на Боннета Тот невольно отпрыгнул назад и при этом налетел на скамью. Боннет упал, ударившись о громко звякнувшие цепи, свисавшие со стены; браслеты кандалов качнулись, как маятники.

Лишь теперь Брианна начала медленно осознавать происходящее, но все ее тело еще помнило ослепительный огонь бешенства, охватившего ее несколько секунд назад… и этот огонь еще не угас до конца.

— Надеюсь, ты не собираешься меня убить? — Боннет попытался улыбнуться, но ему это не удалось, он даже не сумел скрыть панический страх, и тот явственно отразился в его взгляде. Она ведь говорила, что будет чувствовать себя гораздо лучше, когда он умрет…

Свободу завоевать трудно, но она уж никак не является плодом убийства. Брианна уже завоевала свою свободу, и ей это далось нелегко, и она не собиралась снова отдавать ее Боннету.

— Нет, — сказала она, твердой рекой держа мушкет, крепко прижав приклад к плечу. — Но, видит Бог, я тебе прострелю коленки и оставлю тебя здесь, если ты не объяснишь мне сию минуту, что за чертовщина тут происходит!

Боннет переступил с ноги на ногу, его светло-зеленые глаза уставились на Брианну… он что-то прикидывал в уме. Брианна полностью загородила выход, ее тело занимало весь дверной проем. Она заметила сомнение в его позе, движение его плеч, когда он подумал о том, чтобы броситься на нее, и вскинула мушкет, направив ствол на ноги Боннета.

Он стоял в шести футах от мушки; слишком далеко, чтобы вытянуть руку и вырвать оружие у женщины. А ей стоило сделать одно движение, чуть шевельнуть пальцем, лежавшим на спусковом крючке… Она бы не промахнулась, и Боннет знал это.

Его плечи расслабились.

— Склад над нами битком набит порохом и запалами, — сказал он быстро и резко, тревожась лишь о том, чтобы сбежать отсюда вовремя. — Не знаю, как скоро, но все это в ближайшее время рванет, да еще и как. Бога ради, выпусти меня отсюда!

— Зачем все это? — Руки Брианны повлажнели, но по-прежнему уверенно держали мушкет. Малыш пошевелился в ее животе, напоминая, что и ей тоже не стоит терять время понапрасну. Но она могла рискнуть одной минутой, чтобы все узнать. Она должна была все узнать, поскольку за ее спиной лежало на кирпичном полу коридора бесчувственное тело лорда Джона. — Ты убил хорошего человека, и я желаю знать, зачем ты это сделал!

Боннет в отчаянии взмахнул руками.

— Контрабанда! — сказал он. — Мы были партнерами, сержант Марчинсон и я. Я привозил ему дешевые товары, он ставил на них королевское клеймо. Он воровал лицензионные грузы, я их продавал за хорошую цену и делился с ним.

— Продолжай.

Боннет уже чуть ли не подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Тот солдат… Ходжепайл, он что-то пронюхал, стал задавать лишние вопросы. Марчинсон не знал, проболтался ли тот кому-нибудь, но было бы глупо просто ждать, что из этого выйдет, тем более тогда, когда меня схватили. Сержант вывез из пакгауза остатки спиртного, поставив на его место бочки со скипидаром, и подготовил взрыв склада. Если все пройдет, как надо, никто не сможет определить, что бренди тут давно не было… и никаких следов кражи просто не останется. Вот и все. А теперь выпусти меня!

— Хорошо. — Брианна опустила мушкет на несколько дюймов, но по-прежнему держала палец на курке. — А с ним что делать? — Она кивнула на лежавшего на полу сержанта, который начал слегка ворочаться.

Боннет непонимающе уставился на нее.

— А что с ним делать?

— Ты не собираешься взять его с собой?

— Нет. — Боннет начал бочком подкрадываться к двери, прикидывая, как бы проскользнуть мимо Брианны. — Бога ради, женщина, выпусти меня и сама удирай! Там наверху двенадцать сотен баррелей дегтя и скипидара! Оно же так рванет, что тут все разлетится вдребезги!

— Но он еще жив! Мы не можем оставить его здесь!

Боннет глянул на нее с самым настоящим отчаянием, а потом в два шага пересек камеру. Наклонившись, он выхватил кинжал из ножен, висевших на поясе сержанта, и с силой полоснул по жирному горлу, как раз над кожаным воротником мундира. Толстая струя крови взметнулась в воздух, забрызгав рубашку Брианны и расплескавшись по стене.

— Все, — сказал Боннет, выпрямляясь. — Он уже не жив. Оставь его.

Он бросил кинжал, оттолкнул Брианну и помчался по коридору. Брианна слышала, как затих вдали звук его стремительных шагов, отдававшийся от кирпичных стен.

Дрожа с головы до ног и от увиденного, и от наступившей наконец реакции на ее собственные действия, Брианна еще секунду-другую стояла неподвижно, глядя на тело лорда Джона. Ей было горько, и ее живот сжался от страдания. Но боли она не ощутила, просто каждая мышца словно бы сократилась; а ее желудок при этом как-то странно выпятился, будто она проглотила баскетбольный мяч. У Брианны перехватило дыхание, она не в состоянии была тронуться с места.

Нет, — отчетливо подумала она, мысленно обращаясь к ребенку. — Нет, это еще не схватки, абсолютно никаких родов, я еще и не собираюсь тебя рожать. Не время. Сиди там спокойно. Прямо сейчас мне просто некогда.

Она сделала пару шагов по коридору — но тут же остановилась. Нет, она должна проверить, она должна убедиться. Брианна повернула назад и опустилась на колени возле неподвижного тела Джона Грэя. Он выглядел абсолютно мертвым, когда она впервые заметила его; он и сейчас выглядел таким же… он не шевельнулся с тех пор, ничуть не изменил позу…

Брианна наклонилась вперед, но не смогла приложить ухо к его груди, потому что ей слишком мешал живот. Тогда она взяла руку лорда и потянула, пытаясь перевернуть его. Но хотя лорд и был человеком невысоким и хрупким, он оказался почему-то очень тяжелым. Его тело словно лишилось костей, голова болталась… и сердце Брианны снова упало, когда она увидела его полуприкрытые глаза и обвисшие губы. Но все равно она прижала пальцы к его горлу, отчаянно ища пульс.

Какого черта, где вообще этот пульс должен находиться? Брианна не раз видела, как ее мать проверяла пульс в экстренных случаях; она говорила, что пульс на горле найти куда легче, нежели пульс на запястье. Но Брианна ничего не могла отыскать. Интересно, сколько у нее времени, как долго будут там гореть эти чертовы фитили?

Она вытерла полой плаща грязное влажное лицо, пытаясь рассуждать логично. Потом оглянулась, оценивая расстояние от камеры до лестницы, ведущей наверх. О Господи, да может ли она так рисковать? Даже если только подумать о том, чтобы выскочить туда, в помещение склада, готовое в любую секунду загореться… Брианна бросила взгляд вверх, потом снова наклонилась над лордом Джоном и снова принялась искать пульс, откинув голову лорда назад. Вот! Она увидела наконец эту чертову вену, вздувшуюся под кожей… это ведь и должен быть пульс, разве не так?

Сначала ей показалось, что она ничего не чувствует; это, наверное, было биение ее собственной крови, наверное, это был ритм, звучащий в ее собственных пальцах… но — нет. Это был другой ритм, едва ощутимый, трепещущий. Лорд Джон был близок к смерти… но он был пока еще жив.

— Почти умер, — пробормотала Брианна. — Но не совсем.

Она была слишком испугана, чтобы испытать настоящее облегчение; к тому же она должна была как-то вытащить отсюда Грэя… Брианна с трудом поднялась на ноги и взяла было лорда Джона за руки, чтобы тащить к лестнице… но тут же остановилась. В ее памяти вспыхнуло нечто такое, что она видела несколькими мгновениями раньше, до того, как поддалась панике…

Она повернулась и поспешно возвратилась в камеру. Стараясь не смотреть на залитую кровью неподвижную груду на полу, она схватила фонарь и вынесла его в коридор. Потом подняла повыше, так, чтобы осветить низкий кирпичный потолок. Ну конечно, она была права!

Кирпичные стены поднимались от пола, переходя в свод, и при этом в обеих стенах вдоль коридора располагались глубокие ниши. Хранилища для спиртного и камеры. И над каждой нишей были устроены мощные перекрытия из сосновых бревен не меньше восьми дюймов в диаметре каждое. Над бревнами виднелись толстые дощатые настилы… и лишь над досками лежали кирпичи, образовывавшие пол пакгауза.

Боннет сказал, что там, наверху, бочки вот-вот рванут так, что и в подвале все разлетится вдребезги… ну, это еще вопрос. Скипидар, конечно, горит, и деготь тоже… и они вполне могут взорваться, если будут тлеть под давлением, и даже, пожалуй, почти с такой же силой, как граната, но ведь на них ничто не давит на складе, они не залиты в герметичные котлы. Фитили. Фитили, сказал он, во множественном числе. Длинные фитили, это ясно; и они, скорее всего, подведены к маленьким бочонкам с порохом… только эти бочонки и могут ворваться по воле покойного Марчинсона, да и то вряд ли это будет слишком мощный взрыв.

Итак, порох может взорваться сразу в нескольких местах и поджечь ближайшие бочонки со скипидаром. Но сами бочки будут гореть довольно медленно; Брианна видела в мастерской Синклера такие бочонки; они были сооружены из досок в полдюйма толщиной, подогнанных вплотную друг к другу. Брианна вспомнила густой запах скипидара — когда они с лордом Джоном проходили через склад, у нее щипало глаза… ну да, конечно, Марчинсон вполне мог сбить крышки с нескольких бочек, чтобы скипидар вылился на пол, чтобы огонь быстрее распространился по пакгаузу…

Но это тем более значило, что содержимое склада могло загореться, но не взорваться… а если и взорвется, то далеко не сразу. Брианна стала дышать ровнее, занявшись подсчетами. Нет, никакой бомбы; скорее хороший фейерверк.

Значит… Брианна глубоко вздохнула… так глубоко, насколько могла, учитывая, что малыш, похоже, твердо решил выбраться наружу. И положила руки на живот, чувствуя, как начинает понемногу успокаиваться ее бешено колотившееся сердце.

Даже если несколько бочонков взорвутся, то все равно взрывная волна будет направлена вверх, на крышу пакгауза, и в стороны, на его тонкие дощатые стены. Очень малая часть этой силы окажется направленной вниз, в пол… а пол склада… Брианна подняла вверх руку и стукнула кулаком по балке, удостоверяясь в ее крепости.

И тут же она села на пол, раскинув юбки.

— Думаю, все будет в порядке, — прошептала она, не зная, к кому обращается — к ребенку, к лорду Джону или к самой себе.

Несколько мгновений она сидела, съежившись, дрожа от облегчения, потом снова неловко поднялась на колени и онемевшими пальцами начала изготовлять то, что было необходимо на первый случай…

Она как раз умудрилась оторвать полосу от подола нижней юбки, когда услышала шаги. Кто-то быстро шел по коридору, почти бежал.

Брианна резко повернулась к лестнице, но — нет, шаги раздавались с другой стороны, за ее спиной.

Брианна стремительно развернулась — и увидела силуэт Стефана Боннета, выскочившего из темноты.

— Беги! — закричал он Брианне. — Ради всего святого, почему ты до сих пор не ушла?!

— Потому что здесь вполне безопасно, — ответила Брианна. Мушкет она давно уже положила на пол рядом с лордом Джоном, и теперь наклонилась в сторону и взяла его, сразу вскинув к плечу. — Убирайся.

Боннет уставился на нее, разинув рот от изумления.

— Безопасно? Женщина, да ты просто свихнулась! Ты разве не слышала..

— Я все слышала, но ты ошибаешься. Ничего там не взорвется. А если и взорвется, здесь все равно ничего не произойдет.

— Черта с два не произойдет! Ох, святые раны Христовы! Даже если потолок не рухнет, что будет, когда огонь просочится сквозь пол? Ты подумала?

— Не просочится, пол кирпичный. — Брианна дернула головой, подбородком указывая на балки над Боннетом.

— Он только здесь кирпичный, в этой части строения! А ближе к реке он деревянный, как и стены! Он прогорит насквозь и обрушится! И что тогда будет тут, а? Или ты думаешь, что спрячешься в камере, когда тут все заполнится дымом? Да ты просто задохнешься!

Брианна почувствовала, как к ее горлу внезапно подкатила тошнота.

— Так там открыто? Погреб не перегорожен? Другой конец коридора открыт? — Но уже говоря это, Брианна поняла, что так оно и есть, конечно же… Боннет ведь прибежал именно с той стороны, от реки, а не по лестнице…

— Да! Бежим! — Он стремительно наклонился, желая подхватить ее на руки, но она резко отстранилась, прижалась спиной к стене и ткнула в Боннета стволом мушкета.

— Я не уйду без него. — Брианна, кивнув на лорда Джона, облизнула пересохшие губы.

— Этот человек мертв!

— Нет, он жив. Подними его!

Невообразимая смесь чувств отразилась на лице Боннета — но главными среди них были ярость и крайнее изумление.

— Подними его, — бешеным тоном повторила Брианна. Боннет еще мгновение-другое стоял неподвижно, во все глаза глядя на Брианну. Потом, очень медленно, опустился на корточки и поднял лорда Джона на руки, а потом перекинул безвольное тело через плечо.

— Ну все, пошли, — сказал он и, не оглянувшись на Брианну, пошел в темноту. Брианна еще секунду колебалась, потом схватила фонарь и поспешила за Боннетом.

Они не прошли и пятидесяти футов, как она уже почувствовала запах дыма. Кирпичный коридор вовсе не был прямым; он поворачивал и разветвлялся, петляя между отдельными частями погреба. Но при этом он имел постоянный уклон вниз, явно выводя к берегу реки. Пока Брианна с Боннетом пробирались сквозь кирпичный лабиринт, запах дыма становился все сильнее; и вот уже ленивые клубы ядовитого тумана закружились перед их глазами, отчетливо видимые в свете фонаря.

Брианна изо всех сдерживала дыхание, стараясь не наглотаться уж слишком этой гадости. Боннет шел быстро, несмотря на то, что нес лорда Джона. Брианна с трудом поспевала за ним, обремененная мушкетом и фонарем, но сдаваться не собиралась, по крайней мере, пока. Живот у нее снова сжало, и она задохнулась.

— Не сейчас, кому говорят! — прорычала она сквозь стиснутые зубы.

Но тут ей пришлось на секунду остановиться; Боннет исчез в путанице поворотов впереди. Однако он сразу заметил, что свет фонаря за его спиной исчез, — Брианна услышала, как он зовет ее:

— Женщина! Брианна!

— Иду, иду! — откликнулась она и поспешила, как могла, тяжело переваливаясь с боку на бок, совсем не думая о том, как она выглядит. Дым стал еще гуще, она уже слышала негромкое потрескивание, где-то вдалеке… над их головами? Или впереди?

Теперь уже она дышала глубоко, не обращая внимания на дым. И когда в очередной раз жадно втянула воздух — почувствовала вдруг запах воды. Воды, влажной земли, сухих листьев и свежего воздуха, прорезавшего дымные сумерки, словно нож.

Слабый свет показался сквозь дым, и становился все ярче по мере того, как они шли вперед, размывая и сводя на нет лучи ее фонаря. А потом над их головами нависло нечто темное, плоское. Боннет обернулся, схватил Брианну за руку и одним рывком вытащил наружу.

Брианна поняла, что они очутились прямо под причалом; перед ними лениво плескалась темная вода, на поверхности которой танцевали светлые пятна. Это были отражения огня… он уже потрескивал вверху. Боннет даже не приостановился, а потащил Брианну в сторону, на берег реки, поросший высокой сырой травой. Лишь через несколько шагов он выпустил ее руку, но Брианна все так же шла за ним следом, тяжело дыша, скользя в траве, наступая на подол своей юбки…

Наконец Боннет остановился в тени росших неподалеку деревьев. Он наклонился и опустил лорда Джона на землю. И секунду-другую так и стоял, согнувшись, стараясь восстановить дыхание.

Брианна вдруг осознала, что отчетливо видит обоих мужчин; что она видит каждую почку на ветках дерева над ними. Она обернулась назад — и увидела, что здание пакгауза освещено изнутри, как тыквенный фонарь; языки пламени пробивались сквозь щели в деревянных стенах. Огромная двустворчатая дверь была немного приоткрыта; и пока Брианна смотрела на нее, порыв горячего воздуха толкнул дверь изнутри, одна из ее половинок распахнулась — и огонь пополз по причалу, такой невинный и игривый на первый взгляд…

Она ощутила руку на своем плече и резко повернулась, очутившись лицом к лицу с Боннетом.

— Меня ждет корабль, — сказал он. — Немного выше по реке. Ну что, пойдешь со мной?

Брианна покачала головой. Она все еще держала мушкет, но теперь нужды в нем не было. Боннет и не думал угрожать ей.

Но и уходить он почему-то не спешил, топчась на месте и глядя на Брианну. Небольшая морщинка прорезалась между его бровями. Лицо Боннета выглядело изможденным, осунувшимся, под глазами залегли тени, казавшиеся еще темнее от сполохов огня. Поверхность реки уже была освещена, и по ней плыли маленькие язычки огня — это горели разлившиеся скипидар и деготь.

— Это правда? — вдруг резко спросил Боннет. И, не спрашивая разрешения, положил обе ладони на живот Брианны. Живот сжался от его прикосновения, съежился в очередном безболезненном пока что усилии, и на лице Боннета отразилось изумление.

Брианна резко отшатнулась, уходя от его прикосновения, и плотно запахнула плащ, — но утвердительно кивнула, не в силах произнести ни слова.

Он взял Брианну за подбородок, приподнял ее лицо и пристально всмотрелся в глаза, возможно, желая убедиться в ее искренности? Потом отпустил и тут же сунул палец себе за щеку, что-то нащупывая там.

А потом схватил Брианну за руку и вложил ей в ладонь что-то влажное и твердое.

— Ну, тогда это ему на мелкие расходы, — сказал он и усмехнулся. — Ты уж побереги его, сладкая моя!

И после этого Боннет ушел, широко шагая по берегу, и его фигура в мерцающем свете пожара показалась Брианне воистину дьявольской. Горящий скипидар плыл по реке, время от времени взрываясь алыми искрами… а столбы огня, взметнувшиеся наконец над пакгаузом, превратили ночь в день…

Брианна приподняла мушкет, держа палец на спусковом крючке. Боннет был ведь еще не больше чем в двенадцати ярдах от нее… отличное расстояние для хорошего выстрела… Только не от твоей руки… Брианна опустила ружье, позволив Боннету уйти.

Пакгауз был уже весь охвачен огнем; порыв горячего ветра донесся до Брианны, сдув волосы, упавшие ей на лицо.

«Меня ждет корабль, выше по реке», — так сказал Боннет. Брианна, прищурившись, посмотрела на реку. Огонь уже покрывал ее почти всю, от берега до берега, — живой сад яростных золотых цветов, раскинувших свои пламенные лепестки по воде… Ничему и никому не удалось бы сейчас прорваться сквозь эту ослепительную жаркую преграду.

Пальцы левой руки Брианны все еще сжимались вокруг предмета, который дал ей Боннет. Она раскрыла ладонь — и увидела в ней влажный черный бриллиант… алые, кровавые искры пробегали по его граням, отражавшим пламя пожара…

ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
JE T’AIME[38]

Глава 63
Прощение

Речная Излучина,

май 1770 г.

— Это самая упрямая женщина, какую мне только приходилось встречать в жизни! — Брианна вплыла в комнату, как корабль под всеми парусами, и величественно опустилась на кушетку возле кровати, явно волнуясь. Лорд Джон приоткрыл один глаз, налитый кровью; над глазом красовался пышный тюрбан из намотанных на голову лорда бинтов.

— Ваша тетушка?

— Кто же еще!

— Скажите, в вашей комнате имеется зеркало, или нет? — Губы лорда Джона изогнулись в улыбке — и Брианна, помедлив секунду, тоже улыбнулась.

— Это все из-за ее чертова завещания. Я ей сто раз говорила, что мне не нужна эта ее плантация, что я не могу владеть рабами… но она и не думает ничего менять! Она просто улыбается, как будто я шестилетний ребенок и раскапризничалась, и повторяет, что к тому времени, когда это случится, я буду только рада. Я буду рада! — Брианна негодующе фыркнула и уселась поудобнее. — И что мне теперь делать?

— Ничего.

— Нечего? — Брианна мгновенно выплеснула все свое раздражение на лорда Джона. — Да как это я могу ничего не делать?!

— Ну, начнем с того, что я бы ничуть не удивился, окажись ваша тетушка бессмертной; похоже, некоторые представители этой чертовой шотландской расы именно таковы. Однако, — лорд Джон небрежно взмахнул рукой, — если это все-таки окажется не так, и если она по-прежнему будет пребывать в том заблуждении, что из вас выйдет хорошая хозяйка Речной Излучины…

— А почему это из меня выйдет плохая хозяйка? — возмущенно выпрямилась Брианна.

— Потому что вам не справиться с плантацией таких размеров без рабов, а вы отказываетесь владеть ими из каких-то странных соображений… совесть не позволяет, надо же! Я просто не понимаю… хотя это, наверное, похоже на квакеров, которых я, впрочем, никогда не видывал. — Лорд Джон прищурил открытый глаз, всматриваясь в бесконечные волны пурпурного муслина в полоску, в который была закутана Брианна. — Так вот, возвращаясь к главной теме… или к одной из главных тем. Если вы в конце концов действительно не пожелаете владеть неким количеством рабов, вы, без сомнения, можете просто отпустить их на волю.

— Только не в Северной Каролине! Законы…

— Нет, не в Северной Каролине, — терпеливо продолжил лорд Джон. — Если уж возникнет такая ситуация, и вы окажетесь владелицей рабов, вы можете просто-напросто продать их мне.

— Но что…

— А я увезу их в Вирджинию, где правила предоставления вольной соблюдаются далеко не так строго. Ну, а когда они окажутся свободными, вы мне вернете денежки. И окажетесь нищей и лишенной собственности, что, похоже, и является одним из ваших основных желаний, вторым, пожалуй… перед ним стоят лишь ваши упорные старания избежать малейших шансов на личное счастье, для чего вы уверяете себя, что не можете выйти замуж за любимого человека.

Брианна смяла в руке муслин и, нахмурившись, уставилась на перстень с большим сапфиром, сверкавший на ее пальце.

— Я пообещала, что сначала его выслушаю, — сказала она, бросив осторожный взгляд на лорда Джона. — Хотя я бы могла обвинить вас сейчас в эмоциональном шантаже.

— Да, такой шантаж куда более эффективен, чем другие его виды и формы, — согласился лорд Джон. — Во всяком случае, если речь идет о свихнувшейся особе, готовой возложить на Фрейзера карающую руку.

Брианна сделала вид, что не слышала последних слов.

— Но я обещала только выслушать. Я по-прежнему думаю, что когда он узнает обо всем, он… он не сможет. — Брианна положила ладонь на необъятный живот. — Вот вы бы, вы бы смогли? Заботиться… по-настоящему заботиться, я хочу сказать, — о чужом ребенке?

Лорд Джон, слегка скривившись, приподнялся повыше на подушках.

— Заботиться, как настоящий родитель? Полагаю, смог бы. — Лорд Джон наконец открыл и второй глаз и с улыбкой посмотрел на Брианну. — Вообще-то мне уже приходилось заниматься таким делом, и довольно долго.

Брианна сначала озадаченно уставилась на него, вдруг начала розоветь — от края выреза платья до корней волос. Она выглядела просто очаровательно, когда смущалась.

— Вы… вы имеете в виду меня? Ну, да, но… но я хотела сказать… я-то не ребенок, да и вы обращаетесь со мной не как с собственным дитем. — Она посмотрела ему прямо в глаза, что выглядело несколько странным, поскольку краска все еще заливала ее щеки. — Хотя я и надеялась, конечно, что вы не все делаете только ради моего отца.

Лорд Джон некоторое время молчал, потом протянул руку и сжал пальцы Брианны.

— Нет, не ради него, — грубовато сказал он. Потом снова с легким стоном откинулся на подушки.

— Вам что, хуже? — испуганно спросила Брианна. — Принести вам что-нибудь? Чай? Или сделать припарку?

— Нет, ну их, это просто головная боль, — отмахнулся лорд Джон. — От света в голове стучит. — Он снова закрыл глаза, и тут же заговорил, не открывая их: — Скажите-ка, почему вы, похоже, абсолютно убеждены в том, что мужчина не способен заботиться о ребенке, если этот ребенок — не плод его собственных чресл? И кстати, моя дорогая, когда я упомянул о том, что заботился о ребенке, я имел в виду не вас. Мой сын… приемный сын, вот о ком я говорил. То есть он, собственно, сын сестры моей покойной жены. Так уж случилось, что из-за несчастного случая его родители погибли через день один после другого, и моя жена Изабель вместе со своими родителями растила его с самого младенчества. Я женился на Изабель, когда Вилли было около шести лет. Так что, как вы понимаете, кровной связи между нами вообще не было. И тем не менее, если бы кто-то посмел усомниться в моей привязанности к мальчику, или сказать, что он не мой сын, — я бы мгновенно послал ему вызов.

— Понимаю, — после краткого молчания сказала Брианна — Я не знала этого…

Лорд Джон приоткрыл глаз. Брианна все так же вертела на пальце кольцо с сапфиром, и вид у нее был печальный.

— Я думаю, — снова заговорила она наконец, глядя на лорда Джона, — я думаю, я не так уж и тревожусь о том, что может случиться с Роджером или даже с ребенком. Если быть честной…

— Сохрани вас Господь от другого! — пробормотал лорд Джон.

— Если быть честной, — продолжила Брианна, пристально уставившись на лорда, — я думаю, меня куда больше тревожит то, что может произойти между нами… между мной и Роджером. — Она немного замялась, а потом словно бросилась в воду вниз головой. — Я ведь не знала, что мой отец — Джейми Фрейзер. Пока я росла, я понятия об этом не имела. После восстания Стюарта мои родители расстались; каждый из них думал, что другой умер. И потому моя мама снова вышла замуж. Я считала Фрэнка Рэндолла своим настоящим отцом. И ничего не подозревала до тех пор, пока он не умер.

— А… — Лорд Джон смотрел на Брианну со все нараставшим интересом. — И что, этот Рэндолл был жесток с вами?

— Нет! Он был… он был прекрасным отцом. — Голос Брианны слегка надломился, она откашлялась, смущенная. — Нет. Он был лучшим в мире отцом, я таких вообще никогда не видела. Именно поэтому я была уверена, что брак моих родителей — счастливый брак. Они заботились друг о друге, они уважали друг друга, они… ну, в общем, я думала, что все обстоит прекрасно.

Лорд Джон почесал бинт, намотанный на его голову. Доктор обрил несчастного страдальца, и к другим его страданиям в результате добавился отчаянный зуд, который причиняли начинавшие отрастать волосы.

— Боюсь, что мне непонятно, в чем тут проблема, если применить ваш рассказ к вашей нынешней ситуации.

Брианна испустила тяжкий вздох.

— Ну, потом мой отец умер, и… и вот тут-то мы и выяснили, что Джейми Фрейзер остался в живых. Моя мама тут же отправилась к нему, а потом и я вслед за ней. И… тогда я и поняла разницу. Я же видела, как они смотрят друг на друга. Мама никогда не смотрела так на Фрэнка Рэндолла… и он на нее тоже не смотрел так.

— А, да, понятно. — Лорда Джона вдруг охватила слабость. Он ведь тоже раз или два перехватывал эти взгляды; и когда это случилось впервые, ему отчаянно захотелось вонзить нож прямо в сердце Клэр Рэндолл. — А вы знаете, дитя, как редко случается подобное? — тихо спросил он. — Вот такая непреходящая взаимная страсть? — Он подумал при этом, что страсть с одной стороны — вещь куда более обычная.

— Да — Брианна сидела вполоборота к лорду Джону, положив руку на спинку кушетки и глядя в высокое французское окно, в небо над расцветающими клумбами в саду. — Такое чувство… я думаю, я его испытывала, — сказала она еще тише, чем лорд Джон. — Но недолго. Очень недолго. — Она повернула голову и посмотрела на лорда Джона, и он увидел ее насквозь, таким открытым был ее взгляд… — Я могла потерять это — и потеряла. И я могла жить с этим чувством — или без него. Но я не смогла бы жить с пародией на это чувство, просто делая вид… Мне такого не вынести.

— Похоже на то, что вы сможете привлечь меня к ответу за невыполнение обязательств, — заявила Брианна, ставя поднос с завтраком на колени лорду Джону и тяжело плюхаясь на кушетку, от чего та визгливо скрипнула.

— О, не надо издеваться над больным человеком, — ответил лорд Джон, беря горячий гренок. — Что вы имеете в виду?

— Друсус только что примчался из кухонного дома, как сумасшедший… говорит, видел двух всадников, скачущих через поле Кэмпбелла Он говорит, что уверен: один из верховых — мой отец; говорит, что это огромный человек с рыжими волосами. Ну, видит Бог, в округе не так уж много мужчин с похожей внешностью.

— Верно, не много. — Лорд Джон слегка улыбнулся, оглядывая Брианну. — Так значит, два всадника?

— Должно быть, па с мамой. Похоже, они не нашли Роджера. Или нашли, но он… не захотел вернуться с ними. — Брианна опять принялась крутить кольцо с сапфиром. Похоже, это начало входить у нее в привычку. — Так что неплохо, что у меня есть кое-кто про запас, а?

Лорд Джон моргнул — и поспешно проглотил кусок гренка, не прожевав его толком.

— Если ваша весьма необычная метафора подразумевает под собой то, что вы все же намерены в итоге выйти за меня замуж, уверяю вас, я…

— Да, — перебила его Брианна с полуулыбкой. — Я просто вас дразню.

— О, хорошо. — Он отпил глоток чая и зажмурился, наслаждаясь чудесным ароматом горячего напитка. — Два всадника, значит. А ваш двоюродный брат разве не отправился с ними?

— Да, он тоже поехал, — медленно произнесла Брианна. — Господи, я надеюсь, с Иэном ничего не случилось!

— В пути с ними могло случиться множество самых разных неприятностей, и, может быть, вашей матушке и кузену просто пришлось отстать от вашего отца и мистера Маккензи? Или ваш двоюродный брат и Маккензи отстали от ваших родителей, — и лорд Джон взмахнул рукой, как бы обозначая великое множество вероятных событий.

— Наверное, вы правы. — Брианна все еще казалась грустной, и лорд Джон подозревал, что у нее есть к тому причины. Конечно, можно перебирать только счастливые варианты, и на какое-то время это утешит… но если подумать всерьез, то в голову может прийти и что-нибудь другое. Однако кто бы ни скакал рядом с Джейми Фрейзером, они должны были добраться до дома с минуты на минуту, вместе с ответами на все вопросы.

Лорд Джон отодвинул поднос с недоеденным завтраком и откинулся на подушки.

— Скажите-ка, сильно ли вас мучает совесть из-за того, что меня по вашей милости чуть не убили?

Брианна слегка порозовела и неуверенно посмотрела на лорда Джона.

— Что вы имеете в виду?

— Если я вас попрошу сделать что-то такое, чего вам совсем не хочется, что в вас возьмет верх: чувство вины и обязательства или же собственные амбиции?

— Ох, опять шантаж… Ну, в чем дело? — устало спросила она.

— Простите своего отца. Что бы ни случилось.

Из-за беременности кожа Брианны стала тонкой и прозрачной; все ее чувства мгновенно отражались на этой поверхности персикового цвета. Простое прикосновение, казалось, могло оставить на ней синяк…

Лорд протянул руку и нежно погладил Брианну по щеке.

— Не только ради него, — сказал лорд. — Но и ради вас самой.

— Я уже простила, — сказала Брианна. Она опустила ресницы, посмотрела на свои руки, неподвижно лежавшие на коленях, на синий огонь сапфира, сверкавшего на ее пальце…

Стук лошадиных копыт ворвался в открытое французское окно; кони промчались по посыпанной гравием дороге.

— Ну, тогда, дорогая, мне кажется — вам лучше поскорее спуститься во двор и сказать ему об этом.

Брианна сжала губы и кивнула. И, так и не сказав ни слова, встала и поплыла к двери… и исчезла с глаз лорда Джона, как грозовая туча за горизонтом.

— Когда мы услышали, что к дому скачут двое верховых, и один из них Джейми, — сказал лорд Джон, — мы испугались, что что-то случилось с вашим племянником или с Маккензи. Но почему-то никому и в голову не пришло, что что-то может случиться с вами.

— Я бессмертна, — пробормотала Клэр, всматриваясь то в один его глаз, то в другой. — Вы разве не знали? — Наконец давление ее пальцев на его веки прекратилось, и лорд Джон моргнул несколько раз подряд, все еще продолжая чувствовать прикосновение. — У вас слегка расширен один зрачок, но совсем немного. Ну-ка, возьмите мои пальцы и сожмите их так сильно, как только сможете. — Клэр соединила указательные пальцы, и лорд Джон повиновался, хотя у него и вызвала раздражение собственная слабость.

— Так вы нашли Маккензи? — спросил он. И еще сильнее рассердился на себя за то, что не сумел сдержать любопытство.

Глаза цвета шерри устало посмотрели на него и тут же вернулись к изучению его рук.

— Да. Он немного задержался в пути. Приедет попозже.

— Попозже?

Клэр уловила сомнение в тоне лорда Джона и посмотрела ему прямо в глаза.

— Много ли вы знаете?

— Все, — ответил он, и на секунду-другую почувствовал удовлетворение, поскольку Клэр явно была поражена. Но тут же уголок ее рта иронически изогнулся.

— Все?

— По крайней мере, достаточно, — язвительно уточнил он. — Достаточно для того, чтобы спросить: ваше утверждение о скором прибытии мистера Маккензи — это результат точного знания, или просто выраженное вслух желание?

— Можете назвать это верой.

И, не тратя времени на всякие условные фразы вроде «Если вы позволите» и прочее, Клэр бесцеремонно рванула завязки на вороте ночной рубашки лорда и обнажила его грудь. Быстро и ловко скатав в трубку лист пергаментной бумаги, она приставила один конец к груди лорда, а ко второму прижалась ухом.

— Мадам, я вас умоляю!

— Тихо, мне не слышно, — оборвала его она, одновременно махнув свободной рукой. Она долго прикладывала трубку к разным точкам груди лорда, то и дело надолго замирая, потом опытной рукой прощупала и простукала его внутренности.

— Вы сегодня освобождали кишечник? — спросила она наконец, бесцеремонно тыча его в живот.

— Я отказываюсь отвечать! — с негодованием воскликнул лорд Джон, запахивая рубашку.

Клэр сейчас выглядела даже еще более возмутительно, чем обычно. Хотя этой женщине должно было быть по меньшей мере сорок, она не выказывала никаких признаков возраста, кроме тончайших, едва заметных морщинок в уголках глаз, да нескольких серебряных нитей в совершенно нелепой копне волос.

Она была тоньше, чем ему запомнилось, хотя, конечно, трудно было судить сейчас о ее фигуре, поскольку Клэр была одета в варварскую кожаную рубаху и такие же безобразные штаны. И она, безусловно, много времени провела на открытом солнце, не прячась от ветров; ее лицо и руки приобрели мягкий коричневый оттенок, и на фоне загоревшей кожи ее золотистые глаза казались еще более поразительными, в особенности когда раскрывались во всю ширь… вот как сейчас.

— Брианна сказала, что доктор Фентман сделал вам трепанацию черепа.

Лорд Джон неловко повернулся под простыней.

— Ну да, мне тоже так сказали. Вот только боюсь, я в тот момент этого не осознавал.

По губам Клэр скользнула улыбка.

— Это уж наверняка. Не будете возражать, если я осмотрю швы? Это чистое любопытство, — продолжила она с неожиданной деликатностью. — Медицинской необходимости в этом нет. Просто я никогда не видела трепанации.

Лорд Джон закрыл глаза, уступая ее просьбе.

— У меня нет секретов от вас, мадам… кроме, разве что, состояния моего кишечника. — Он наклонил голову, показывая ту точку, где располагалась дырка в его голове, и тут же почувствовал, как прохладные пальцы Клэр коснулись бинтов, приподняли их… легкое дуновение воздуха приятно остудило его разгоряченную голову.

— Брианна сейчас с отцом? — спросил лорд Джон, по-прежнему сидя с закрытыми глазами.

— Да. — Голос Клэр прозвучал заметно мягче. — Она рассказала мне… нам… вкратце, о том, что вы для нее сделали. Спасибо вам.

Пальцы Клэр оставили в покое голову лорда, и он открыл глаза.

— Для меня было большим удовольствием услужить ей. Пробитый череп и все такое.

Клэр чуть заметно улыбнулась.

— Джейми скоро зайдет повидать вас. Он сейчас… они с Брианной разговаривают, в саду.

Лорд Джон ощутил легкий приступ тревоги.

— Они… они не ссорятся?

— Посмотрите сами. — Клэр сунула руку за спину лорда Джона и с удивительной для женщины такого хрупкого сложения силой приподняла его. Поверх балюстрады лорд Джон увидел две фигуры в глубине сада, склонившие головы друг к другу. Пока он смотрел на них, они обнялись, потом разомкнули объятия, смеясь над неуклюжестью Брианны.

— Думаю, мы явились как раз вовремя, — пробормотала Клэр, деловито глядя на дочь. — Ждать совсем недолго осталось.

— Я должен выразить немалую признательность за ваше своевременное прибытие, — сообщил лорд Джон, позволяя Клэр снова опустить его на подушки и поправить его постель. — Мне не так-то легко далась роль утешителя и няньки вашей дочери; если бы мне пришлось выступить еще и в роли акушерки, боюсь, меня бы это доконало.

— О, чуть не забыла! — Клэр сунула пальцы в довольно грязный кожаный мешочек, висевший на плетеном шнуре на ее шее. — Брианна сказала, чтобы я вернула это вам… ей оно больше не нужно.

Лорд Джон протянул руку, и маленькая синяя искра упала в его ладонь.

— О Боже, да она еще и изменница! — с усмешкой сказал лорд Джон.

Глава 64[39]
Конец девятого[40]

Это похоже на  бейсбол, — заверила я Брианну. — Долгие минуты скуки,а между ними -  короткие всплески интенсивной активности.

Она засмеялась, но тут же умолкла и скривилась.

— Ох! Активность, значит. Уфф! — По крайней мере, на бейсболе можно выпить пивка и поесть хот-догов, пока скучно.

Джейми, уловивший только понятную для него часть разговора, наклонился вперёд.

—  В кладовой есть кувшин прохладного пива, — сказал он, тревожно всматриваясь в Брианну. — Принести тебе?

— Нет, — твердо возразила я. — Только если тебе самому хочется; алкоголь может повредить ребенку.

— А… Ну, а как насчет горячих собак? — Он встал и сжав кулаки, явно готовый сейчас же побежать и подстрелить первую попавшуюся собаку.

— Так называют сосиски в тесте, — пояснила я, поглаживая верхнюю губу в попытке не засмеяться. И бросила взгляд на Брианну. — Но я не думаю, что ей сейчас действительно захотелось это съесть. — Маленькие капельки пота внезапно выступили на ее высоком лбу, она побледнела, от чего резче выступили темные круги под глазами.

— Ох, меня сейчас вырвет, — едва слышно пробормотала она.

Поняв, что она не шутит, Джейми торопливо прижал влажную тряпочку к ее лицу и шее.

— Опусти голову между колен, девочка.

Брианна свирепо глянула на него.

— Я не могу... даже дотянуться… головой… до колен! — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Когда схватка отпустила, она глубоко вздохнула, и краска вернулась на её лицо.

Джейми переводил взгляд с нее на меня, встревоженно хмурясь. Потом неуверенно шагнул к двери.

— Лучше я пойду, если ты…

— Не уходи!

— Но если… я хочу сказать, с тобой ведь мама, и…

— Не уходи! — повторила Брианна. Она в возбуждении наклонилась, схватила его за руку и встряхнула ее, для большей убедительности. — Ты не можешь уйти! Ты сказал, я не умру. — Брианна напряженно всматривалась в лицо отца. — Если ты останешься здесь — все будет хорошо. Я не умру.

Брианна говорила с такой внутренней убежденностью, что у меня вдруг на мгновение свело кишки от страха, и это было весьма похоже на родовые схватки.

Но ведь Брианна была крупной девушкой, сильной и здоровой. У нее не должно было возникнуть никаких осложнений при родах.

Но ведь и я была достаточно крепкой, и уж точно здоровой… однако двадцать пять лет назад я потеряла ребенка… шестимесячное дитя родилось мертвым, и чуть не умерла сама. Я, конечно, могла защитить Брианну  от родильной горячки, например, но у меня не было средств на случай внезапного кровотечения… и лучшее, что я могла бы сделать при таких обстоятельствах, так это попытаться спасти хотя бы ребенка, применив кесарево сечение. Я решительно отвела взгляд от своего медицинского ящика, в котором лежали наготове стерильные скальпели, на всякий случай.

— Ты не умрёшь, Бри, — твердо сказала я. Я говорила успокаивающе, как только могла, и положила ладонь ей на плечо, но она, должно быть, почувствовала за профессиональной интонацией страх.  Ее лицо скривилось, она схватила мою руку и сжала ее так крепко, что у меня кости затрещали. Потом закрыла глаза и выдохнула через нос, однако не закричала.

Когда Брианна открыла глаза, она смотрела прямо на меня, ее зрачки расширились так, что она, казалось, смотрит сквозь меня в некое будущее, которое дано было увидеть только ей одной.

— Если я… — шепнула она, прижимая ладонь к животу. Ее губы продолжали шевелиться, но что бы Брианна ни собиралась сказать, она не смогла произнести эти слова.

Потом она с трудом поднялась на ноги и тяжело привалилась к Джейми, уткнувшись лицом в его плечо и повторяя снова и снова:

— Па, не оставляй меня, не оставляй, не уходи…

— Да никуда я не уйду, a leannan[41]. Не бойся, я побуду с тобой. — Он обнял ее и беспомощно посмотрел на меня поверх головы дочери.

— Поводи её, — сказала я Джейми, видя, видя её беспокойство. — Как лошадь, у которой колики, —  добавила, увидев, заметив его непонимающий взгляд.

Это заставило Брианну рассмеяться. С опасливым видом человека, приближающегося  к гранате, из которой выдернули чеку, он обнял её за талию и стал медленно водить кругами по комнате. Учитывая значительные размеры обоих, это действительно было здорово похоже на то, как кто-то прогуливает лошадку.

— Всё в порядке? — услышала, как обеспокоенно спросил он на первом круге.

— Если что, скажу, когда станет худо, — уверила она его.

Для середины мая было тепло; я открыла окна пошире, и в них лился запах флоксов и аквилегий, мешаясь с прохладным и влажным воздухом с реки.

Весь дом замер в ожидании; я ощущала и нетерпение, и легкий затаенный страх. Джокаста ходила туда-сюда по террасе внизу, слишком взбудораженная, чтобы усидеть на месте. Бетти каждые пять минут просовывала голову в дверь, чтобы спросить, не нужно ли чего; Федра на всякий случай вынесла из кладовой  кувшин свежей пахты. Брианна, устремив взгляд в глубины собственного тела, лишь отрицательно покачала головой; а я выпила полный стакан, мысленно проверяя, все ли у меня приготовлено.

На самом-то деле всегда нужно чертовски много даже для абсолютно нормальных родов, а при ненормальных ты можешь сделать чертовски мало… Постель была разобрана, её накрыли старыми одеялами, чтобы защитить матрас; под рукой лежала наготове стопка чистых тряпок и котелок с горячей водой, которую каждые полчаса заменяли из кухонного котла. Прохладная вода для питья и вода для обтирания лица, пузырёк масла для втирания, комплект для наложения швов, на всякий случай… ну, а все остальное зависело только от Брианны.

Походив около часа, Брианна вдруг резко остановилась, стиснув руку Джейми и шумно дыша носом, как лошадь , пробежавшая двадцать фарлонгов[42].

— Хочу лечь, — сказала она.

Мы с Федрой раздели её и в одной сорочке осторожно уложили в постель. Я приложила ладони к огромному, подобный горе животу, не переставая изумляться тому невероятному, что уже произошло, и тому, что вот-вот должно было произойти.

Схватка уже прошла, и под тонким эластичным покровом кожи и мышц ясно различались изгибы тельца младенца. Он был крупным, несомненно, но, и вроде бы, лежал правильно, головкой вниз, и вёл себя довольно активно.

Обычно младенцы перед появлением на свет ведут себя тихо, напуганные начавшимися переменами в окружающей их обстановке. Но этот постоянно ёрзал — я почувствовала лёгкий, но различимый пинок, будто мне в руку уткнулся локоток.

— Папочка! — Брианна потянулась к отцу как слепая, размахивая руками, когда новая схватка застала её врасплох.  Джейми бросился вперед и схватил руку дочери, крепко сжав ее.

— Я здесь, здесь, a bheanachd[43], я здесь!

Брианна тяжело вздохнула, ее лицо сильно покраснело, затем она расслабилась и сглотнула.

— Долго еще? — спросила она. Брианна повернулась лицом ко мне, но смотрела не на меня; она вообще ничего не видела вокруг себя.

— Не знаю. Не то чтобы ужасно долго, думаю. — Схватки следовали каждые пять минут, но я знала, что так может тянуться и тянуться, или быстро ускорятся; предсказать просто было невозможно.

В окна проникал легкий ветерок, но Брианна все равно обливалась потом. Я снова вытерла ей лицо и шею и помассировала плечи.

— Ты отлично справляешься, милая, — прошептала я ей. — Просто отлично. —  И с улыбкой взглянула на Джейми. — И ты тоже.

Он подыграл, пытаясь улыбнуться;  он и сам весь вспотел, только лицо у него было не красным, а белым.

— Па, поговори со мной, — попросила вдруг Брианна.

— Ох… — Джейми бросил на меня отчаянный взгляд. — И что я должен говорить?

— Это неважно, — ответила я. — Рассказывай какую-нибудь историю, сказку… все, что угодно, лишь бы она отвлеклась.

— Ох… а… вот что, ты когда-нибудь слышала историю… про фею- пряху Хабетрот?

Брианна что-то неразборчиво буркнула. Джейми посмотрел на нее с опаской, но тем не менее начал рассказ.

— Ну хорошо. Так уж случилось, что на одной старой ферме, стоявшей у реки, жила-была милая девушка по имени Мэйзи. У нее были рыжие волосы и синие очи, и она была самой хорошенькой девушкой в долине. Но мужа у нее не было, потому что… — Джейми вдруг испуганно замолк.

Я бросила на него яростный взгляд..

Джейми кашлянул и продолжил рассказ, явно не понимая, что делать дальше.

— А… ну да, мужа не было, потому что в те дни мужчины были благоразумны и искали себе в невесты не хорошеньких девушек, а тех, кто мог готовить и прясть, кто был способен стать завидными домохозяйками. Но Мейзи…

Брианна низко, совершенно не по-человечески застонала, Джейми на мгновение стиснул зубы, но продолжил историю, крепко держа Брианну за обе руки.

— Но Мэйси любила свет на полях и птиц в горных долинах…

В комнате начало понемногу темнеть, запах нагретых солнцем цветов сменился запахом влажной зелени с реки и слабым дымком с кухни.

Рубашка Брианны промокла насквозь и прилипла к коже. Я просунула руку ей под спину, как раз над бедрами, и она резко изогнулась, пытаясь ослабить боль. Джейми сидел, опустив голову, теперь у нее в изголовье, но продолжал  крепко держать ее за руки, и продолжая непрерывно говорить мягким голосом, рассказывая одну за другой сказки про сИлки, про ловцов тюленей, про волынщиков и эльфов, про великанов, живущих в пещере Фингл, о черном жеребце дьявола, который мчится по воздуху быстрее мысли… между влюблёнными…

Схватки участились и повторялись почти одна за другой. Я кивнула Федре, и та быстро вышла, чтобы тут же вернуться с лучинкой, от которой зажгла все свечи в приготовленных загодя канделябрах.

Теперь в комнате стало прохладно и дымно; на стенах плясали тени от свечей. Джейми охрип; Брианна была чуть жива.

Внезапно она вырвала у Джейми руки и села, обхватив ими колени, и ее лицо густо покраснело от натуги.

— Ну, давай! — подбодрила ее я. Быстро положив подушки под ее спину, я прислонила Бри спиной к изголовью кровати, и позвала Федру, чтобы та подержала мне  подсвечник.

Я смазала пальцы маслом, сунула руку под рубашку Брианны и коснулась плоти, которой не трогала с тех пор, как она сама была младенцем. Втирая медленно, осторожно, я разговаривая с ней, хотя и знала, что совершенно неважно, что именно я говорю.

Я почувствовала волну напряжения, и внезапное изменение под моими пальцами, потом мышцы расслабились… Потом снова напряглись, снова опали… И вдруг мощный поток околоплодных вод хлынул наружу, залив постель и забрызгав пол, наполняя комнату запахом плодородного речного ила. Я втирала, периодически ослабевая нажим,  молясь о том, чтобы роды не пошли слишком быстро, и  не было разрывов.

Но вот кольцо плоти вдруг широко открылось — и мои пальцы коснулись чего-то влажного и твердого. Расслабление и оно вернулось назад, оставив лишь легкое покалывание на концах моих пальцев, да ощущение, что я прикоснулась к чему-то абсолютно новому и неведомому. И снова сильное напряжение, плоть растянулась, и снова медленно расслабилась. Я откинула подол сорочки, и при следующей потугой кольцо плоти растянулось до неимоверных размеров, и вместе с кровью и околоплодной жидкостью  наружу выскочила головка, похожая на китайскую горгулью.

Я вдруг едва не уткнулась носом с этой головой — с личиком, похожим на сжатый кулак, покрытым белой восковой пленкой, которое в крайней ярости строило мне рожи.

— Что это такое? Это мальчик? — хриплый голос Джейми проник в мое ошеломленное сознание.

— Надеюсь, да, — ответила я,торопливо убирая пальцем слизь из носа и рта младенца. — Никогда в жизни не видела такого уродца! … Боже помоги ей, если это девочка.

Брианна издала звук, который вполне можно было принять за смех, превратившийся в ужасный стон от натуги. Я едва успела просунуть внутрь пальцы и слегка свести широкие плечики, чтобы хоть немного облегчить их прохождение. И тут же послышался отчетливый «чпок!», — и длинное мокрое тельце скользнуло на мокрое одеяло, извиваясь, как выброшенная на берег форель.

Я схватила чистое льняное полотенце и и обтёрла его — это был мальчик: опухшая круглая мошонка показалась фиолетовой между толстеньких бёдер. Я быстро рассчитала баллы по шкале Апгара[44]; дыхание, цвет кожи, подвижность суставов… все в порядке. Он тихо, сердито всхлипывал в моих руках,  но не плакал по-настоящему, а энергично молотил воздух сжатыми кулачками.

Я положила его на кровать и придерживала одной рукой, пока осматривала Брианну. Её бёдра были измазаны кровью, но признаков кровотечения не было.  Пуповина еще сокращалась, толстая влажная змея, связывавшая их двоих между собой…

Брианна тяжело дышала, откинувшись на смятые подушки, волосы у нее прилипли к вискам, — но на лице появилась невообразимо широкая улыбка облегчения и торжества. Я положила руку ее на живот, внезапно ставший дряблым.

Чувствовалось, как глубоко внутри подаётся плацента, как тело Брианны отдаёт свою последнюю физическую связь с сыном.

— Ну-ка, еще разок, милая, — тихо попросила я Брианну. И вот наконец финальная судорога прошла по ее животу, и послед выскользнул. Я перевязала пуповину и перерезала ее, а потом положила на руки Брианны увесистый сверток — ее дитя.

— Он просто прекрасен, — прошептала я.

 Предоставив новорожденного заботам матери, я обратила внимание на неотложные дела; я принялась энергично месить кулаками живот Брианны, чтобы ускорить сокращение матки и тем самым остановить естественное кровотечение. Я слышала, как по всему дому загомонили взволнованные голоса — сразу после того, как Федра пулей вылетела за дверь и протопала вниз по лестнице, неся радостную весть. Я снова подняла голову, чтобы посмотреть на светящуюся Брианну, все так улыбавшуюся от уха до уха. Джейми стоял рядом и тоже улыбался, хотя его лицо было залито слезами. Он что-то сипло сказал Брианне на гэльском, отвел волосы с ее плеча, наклонился и нежно поцеловал дочь, как раз за ухом.

— Он голодный? — низким надтреснутым голосом спросила Брианна и попыталась откашляться. — Я что, должна его накормить?

— Попробуй, там видно будет. Они иногда засыпают сразу после рождения, а иногда действительно хотят есть.

Брианна развязала тесемку, стягивавшую ворот ее рубашки, и обнажила одну высокую, полную грудь. Как только она поднесла к ней сверток, тот тут же издал негромкое «уф!», и глаза Брианны широко распахнулись от удивления — крошечный ротик вцепился в сосок с неожиданной свирепостью.

— Сильный, да? — спросила я — и вдруг поняла, что плачу… я почувствовала солоноватый вкус слез, добравшихся до уголков моего рта, расплывшегося в улыбке.

Несколько позже, когда мать и сына помыли и устроили поудобнее, когда Брианне принесли еду и питье, а последний осмотр показал, что с ней все хорошо, — я вышла в тень нижней галереи. Я чувствовала себя в приятной невесомости от реальности, как будто летела в нескольких футах над землей.

Джейми спустился вниз, рассказать обо всем лорду Джону; теперь он дожидался меня внизу, у лестницы. Не говоря ни слова, он подхватил меня на руки и поцеловал; когда же он снова поставил меня на пол, я увидела на его руках красные глубокие полумесяцы — следы ногтей Брианны.

— Ты тоже великолепно справилась, — шепнул он мне на ухо, и радость в его глазах расцвела в яркую и цветущую улыбку на всё лицо. — Бабуля!

— Он блондин или брюнет? — спросил вдруг лежавший рядом со мной Джейми, приподнимаясь на локте. — Я сосчитал его пальчики, а вот на волосы даже не подумал взглянуть.

— Ну, пока точно не скажешь, — сонно откликнулась я. Я тоже пересчитала пальчики малыша, и именно об этом сейчас думала. — Сейчас у него кожа еще красновато-пурпурная, и он весь ещё в первородной беловатой смазке...  ну, через день-два она приобретёт естественный цвет. А волосы… у него пушок на голове довольно темный, но они еще  изменятся. — Я потянулась, наслаждаясь приятной болью в ногах и спине; роды — тяжелая работа, даже для акушерки. — Но даже если у него будут светлые волосы, это ничего не докажет. У Брианны такие же, и он может быть такой же.

— Да… но если бы он был темным, мы бы знали наверняка.

— Может, и нет. Твой отец был брюнетом, и мой тоже. Малыш может унаследовать рецессивные гены и стать брюнетом, даже если…

— Он может унаследовать что ?

Я попыталась — абсолютно безуспешно — вспомнить, когда именно Грегор Мендель начал свои эксперименты с горохом, но тут же бросила эту затею, чувствуя себя слишком сонной и не способной сосредоточиться.  Начал он или нет, Джейми все равно о нем ничего не слышал, это было слишком очевидно.

— Он может иметь волосы любого цвета, а мы все равно ничего не будем знать наверняка, — сказала я и широко зевнула. — И не узнаем, пока он не подрастет и не станет похож… на кого-то. Но даже и тогда… — Я умолкла. Не все ли равно, кто был отцом малыша, если у него все равно никакого отца не будет?

Джейми перекатился ко мне и обнял, прижавшись всем телом. Мы спали обнаженными, и его волоски слегка касались моей кожи. Он нежно поцеловал меня сзади в шею и вздохнул, его дыхание было теплым и ласковым, и щекотало  мое ухо.

Я блуждала на краю сна, слишком счастливая, чтобы полностью погрузиться в сновидения. Где-то вдали раздавались сдавленные писки и шепот голосов… Но через несколько мгновений меня разбудил голос Джейми.

— Ну, и ладно, — решительно, с вызовом произнес он. — Пусть я и не знаю, кто его отец, зато я наверняка знаю, кто его дед!

Я протянула руку назад и похлопала его по ноге.

— Я тоже знаю… дедуля! Слушай, успокойся и спи. Довольно грехов для одного дня.

Джейми фыркнул, но его руки, обнимавшие меня, расслабились, ладони легко легли мне на грудь — и через мгновение он уже спал.

А я лежала, широко открыв глаза, уставившись на звезды, заглядывавшие в открытое окно. Почему я так сказала? Это ведь было одним из любимых выражений Фрэнка… которое он всегда цитировал, чтобы успокоить Брианну или меня, когда мы о чём-то беспокоились: «Довольно грехов для одного дня»[45].

Воздух в нашей спальне казался живым; легкий ветерок шевелил занавески, моей щеки коснулась прохлада…

— А ты знаешь? — беззвучно прошептала я. — Ты знаешь, что у нее родился сын?

Никто мне не ответил, но на меня снизошел мир, меня окутала тишина ночи — и я наконец погрузилась в глубокий, спокойный сон.

Глава 65
Возвращение во Фрейзер Ридж

Джокаста совершенно не желала расставаться с новой родней, но мы уже и так слишком задержались с весенними работами, да и вообще наше хозяйство было запущено самым прискорбным образом; нам необходимо было без малейшего промедления вернуться во Фрейзер Ридж, а Брианна и слышать не хотела о том, чтобы остаться в Речной Излучине без нас. И это, конечно, было лишь к лучшему, потому что оторвать Джейми от внука можно было разве только динамитом.

Лорд Джон уже вполне поправился и мог пуститься в дорогу; он доехал с нами до дороги на Буффало, а там расцеловал Брианну и младенца, обнял Джейми и — к моему немалому потрясению — меня тоже. Он должен был теперь повернуть на север, в сторону Вирджинии и Вилли.

— Я уверен, вы будете о них хорошо заботиться, — негромко сказал он мне, кивнув с сторону фургона, где две яркие головы сосредоточенно склонились над свертком, лежавшим на коленях Брианны.

— Да уж, не сомневайтесь, — кивнула я, пожимая его руку. — Я тоже в этом уверена.

Он поднес мою руку к губам, быстро поцеловал, улыбнулся мне — и ускакал, не оглянувшись назад.

Неделей позже мы докатили по заросшим густой травой колеям до перевала, где уже буйствовала лесная земляника, разом и зеленая, и белая, и красная, упорная и храбрая, сладкая и терпкая, расползшаяся по солнечным полянам и затаившаяся в тени деревьев…

Наша хижина выглядела грязной и заброшенной, сараи стояли пустые, в них нанесло осенью горы умерших листьев. Сад представлял собой путаницу старых сухих стеблей и редких молодых побегов, загон без животных выглядел печально… Каркас нового дома высился как черный скелет, укоризненно глядя на Фрейзер Ридж. Все вокруг выглядело необитаемым, как самые настоящие руины.

И тем не менее я ни разу в жизни не испытывала такого радостного чувства. Я вернулась домой.

«Имя», — написала я — и остановилась. Бог его знает, подумала я. Фамилия малыша оставалась до сих пор под вопросом; да и имени у него еще не было, не выбрали.

Я называла его «сладкий мой» или «дорогой». Лиззи именовала малыша «милый мальчик», Джейми обращался к нему с гэльской официальностью, именуя кроху «внук» или «a Ruaidh», Рыжий, — потому что темный младенческий пушок уже превращался в ослепительно рыжие волоски, так что любому стороннему наблюдателю с одного взгляда было ясно, чей он внук, — уж кто бы там ни был его отцом.

Брианна вообще не считала нужным как-либо именовать сыночка; она просто ни на минуту не выпускала его из рук, сосредоточенно охраняя его, наблюдая за ним… ей ни к чему были какие-то слова. Она вообще не хотела бы давать ему имя, заявила Брианна. Не сейчас.

— А когда? — как-то спросила ее Лиззи, но Брианна не ответила. Но я знала, когда, когда приедет Роджер.

— А если он вообще не явится? — сказал мне Джейми сейчас, когда мы были с ним наедине. — Боюсь, тогда бедный парнишка так и останется без имени до самой смерти. Господи, до чего же упряма эта девчонка!

— Она верит в Роджера, — бесстрастно ответила я. — И ты мог бы попытаться в него поверить.

Он окинул меня внимательным взглядом.

— Есть разница между верой и надеждой, Сассенах, и ты это знаешь ничуть не хуже меня.

— Ну, тогда почему бы тебе не надеяться? — огрызнулась я и повернулась к нему спиной, обмакнула перо в чернильницу и аккуратно стряхнула излишки чернил. У малыша выступила сыпь на попке, и из-за этого он просыпался ночью по несколько раз (а вместе с ним просыпались и все остальные в доме), так что глаза у меня распухли и покраснели, и я не склонна была проявлять терпимость и прочие христианские качества.

Джейми демонстративно обошел стол и сел напротив меня, опустив подбородок на сложенные руки, так что мне поневоле пришлось посмотреть на него.

— Я бы постарался, — сказал он, и в его глазах блеснуло веселье. — Если бы смог решить, что же это в итоге — вера или надежда, и надо ли надеяться на то, что он приедет, или на то, что он не явится.

Я улыбнулась, потянулась через стол и мазнула кончиком пера по его переносице, ставя знак примирения, а потом вернулась к своей работе. Джейми сморщился и чихнул, потом выпрямился и всмотрелся в лист бумаги, лежавший передо мной.

— Что это ты такое делаешь, Сассенах?

— Сочиняю свидетельство о рождении нашего маленького Гизмо… по мере своего разумения, — ответила я.

— Гизмо? — с сомнением в голосе повторил Джейми. — Это что, христианское имя?

— Думаю, да, хотя на этот счет можно лишь гадать, если человека зовут, например, Пантален или Онуфриус. Или Ферролус.

— Ферролус? Хм… Сомневаюсь, чтобы я хоть раз такое слышал. — Джейми откинулся на спинку стула и сложил руки на коленях.

— Один из моих любимчиков, — сообщила я, аккуратно записывая дату рождения и время — хотя бы это было у нашего бедняжки… Это были два неоспоримые пункта свидетельства о рождении: дата появления на свет и имя врача, принимавшего роды.

— Ферролус, — продолжила я, немного развеселившись, — это святой покровитель заболевшей домашней птицы. Великомученик. Он был римским трибуном и тайным христианином. Когда это обнаружилось, его заковали в цепи и бросили в выгребную яму при тюрьме в ожидании суда… ну, я полагаю, камеры были просто переполнены. Однако он, похоже, был отчаянным смельчаком. Он умудрился сбросить с себя цепи и сбежал через сточную трубу. Но его поймали, притащили назад и обезглавили.

Джейми тупо уставился на меня.

— И какое он имеет отношение к курам и цыплятам?

— Понятия не имею. Пошли запрос в Ватикан, — посоветовала я.

— М-мм… А, ладно, я и сам-то всегда был поклонником святого Гуйгнола.

Я видела, как в глазах Джейми блеснуло озорство, но не удержалась и спросила:

— А он чему покровительствует?

— О нем говорят, что он помогает импотентам. — Блеск в глазах Джейми стал ярче. — Я однажды видел его статую, в Бресте; там говорят, что ей уже тысяча лет. И статуя, скажу тебе, чудесная; у святого петушок размером с ружейный ствол, и…

— Что?

— Да дело не в размерах, не в том чудо, — сказал Джейми, жестом требуя молчания. — Ну, не совсем в том. Горожане мне говорили, что всю эту тысячу лет люди постоянно строгают святого, он же деревянный… отпиливают по кусочку его естества, а петушок все равно остается таких же размеров. — Джейми усмехнулся. — И еще там говорят, что если у мужчины лежит в кармане кусочек статуи святого Гуйгнола, то он может резвиться с подругой день и ночь напролет, и ничуть не устанет.

— Ну, полагаю, подруг ему все-таки придется менять, — сухо произнесла я. — Но ты наверняка заинтересовался, за какие именно подвиги этот герой удостоился канонизации, а?

Джейми расхохотался.

— Ну, это тебе расскажет любой, кто хоть раз молился ему, Сассенах.

Он повернулся на табурете и уставился в открытую дверь. Брианна и Лиззи сидели на траве, раскинув пышные юбки и глядя на малыша, который лежал на животике на старой шали, голенький и рыжеволосый, как бабуин.

Брианна Элен, тщательно вывела я — и снова остановилась.

— Брианна Элен Рэндолл, как ты думаешь? — спросила я. — Или Фрейзер? Или вписать обе фамилии?

Джейми не обернулся, лишь едва заметно повел плечами.

— А это имеет значение?

— Может иметь. — Я подула на лист, наблюдая, как блестящие черные буквы тускнеют по мере высыхания чернил. — Если Роджер вернется… вне зависимости от того, останется он здесь или нет… и если он пожелает признать маленького анонима, то тогда, полагаю, его фамилией станет Маккензи. Если же Роджер не сможет или не захочет вернуться, тогда, насколько я себе это представляю, ребенок будет носить фамилию матери.

Джейми несколько мгновений молчал, глядя на двух девушек. Они утром вымыли в ручье волосы, и теперь Лиззи расчесывала гриву Брианны, и длинные пряди сверкали на летнем солнце, как красный шелк.

— Она себя называет Фрейзер, — сказал он наконец очень мягко. — Или называла.

Я отложила перо и потянулась через стол, чтобы коснуться его руки.

— Она простила тебя, давно простила, — сказала я. — И ты это знаешь.

Плечо Джейми чуть шевельнулось; это была бессознательная попытка слегка ослабить внутреннее напряжение.

— Пока — да, — глухим голосом ответил он. — Но что будет, если ее мужчина не вернется?

Я призадумалась. Джейми, пожалуй, был прав; Брианна простила его, потому что его поступок был вызван простой ошибкой. Но если Роджер не объявится в ближайшее время… да, она может обвинить в этом Джейми… и не без причины, вынуждена была признать я.

— Напиши оба, — резко сказал Джейми. — Пусть сама выбирает.

Но я подумала, что он имеет в виду совсем не фамилию.

— Он придет, — твердо произнесла я. — И все будет прекрасно. — Я взяла перо и пробормотала себе под нос: — Я надеюсь.

Он наклонился, чтобы напиться; вода с плеском стекала с темно-зеленой скалы. День был теплый; ну, весна ведь, не осень, и мягкий изумрудно-зеленый мох под ногами…

Он давно забыл, что такое бритва; его борода стала густой и длинной, волосы свисали ниже плеч. Накануне вечером он искупался в ручье, и постарался, как смог, выстирать одежду, но, конечно, никаких иллюзий относительно своей внешности он не испытывал.

Да и не о чем тут беспокоиться, сказал он себе. Как он выглядит — не имеет значения.

Он, слегка прихрамывая, повернул к дорожке, на которой оставил свою лошадь. Нога у него болела, но это тоже не имело значения.

Он медленно проехал через поляну, где впервые встретился с Джейми Фрейзером. Листва на деревьях и кустах была молодой, ярко-зеленой, а откуда-то издали доносилось хриплое воронье карканье. Но никого не было между деревьями… лишь слегка колыхалась под легким ветерком трава. Он глубоко вздохнул, почувствовав укол в сердце при воспоминании об обломках прошлой жизни, твердых и острых, как стекло…

Он повернул лошадь к вершине годы и заставил ее шагать побыстрее, слегка ткнув в бок пяткой здоровой ноги. Теперь уже скоро. Он представления не имел, как его могут принять, но теперь и это было неважно.

Ничто не имело значения, кроме того простого факта, что он был здесь.

Глава 66
Дитя моей крови

Какой-то предприимчивый кролик снова прорыл дыру под кольями ограды моего садика Но всего лишь один прожорливый зверек может сожрать целый кочан капусты, до самого корня, а судя по тому, как выглядели грядки, он еще и приятелей сюда пригласил. Я вздохнула и опустилась на корточки, чтобы ликвидировать прорыв, и начала заваливать дыру под оградой камнями и землей. Потеря Иэна причиняла мне постоянную боль, засевшую в сердце, как игла; а в такие моменты, как этот, я еще и ощущала отсутствие его ужасного пса.

Я привезла из Речной Излучины множество семян и саженцев, большая часть которых неплохо перенесла путешествие. Стояла середина июня — и еще можно было посеять морковку. Маленькая грядка вьющихся помидор была в полном порядке, равно как и арахис; кролики их не тронули, да и душистые травы их тоже не заинтересовали, кроме фенхеля, который они обглодали основательно. Еще досталось от хулиганов лакрице.

Но мне ведь нужна была капуста, чтобы заквасить ее; в середине и конце зимы нам захочется чего-нибудь с выраженным вкусом, а заодно и с витамином С. Семян у меня осталось еще довольно много, и я успела бы снять неплохой урожай до наступления холодов, если бы мне удалось избавиться от этих чертовых кроликов. Я в задумчивости постучала пальцами по ручке корзины. Индейцы рассыпают по краям своих полей срезанные волосы, но, пожалуй, оленей и кроликов это не остановит.

Я решила, что Джейми будет куда лучшим репеллентом. Наявенне объясняла мне, что запах мочи плотоядных животных отпугивает кроликов… или запах мочи мужчины, который ест мяса не меньше, чем горный лев, тем более, что с ним гораздо легче договориться, чем с каким-нибудь местным хищником. Я могла бы заварить новую порцию елового пива, да добавить к нему жареной оленины…

Когда я брела к сараю с травами, чтобы выбрать какую-нибудь приправу к мясу, я уловила краем глаза какое-то движение на дальнем краю расчищенного пространства. Думая, что это Джейми, я повернулась, чтобы пойти ему навстречу и сообщить о новой обязанности, возложенной на него… и замерла на месте, как вкопанная, когда поняла, кто это.

Он выглядел куда хуже, чем в тот день, когда я в последний раз его видела… впрочем, это еще мягко сказано. Он был без шляпы, ею волосы и борода спутались в единый нераздельный ком, а вместо одежды на его теле висели невообразимые лохмотья. И еще он был босиком, причем одна нога была обмотана какими-то грязными тряпками, и он отчаянно хромал…

Он сразу увидел меня — и остановился, ожидая, пока я подойду поближе.

— Рад тебя видеть, — сказал он. — А я-то гадал, кого я встречу первого.

Голос Роджера звучал глухо и тихо, и я подумала, что он, пожалуй, не обменялся ни словом ни с кем после того, как мы расстались в горах.

— Твоя нога, Роджер…

— Это неважно. — Он схватил меня за руку. — Как они? Малыш? И Брианна?

— Они прекрасно себя чувствуют. Все в доме сейчас. — Голова Роджера повернулась к хижине, и я добавила: — У тебя сын.

Он вздрогнул и уставился на меня; зеленые глаза расширились от изумления.

— Так он мой? У меня сын?

— Полагаю, это так, — сказала я. — Ты ведь здесь, разве не так?

Изумление — а вместе с ним и надежда, как я только теперь поняла, — медленно угасли. Он заглянул мне в глаза и, похоже, понял, какие чувства меня охватили, потому что улыбнулся… не слишком весело, просто вежливо приподнял уголки губ… но все-таки улыбнулся.

— Я здесь, — кивнул он и снова повернулся к хижине, дверь которой была распахнута.

Джейми, в рубашке с закатанными рукавами, сидел за столом плечо к плечу с Брианной, и, хмурясь, рассматривал рисунки дома, в которые Брианна тыкала пером. Оба они были основательно перепачканы чернилами, но такое случалось каждый раз, когда они принимались обсуждать разные архитектурные детали. Младенец мирно посапывал в колыбельке рядом с ними, Брианна рассеянно покачивала ее одной ногой. Лиззи пряла, сидя у окна, тихонько напевая себе под нос в такт вращению колеса.

— Какая милая сценка, — пробормотал Роджер, останавливаясь перед порогом. — Просто стыдно нарушать такую идиллию.

— А что, у тебя есть выбор? — спросила я.

— Ну да, есть, — ответил он. — Но я уже все решил. — И он решительно вошел внутрь.

Джейми, как всегда, мгновенно отреагировал на тень, возникшую в дверном проеме; он оттолкнул Брианну в сторону и метнулся к пистолетам, висевшим на стене. Он успел направить один из них прямо в грудь Роджеру, прежде чем осознал, кто это такой… и опустил оружие с коротким неприязненным восклицанием.

— А, это ты, — сказал он.

Младенец, бесцеремонно разбуженный суетой и грохотом опрокинувшейся скамьи, загудел, как паровоз. Брианна выхватила его из колыбели и прижала к груди, безумным взглядом уставившись на привидение у двери.

Я совсем забыла, что ей не довелось увидеть его недавно, как видела я; а с тех пор, как он был молодым профессором исторических наук, с которым она рассталась в Велмингтоне, прошло уже около года…

Роджер шагнул к ней; она инстинктивно отступила назад. Он замер на месте, глядя на ребенка. Брианна опустилась на низкий табурет, машинально прикрывая малыша рукой, словно желая защитить его от кого-то… Потом накинула на плечи шаль и под ее прикрытием дала малышу грудь; он моментально перестал вопить.

Я видела, как взгляд Роджера переместился с ребенка на Джейми. Джейми стоял рядом с Брианной, и он замер в той крайней неподвижности, которая всегда пугала меня, — прямой и тихий, как палочка динамита, к фитилю которого уже поднесена горящая спичка. Еще миллиметр, и…

Огненная голова Брианны медленно повернулась; Брианна посмотрела на одного мужчину, на другого… и я поняла, что она увидела; в Роджере, как в зеркале, отражалась та самая опасная неподвижность Джейми. И это выглядело и неожиданным, и потрясающим; я никогда прежде вообще не замечала между ними ни малейшего сходства, но сейчас, в этот момент… они отражали друг друга, они были как одинаковые сполохи огня…

Маккензи, внезапно подумала я. Они ведь оба — Маккензи. Отродья викингов, огромные, с безумной кровью. И еще я увидела третье отражение того же наследственного огня, сверкавшее в глазах Брианны… только глаза и жили в это мгновение на ее лице.

Мне бы следовало что-то сказать, что-то сделать, прервать ужасное молчание. Но во рту у меня пересохло, да и в любом случае сказать мне было нечего.

Роджер протянул руку в сторону Джейми — ладонью вверх, но этот жест ничуть не напоминал просьбу.

— Не думаю, что все это нравится тебе хоть немного больше, чем мне, — хрипло, негромко сказал он. — Но, как ни крути, ты мой ближайший родственник. Разрежь. Я готов дать клятву на нашей общей крови.

Я не знаю, колебался Джейми или нет; время, казалось, остановилось, а воздух в комнате сгустился и кристаллизовался. Потом я увидела, как сверкнул кинжал Джейми, как его остро отточенный конец коснулся загорелого запястья — и в ладонь Роджера потекла густая алая кровь.

К моему удивлению, Роджер даже не посмотрел на побледневшую Брианну, не подал ей руки. Вместо этого он приложил большой палец к кровоточащему запястью и подошел вплотную к ней, не сводя глаз с младенца. Брианна невольно отшатнулась, но рука Джейми тут же легла на ее плечо.

Брианна мгновенно застыла под ее нажимом, — рука разом и обещала защиту, и удерживала на месте… но она крепко сжала ребенка, прижав его к груди. Роджер опустился перед Брианной на колени и, отбросил шаль, скрывавшую младенца, и начертил широкий алый крест на нежном, недовольно сморщенном лобике крохи.

— Ты — кровь от моей крови, — тихо произнес Роджер, — и кость от моей кости. Я нарекаю тебя моим сыном перед всеми людьми, отныне и навеки. — И он поднял голову и с вызовом посмотрел на Джейми. После долгого, невероятно долгого мгновения Джейми едва заметно кивнул, принимая клятву, и отступил назад, убрав руку с плеча Брианны.

И только теперь взгляд Роджера устремился к Брианне.

— Как ты его зовешь?

— Никак… пока. — Ее вопросительный взгляд нашел его глаза. По выражению лица Брианны нетрудно было понять, что человек, вернувшийся к ней, был совсем не тем человеком, который ее оставил.

Роджер поднялся, не отрывая глаз от Брианны. Кровь все еще капала с его запястья. И только теперь, с некоторым потрясением, я осознала, что Брианна для него изменилась не меньше, чем он для нее.

— Он мой сын, — тихо сказал Роджер, кивком указывая на ребенка. — А ты — жена мне?

Брианна побледнела так, что ее губы стали голубоватыми.

— Я не знаю.

— Этот человек утверждает, что вы обручились, — Джейми снова сделал шаг к Брианне, глядя при этом на Роджера. — Это правда?

— Мы… да, правда.

— Мы и теперь обручены. — Роджер глубоко вздохнул, и только теперь до меня дошло, что он готов в любую секунду потерять сознание, — то ли от голода и переутомления, то ли от шока, испытанного в тот момент, когда кинжал Джейми вонзился в его запястье. Я схватила его за руку, заставила сесть, отправила Лиззи на сыроварню за свежим молоком и поставила на стол свою малую медицинскую сумку, чтобы перебинтовать его рану.

Поднятая мной суета, похоже, несколько ослабила тяжкое напряжение. Желая и далее развить ситуацию в благоприятном направлении, я откупорила бутылку бренди, привезенного из Речной Излучины, наполнила чашку для Джейми и влила хорошую порцию в молоко, предназначенное для Роджера. Джейми одарил меня косым взглядом, но тем не менее поставил на место опрокинутую скамейку, сел на нее и не спеша выпил предложенное.

— Ну что ж, очень хорошо, — сказал он, призывая всех к вниманию. — Если ты обручена, Брианна, то ты замужем за ним, и этот человек твой законный муж.

Брианна покраснела, но продолжала смотреть на Роджера, а не на Джейми.

— Ты говорил, обручение действительно лишь один год и один день.

— А ты сказала, что не признаешь ничего временного.

Брианна слегка вздрогнула при этих словах, но тут же крепко сжала губы.

— Верно. Только я не знала тогда, как все обернется, что произойдет. — Она посмотрела на меня, на Джейми, потом снова на Роджера — Они тебе рассказали… что ребенок — не твой?

Роджер вскинул брови.

— О, но он мой! Э-э… — Он поднял перевязанную руку, иллюстрируя свои слова.

Лицо Брианны утратило наконец замороженное выражение; на ее щеках даже выступил легкий румянец.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — мягко сказал он. — И мне очень жаль, что это случилось.

— Это не твоя вина.

Роджер посмотрел на Джейми.

— Нет, моя, — тихо возразил он. — Мне не следовало оставлять тебя одну; я должен был позаботиться о тебе.

Брови Брианны сошлись у переносицы.

— Я велела тебе уйти, и я именно этого и хотела тогда, — она нетерпеливо передернула плечами. — Но теперь это не имеет значения. — И она выпрямилась, крепче прижав младенца к груди. — Я только одно хочу сейчас знать, — сказала она, и ее голос дрогнул лишь едва заметно. — Я хочу знать, почему ты вернулся.

Он несколько демонстративно поставил на стол свою уже пустую чашку.

— Ты не хотела, чтобы я возвращался?

— Неважно, чего я хотела. Сейчас я хочу только понять. Ты вернулся потому, что хотел вернуться, или потому, что считал это своим долгом?

Роджер довольно долго молча смотрел на нее, потом посмотрел на собственную руку, все еще лежавшую на столе около чашки.

— Возможно, и то, и другое. А может быть, ни то, ни другое. Я не знаю, — очень мягко и тихо произнес он. — Видит Бог, это и есть истинная правда: я не знаю.

— Ты ходил к каменному кругу? — спросила Брианна. Он кивнул, не глядя на нее. Потом порылся в кармане и выложил на стол большой опал.

— Я был там. Именно поэтому я и задержался так; мне понадобилось немало времени, чтобы найти то место.

Секунду-другую Брианна молчала, потом кивнула.

— Ты не ушел назад. Но ты можешь уйти. Или даже должен… — Она посмотрела ему прямо в лицо, и ее взгляд был точно таким же, как взгляд ее отца. — Я не хочу жить с тобой, если ты вернулся лишь из чувства долга, — сказала она. А потом ее глаза обратились ко мне, и я увидела в них сильную боль. — Я уже видела браки, заключенные по обязанности… и видела браки, заключенные по любви. Так что… если бы я не видела и то, и другое, я, наверное, смогла бы жить в браке по обязанности. Но я видела… и я не хочу.

Меня словно с размаху ударили под ложечку. Она ведь говорила о двух моих браках. Я посмотрела на Джейми — и увидела, что он смотрит на меня, и на его лице отражается точно такое же потрясение, какое испытала я сама. Джейми откашлялся, чтобы прервать молчание, и повернулся к Роджеру.

— Когда вы обручились?

— Второго сентября, — без малейшей задержки ответил Роджер.

— А сейчас у нас середина июня. — Джейми, нахмурившись, перевел взгляд с Роджера на Брианну. — Ну, mo nighean, раз уж ты обручилась с этим человеком, ты с ним связана; и никаких вопросов. — Он снова повернулся к Роджеру, уставился на него потемневшими голубыми глазами. — Значит, ты будешь жить здесь, как ее муж. А до третьего сентября она решит — или она обвенчается с тобой у священника и даст тебе клятву на Библии, или ты уйдешь и больше никогда ее не побеспокоишь. Да и ты за это время разберешься, почему ты здесь… и должен убедить ее в своем мнении.

И Роджер, и Брианна разом заговорили, пытаясь возразить, но Джейми мгновенно угомонил их, схватив кинжал, лежавший на столе. Он поднес лезвие к груди Роджера.

— Я сказал, ты будешь жить здесь, как ее муж. Но если ты прикоснешься к ней против ее желания, я вырежу твое сердце и скормлю его свиньям. Ты меня понял?

Роджер внимательно посмотрел на сверкающее лезвие, уткнувшееся ему в грудь, но выражение его обросшего бородой лица ничуть не изменилось; потом поднял голову и встретился с Джейми взглядом.

— Ты думаешь, что я стану добиваться женщину, которая меня не хочет?

Это был довольно затруднительный вопрос, напоминавший Джейми, что однажды он уже измолотил Роджера до полусмерти, руководствуясь все тем же ошибочным предположением.

Роджер отвел руку Джейми, направив острие кинжала в крышку стола. Потом резко отодвинул табурет, встал, развернулся на пятках — и вышел за дверь.

В следующее мгновение Джейми тоже вскочил и поспешил следом за Роджером, по пути засунув кинжал в ножны.

Брианна беспомощно посмотрела на меня.

— Как ты думаешь, он…

Ее прервал громкий удар в стену хижины и не менее громкое рычание, — как будто кто-то с размаху врезался в стену снаружи.

— Будешь с ней плохо обращаться — и я отрежу тебе яйца, а потом затолкаю их тебе в глотку, — нежно произнес на гэльском голос Джейми.

Я посмотрела на Брианну, и поняла, что ее знаний гэльского вполне достаточно, чтобы уловить суть сказанного. Она разинула рот — но не произнесла ни слова.

Потом мы услышали шум короткой схватки, закончившейся еще более громким ударом, как будто чья-то голова попыталась прошибить бревна, из которых была сложена стена хижины.

Когда заговорил Роджер, в его голосе вовсе не слышалось мягкой угрозы, как в голосе Джейми, нет, он загремел открыто и искренне:

— Если ты еще раз поднимешь на меня руку, ты, долбаный пенек, я затолкаю твою башку тебе в задницу, ей там самое место!

Последовал момент тишины, потом до нас с Брианной донесся звук удаляющихся шагов. После этого, через мгновение-другое, Джейми издал шотландский горловой рык — и тоже ушел.

Когда Брианна посмотрела на меня, ее глаза были круглыми, как чашки.

— Перенасыщение тестостероном, — сказала я, пожав плечами.

— Но ты можешь что-то с этим сделать? — спросила она. Уголки ее рта дергались, но я не могла понять — то ли ей хочется рассмеяться, то ли она находится на грани истерики.

Я в раздумье запустила пальцы в волосы.

— Ну, — сказала я наконец, — у них, собственно, только два выхода… и один из них — попытаться убить друг друга.

Брианна с силой потерла нос.

— Ух… — выдохнула она. — А другой… — Она посмотрела на меня, и по выражению ее глаз я увидела, что она прекрасно меня поняла.

— Я позабочусь о твоем отце, — сказала я. — Но Роджер — это уже твоя печаль.

Жизнь на склоне горы стала несколько напряженной, потому что Брианна и Роджер вели себя примерно так же, как попавшийся в капкан заяц и загнанный в угол барсук, да еще Джейми, едва мы все садились за стол, тут же уставлял на Роджера задумчивый взгляд, полный истинно шотландского неодобрения, а Лиззи сбивалась с ног, стараясь заслужить прощение всех, кто только попадался ей на глаза, а малыш решил, что сейчас как раз самое подходящее время, чтобы каждую ночь подвергаться приступам кишечных колик, и визжал, словно его резали…

Похоже, именно колики и заставили Джейми с особой энергией вернуться к строительству нового дома. Фергюс и еще кто-то из арендаторов оказались так любезны, что посеяли и посадили для нас кое-что, так что, хотя у нас вряд ли осталось бы зерно для продажи, голод нам не грозил. Поэтому Джейми, избавленный от необходимости срочно браться за плуг, каждую свободную минуту проводил на гребне горы, колотя молотком и что-то распиливая.

Роджер делал, что мог, помогая в работе по ферме, хотя ему сильно мешала все еще не выздоровевшая нога. Он несколько раз отмахивался от моих попыток заняться его здоровьем, но теперь я наотрез отказалась откладывать это дело на потом. И через несколько дней после его прибытия я подготовила все необходимое и твердо сообщила Роджеру, что намерена с ним разобраться с утра пораньше.

Едва рассветало, я заставила его лечь на кровать и размотала многочисленные слои тряпок, наверченных на его ногу. Тяжелый гнилостный запах глубокого заражения ударил мне в нос.

Я вознесла хвалу Всевышнему за то, что не нашла ни красных пятен вокруг раны, говорящих о заражении крови, ни черного оттенка начинающейся гангрены. Но и без того дело обстояло хуже некуда.

— У тебя тут хронический абсцесс, ушедший глубоко в ткани, сказала я, крепко нажимая на распухшую плоть. Я чувствовала подвижные карманы гноя, и когда нажала посильнее, наполовину затянувшаяся поверхность раны лопнула — и наружу полезла желтовато-серая масса, переваливаясь через красный, воспаленный край старого пореза на подошве.

Роджер побелел, и это было хорошо заметно, несмотря на его густой загар, а его руки вцепились в края кровати, — но он не издал ни звука.

— Тебе просто повезло, — продолжила я, продолжая заниматься его ногой, зондируя рану, прощупывая каждый сустав пальцев. — Ты не дал абсцессу закрыться и даже отчасти выгнал гной, потому что все время наступал на эту ногу. Конечно, нога слегка деформировалась, но благодаря движению инфекция не ушла вглубь, а нога сохранила подвижность.

— Замечательно, — едва слышно пробормотал он.

— Бри! Мне нужна твоя помощь! — позвала я дочь, небрежно поворачиваясь к другому концу комнаты, где сидели две девушки, занятые ребенком и прядением.

— Я вам помогу, позвольте! — Лиззи вскочила, горя желанием быть полезной. Бедная девочка до сих пор мучилась раскаянием из-за того, какую роль она поневоле сыграла во всей этой истории, и всеми средствами старалась заслужить прощение, то подавая Роджеру еду, то предлагая починить его одежду… и доводя его до бешенства постоянным выражением раскаяния на лице.

Я улыбнулась бедняжке.

— Нет, Лиззи, ты не сумеешь. Возьми у Брианны малыша Почему бы тебе, кстати, не вынести его на воздух ненадолго?

Лиззи, посмотрев на меня с большим сомнением, все же послушалась, взяла Гизмо на руки и направилась с ним к двери, что-то нежно мурлыча на ухо малышу. Брианна подошла ко мне и встала рядом, изо всех сил стараясь не смотреть в лицо Роджеру.

— Я намерена вскрыть это и вычистить все как можно лучше, — пояснила я, показывая на длинный порез, покрытый струпьями. — Потом мы должны удалить мертвые ткани, обеззаразить их — и надеяться на лучшее.

— Что ты подразумеваешь под «удалить»? — спросил Роджер. Я отпустила ногу, и его тело слегка расслабилось.

— Я имею в виду, что надо очистить рану, хирургическим или не хирургическим способом убрать омертвевшие части мышц или кости, — пояснила я. И снова потрогала его ступню. — Ну, вообще-то я не думаю, что кость задета, хотя могут быть небольшие поражения хрящей… Да не беспокойся ты, — добавила я, похлопав его по колену. — Удалить — не значит отрезать. И это даже не больно.

— В самом деле?

— Именно. Вот когда я буду очищать и дезинфицировать рану, это ты почувствуешь. — Я посмотрела на Брианну. — Пожалуйста, держи его покрепче за руки.

Брианна колебалась не больше секунды, потом подошла к изголовью кровати и взяла Роджера за руки. Он позволил это, глядя на Брианну. Они коснулись друг друга в первый раз после почти годичного перерыва.

— Держи как следует! — сказала я. — Это самая неприятная часть процедуры.

Потом я уже не смотрела на Брианну, просто работала как можно быстрее, расчищая скальпелем всю эту дрянь, выжимая гной и срезая слои омертвевших клеток. Я ощущала напряжение, охватившее мышцы ноги Роджера, и как слегка выгибалось его тело в моменты самой сильной боли, — но он не издал ни звука.

— Не хочешь что-нибудь закусить, Роджер? — спросила я, открывая свою драгоценную бутылочку со спиртом, слегка разведенным водой, чтобы промыть очищенные плоскости. — Это помогает… сейчас будет здорово жечь.

Роджер промолчал; за него ответила Брианна.

— С ним все в порядке, — уверенно сказала она, — Продолжай.

Когда я начала поливать рану спиртом, Роджер сдавленно замычал и непроизвольно перевернулся набок, а его нога дернулась. Но я удержала ее на месте и продолжила дело, спеша изо всех сил. Когда же я закончила и снова закупорила бутылку, то наконец в первый раз посмотрела в сторону изголовья кровати. Брианна сидела на краю, крепко обхватив руками плечи Роджера. Его лицо зарылось в ее колени, руки вцепились в талию Брианны. Брианна отчаянно побледнела, но тем не менее улыбнулась мне, хотя и с трудом.

— Все, мама?

— Самая тяжелая часть позади. Теперь еще кое-что нужно сделать, но это мелочи, — заверила я их обоих. То, что мне было нужно, я подготовила еще два дня назад; в такое время года труда это не составило. В тени деревьев висела оленья туша, купавшаяся в волнах душистого дыма — под ней тлели обрубки ствола гикори. Но моей целью было мясо, куда хуже сохранившееся.

Отлично, подумала я, оно достаточно долго тут простояло. Я взяла небольшую миску, стоявшую недалеко от двери, и вернулась в дом.

— Фу! — вскрикнула Брианна, сразу же наморщив нос. — Мама, что это такое? Воняет, как протухшее мясо!

— Это оно и есть. — Это были остатки угодившего в силки кролика, — я сама наладила ловушку в своем садике в ожидании неприятных гостей.

Брианна все еще держала Роджера за руки. Я улыбнулась и вернулась на свое место; взялась за больную ногу и потянулась к длинному пинцету.

— Мама! Что ты делаешь ?

— Это не повредит, — безмятежно ответила я. И слегка нажала на ступню, чтобы расширить один из сделанных мной надрезов. Потом пинцетом взяла одну из маленьких белых личинок, копошившихся в вонючих обрезках кроличьей плоти, и решительно вложила ее в рану.

Глаза Роджера были закрыты, лоб блестел от выступившего пота.

— Что? — пробормотал он, поднимая голову и через плечо оглядываясь на меня, чтобы посмотреть, чем я занимаюсь. — Что ты там делаешь?

— Кладу в твою рану личинок, — ответила я, продолжая работу. — Я научилась этому у одной старой индейской леди, с которой имела честь быть знакомой.

Двойной звук сдерживаемого позыва к рвоте был реакцией на мое сообщение, но я еще крепче вцепилась в ступню Роджера, не позволяя себе помешать.

— Это работает, — сказала я, слегка хмурясь. Я расширила другой разрез и сунула туда трех извивающихся белых личинок. — Это куда лучше, чем обычные способы удаления некрозов; мне тогда пришлось бы разрезать твою ногу куда сильнее, и просто механически выскоблить все отмершие ткани, до которых я сумела бы добраться… а это не только причинило бы черт знает какую боль, но и могло вообще оставить тебя калекой. А наши маленькие подружки слопают все мертвые клетки; они могут забраться в такие уголки, до которых мне не дотянуться, и отлично выполнят задание, можешь не сомневаться.

— Наши подружки — личинки мясных мух, — пробормотала Брианна. — Господи, мама, о чем ты?

— А что, собственно говоря, помешает им слопать всю мою ногу? — спросил Роджер, изо всех сил пытаясь изобразить спокойное внимание. — Они… э-э… они ведь размножаются, не так ли?

— О, нет, — бодро заверила его я. — Личинки — это просто промежуточная форма; они сами по себе не способны размножаться. И они не способны поедать здоровые ткани… только те, что уже окончательно отмерли. Если в твоей ране им хватит пищи, чтобы завершить цикл развития, они превратятся в маленьких мушек и улетят… а если нет, то, когда продукт питания иссякнет, они просто выползут наружу в поисках новых порций.

К этому моменту лицо Роджера было уже не просто бледным, а зеленым. Закончив дело, я неплотно забинтовала ступню марлей и похлопала Роджера по голени.

— Вот теперь все, — сказала я. — Не беспокойся, я уже видела такое. Один воин рассказывал мне, что от них бывает немного щекотно, когда они там копошатся, но боли — никакой.

Я взяла миску и вынесла ее из хижины, чтобы помыть. На пороге я столкнулась с Джейми, возвращавшимся из нового дома с Рыжим на руках.

— А это твоя бабуля, — сообщил Джейми малышу, вытаскивая свой палец изо рта Рыжего и вытирая его об килт. — Разве она не красавица у нас, а?

— Пхе, — произнес Рыжий, сосредотачивая слегка косящие глаза на пуговице дедушкиной рубашки, и тут же принялся задумчиво сосать ее.

— Смотри, чтобы он ее не проглотил, — посоветовала я, поднявшись на цыпочки и поцеловав сначала Джейми, потом младенца. — А где Лиззи?

— Да она там сидела на пеньке и плакала, — ответил Джейми. — Так что я забрал у нее парнишку и отправил ее погулять немного.

— Она плакала? Из-за чего? Что случилось?

На лицо Джейми набежала легкая тень.

— Она горюет по Иэну, неужели не понятно? — И, тут же отбросив эту тему как несущественную, он взял меня за руку и развернул в сторону тропы, ведущей вверх по склону. — Пойдем-ка со мной, Сассенах, и посмотри, что я там сделал за сегодняшний день. Я уже настелил пол в твоем хирургическом кабинете; все, что там осталось, так это навести временную крышу, и там уже можно ночевать. — Он оглянулся на хижину. — Я вообще-то думал, что можно будет устроить там этого Маккензи, пока они разбираются.

— Хорошая мысль. — Даже при том, что мы пристроили к хижине маленькую комнатку для Брианны и Лиззи, в старом доме было уж слишком тесно. А если Роджеру придется несколько дней провести в постели, то мне бы вовсе не хотелось, чтобы он лежал прямо посреди нашей хижины.

— Как они там? — с напускной небрежностью поинтересовался Джейми.

— Кто, Брианна и Роджер? Ты о них?

— О ком же еще? — удивился он, забыв о притворстве. — Как между ними, порядок?

— Думаю, да. Они начинают снова привыкать друг к другу.

— Ты уверена?

— Да, — кивнула я и оглянулась на хижину. — Он как раз сейчас лежит головой на ее коленях.

Глава 67
Жребий брошен

Роджер повернулся на бок, потом сел. В окнах еще не было стекол, да они были и ни к чему, пока стояло лето, — а хирургическая, в которой его поселили, располагалась в передней части дома, и ее окна смотрели на склон горы. И если Роджер наклонял голову вбок, он мог видеть Брианну почти на всем ее пути до хижины, прежде чем каштаны скрывали ее от глаз.

Но вот в последний раз мелькнула ржаво-коричневая домотканая юбка — и Брианна исчезла. Она в этот вечер приходила одна, без малыша; Роджер не знал, как это расценивать, — то ли как прогресс в их отношениях, то ли наоборот. Они смогли поговорить, не отвлекаясь ежеминутно на смену пеленок, писк, сюсюканье, кормление и непрестанные легкие шлепки, — а это было редкой роскошью.

Но зато Брианна и задержалась здесь не так долго, как обычно… Роджер просто чувствовал, как ребенок тянет ее к себе, как будто Брианна была привязана к нему длинной резинкой. Но ведь невозможно негодовать на этого маленького бандита, мрачно сказал себе Роджер. Вот только… ну да, только он все равно сердился на мальчишку. Но это не значило, что он не любил его.

Роджер еще не ел; ему не хотелось тратить зря ни одной минуты их драгоценного уединения. Теперь же он открыл корзину, принесенную Брианной, и вдохнул теплый, сытный запах тушеного беличьего мяса и пресного хлеба со свежим маслом. И еще из корзины шел кисловатый яблочный дух.

Нога Роджера продолжала пульсировать, и ему приходилось прилагать немалые усилия, чтобы заставить себя не думать о полезных личинках, — но несмотря на присутствие в его ране этих интересных существ, аппетит у Роджера был отличный. Он ел медленно, смакуя и вкус еды, и изумительный пейзаж за окном… на горный склон внизу уже тихо вползали сумерки.

Фрейзер знал, что делает, когда выбирал место для своего дома. Дом возвышался над склоном горы, из него были видны дальняя река и окутанные туманом долины, и темные пики гор, касавшиеся звездного неба. Здесь ощущалось все величие добровольно избранного одиночества, это было самое романтическое из всех мест на земле, когда-либо виданных Роджером.

И вот сейчас… Брианна была в хижине внизу, нянчилась с маленьким нахальным бездельником, а Роджер был здесь — один, с несколькими дюжинами личинок в ступне.

Он поставил пустую корзину на пол, на одной ноге допрыгал до помойного чана в углу, потом вернулся в свою одинокую постель, устроенную на новеньком хирургическом столе. Какого черта он ответил ей, что не знает, почему вернулся, когда она об этом спросила?

Ну, наверное потому, что в тот момент он действительно не знал. Он несколько месяцев подряд бродил по диким первозданным лесам, почти умирая от голода и сходя с ума от одиночества и боли. Он не видел Брианну почти год… год, в течение которого он прошел через ад и вернулся обратно. Он ровно три дня сидел на скале над тем чертовым каменным кругом, без еды и огня, все думая и думая, пытаясь прийти к какому-то решению. А в итоге он просто плюнул и пошел, зная, что это, пожалуй, единственный возможный вариант.

Долг? Любовь? Да черт побери, чего стоит любовь без обязательств?

Роджер беспокойно перевернулся с бока на бок, чтобы очутиться спиной к великолепию ночи и дуновениям прогретого солнцем воздуха. Роджеру очень хотелось, чтобы его нога поскорее выздоровела, и в то же время он чувствовал себя чертовски здоровым, и в этом была своя плохая сторона, потому что у него ни малейшего шанса ослабить внутреннее напряжение тела соответствующими упражнениями…

Он даже заикнуться не смел об этом Брианне. Во-первых, она могла подумать, что он вернулся только ради этого. Во-вторых, Роджер был уверен, что этот чертов Большой Шотландец не шутил насчет свиньи.

Но ведь теперь Роджер все знал. Он вернулся потому, что не смог бы жить по другую сторону времени от нее. Может быть, дело было в чувстве вины… он не мог бросить их; а может быть, это было простое понимание того, что без Брианны он умрет… ну, то или другое, а выбор был уже сделан и жребий брошен. Роджер знал, к чему он стремится, и все остальное не имело значения. Он хотел быть здесь, и все на этом.

Он повернулся на спину и уставился в светлые сосновые доски, накрывавшие его убежище. Легкий топот и попискивание возвестили о приходе ночных гостей — это были белки с ближайшего ореха гикори; они бегали по крыше, сокращая себе путь до соседней рощи.

Как сказать Брианне об этом, как заставить ее поверить? Господи, да она такая нервная, что едва ли позволит даже прикоснуться к ней! Стоит чуть задеть ее — и она тут же шарахается в сторону. Если не считать того дня, когда Клэр терзала его ногу. Да, тогда Брианна была по-настоящему рядом с ним, держала его изо всех сил. Он до сих пор чувствовал ее руки на своих плечах, и эти воспоминания вызывали странное чувство удовлетворения где-то в середине живота.

Но, думая об этом, он кое-чего не понимал. Да, конечно, операция была жутко болезненной, но Роджер мог выдержать что угодно, он бы просто покрепче стиснул зубы… и Клэр, с ее опытом военного хирурга, наверняка это знала.

Так может быть, она это сделала намеренно? Дала Брианне возможность прикоснуться к нему, и при этом не страдать от чувства, что ее преследуют или принуждают? Дала ему шанс вспомнить, насколько сильным было притяжение между ними?

Роджер снова перевернулся, на этот раз на живот, опустил подбородок на сложенные руки — и уставился в мягкую тьму за окном.

Если Клэр захочется повторить эксперимент, он готов предоставить в ее распоряжение вторую ногу.

Клэр заглядывала к нему один-два раза в день, но ему пришлось ждать до конца недели, пока она решила наконец снять бинты, поскольку личинки, по ее расчетам, должны были наконец закончить свою работу, — Роджер искренне надеялся, что это так, — и пора было прогнать их прочь.

— О, чудесно! — сообщила Клэр, тыча пальцами в его ступню с истинно хирургической бесцеремонностью. Гранулируется просто бесподобно; воспаления почти не осталось.

— Великолепно, — откликнулся Роджер. — Так они оттуда повылазили?

— Личинки? А, да, конечно, — заверила его Клэр. — Они же окукливаются в течение нескольких дней. Неплохо поработали, а? — Клэр провела по ступне указательным пальцем, и Роджер дернулся от щекотки.

— Ну, верю тебе на слово. Я уже могу на нее ступать, да? — Он осторожно подвигал ступней. Она еще немного болела, но с тем, что было совсем недавно, не приходилось и сравнивать.

— Да, можешь. Только еще несколько дней не надевай обуви. И, Бога ради, старайся не наступить на что-нибудь острое.

Она принялась собирать свои медицинские штучки, негромко напевая себе под нос. Она выглядела счастливой, но очень усталой; под глазами у нее залегли тени.

— Малыш все еще плачет по ночам? — спросил Роджер.

— Да, бедняжка. А тебе его отсюда слышно?

— Нет, просто у тебя вид утомленный.

— Ну, удивляться нечего. Никто почти не спит всю неделю, особенно бедная Бри, в конце концов, накормить-то его может только она. — Клэр коротко зевнула и встряхнула головой, моргая. — Джейми уже почти закончил настилать пол там, в задней спальне; он хочет перебраться сюда, как только закончит… И Брианне с малышом будет просторнее, и нам с ним спокойнее, что тоже немало значит.

— Хорошая мысль. А… насчет Бри…

— Мм?

Роджер знал, что тянуть нет смысла; лучше сказать все сразу.

— Послушай… я стараюсь, как могу. Я люблю ее, я хочу ей это доказать, но… но она избегает меня, отгораживается. Она приходит сюда, мы разговариваем, и все прекрасно, но стоит только мне дотронуться до нее, попытаться поцеловать — и она вдруг уже в другом конце комнаты, подбирает с пола сухие листья. Может, я что-то не так делаю?

Клэр устремила на него взгляд янтарных глаз, прямой и безжалостный, как у ястреба; Роджер невольно смутился.

— Ты ведь был у нее первым, разве не так? Первым мужчиной, с которым она легла в постель, я хочу сказать.

Роджер почувствовал, что стремительно краснеет.

— Я… а… ну да.

— Значит, да. Таким образом, весь опыт Брианны на настоящий день состоит в том, что кто-то может, конечно, назвать радостями любви… но для нее это была дефлорация, а я могу тебя заверить, что как бы ты ни был осторожен, лишение девственности все равно причиняет боль. А двумя днями позже ее грубо изнасиловали, а потом она прошла через муки рождения ребенка. Как ты думаешь, может у нее после всего этого возникнуть горячее желание упасть в твои объятия и позволить тебе осуществить супружеские права?

Ты спросил, и тебе ответили, подумал Роджер. Прямо между глаз. Его щеки запылали еще жарче, как будто его терзала жесточайшая лихорадка.

— Я об этом не подумал, — пробормотал он, глядя в стену.

— Естественно, ты не подумал, — согласилась Клэр, явно не зная, то ли ей рассердиться, то ли рассмеяться. — Ты же мужчина, черт тебя побери. Поэтому я тебе и объясняю.

Роджер тяжело вздохнул и неохотно повернулся к Клэр лицом.

— Так к чему ты клонишь?

— К тому, что она боится, — ответила Клэр. Склонив голову набок, она рассматривала Роджера. — Хотя, должна заметить, боится она не тебя.

— Не меня?

— Нет, — словно рассердившись на его тупость, грубовато бросила Клэр. — Возможно, она убедила себя, что знает, почему ты вернулся, хотя она и ошибается… это даже полк слепых увидел бы без труда. Но это лишь потому, что она боится… боится, что не сможет… мм… — Клэр вскинула одну бровь и в упор уставилась на Роджера, как бы опровергая собственное предположение.

— Ясно, — пробормотал он, испуская глубокий вздох. — Но… как ты думаешь, я смогу с этим справиться?

Клэр подняла свою корзину и повесила ее себе на руку.

— Не знаю, — сказала она, снова сверкнув желтыми глазами. — Но полагаю, тебе следует быть очень осторожным.

Роджер едва успел вернуть самообладание после столь необычной консультации, как на пороге, загородив собой свет, возник следующий гость. Это был Джейми Фрейзер, принесший дары.

— Я тут тебе бритву принес, — сообщил он, критически рассматривая Роджера. — И горячей воды.

Клэр несколько дней назад коротко подстригла его бороду хирургическими ножницами, но Роджер тогда чувствовал себя еще слишком слабым, чтобы решиться на бритье той штукой, которую тут называли «горлорезом», и не без причин.

— Спасибо.

Фрейзер доставил еще и маленькое зеркальце и горшок с мылом для бритья. Весьма предусмотрительно. Но вообще-то Роджер предпочел бы, чтобы Фрейзер ушел и оставил его одного, а не стоял, прислонившись к дверному косяку и отпуская критические замечания по ходу процесса; но при данных обстоятельствах Роджеру едва ли приходилось выбирать, и он просто не мог попросить Фрейзера уйти.

Но даже в присутствии нежеланного зрителя Роджер испытал некое возвышенное наслаждение, избавившись наконец от бороды. Она кололась и кусалась, как целая толпа маленьких дьяволят, и он из-за нее уже несколько месяцев не видел собственного лица.

— Как работа продвигается? — Роджер пытался поддерживать вежливую беседу, в промежутках между словами проводя бритвой по щеке. — Я слышал, как ты утром стучал молотком в задних комнатах.

— Да. — Глаза Фрейзера с интересом следили за каждым движением Роджера. — Я настелил там пол, и уже начал наводить крышу. Думаю, уже этой ночью мы с Клэр будем ночевать тут, в доме.

— А! — Роджер вытянул шею, осторожно сбривая волоски с нижней части подбородка. — Клэр сказала, что я уже могу ходить; так что говори, каким делом мне заняться.

Джейми кивнул, скрестив руки на груди.

— Ты умеешь обращаться с инструментами?

— Ну, дома строить мне не приходилось, — признался Роджер, подумав, что птичий домик, сооруженный в школьные годы, едва ли можно принимать в расчет.

— Что-то мне кажется, ты и с плугом дела не имел, или с только что опоросившейся свиноматкой, а? — Теперь уже в глазах Фрейзера светилось откровенное веселье.

Роджер задрал голову, сбривая последние пучки щетины на горле. Да уж, в последние дни он только об этом и думал. Вряд ли здесь могло быть много пользы от его исторических знаний или от умения петь старые песни, — здесь, на горной ферме восемнадцатого века.

— Нет, — ровным тоном ответил он, опуская бритву. — Равным образом мне не приходилось доить коров, строить камины, изготовлять кровельную щепу, править повозкой, убивать медведей, свежевать оленей или сражаться с кем-нибудь на мечах.

— Нет? — Джейми теперь изумлялся демонстративно. Роджер плеснул в лицо водой, вытерся насухо, потом повернулся к Фрейзеру.

— Нет. Все, что у меня есть, это крепкая спина. Тебе это подходит?

— Ну, да. Но лучше было все выяснить, правда? — Уголок рта Фрейзера дернулся, изогнувшись вверх. — Один конец лопаты от другого сможешь отличить?

— Наверняка.

— Тогда от тебя и вправду может быть польза. — Фрейзер сделал шаг наружу. — Садик Клэр нужно кое-где перекопать, и надо переворошить ячмень на винокурне, да еще в конюшне ждет здоровенная куча навоза, просто великолепная куча… А потом я покажу тебе, как доить корову.

— Спасибо. — Роджер вытер бритву, вложил ее в футляр и навел порядок на столе.

— Мы с Клэр вечером отправляемся к Фергюсу, — между прочим сообщил Фрейзер, просто как факт. — И малышку Лиззи возьмем с собой, пусть немного поможет Марсали.

— А? Ну… желаю хорошо провести время.

— Ну, я надеюсь, так оно и будет. — Фрейзер задержался у порога. — Брианна, правда, хочет остаться дома; у парнишки животик только-только наладился, она не хочет снова расстраивать его долгой прогулкой.

Роджер внимательно посмотрел на Фрейзера Но в его слегка раскосых темно-голубых глазах можно было увидеть что угодно — или ничего.

— Вот как? — сказал Роджер. — То есть ты мне сообщаешь, что они будут одни в доме? Конечно, я присмотрю за ними.

Одна рыжая бровь приподнялась на полдюйма.

— Не сомневаюсь, что ты это сделаешь. — Фрейзер протянул руку и раскрыл ладонь над пустым тазом, стоявшим у двери. Раздался металлический звук, красная искра сверкнула на тусклом фоне оловянного дна. — Но не забывай того, что я тебе говорил, Маккензи… моей дочери не нужен трус. — Прежде чем Роджер успел открыть рот, чтобы ответить, рыжая бровь вернулась на место и Фрейзер одарил собеседника безразличным взглядом темно-голубых глаз. — Ты подарил мне отличного парнишку, и я его люблю, но это не значит, что ты сам уж очень мне нравишься. Однако мне бы хотелось, чтобы в этом деле появилась ясность… так или иначе.

Изумленный Роджер кивнул, потом наконец обрел голос.

— Договорились.

Фрейзер тоже кивнул и исчез так же мгновенно и неслышно, как и появился, оставив Роджера таращиться в пустой дверной проем.

Роджер отодвинул защелку и осторожно толкнул дверь хижины. Она была заперта изнутри на засов. Это несколько нарушало предполагаемую картину: Спящая Красавица разбужена поцелуем… Роджер поднял было руку, чтобы постучать, но остановился. Нет, он вообразил явно не ту героиню. Рядом со Спящей Красавицей не лежал в постели раздражительный карлик, готовый заверещать на весь дом и устроить грандиозный скандал.

Роджер пошел вокруг дома, ища окно.

Домик был компактным, как барабан, и сходство усиливала промасленная оленья шкура, прибитая к окну. Роджер мог бы без труда откинуть эту преграду, но последнее, чего бы ему хотелось, так это перепугать Брианну до полусмерти.

Он неторопливо обошел вокруг дома еще раз. Самым разумным было бы вернуться в хирургический кабинет и подождать до утра. Он ведь может поговорить с Брианной и там. И это куда лучше, чем разбудить ее, если она уже заснула, а заодно разбудить и младенца…

Да, совершенно очевидно, ему следует поступить именно так. Клэр могла бы взять с собой этого маленького ублю… ребенка, если бы он ее попросил. И они с Брианной могли бы тогда поговорить спокойно, не боясь, что их прервут в любую секунду, И погулять в лесу, и обо всем договориться между собой. Правильно. Так он и сделает.

Десять минут спустя он сделал еще один круг возле домика, а потом остановился в густой траве напротив задней стены, глядя на слабый свет, сочившийся из щелей вокруг оленьей шкуры.

— Какого черта, кем ты себя вообразил? — пробормотал он, обращаясь к самому себе. — Ночной бабочкой?

Скрип крыльца не дал ему ответить на этот вопрос. Роджер стремительно бросился к углу дома — и успел увидеть фигуру в белой свободной рубахе, плывшую, словно призрак, по дорожке к уборной.

— Брианна?

Фигура обернулась с негромким испуганным вскриком.

— Это я, — поспешно произнес Роджер, видя, что темные пятна ладоней Брианны прижимаются к белой ткани как раз над сердцем.

— Какого черта ты тут ползаешь, как змея, как будто цапнуть хочешь? — со злобой в голосе резко спросила она.

— Я хотел поговорить с тобой.

Брианна не ответила, просто отвернулась и пошла дальше по дорожке.

— Я сказал, мне хотелось бы поговорить с тобой, — повторил Роджер чуть громче, идя за ней.

— А я хочу сходить в туалет, — огрызнулась она. — Исчезни. — И решительно хлопнула дверью уборной.

Роджер отступил по дорожке на некоторую дистанцию и ждал, пока Брианна справится с необходимыми делами. Но вот она вышла — и ее шаги замедлились, когда она увидела его, но обойти Роджера было невозможно, разве что пуститься сквозь заросли высокой, влажной от росы травы.

— Тебе не следует пока ходить, нога-то еще не в порядке, — заметила она.

— Нога в порядке.

— Я думаю, тебе лучше вернуться в постель.

— Хорошо, — согласился он и твердо встал посреди дорожки прямо перед Брианной. — В какую постель?

— В какую? — Брианна застыла на месте, но не стала делать вид, что не поняла.

— В ту? — Роджер взмахнул рукой, указывая на вершину горы. — Или в эту?

— Я…

Будь осторожен, сказала ее мать… а ее отец сказал, что его дочери не нужен трус… Роджер подумал, что самое время было бы подбросить монетку, чтобы решить все окончательно… но в следующее мгновение решил принять совет Джейми Фрейзера, и бросился вперед, как торпеда… и пошло бы все к черту!

— Ты говорила, что видела брак, заключенный по обязательству, и видела брак по любви. И ты что же, думаешь, что одно исключает другое? Послушай… я три дня просидел в этом долбаном каменном кругу, размышляя. И видит Бог, я подумал обо всем. И о том, чтобы остаться здесь. И о том, чтобы вернуться в свое время. И я остался.

— Пока остался. Ты пока еще просто не понял, чего ты лишишься, если останешься здесь навсегда.

— Я понял! Да если бы даже и нет, я чертовски хорошо знаю, чего я лишусь, если уйду отсюда! — Он схватил Брианну за плечо, ощутив грубую ткань ее рубашки. Брианна была такая теплая… — Я не мог уйти и жить сам по себе, постоянно думая о том, что где-то в прошлом остался ребенок, который может быть моим… который и есть мой! — Голос Роджера слегка дрогнул. — Я не мог вернуться в будущее и жить без тебя.

Брианна с сомнением отступила на шаг, пытаясь стряхнуть его руку.

— Мой отец… мои отцы…

— Послушай, я вовсе не один из твоих чертовых отцов! Поверь мне ради меня самого, прости мне мои грехи и ошибки!

— За тобой нет никаких грехов, — возразила Брианна сдавленным голосом.

— Есть, это ты безгрешна.

Брианна взглянула на него — и Роджер уловил особый блеск в темных, слегка раскосых глазах.

— Если бы у меня их не было… — начала она.

— И если бы у меня их не было, — грубо перебил ее Роджер. — Давай оставим эту тему, а? Не имеет никакого значения, что ты делала, или я. Я сказал, что я не твой отец, хоть тот, хоть другой, и я именно это и хотел сказать. Но они оба существуют для тебя, и ты их знаешь куда лучше, чем я… куда лучше. Разве Фрэнк Рэндолл не любил тебя, как собственного ребенка? Разве он не отдал тебе свое сердце, зная, что ты рождена от крови другого мужчины? Да еще такого, которого у Фрэнка были все поводы ненавидеть? — Он взял Брианну за второе плечо и слегка встряхнул. — И разве этот рыжий ублюдок не любит твою мать больше жизни? И разве он не любит тебя так, что готов все же пожертвовать этой любовью, лишь бы спасти тебя?

Брианна как-то странно хмыкнула, словно пытаясь кашлянуть, и Роджера при этом звуке пронзили жалость и стыд, но он не отпустил ее.

— И если ты полна доверия к ним обоим, — едва слышным шепотом продолжил он, — видит Бог, ты должна доверять и мне. Потому что я такой же, как они, и клянусь всем святым для меня, я тебя люблю.

Медленно, очень медленно голова Брианны поднялась, ее теплое дыхание коснулось лица Роджера.

— У тебя есть еще время, — мягко сказал он, и вдруг понял, почему это так необходимо — говорить и говорить с ней здесь, в темноте… Он взял руку Брианны и прижал к своей груди. — Ты это чувствуешь? Ты слышишь, как бьется мое сердце?

— Да, — выдохнула Брианна и медленно потянула руку Роджера к собственной груди, и прижала его ладонь к редкой белой рубахе…

— Это наш час, — сказал он. — Пока все это не кончится… для одного из нас или для обоих… это наше время. Сейчас. Неужели ты хочешь потерять этот час понапрасну, Брианна, просто потому, что ты боишься?

— Нет, — ответила она, и ее голос прозвучал низко и отчетливо. — Я не хочу.

И тут из хижины донеслось тоненькое поскуливание, и тут же ладонь Роджера ощутила горячую влагу…

— Мне надо идти, — сказала Брианна, отпрянув от него. Но, сделав два шага к дому, обернулась. — Идем, — позвала она и побежала по дорожке, стремительная и легкая, как призрак белого оленя.

К тому моменту, когда Роджер дошел до двери, она уже вынула младенца из колыбельки. Но до того, как она вышла из хижины, она лежала в постели; одеяло было отброшено, а на перине виднелись углубления, оставленные ее телом. Брианна, мгновенно уйдя в себя, прошла мимо Роджера и легла. Но тут же вспомнила о его присутствии.

— Ночью я обычно кормлю его в постели. Он дольше спит, если лежит рядом со мной.

Роджер пробурчал нечто, что можно было принять за согласие, и придвинул к очагу низкий табурет. В комнате было очень тепло, а в воздухе пахло едой, пеленками… и Брианной. Ее запах слегка изменился в эти дни; острый аромат лесной травы сменился легким сладким духом, и Роджер подумал, что, наверное, так пахнет молоко.

Брианна наклонила голову, ее рыжие волосы свободно упали на плечи, рассыпавшись каскадом искр и теней. Ее рубашка была спереди распахнута до талии, и полное полушарие одной груди виднелось ясно и отчетливо, и лишь сосок закрывал шарик младенческой головы. Роджер услышал негромкие чмокающие звуки — малыш сосал.

Почувствовал на себе взгляд, Брианна подняла голову.

— Извини, — тихо сказал он, не желая тревожить малыша. — Не мог удержаться, чтобы не посмотреть.

Роджер не мог бы сказать, порозовела Брианна или нет; огонь очага бросал красные блики на ее лицо и грудь. Но она опустила взгляд, как будто немного смутившись.

— Ничего, смотри, — сказала она — На это стоит посмотреть. Лучшего зрелища и не бывает в мире.

Не сказав ни слова, Роджер встал и начал раздеваться.

— Что ты делаешь? — Ее голос был низким и приглушенным.

— Не слишком честно с моей стороны сидеть тут и таращиться на тебя, тебе не кажется? Конечно, я не представляю из себя столь ценной картины, но… — Он замолчал ненадолго, нахмурившись, и быстро распутал узел на завязках бриджей. — Но по крайней мере ты не будешь чувствовать себя так, словно я смотрю на экран телевизора.

— О…

Роджер не смотрел на нее в это мгновение, но подумал, что она, похоже, все-таки улыбнулась. Он снял рубашку, и тепло очага ласково коснулось его кожи. Чувствуя себя необыкновенно уверенно, Роджер начал спускать штаны, однако остановился на полпути.

— Это что, стриптиз? — Губы Брианны дергались, она изо всех сил старалась удержаться от смеха и смотреть на ребенка, а не на Роджера.

— Я просто задумался не могу решить, повернуться к тебе спиной, или не стоит. — Он помолчал. — А что бы ты предпочла?

— Повернись спиной, — мягко произнесла она — Пока.

Он так и сделал, и даже сумел снять бриджи, не свалившись в очаг.

— Погоди, постой минутку вот так, — попросила Брианна. — Пожалуйста. Мне хочется посмотреть на тебя.

Он выпрямился и замер, глядя на огонь. Его обдавало теплом, и это было необычайно приятно, но все же слишком жарко… Роджер сделал шаг назад, и внезапно в его памяти вспыхнул образ отца Александра. Господи, да с чего это ему вдруг подумалось о священнике в такой момент?

— У тебя шрамы на спине, Роджер, — сказала Брианна, и ее голос прозвучал еще мягче, чем до этого. — Откуда они?

— Это индейцы. Но это неважно. Не сейчас. — Он до сих пор не подстриг волосы, он даже забыл связать их, и теперь они лежали на его плечах, щекоча обнаженную кожу. Но Роджер представлял себе, как скользит по его спине взгляд Брианны… ниже и ниже, от спины к ягодицам, к бедрам, к лодыжкам…

— Я вообще-то уже готов повернуться. Можно?

— Ну, я вряд ли буду сильно потрясена, — заверила его Брианна. — Мне приходилось видеть разные такие фотографии…

Брианна, как и ее отец, прекрасно умела скрывать свои чувства, когда ей того хотелось. И Роджер ничего не смог прочесть по нежному широкому рту и чуть раскосым кошачьим глазам. Была ли она потрясена, или испугана, или ей было смешно? Но, впрочем, с чего бы ей было испытывать любое из этих чувств? Она ведь не обнаружила ничего нового; она уже прикасалась к тому, что видела теперь, ласкала, ее пальцы изучали каждую линию, каждую складку, и близость между ними была такова, что Роджер просто растворялся тогда в ее руках, отдавая всего себя без остатка… как и она отдавала себя ему.

Но это было целую жизнь назад, в момент полной свободы и неистовства, в горячей тьме… А теперь он впервые стоял перед ней обнаженным при свете, и она сидела и смотрела на него, держа на руках младенца. Кто из них двоих изменился сильнее после той первой брачной ночи?

Брианна осторожно, склонив голову к плечу, посмотрела на него, и ее глаза встретились с его взглядом. Она поспешно переложила младенца на другую руку, дав ему вторую грудь и оставив при этом ночную сорочку распахнутой…

Роджер уже не мог стоять на прежнем месте; огонь очага начал подпаливать ему зад. Он шагнул в сторону и снова уселся на скамью, не отрывая глаз от Брианны.

— Интересно, что ты при этом чувствуешь? — спросил он негромко, кивком указывая на сосущего младенца; он просто чувствовал необходимость нарушить затянувшееся молчание.

— Это очень приятно, — мягко ответила Брианна, снова наклонившись к малышу. — Он так тянет и даже дергает… Немного щекотно. Когда он начинает есть, что-то такое происходит… как будто что-то нахлынуло, пронеслось сквозь меня… как будто все внутри меня устремляется ему навстречу.

— И это не… ты не чувствуешь себя иссушенной? Мне казалось, что это должно быть похоже на то, будто из тебя вытягивают соки.

— О, нет, ничего подобного! Вот посмотри-ка… — Брианна сунула палец в ротик малыша и с легким хлопком оторвала его от источника питания. На мгновение она опустила пониже крошечное тельце, и Роджер усидел, что ее сосок набух и напрягся, и из него продолжает тонкой сильной струйкой бить молоко. Прежде чем младенец успел заплакать, она вернула его на место, но Роджер успел почувствовать, как на его грудь упали крошечные капли — сначала теплые, а потом вдруг ставшие прохладными.

— Боже мой… — прошептал он, задыхаясь от изумления. — и представить не мог такого! Как водяной пистолет!

— Я бы тоже не сумела представить раньше. — Брианна снова улыбнулась, ее ладонь легла на затылок маленькой головы. Потом ее улыбка угасла. — Я много не могла представить, пока все это не случилось со мной.

— Бри… — Он придвинулся к ней ближе, желая коснуться ее, забыв о своей наготе. — Бри, я знаю, ты напугана всем этим… и я тоже. И я не хочу, чтобы ты боялась меня, Бри, но… но я так хочу тебя…

Его рука легла на ее округлое колено. Через мгновение свободная ладонь Брианны опустилась на него, как севшая на ветку птица.

— И я тебя хочу, — прошептала она. Они замерли, почти не дыша, и сидели так целую вечность… Роджер понятия не имел, что делать дальше, знал только, что спешить нельзя, нельзя испугать ее. Будь поосторожнее…

Тихие чмокающие звуки прекратились, сверток у груди Брианны расслабился и тяжело повис на ее руке.

— Он заснул, — прошептала она. Двигаясь с такой осторожностью, будто держала в руках бутылку с нитроглицерином, Брианна сползла на край кровати и встала.

Наверное, она хотела положить ребенка в колыбель, но Роджер инстинктивно вскинул руки. Брианна колебалась не дольше секунды, а потом наклонилась и положила малыша в его ладони. При этом ее груди, полные и тяжелые, свесились из распахнутой сорочки, и Роджер вдохнул сильный мускусный запах ее тела, когда они задели его.

Малыш оказался неожиданно тяжелым; просто невероятно тяжелым, если учитывать размер сверточка. И еще он был ошеломляюще теплым; даже теплее, чем тело его матери.

Роджер держал младенца осторожно, прижимая сверток к себе; его ладонь чувствовала маленькие выпуклые ягодицы… Это… он… был вообще-то довольно плешивым. Роджер отвел малыша чуть в сторону от себя, разглядывая. Его головку покрывал прозрачный светло-рыжий пух. Ушки были совсем крошечными. Крошечными и почти прозрачными; то, которое было видно Роджеру, оказалось красным и помятым, поскольку прижималось во время ужина к руке матери.

— По его внешности пока ничего не угадаешь. — Голос Брианны вывел Роджера из созерцания. — Я уже пыталась.

Брианна стояла на другом конце комнаты, у комода, один из ящиков которого бы выдвинут. Роджеру показалось, что на ее лице отражается сожаление, но тень вдали от очага была слишком глубокой, так что сказать наверняка было невозможно.

— Я вовсе не из-за этого его рассматриваю. — Он снова опустил младенца себе на колени. — Просто… просто я его в первый раз вижу по-настоящему, моего сына. — Это слово само собой слетело с его языка, оставив во рту странный привкус.

Брианна слегка расслабилась.

— А… Ну, вот он, весь перед тобой. — В ее голосе прозвучала легкая нотка гордости, и это задело сердце Роджера; заставило его пристальнее всмотреться в малыша. Крохотные кулачки сжались крепко-крепко, напоминая улиток; Роджер осторожно погладил один из них пальцем. Медленно, как раскрываются створки моллюска, пальчики разжались — настолько, что Роджер смог просунуть внутрь кулачка кончик указательного пальца. И тут кулачок рефлекторно сжался, вцепившись в его палец с удивительной силой.

Роджер услышал ритмичный шелест, донесшийся с другого конца комнаты, и вдруг понял, что Брианна расчесывает волосы. Ему хотелось посмотреть на нее, но он был слишком зачарован зрелищем младенца.

Ножки у младенца были похожи на лягушачьи лапки; в пальцах ступня была широкой, а пятка — узкая… Роджер погладил пальчики на ноге и улыбнулся, когда те вдруг растопырились. Но не отпрянули, не поджались.

Мой сын, подумал Роджер, и сам не понял, что он почувствовал при этой мысли. Ну, у него будет еще время разобраться с этим и привыкнуть к этому.

Но он действительно может быть моим сыном… Такой была следующая мысль. Не просто сыном Брианны, которого он готов был любить ради нее, нет; он мог оказаться плотью от его плоти, кровью от его крови.

Эта мысль оказалась и вовсе странной и новой. Роджер попытался выгнать ее из ума, но она упорно возвращалась обратно. То соитие в горячей тьме, та горьковато-сладкая смесь боли и наслаждения… неужели среди всего этого он зачал новую жизнь?

Он не собирался этого делать… но теперь он всей душой надеялся, что это все же случилось.

На младенце была надета какая-то длинная штуковина из белой легкой ткани; Роджер приподнял ее край, рассматривая влажную пеленку и безупречный овал крошечного пупка над его краем. Движимый любопытством, которое не смог бы самому себе объяснить, Роджер просунул палец под пеленку и отодвинул ее.

— Я же тебе сказала, он весь перед тобой, — произнесла Брианна, уже подошедшая к нему.

— Да уж, весь как на ладони, — с сомнением сказал Роджер. — Но что же это он такой… маленький?

Брианна рассмеялась.

— Вырастет, — заверила она Роджера. — Сейчас он ему не очень-то и нужен.

Собственный пенис Роджера тут же шевельнулся между бедрами, дернулся при этом напоминании…

— Дай его мне, — попросила Брианна Она потянулась к ребенку, но Роджер покачал головой и вернул пеленку на место.

— Подожди немножко. — Это… ребенок пах молоком и чем-то… как будто сладкой гнилью. И еще что-то тут было… некий неопределимый запах, видимо, его собственный… ничего подобного Роджер прежде не ощущал.

— Eau de bebe[46], так мама это называет, — сказала Брианна. Она села на кровать, по ее лицу бродила легкая улыбка. — Она говорит, это естественное защитное средство; ребенок использует его для того, чтобы родители его не убили.

— Убить его? Но он такой милый маленький карапуз! — возмутился Роджер.

Одна рыжая бровь насмешливо взлетела вверх.

— Ты не жил рядом с этим чертенком последний месяц. За три недели это первая ночь, когда у него нет колик. Не будь он моим, я бы его в лес выбросила!

Не будь он моим… Подобная уверенность была присуща только матери, понял вдруг Роджер. И на мгновение — короткое, кратчайшее, — он, к собственному изумлению, позавидовал Брианне.

Малыш дернулся и негромко гукнул, уткнувшись в шею Роджера. Прежде чем Роджер успел пошевелиться, Брианна уже вскочила и забрала у него ребенка, похлопывая по крошечной спинке. Малыш мягко срыгнул — и тут же снова погрузился в сон.

Брианна уложила его в колыбель, повернув на животик, осторожно, словно тот был начинен взрывчаткой. Роджер видел сквозь редкую ткань рубахи очертания ее тела, обрисовавшиеся силуэтом на фоне огня, горевшего в очаге. Когда Брианна повернулась к нему, он был уже готов.

— Ты могла вернуться домой, когда узнала о нем… У тебя ведь было еще время. — Роджер смотрел прямо в глаза Брианны, не давая ей отвести взгляд. — Так что… теперь ведь моя очередь задавать вопросы, верно? Что заставило тебя дожидаться меня? Любовь… или обязательства?

— И то, и другое, — ответила она, и глаза ее потемнели так, что казались почти черными. — Или ни то, ни другое. Я… я просто не могла уйти без тебя.

Роджер глубоко вздохнул, чувствуя, как последние сомнения, затаившиеся где-то на дне его желудка, уползают прочь.

— Тогда ты знаешь.

— Да.

Она повела плечами — и свободная рубаха упала на пол, оставив Брианну обнаженной. И волосы в нижней части ее живота оказались действительно рыжими… О Боже, задохнулся Роджер. Они даже были не просто рыжими; там переливались золото и янтарь, слоновая кость и имбирь… и Роджера охватило желание, выходящее далеко-далеко за пределы плоти…

— Ты сказал, что любишь меня, что клянешься в этом всем, что для тебя свято, — прошептала Брианна. — А что для тебя свято, Роджер?

Он встал и потянулся к ней — нежно, осторожно. И, прижав Брианну к сердцу, он вспомнил вонючий трюм «Глорианы» и тоненькую оборванную женщину, от которой пахло молоком и грязью. Вспомнил огонь и барабаны, и кровь, и осиротевшую малышку, окрещенную именем ее отца, пожертвовавшего собой ради могучей любви.

— Ты, — сказал он, уткнувшись лицом в ее волосы. — Он. Мы. А больше ничего не существует, ведь так?

Глава 68
Семейное счастье

Август 1770 г.

Утро было тихим и мирным. Младенец спокойно спал всю ночь, и за этот свой подвиг удостоился щедрой похвалы. Две курицы послушно откладывали яйца в курятнике, вместо того чтобы разбрасывать их по всей округе, так что мне не приходилось теперь ползать на четвереньках под кустами ежевики в поисках очередного завтрака.

Хлебное тесто поднялось в кадке безупречным снежным холмом, и Лиззи превратила его в ковриги, а новенькая хлебопекарная печь — заразившись, видимо, духом царившего вокруг согласия, — покрыла их ровным золотистым загаром, и аромат горячего хлеба пропитал весь дом… это был запах сытости и довольства. Окорок со специями и индейка благополучно жарились, громко шипя, добавляя свои ароматы к мягким утренним запахам влажной травы и летних цветов, проникавшим в окна.

Все это умиротворяло, однако общая сонная атмосфера, что наполняла дом, была скорее следствием предыдущей ночи, нежели обычных утренних событий.

Это была безупречная ночь, озаренная лунным светом. Джейми взял свечу и пошел запереть дверь — но вместо того встал, опершись о дверной косяк, глядя вниз, в долину.

— Что такое? — спросила я.

— Ничего, — мягко откликнулся он. — Иди сюда, посмотри…

Все вокруг, казалось, плыло, и перспектива исчезла, размытая таинственным лунным светом. Дальний водопад словно бы мгновенно замерз, рассыпав в воздухе брызги. Но ветер дул в нашу сторону, и я слышала далекий шум многих тонн рушащейся вниз воды.

Ночной воздух пах травой и водой, а дыхание сосен и елей на самой вершине горы несло в себе прохладу. В легкой рубашке мне стало холодновато, я поежилась и прижалась к Джейми, чтобы согреться. На боках его ночной рубашки были разрезы почти до талии. Я просунула руку сквозь разрез и сжала круглую теплую ягодицу. Его мышцы напряглись под моими пальцами, но тут же расслабились, когда он повернулся.

Он не отошел в сторону; просто чуть изогнулся, чтобы через голову снять рубаху. И встал на крыльце обнаженный, и протянул мне руку.

Лунный свет посеребрил его тело, вырвав его из тьмы ночи. Я видела всего Джейми, как днем, — от длинных пальцев ног до пылающих волос, отчетливо, и так же отчетливо я могла рассмотреть плоские черные силуэты кустов ежевики в глубине двора… И Джейми, как и кусты, казался лишенным объема, и расстояние до него тоже невозможно было определить; он мог оказаться на расстоянии вытянутой руки от меня, а мог быть за добрую милю.

Я сбросила рубашку с плеч и позволила ей упасть с моего тела, и, оставив ее бесформенный ком лежать у порога, взяла Джейми за руку. Не говоря ни слова, мы поплыли по траве, направив шаги мокрых ног к лесу, потом так же молча повернулись друг к другу, делясь теплом, и шагнули в безмолвие пустоты по другую сторону гребня горы.

Проснулись мы в темноте, когда луна уже зашла, — засыпанные листьями, с мелкими веточками в волосах, покусанные всякой мелочью и окоченевшие от холода. Но мы снова не сказали друг другу ни слова, просто расхохотались и, шатаясь, поднялись на ноги, налетая на корни деревьев и камни, а потом, держась за руки, поплелись через темный лес к дому — и попали в собственную постель лишь за час до рассвета.

А теперь я наклонилась над плечом Джейми и поставила перед ним миску с овсяной кашей, задержавшись для того, чтобы извлечь из его шевелюры дубовый лист. И положила этот лист на стол рядом с миской.

Джейми повернул голову; в его глазах плясала улыбка. Он поймал мою руку и поцеловал Потом отпустил меня и занялся кашей. Я легко погладила его по шее — и увидела, как он весь расплылся в улыбке.

Я, тоже улыбаясь, оглянулась — и увидела Брианну, наблюдавшую за нами. Уголок ее рта изогнулся, глаза потеплели от понимания. Потом ее взгляд скользнул к Роджеру, уплетавшему овсянку и при этом смотревшему на Брианну.

Эту картину семейного счастья нарушил хриплый вопль мула Кларенса, сообщавшего о приходе гостя. Как же мне не хватает Ролло, подумала я, направляясь к двери, посмотреть, кто там явился… ну, по крайней мере Кларенс не может наброситься на пришедшего и сбить его с ног посреди двора.

Гостем оказался Дункан Иннес, доставивший нам приглашение.

— Ваша тетушка интересуется, не сможете ли вы приехать на ежегодное Собрание в Мон-Геликоне этой осенью, — сказал он. — Она утверждает, ты обещал ей это два года назад.

Джейми придвинул к Дункану тарелку с яйцами.

— Я об этом пока не думал, — сказал он, слегка нахмурившись. — Мне чертовски много нужно сделать, я еще должен навести крышу над этим вот местом до начала снегопадов. — Он вскинул голову, подбородком указывая наверх, на ветви и пласты коры, временно укрывавшие нас от превратностей погоды.

— Туда еще и священник из Балтимора приедет, — сказал Дункан, старательно не глядя на Роджера или Брианну. — Мисс Джо думала, что вы, может быть, захотите окрестить маленького.

— О… — Джейми откинулся на спинку скамьи, задумчиво сжав губы. — Да, это правильная мысль. Наверное, мы и в самом деле приедем, Дункан.

— Вот и хорошо; ваша тетушка будет очень довольна. — И тут у Дункана, похоже, что-то застряло в горле; его лицо медленно налилось кровью. Джейми уставился на него и поспешно придвинул к несчастному страдальцу кувшин с сидром.

— Ты чем-то подавился, парень?

— Э-э… а… нет.

Все к этому моменту уже забыли о еде и как зачарованные следили за переменами во внешности Дункана. К тому времени, когда он сумел выдавить из себя следующее слово, его лицо приобрело уже коричневый оттенок.

— Я… хрр… я хотел попросить твоего согласия, an fhearr Mac Dubh… на брак мистрис Джокасты Камерон со… со…

— С кем? — спросил Джейми, с трудом сдерживая смех. — С губернатором колонии?

— Со мной! — выпалил Дункан, схватил кружку с сидром и спрятал в ней лицо; он явно испытывал примерно те же чувства, которые обуревают человека, только что перебравшегося через бешеную горную реку.

Джейми расхохотался во все горло, что, конечно же, лишь усилило смущение Дункана.

— Мое согласие? А тебе не кажется, Дункан, что моя тетушка уже вполне взрослая девушка? Да и ты тоже, если уж на то пошло, совсем не мальчик.

Дункан задышал немного ровнее, хотя пурпур еще не начал сходить с его щек.

— Я подумал, это было бы правильно, — сдавленным голосом сказал он. — Ну, поскольку ты ведь ее ближайший родственник. — Он нервно сглотнул и немного расслабился. — И… и это было бы как-то нехорошо, Mac Dubh, если вдруг мне достанется то, что должно быть твоим.

Джейми улыбнулся и покачал головой.

— Я не претендую ни на малейшую долю владений моей тетушки, Дункан… и отказался от всего, когда она мне предлагала. Вы поженитесь во время Собрания? Ну, так скажи ей — я обязательно приеду, чтобы сплясать на свадьбе!

Глава 69
Джереми

Октябрь 1770 г.

Роджер, вместе с Клэр и Фергюсом, скакал рядом с фургоном. Джейми, не в силах доверить Брианне править экипажем, в котором ехал его внук, настоял на том, чтобы самому держать в руках волоки; Лиззи и Марсали сидели в фургоне, а Брианна — на козлах рядом с отцом.

Роджер, державшийся поближе к ним, слышал обрывки спора, продолжавшегося с тех самых пор, как он явился во Фрейзер Ридж.

— Джон, точно, — говорила нахмурившаяся Брианна, глядя на сына, энергично копошившегося под ее шалью. — Но я не знаю, какое это должно быть имя. Первое? А если нет… может, первым именем должен быть Иэн? Это ведь тоже «Джон», на гэльском… а мне бы хотелось его так назвать, но не получится ли тут путаницы? Наш Иэн, дядя Иэн…

— Ну, поскольку ни одного из них тут нет, я думаю, проблем не возникнет, — вмешалась Марсали. Она выглядывала из-за плеча своего приемного отца. — Но разве ты не говорила, что хотела бы дать малышу еще и одно из имен па, а?

— Да, но которое? — Брианна обернулась назад, обращаясь к Марсали. — Не Джеймс, конечно, потому что тут уж точно все запутаются. И мне что-то не слишком нравится Малькольм. Среди Маккензи вроде бы хватает уже Малькольмов… ну, может быть… — Брианна поймала взгляд Роджера и улыбнулась ему. — А как насчет Джереми?

— Джон Джереми Александр Фрейзер Маккензи? — Марсали нахмурилась, произнося все эти имена и словно бы пробуя их на вкус.

— Я бы предпочла Джереми, — вставила Клэр. — Это, как-никак, связано с Ветхим Заветом. Джереми, Иеремия. И это ведь одно из твоих имен, правда, Роджер? — Она улыбнулась ему и заставила лошадь приблизиться к фургону, чтобы перекинуться словечком с Брианной.

— Кроме того, если Джереми покажется всем слишком официальным, мы сможем называть его Джемми, — сказала она. — Или это уж слишком похоже на Джейми?

По спине Роджера внезапно пробежал холодок; он вспомнил другого ребенка, которого мать называла Джемми… ребенка, отец которого был светловолос и высок ростом, с такими же зелеными, как у самого Роджера, глазами…

Он подождал, пока Брианна отвернется к своей дорожной сумке, чтобы найти свежую пеленку для малыша, временно доверив суетливого парнишку Лиззи. Он сжал коленями бока своего коня, заставив того подойти поближе к лошади Клэр.

— Не вспоминаешь ли кое-что? — сказал он, понизив голос. — Когда ты впервые приехала навестить меня в Инвернессе, с Брианной… ты перед тем получила мои генеалогические исследования.

— Да? — Клэр внимательно посмотрела на него.

— Это было довольно давно, да ты тогда могла просто и не заметить… — Он колебался, но он должен был знать, если такое вообще было возможно. — Ты мне показала одно место на моем фамильном дереве, где была сделана замена; вспомни, ребенок Гейлис Дункан… он был усыновлен вместо того, который умер, и ему дали то же самое имя.

— Вильям Буклейг Маккензи, — без задержки произнесла она и улыбнулась, увидев удивление Роджера. — Я это генеалогическое дерево изучила вдоль и поперек, — сообщила она довольно сухо. — Я могу назвать практически любое имя.

Роджер глубоко вздохнул, чувствуя, как расслабляются напряженные мышцы его спины и шеи.

— Вот как? Но я хотел спросить… знаешь ли ты имя жены подменыша… моей шесть раз прабабушки? Ее не было в моем фамильном дереве; там только Вильям Буклейг.

Длинные ресницы опустились, скрыв золотистые глаза, губы Клэр поджались.

— Да, знаю, — сказала она и посмотрела на Роджера. — Мораг. Ее звали Мораг Ганн. А что?

Роджер лишь покачал головой, слишком взволнованный, чтобы ответить сразу. Он посмотрел на Брианну; полуголый малыш лежал на ее коленях, мокрая пеленка валялась рядом с ней на сиденье, — и он вспомнил гладкую влажную кожу и отсыревшую одежду маленького мальчика по имени Джемми.

— А их сына звали Джереми, — сказал он наконец, так тихо, что Клэр пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать его слова.

— Да — Она удивленно посмотрела на Роджера, потом повернула голову и окинула взглядом извилистую дорогу впереди, терявшуюся между темными елями. — Я спрашивала Гейлис, — внезапно сказала Клэр. — Я спрашивала ее, зачем она это сделала.

— И что она ответила? — Роджер уставился на оленью муху, усевшуюся на его руку, явно не видя ее. — Что она сказала?

— Она сказала — «чтобы изменить ход событий». — Клэр улыбнулась, хотя и довольно сухо. — Не знаю, звучит это для тебя ответом или нет.

Глава 70
Ежегодное собрание

Прошло почти тридцать лет с тех пор, как мне довелось видеть ежегодное Собрание в Леохе, тогда приносил клятву клан Маккензи. Колум Маккензи давно умер, и его брат Дугал тоже — да и весь клан вместе с ними. Леох лежал в руинах, а в Шотландии больше не проводились Собрания кланов.

Но здесь сплошь были пледы и волынки, и все оставшиеся в живых шотландские горцы собственной персоной, — среди новых гор, ставшими их собственными; шотландцы, преисполненные все той же бешеной гордости. Макнейлы и Кэмпбеллы, Бакхэны и Линдсеи, Маклеоды и Макдональды; семьи, рабы и слуги, связанные договорами с лэрдами.

Я всматривалась в суету десятков шумных стоянок, надеясь отыскать Джейми, — но вместо него заметила знакомую высокую фигуру, легко передвигавшую длинные ноги и без труда проталкивавшуюся сквозь толпу. Я остановилась и замахала рукой, подзывая его.

— Майерс! Мистер Майерс!

Джон Куинси Майерс увидел меня и, просияв улыбкой, повернул вверх по склону, к нашей стоянке.

— Миссис Клэр! — воскликнул он, срывая с головы свою безобразную шляпу и склоняясь над моей рукой со своей обычной учтивостью. — Вот уж до чего я рад вас видеть!

— Взаимно, взаимно, — заверила его я, улыбаясь. — Я не ожидала вас здесь увидеть.

— О, но я всегда стараюсь приехать на Собрание, — сказал он, выпрямляясь и склоняя надо мной свою сияющую физиономию. — Ну, если, конечно, я к этому времени успеваю спуститься с гор. Тут уж очень хорошее место для продажи всех моих шкур; от каждого лоскутка избавлюсь, даже от самого маленького! Да, а кстати… — Он принялся медленно, методично рыться в содержимом своей большой сумки из оленьей кожи.

— Вы не собираетесь в ближайшее время на север, мистер Майерс? Далеко на север.

— О, конечно, миссис Клэр, конечно собираюсь. Туда, знаете… это на полпути к реке могавков, в то место, которое они называют Верхним Убежищем.

— К могавкам? — Мое сердце забилось чуточку быстрее.

— Мм… — Он извлек что-то из своей сумки, критически глянул на этот предмет и опустил обратно, после чего продолжил поиски. — Вы только представьте себе мое удивление, миссис Клэр, когда я остановился в одной деревне могавков на юге и увидел там знакомое лицо!

— Иэн! Вы видели Иэна! Как он там? — Я была настолько взволнована, что схватила Майерса за руку.

— А, нормально, — заверил меня мистер Майерс. — До чего симпатичный парень… хотя, пожалуй, я бы сказал, мне как-то странно было видеть его принаряженным, как эти индейские парни… да и загорел он так, что его запросто можно принять за одного из них, да я бы и принял, если бы он меня не окликнул по имени…

Наконец он отыскал то, что хотел, — и протянул мне этот небольшой сверток из тонкой кожи, перевязанный кожаным же шнурком; в узел было воткнуто перо дятла.

— Он мне передал вот это, мэм, — сообщил мистер Майерс, — чтобы я отнес эту посылочку вам и вашему доброму супругу. — Майерс любезно улыбнулся. — Наверное, вам захочется это сразу прочитать; я к вам зайду немного попозже, миссис Клэр. — Он торжественно раскланялся и ушел, то и дело на ходу здороваясь с кем-нибудь из своих многочисленных знакомых.

Но мне не хотелось читать послание Иэна, не дождавшись Джейми; к счастью, он появился буквально через несколько минут.

Письмо было написано на чем-то вроде форзаца, чистого листа в начале или конце книги, вырванного не слишком аккуратно, а чернила были явно изготовлены из дубового орешка — они были бледно-коричневыми, — но прочитать это было вполне возможно.

Письмо начиналось с фразы на латыни: «Ian salutat avunculus Jacobus!»[47] — и это вызвало улыбку на лице Джейми. А дальше следовало:

«Ave! «Приветствую!» Поскольку мои знания латинского языка на этом исчерпаны, вынужден перейти на примитивный английский, который я помню несколько лучше. Я прекрасно себя чувствую, дядя, и я счастлив — и прошу тебя в это поверить! Я тут женился, по обычаям могавков, и живу в доме моей жены. Ты должен, конечно, помнить Эмили, которая так здорово умеет резать по кости. Ролло тут уже наплодил множество щенков; по деревне они просто толпами бегают, эти маленькие волчата. Я, конечно, не могу надеяться на столь же многочисленное потомство, — но я надеюсь, ты с охотой сообщишь моей матушке, что даже если у нее и не появится десятка-другого внуков, то уж один-то точно скоро прибавится. Это событие должно состояться весной; и я пришлю вам известие об этом, как только смогу. А тем временем — примите мои уверения в том, что я всегда помню и Лаллиброх, и Речную Излучину, и Фрейзер Ридж. Я всех помню и всех люблю, и всегда буду любить, пока жив. Передай мой самый горячий привет тете Клэр, кузине Брианне и всем, кому сам захочешь. Твой любящий племянник, Иэн Мюррей. Vale, avunculus»[48].

Джейми раз-другой моргнул, аккуратно сложил обрывок бумаги и спрятал его в свой спорран.

— Надо было написать «avuncule», молодой неуч, — мягко произнес он. — Приветствие пишется в звательном падеже.

Глядя тем вечером на разбросанные по склону горы стоянки, я, пожалуй, могла бы с уверенностью утверждать, что тут собрались все шотландские семьи от Филадельфии до Чарльстона, но еще больше их прибыло на следующее утро, на рассвете, и тоже поставили свои шатры.

Это случилось на второй день — когда Лиззи, Брианна и я обсуждали детей с двумя дочерьми Фархарда Кэмпбелла. Сквозь толпу женщин и их чад к нам протолкался Джейми, сияя широкой улыбкой.

— Мисс Лиззи! — торжественно произнес он. — У меня для вас сюрприз! Фергюс!

Фергюс, точно так же улыбаясь, вышел из фургона, подкатившего с другой стороны, и вывел оттуда худощавого мужчину с растрепанными, тонкими светлыми волосами.

— Па! — взвизгнула Лиззи, бросаясь в его объятия. Джейми тут же сунул в ухо палец и затряс головой, ошеломленный силой звука.

— Вот уж не думал, что она способна кричать так громко! — сказал он. — Вроде бы тихая девочка… — Он усмехнулся, глядя на меня, и протянул мне два листа бумаги; на самом-то деле это был один документ, аккуратно разорванный на две части; их можно было без труда соединить по линии разрыва.

— Это рабочий контракт мистера Вемисса, — пояснил Джейми. — Прибери его пока куда-нибудь, Сассенах; мы его сожжем сегодня вечером на костре.

И он тут же снова исчез в толпе, и его продвижение сопровождалось приветственными взмахами рук и возгласами: «Маc Dubh!»[49]

К третьему дню Собрания я выслушала уже столько новостей, сплетен и просто всяческой болтовни, что в ушах у меня звенело от гэльской речи.

Те, кто не говорил без передышки, пели; Роджер явно чувствовал себя в своей стихии, он бродил между стоянками и слушал, слушал…

Он успел охрипнуть от того, что и сам постоянно пел; в предыдущую ночь он почти не спал, перебирая струны позаимствованной у кого-то гитары и распевая перед толпой зачарованных слушателей, в то время как Брианна сидела у его ног с ужасно самодовольным видом.

— Ну что, разве он не хорош? — с некоторым сомнением в тоне проворчал мне на ухо Джейми, присматриваясь к своему предполагаемому зятю.

— Более чем хорош, — твердо заявила я.

Джейми скептически приподнял одну бровь и пожал плечами, потом наклонился ко мне, чтобы взять ребенка.

— А, ладно, верю тебе на слово. Думаю, нам с малышом Рыжим самое время пойти и поискать, где тут играют в кости.

— Ты хочешь пойти играть вместе с ребенком?!

— Разумеется, — кивнул Джейми и ухмыльнулся. — Раз уж он не может пока что заработать себе на ужин, распевая песенки, как его па, пускай поучится, как выигрывать.

— Когда собираешься варить репу, — сказала я, — вымой ее хорошенько и отвари ботву вместе с корнями. И не выливай этот отвар, а пои им детей; и тебе он тоже будет полезен, от него молока прибавляется.

Майшри Бакхэн прижала к груди своего младшенького и торжественно кивнула, принимая мой совет к сведению. Я не в состоянии была убедить большую часть недавних иммигрантов ни есть свежую зелень, ни кормить ею свои семьи, но время от времени я все же использовала подвернувшуюся возможность, чтобы уговорить их ввести хотя бы некоторое количество витамина С в их рацион, — ведь в основном они питались овсянкой и олениной.

Я даже сочла целесообразным заставить Джейми у всех на глазах съесть тарелку нарезанных помидор, в надежде, что подобное зрелище хотя бы отчасти уменьшит страхи тех, кто лишь недавно прибыл на американский континент; Джейми Фрейзеру как-никак доверяли. Но спектакль не помог; большинство присутствовавших наблюдали за Джейми с почти благоговейным ужасом, а потом мне дали понять, что лишь такой великий гений, как Фрейзер Маккензи, способен выжить, съев плод, способный убить на месте любого обычного человека.

Я отпустила Майшри и тут же поздоровалась со следующим посетителем моего импровизированного врачебного кабинета. Это была женщина с двумя маленькими девочками чья кожа была сплошь покрыта экзематозной сыпью, — что было, как я сначала подумала, было признаком неполноценного питания. Но к счастью оказалось, что девочки всего лишь забрались в заросли ядовитого плюща.

Потом я уловила, что шум снаружи как-то изменился, голоса толпы зазвучали иначе, — и приостановила прием, чтобы посмотреть, кто это прибыл. Солнечный луч отразился от чего-то металлического на другом краю большой поляны, и не один лишь Джейми мгновенно схватился за ручье или кинжал.

Они выходили на солнце строевым шагом, хотя их барабаны и звучали чуть слышно, издавая лишь мягкое «там-там»… палочки едва касались натянутой кожи. Стволы мушкетов были устремлены в небо, широкие палаши качались, как скорпионьи хвосты, и они появлялись из тени густой рощи, как вспышки алого огня… по двое, и зеленые килты колыхались вокруг их колен.

Четыре, и шесть, и восемь, и десять… Я молча считала, вместе со всеми остальными. Их оказалось сорок; взгляд каждого был устремлен прямо перед собой, они не смотрели ни вправо, ни влево, и молчали, и лишь приглушенный топот ног да гул барабанов сопровождали их появление…

Я увидела, как на другой стороне поляны встал со своего места Макнейл из Ягодной Поляны; вокруг него произошло легкое движение, и тут же его люди очутились возле него. Мне не нужно было смотреть по сторонам, чтобы убедиться: вокруг происходит то же самое. По всему горному склону мужчины собирались возле своих предводителей, не сводя глаз с пришельцев.

Но я оглянулась в поисках Брианны… и ничуть не удивилась, обнаружив, что она уже стоит рядом со мной, держа на руках младенца, пристально глядя через мое плечо.

— Кто они такие? — спросила Брианна, понизив голос, и я словно услышала эхо этого вопроса, пробежавшее по толпе приехавших на Собрание людей, как круги по воде.

— Шотландский горный полк, — ответила я.

— Это я вижу, — ядовито произнесла дочь. — Но они друзья или враги?

Да уж, вопрос был что надо… и в самом деле, явились они сюда как шотландцы, или как солдаты? Но я не знала ответа, и никто здесь его не знал, судя по напряжению и сосредоточенности толпы. Конечно, бывали такие случаи, когда войска являлись с целью разогнать непокорное, буйствующее сборище людей. Но при чем тут абсолютно мирное собрание, у которого нет ни единой политической цели?

Но ведь были времена, когда простое скопление такого количества шотландцев в одном месте уже само по себе было политической декларацией, и большинство из присутствующих отлично помнили эти времена. Гул голосов стал громче, в гэльском говоре прорезались шипящие страстные звуки, и по склону горы словно пронесся порыв ветра, предвещавшего бурю…

Солдат было сорок, и они были вооружены мушкетами и палашами. А на горе собралось две с лишним сотни шотландских мужчин, и большинство из них было вооружено, да к тому же многих сопровождали рабы и слуги. Но здесь были еще и женщины, и множество детей…

Я подумала о днях, последовавших после битвы при Каллодене, и, не оглядываясь, сказала Брианне:

— Если что-нибудь случится… вообще что-нибудь… хватай ребенка и прячься в скалах.

Передо мной внезапно возник Роджер, пристально смотревший на солдат. Он даже не глянул на Джейми, просто бесшумно подошел к нему и встал плечом к плечу, и они загородили нас с Брианной, как незыблемая стена. И по всему склону происходило то же самое; женщины ни на шаг не сдвинулись с места, но их мужчины вышли вперед, прикрывая семьи. И если бы кто-то со стороны посмотрел на все это, он мог бы решить, что женщины просто куда-то исчезли, растворились, стали невидимыми… и на склоне остались только неумолимые фаланги шотландских горцев.

Но вот еще двое появились из тени деревьев; верховой офицер — и рядом с ним адъютант, державший в руках развевающееся знамя полка. Пришпорив коней, они проскакали мимо строя солдат к краю толпы. Я видела, как адъютант наклонился в седле и что-то спросил у офицера; видела, как голова офицера повернулась, — он что-то ответил…

Потом офицер выкрикнул приказ, и солдаты стали по стойке «вольно», опустив приклады ружей на землю и чуть расставив ноги в клетчатых чулках. Офицер повернул коня на толпу, медленно прокладывая себе путь; люди расступались весьма неохотно.

Он явно направлялся к нам; я видела, что его глаза уже издали отыскали Джейми, такого заметного благодаря росту и ярким, пылающим на солнце волосам цвета осенних листьев клена.

Приблизившись к нам, офицер натянул поводья и снял кожаную шапку. Потом соскользнул с седла на землю, сделал два шага по направлению к Джейми и сдержанно, официально поклонился.

Он был человеком невысоким, но плотным, а лет ему было, пожалуй, около тридцати; темные глаза блестели, как начищенный латный воротник, охватывавший его горло. Теперь, вблизи, я увидела то, чего не могла рассмотреть издали, — маленький кусочек металла, приколотый на плече его красного мундира… потертая, старая, почти лишившаяся блеска позолоченная брошь…

— Меня зовут Арчи Хейз, — раскатисто, чисто по-шотландски, сказал офицер. Его темные глаза с надеждой смотрели в лицо Джейми. — Мне сказали, вы знаете кое-что о моем отце.

Глава 71
Круг замкнулся

— Мне надо кое-что тебе сказать, — обратился к Джейми Роджер. Ему далеко не сразу удалось остаться с Джейми Фрейзером наедине. Фрейзер был нужен сразу всем; едва ли не каждый хотел перекинуться с ним словечком, спросить о чем-то. Но вот сейчас наконец рядом с Джейми никого не было; он сидел на длинном бревне, как на троне, — но, к счастью, прием подданных закончился. Джейми посмотрел на Роджера, вскинув брови, но тем не менее кивком предложил сесть рядом.

Роджер сел на бревно. Ребенок был с ним, Брианна и Лиззи готовили обед, а Клэр отправилась навестить Камеронов с острова Флер, раскинувших лагерь неподалеку от Фрейзеров. Вечерний воздух наполнился запахом дыма многочисленных костров. Правда, в кострах горело дерево, а не торф, но все равно это напоминало Шотландию, подумал Роджер.

Блестящие глаза Джейми остановились на головке маленького Джемми, покрытой медным пухом, сверкавшим в свете огней. Он протянул руки, и Роджер, заколебавшись лишь на долю секунды, осторожно отдал ему спящего младенца.

— Balach Bòidheach[50], — пробормотал Джейми, когда малыш шевельнулся во сне. — Ну-ну, Рыжий, все в порядке. — Он посмотрел на Роджера. — Ты что-то хотел мне сказать?

Роджер кивнул.

— Да, хотя это и… ну, не от меня лично. Можно сказать, что это послание, которое через меня должно быть передано третьему лицу.

Джейми вопросительно приподнял одну бровь, и этот жест так напомнил Роджеру Брианну, что он внутренне вздрогнул. Чтобы скрыть это, он поспешно откашлялся.

— Я… э-э… в общем, когда Брианна ушла через стоячие камни на Крэйг-на-Дун, мне пришлось ждать несколько недель, прежде чем я смог последовать за ней.

— И? — Джейми сразу встревожился, но такое с ним происходило каждый раз, когда при нем упоминали о каменных кругах.

— Я тогда поехал в Инвернесс, — продолжил Роджер, неотрывно глядя на тестя. — Я остановился в доме, в котором жил мой отец, и часть времени потратил на то, чтобы привести в порядок оставшиеся бумаги; отец тщательно хранил все полученные письма и вообще всякий бумажный хлам.

Джейми кивнул, явно не понимая, к чему Роджер клонит, но из вежливости не решаясь прервать его.

— И я нашел там одно письмо. — Роджер глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце в его груди ускорило ритм. — Я выучил его наизусть, думая, что если мне удастся найти Клэр, я смогу пересказать ей текст. Но когда я ее нашел… — Роджер пожал плечами. — Я совсем не был уверен, что следует ей говорить о нем… ей или Брианне.

— И теперь ты спрашиваешь меня, следует ли ознакомить Клэр с этим письмом? — Брови Фрейзера, густые и рыжие, взлетели вверх, выражая крайнее удивление.

— Пожалуй, да, спрашиваю. Но вообще-то, когда я хорошо подумал, мне пришло в голову, что это письмо, возможно, гораздо больше касается тебя, чем их. — Но содержание письма было таково, что Роджера охватило легкое сочувствие к Фрейзеру. — Ты знаешь, что мой отец был священником? Письмо было адресовано ему. Может быть, оно было написано в качестве исповеди, тайна которой хранится свято… но мне кажется, смерть позволяет взломать печать молчания.

Роджер еще раз глубоко вздохнул и закрыл глаза, чтобы снова увидеть перед собой черные наклонные буквы, бегущие по листу… это был аккуратный, разборчивый почерк. Он прочел письмо больше сотни раз; он был уверен в каждом слове. В письме говорилось следующее.

«Дорогой Per!

Меня давно уже кое-что беспокоит (кроме Клэр, я хочу сказать), и это «кое-что» связано с моим сердцем. Мой врач говорит, что при известной осторожности я могу протянуть еще годы, и я надеюсь, что так оно и будет, — но шанс тут слишком невелик.

Монахини, что приходят в школу Брианны, обычно пугают детей историями об ужасной участи грешников, умерших без покаяния в своих грехах, оставшихся не прощенными; черт бы меня побрал (надеюсь, ты простишь мне это выражение), если я боюсь того, что будет после смерти, если там вообще что-то будет. Но — кто его знает, а? Всякое ведь случается.

Я не могу довериться своему приходскому священнику, по вполне очевидным причинам. Я сомневаюсь, что он вообще увидит в этом грех, если, конечно, не сбежит от меня тут же, чтобы вызвать по телефону психиатра!

Но ты священник, Per, хотя и не католик, и, что куда более важно, ты мой друг. Тебе не нужно отвечать на это письмо; собственно, я и не думаю, что тут вообще возможен ответ. Но ты можешь меня выслушать. Ты умеешь слушать. Это один из твоих величайших даров — умение слушать. Я тебе говорил об этом раньше?

Я все откладывал продолжение, хотя и сам не знаю, почему. Но лучше покончить с этим.

Ты помнишь, как несколько лет назад я просил тебя оказать мне услугу, — это я о том могильном камне у церкви святого Кильда? Ты, как настоящий преданный друг, никогда не спрашивал меня, зачем это было нужно, но теперь я должен объяснить тебе все.

Бог знает, почему старый Черный Джек Рэндолл остался лежать там, на шотландских холмах, вместо того, чтобы быть похороненным дома, в Суссексе. Возможно, никому просто не захотелось хлопотать и везти его домой. Печально думать об этом, я надеюсь, что на самом деле все было не так.

Но я вот к чему. Если Брианна когда-нибудь заинтересуется историей своего рода — собственно, моей историей, — она начнет искать, и она найдет его там; местоположение его могилы указано в фамильных документах. И именно поэтому я попросил тебя установить там поблизости еще один могильный камень. Его можно будет заметить без труда — ведь остальные надгробия в том церковном дворе уже просто разрушились от времени.

Клэр когда-нибудь возьмет Брианну собой в Шотландию; я в этом абсолютно уверен. И если она придет к церкви святого Кильда, она его увидит, — никто не смог бы войти в этот старый двор и не заметить якобы уцелевшее надгробие. И если она заинтересуется, если она начнет разузнавать дальше, — и если она спросит Клэр, — ну, вот в этом и состоят мои приготовления к уходу в мир иной. Это мой жест, я не хочу оставить все на волю случая, когда меня не станет.

Тебе известен весь тот вздор, который Клэр рассказывала после возвращения. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы выгнать эту ерунду из ее головы, но она стояла на своем. Господи, она невообразимо упрямая женщина!

Возможно, ты этому не поверишь, но когда я в последний раз приезжал повидать тебя, я нанял машину и поехал на этот чертов холм — в Крэйг-на-Дун. Я тебе рассказывал о ведьмах, плясавших в каменном кругу как раз перед исчезновением Клэр. И когда я стоял там ранним утром между камнями, та зловещая картина ожила в моей памяти. Я почти поверил во все это. Я потрогал один камень. Разумеется, ничего не случилось.

И вот еще что. Я искал. Искал этого человека — Фрейзера. И, возможно, я его нашел. По крайней мере, я нашел упоминания о человеке с таким же именем, и все, что мне удалось раскопать о нем, в целом совпадало с тем, что рассказывала о нем Клэр. То ли она действительно говорила правду, то ли наложила на некие реальные события то, что ей привиделось в галлюцинациях… ну, в общем, такой человек был, в этом я уверен!

Ты можешь не поверить, но я стоял там, положив руку на этот чертов камень, и, представь, ждал не чего-нибудь, а того, что каменный круг вдруг откроется и поставит меня лицом к лицу с этим Джеймсом Фрейзером. Кем бы он ни был, где бы он ни был, я ничего в жизни не хотел так сильно, как увидеть его — и убить его.

Но, конечно, я его не увидел. Я даже не до конца поверил в его существование. И все равно я люто ненавидел этого человека, я ни к кому и никогда не испытывал такой ненависти за всю свою жизнь. Если то, что говорила Клэр, и то, что я нашел в исторических документах, было правдой, — тогда получалось, что я забрал ее у него и все эти годы удерживал рядом с собой благодаря лжи. Возможно, это была невольная ложь, но все равно это была ложь. Я мог бы, пожалуй, назвать это местью.

Священники и поэты утверждают, что месть — палка о двух концах; и другим концом было то, что я так никогда и не узнал — если бы я предоставил ей выбор, осталась бы она со мной? Или, может быть, узнав, что Джеймс Фрейзер остался в живых после битвы при Калодене, она бы тут же пулей умчалась к нему в Шотландию?

Я не в силах был думать, что Клэр способна оставить дочь. Я надеялся, что она не оставит и меня… но… если бы у меня была хоть какая-то уверенность в этом, клянусь, я бы тут же рассказал ей все. Но я этого не сделал, вот и вся правда.

Фрейзер… То ли мне проклинать его за то, что он отнял у меня жену, то ли благословлять за то, что он подарил мне мою дочь? Я без конца думаю об этом, а потом вдруг останавливаюсь, ужасаясь тому, что вообще мог хоть на мгновение поверить в столь абсурдную теорию. И еще… меня иногда охватывает странное чувство по отношению к Джеймсу Фрейзеру, почти воспоминание… как будто бы я должен был где-то видеть его. Но это, скорее всего, результат ревности и воспаленного воображения… я отлично знаю, как выглядит этот ублюдок; я вижу его лицо изо дня в день — это лицо моей дочери!

Но в этом деле есть и еще одна сомнительная сторона — чувство долга. Не только по отношению к Брианне, хотя, полагаю, она имеет право обо всем узнать, позже. Я говорил тебе, что меня мучает чувство незаконнорожденности? Забавно говорить об этом, но оно меня не оставляет. Я иной раз почти чувствую его рядом, оглядываясь через плечо в дальний конце комнаты…

И вот о чем я никогда прежде не думал; как тебе кажется, могу ли я встретиться с ним где-нибудь в райских кущах, если таковые существуют, а? Забавно представить такое. Сможем ли мы стать друзьями, когда все желания плоти останутся позади, равно как и все мирское? Или же мы очутимся рядышком в некоем кельтском аду, прикованные друг к другу, и будем вечно пытаться убить соперника?

Я плохо обращался с Клэр — или хорошо, в зависимости от того, как на это посмотреть. Я не хочу вдаваться в грязные подробности, просто мне жаль, что это было именно так.

Потому что тут было все, Per. Ненависть, ревность, зависть, ложь, неверность, и всего этого много. Но все это вместе взятое не могло перевесить любовь. Я люблю ее — люблю их обеих. Мои женщины. Может, это и какой-то неправильный вид любви, а может, этого недостаточно. Но это все, на что я способен.

И все же я не хочу умереть без отпущения грехов — и я верю, что ты поймешь меня и мои муки. Я вырастил Брианну как католичку; как тебе кажется, могу я хоть немного надеяться на то, что она станет молиться за меня?»

— Ну, конечно, еще подпись — «Фрэнк», — закончил Роджер.

— Конечно, — едва слышно повторил Джейми. Он сидел совершенно неподвижно, на его лице не было никакого выражения, понять его чувства было невозможно.

Но Роджеру и не нужно было читать чувства Фрейзера по его лицу; он и так знал, какие мысли бушуют сейчас в голове Джейми.

Те же самые мысли нахлынули и на него, и мучили в течение нескольких недель между праздником костров Белтайном и кануном летнего солнцестояния; они же преследовали его, когда он искал Брианну по другую сторону океана, пока был в плену… и наконец, когда он сидел в кругу посреди рододендронового ада, слушая пение стоячих камней.

Если бы Фрэнк Рэндолл решил сохранить в тайне то, что ему удалось узнать, и не поставил могильный камень у церкви святого Кильда, — узнала бы Клэр правду как-то иначе? Возможно, да; возможно, нет. Но когда она увидела эту фальшивую могилу, это подтолкнуло ее к тому, чтобы рассказать дочери историю Джейми Фрейзера и направить Роджера по пути исторических поисков… которые и привели ее в это время, в это место.

Ведь именно тот могильный камень в одно мгновение вернул Клэр в объятия ее шотландского возлюбленного… и возможно, к смерти на этих руках. Этот камень возвратил дочь Фрэнка Рэндолла ее настоящему отцу, и в то же время обрек ее на проклятие жизни в чужом времени; камень привел к рождению рыжеволосого мальчишки, который в ином случае мог просто не появиться на свет… к продолжению рода Джейми Фрейзера. Возможно, это просто возвращенный долг? Возвращенный с процентами?

И еще Роджер подумал о другом мальчике, который тоже мог и не появиться на свет, если бы не тот загадочный каменный намек, оставленный Фрэнком Рэндоллом ради прощения и забвения… Могар и Вильям Маккензи не приехали на Собрание, и Роджер сам не понимал, то ли он от этого испытывает облегчение, то ли разочарование.

Джейми Фрейзер наконец пошевелился, хотя его глаза все еще смотрели на костер.

— Англичанин, — мягко произнес он, и это было нечто вроде заклинания. Роджер вдруг почувствовал, как зашевелились волосы на его голове; он был почти уверен, что заметил в пламени костра некую фигуру…

Большие ладони Джейми нежно обняли внука. Лицо Фрейзера было все таким же отстраненным, волосы и брови искрились, отражая огонь…

— Англичанин, — повторил он, обращаясь к чему-то такому, что он видел в огне. — Мне иногда хочется встретиться с ним как-нибудь. А с другой стороны, я надеюсь, что этого никогда не произойдет.

Роджер ждал, положив руки на колени. Глаза Фрейзера затуманились, лицо в свете пляшущих языков пламени казалось маской. Наконец по его большому телу пробежала легкая, едва заметная дрожь; он встряхнул головой, словно пытаясь выбросить из нее что-то лишнее, и, похоже, только теперь заметил, что Роджер все так же сидит рядом с ним.

— Мне сказать ей? — спросил Роджер. — Клэр?

Взгляд огромного горца стал острым, как бритва.

— А ты расскажешь Брианне?

— Не сейчас, но… да, расскажу. — Он ответил на взгляд Фрейзера без малейшего сомнения. — Она моя жена.

— Пока.

— Навсегда… если она захочет.

Фрейзер посмотрел в сторону костра Камеронов. Тонкая фигура Клэр была отчетливо видна, — темный силуэт на фоне света.

— Я обещал ей всегда быть честным, — сказал наконец Джейми, очень тихо и ровно. — Да, расскажи ей.

К четвертому дню склон уже сплошь был покрыт шатрами, приехало еще множество народа. Каждый день незадолго до наступления сумерек мужчины начинали собирать дрова для большого костра, складывая их на выжженном пространстве у подножия горы. Каждая семья разбила свой лагерь но здесь разжигали огромный костер, у которого все собирались каждый вечер, чтобы узнать, кто еще прибыл.

Когда наступала тьма, костры усеивали горный склон, мигая тут и там между скальными выступами и песчаными лысинами. На мгновение мне привиделся знак клана Маккензи — «горящая гора», — и я внезапно осознала, что это было такое. Никакой не вулкан, как я раньше думала. Нет, это был именно образ вот такой горы, на которой проходило Собрание кланов, где мерцали во тьме костры многочисленных семей, знак того, что все кланы пришли сюда, и они вместе. И впервые в жизни я поняла девиз, начертанный на знаке под изображением горы: «Luceo non uro; я свечусь, не горю».

Да, с наступлением темноты весь горный склон заполыхал огнями. Тут и там виднелись маленькие подвижные огоньки, — это главы семейств или владельцы плантаций совали в костры смоляные ветки и каждый нес свой свет вниз, к подножию, добавляя его к ослепительному свету большого костра. С места нашей стоянки, расположенной довольно высоко, фигуры людей выглядели маленькими черными силуэтами на фоне его пламени.

Десятки семей уже заявили о своем прибытии, прежде чем Джейми закончил разговор с Джеральдом Форбсом и встал. Он протянул мне младенца, безмятежно спавшего несмотря на весь шум вокруг, и наклонился, чтобы поджечь ветку от своего костра Внизу раздавались пронзительные выкрики, отчетливо слышные в чистом осеннем воздухе.

— Макнейлы из Ягодной Поляны здесь!

— Лахланы из Долины Водопадов здесь!

А потом, немного спустя, до меня донесся голос Джейми, громкий и сильный:

— Фрейзеры из Риджа здесь!

После этого вокруг меня раздался короткий всплеск аплодисментов — а заодно свист и крики со стороны арендаторов, приехавших вместе с нами; впрочем, все шумели одинаково.

Я сидела спокойно, наслаждаясь ощущением мягкого, тяжелого тельца на моих руках. Малыш спал, полностью доверившись защите взрослых, маленький розовый ротик приоткрылся, теплое влажное дыхание касалось моей груди.

Джейми вернулся, и от него пахло дымом костра и виски; он сел на бревно рядом со мной. Он обнял меня за плечи, а я прислонилась к нему спиной, наслаждаясь ощущением его тела. По другую сторону костра Брианна и Роджер о чем-то пылко спорили, сдвинув головы. Их лица, освещенные костром, словно отражали друг друга.

— Тебе не кажется, что они задумали снова поменять ему имя? — спросил Джейми, слегка нахмурившись в сторону молодой пары.

— Нет, я так не думаю, — ответила я. Им надо еще кое о чем договориться до крещения, ты знаешь.

— Ах, вот как?

— Ну да, насчет третьего сентября, — сказала я, поворачивая голову, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты ведь ей сказал, что она должна решить…

— Верно, сказал.

Ущербная луна плыла в небе низко, бросая на Джейми рассеянный свет. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Потом потянулся и взял мою свободную руку.

— А ты тоже сделаешь свой выбор? — мягко спросил он. Он разжал ладонь, и я увидела золотой блеск. — Ты не хочешь получить его обратно?

Я помолчала, глядя ему в глаза, ища в них сомнение. Но ничего такого я не нашла, зато увидела нечто другое: глубокое, искреннее любопытство по поводу того, что я могу сказать.

— Это было так давно, — негромко произнесла я.

— И в другом времени, — сказал он. — Я ревнивый человек, но я не мстителен. Я мог забрать тебя у него, моя Сассенах… но я не хочу отбирать его у тебя. — Он тоже замолк на несколько мгновений, глядя на отблески огня, игравшие на золотом кольце в его ладони. — Это ведь тоже часть твоей жизни, разве не так? — И повторил свой вопрос: — Хочешь взять его назад?

Вместо ответа я протянула руку, и он надел золотое кольцо на мой палец, и металл оказался теплым, нагревшись от его тела.

«От Ф. — К., с любовью. Навеки»

— Что ты сказал? — спросила я. Он пробормотал что-то на гэльском, слишком тихо, чтобы я смогла уловить слова.

— Я сказал — «Покойся в мире», — ответил Джейми. — Но я не к тебе обращался, Сассенах.

По другую сторону костра мелькнуло что-то красное. Я посмотрела туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как Роджер подносит к губам руку Брианны; красный рубин Джейми сверкал на ее пальце.

— Ну, я вижу, она наконец все решила, — ласково сказал Джейми.

Брианна улыбалась, не сводя глаз с лица Роджера, а потом наклонилась и поцеловала его. Затем она встала, взметнув песок подолом юбки, и наклонилась, чтобы взять с края костра горящую головню. Повернувшись и протянув ее Роджеру, она заговорила громко, так, чтобы мы слышали ее как следует:

— Иди вниз, — сказала она. — Иди и объяви им, что семья Маккензи тоже здесь. 

Благодарности

Автор выражает искреннюю благодарность:

— моему редактору Джеки Кантору, который, услышав о том, что в этой серии появилась новая книга, сказал: «Почему меня это ничуть не удивляет?»

— моему мужу Дугу Уоткинсу, который сказал: «Не понимаю, как ты умудряешься с этим справляться; ты же ничего не знаешь о мужчинах!»

— моей дочери Лауре, которая проявила неслыханную щедрость, позволив мне стащить пару строчек из ее сочинения, написанного в восьмом классе, — для Пролога; моему сыну Сэмюэлю, который сказал: «Ты что, вообще никогда не закончишь эту историю?» — и тут же добавил, не успев перевести дыхание: — Ну, раз уж ты все продолжаешь и продолжаешь, скажи, там появится снова Макдоналд?», и моей дочери Дженнифер, которая ляпнула: «Ты вообще собираешься переодеться, прежде чем пойдешь на встречу с моим классом? Да ты не пугайся, мамуля, я уже все для тебя приготовила!»

— безымянному шестикласснику, который, возвращая мне отрывок новой части, бродивший по классу во время встречи в школе, заявил: «Ну, это будет довольно длинно, да? Но в общем интересно. Вот только люди так не поступают, а?»

— Иэну Маккиннону Тэйлору и его брату Хэмишу, за перевод с гэльского, за идиомы и цветистые ругательства. Нэнси Буши — за то, что отпечатала гэльскую речь. Карлу Хагену — за консультации по латинской грамматике. Сюзан Мартин и Реду Снайдеру — за греческие цитаты. Сильвии Петтер, Элизе Скидмор, Джанет Кайфер Келли и Карен Першинг — за помощь с французским языком.

— Джанет Макконнэхи и Кейт Шеппард — за чудесные латинские стихи и их собственное сочинение «К Анакреону».

— Мэри Кэмпбелл Тернер и Руби Винсент — за возможность попользоваться их еще не опубликованным историческим исследованием о шотландских горцах в Кейпфире. Клэр Нельсон — за то, что дала мне свою энциклопедию «Британика» издания 1777 года. Эстер и Биллу Шиндлерам — за их книги о восточных лесах.

— Марту Бренглу — за подробное описание некоторых обрядов. Меррилу Корнишу — за его изумительное описание багряника в цвету. Арлену и Джо Маккри, за имена святых и описание процесса пахоты на мулах. Кену Брауну — за подробности пресвитерианских и баптистских ритуалов (которые вообще-то почти не попали в окончательную редакцию текста). Дэвиду Стэнли, замечательному шотландскому писателю, — за советы относительно одежды горцев.

— Барбаре Шнелл — за перевод с немецкого, устранение ошибок и сочувственное чтение.

— Доктору Элен Манделл — за медицинские консультации, внимательное прочтение и полезные предложения насчет того, что можно написать о разного рода физических травмах.

— Доктору Розине Липпи-Грин — за подробности жизни могавков и их обычаев.

— Маку Беккету — за его рассказ о древних и современных духах.

— Джеку Уайту — за воспоминания о жизни в Шотландии в качестве бродячего певца, а также за шутки насчет килтов.

— Сюзан Дэвис — за дружбу, бесконечный энтузиазм, десятки книг и многое другое, — и за землянику.

— Уолту Хоуну и Гордону Фенвику — за то, что сумели мне объяснить, что такое фурлонг, восьмая часть мили.

— Барбаре Райзбек и Мэри М. Роббинс — за их консультации по целебным травам и фармакологии прошлых веков.

— Арнольду Вагнеру и Стивену Лопэту — за объяснение того, что как взрывается.

— Маргарет Кэмпбелл и другим жителям Северной Каролины за щедрые описания их чудесного штата.

— Джону Л. Майерсу — за рассказы о призраках и за позволение использовать некоторые черты его внешности и характера при описании Джона Куинси Майерса, Горного человека. Но грыжа — это чистая выдумка.

— И, как всегда, я также благодарю многих членов литературного форума и форума писателей, чьи имена, как ни жаль, выскользнули из моей памяти, — за их многочисленные интересные предложения и содержательные беседы.

— Особую благодарность я выражаю Розане Мэдрир Гатти, за ее огромный труд по созданию сайта Дианы Гэблдон.

— И еще спасибо Лори Массер, Дону Ван Винклю, Каре Галлаган, Вирджинии Клот, Элине Факсон, Эллен Стэнтон, Элин Смит, Кэти Кравиц, Ханнеку (его фамилия была очень неразборчиво написана), Юдифь Макдоналд, Сюзан Хант и ее сестре Холли и многим другие — за их удивительные описания вин, рисунков, сортов шоколада, кельтской музыки, супов, скульптур, вереска под Калоденом, платков с вышивкой и множества другого, — все это весьма меня приободрило и помогло мне в работе.

И наконец — спасибо моей маме, мимоходом касавшейся меня.

Диана Гэблдон.

ОБ АВТОРЕ

ДИАНА ГЭБЛДОН родилась в 1952 году в Аризоне (США), эколог по образованию, успела десять лет отработать преподавателем биологии в университете Лос-Анджелеса, а также создать немало комиксов для издательства «Уолт Дисней», прежде чем всецело посвятила себя писательскому труду. По ее собственному признанию, первую часть сериала «Странник» она начала писать для себя, понятия не имея, что из этого получится. Однако случайный творческий опыт вырос в обширный цикл исторических романов, пользующихся огромной популярностью по обе стороны Атлантики и переведенных почти на все европейские языки, а теперь — и на русский.

Клэр Рэндолл, главная героиня «Странника», — необычная женщина, которой выпала удивительная судьба… точнее сказать — даже две судьбы. Нечаянная путешественница во времени, она разрывается между мужем, оставшимся в одном столетии, и возлюбленным — в другом. Страстное и увлекательное повествование переносит нас из XX века в XVIII, в Шотландию, ко двору короля Карла Стюарта, затем во Францию и в Северную Америку. Любовь, интриги, предательство и надежда, — здесь есть все слагаемые успеха. А язвительный, колкий юмор героев Гэблдон придает повествованию особую остроту.

Цикл «Странник»:

«Чужеземец»

«Стрекоза в янтаре»

«Путешественница»

«Барабаны осени»

«Огненный крест»

«Толика снега и пепла» (не опубликован)

notes

Примечания

1

Leannan [:ле- анан]( гэльск.). — милая.

2

Leannan [:ле- анан]( гэльск.). — милая.

3

По всей видимости, речь идет о 1767 годе. См . Гл. 20 - встреча с Наявенне. Остальные описываемые дни в письме относятся к 1768 году. Гл. 25, 26.

4

 Счастливого пути. (фр.).

5

Un peu… beacoup… (фр.). — немножко... сильно... В первой части книги Роджер подарил Брианне браслет с надписью, где были эти слова.

6

Mo ghille [:мо йилле]( гэльск.). — мой мальчик, мой парень.

7

Leannan [:ле- анан]( гэльск.). — милая.

8

Leannan [:ле- анан]( гэльск.). — милая.

9

Дану (ирл., гэльск. Danu) — в кельтской (ирландской) мифологии предположительно богиня-мать, прародительница основной группы богов, туатов, членов Племени богини Дану, четвёртой из пяти мифических «рас», правивших Ирландией до прихода Сыновей Миля (людей), предков современных ирландцев.

10

Passionnément (фр.) – страстно, пылко.

11

«Один сказал, что слон высок и прочен, как стена» – цитата из стихотворения С. Маршака «Ученый спор», которое является переводом стихотворения английского поэта Д.Г. Сакса «Слепцы и слон».

12

 Инцéст — кровосмешение, половая связь  между близкими кровными родственниками (родителями и детьми, братьями и сёстрами).

13

Deamhan [:деоаин](гэльск.). — демон, дьявол.

14

Bann-sielbheadait [:ва-ун хе-алвадиаир](гэльск.). — мистрисс.

15

Salaud (фр.) – ублюдок, мерзавец.

16

Crottin (фр.). — кусок навоза, дерьма (ругательство).

17

Никто не ждет испанскую инквизицию! (англ. Nobody expects the Spanish Inquisition!) – цитата из британского юмористического телевизионного шоу «Летающий цирк Монти Пайтона». Вторая серия второго сезона под названием «Испанская инквизиция» пародирует реальную испанскую инквизицию. Основная фраза этих скетчей: «Никто не ждет испанскую инквизицию!» стала крылатой в английском языке.

18

 Lass (гэльск.). — девочка.

19

Стихотворение У.Б. Йейтса «Остров на озере Иннисфри».

20

Deo gratias (лат.). — Благодаренье Господу.

21

Статутное право (англ. Statutory law или statute law, от слова статут) — в странах англосаксонской правовой системы совокупность законов. В статутное право включаются акты органов местного самоуправления. В статутном праве существует иерархия правовых актов: между законодательными, исполнительными и государственными актами соответствующих органов.

22

Дан фрагмент перевода песни торговых моряков  "Испанские дамы" — «From Ushant to Scilly is thirty-five leagues». Первое упоминание о балладе датируется 1624 годом, популярность приобрела во время Войны Первой Коалиции 1792-1797 г.г. во время которой Франция вторглась в Испанию.

23

Nigbean [:ниэн] (гэльск.). — дочка, девушка.

24

M’annsachd (гэльск.). — моя любовь, мое сердце.

25

Leannan [:ле- анан]( гэльск.). — милая.

26

Bairn  (гэльск.). — малыш.

27

Nigbean [:ниэн] (гэльск.). — дочка, девушка.

28

Ifrinn (гэльск.). — Черт.

29

Leannan [:ле- анан]( гэльск.). — милая.

30

Bheanachd [:ве-анакд] (гэльск.).  — благословение, блаженство, счастье.

31

A nighean na galladh (гэльск.). — сучка.

32

Reposez-vous (фр.). — отдохните.

33

 Отдохните, друг мой. Все хорошо, все обязательно будет хорошо (фр.).

34

Ceilidh [: кай-ли](гэльск.). — праздник, чаще с музыкой и пением (вечеринка).

35

Я колдунья. А это – лекарство (фр.).

36

Вы говорите по-французски? (фр.).

37

Хорошо. (фр.).

38

Я тебя люблю (фр.).

39

Перевод главы исправлен на основе перевода участников группы в Контакте "Чужестранка": Натальи Ромодиной и  Елены Карпухиной.

40

Игра слов: в бейсболе игра идёт до конца девятого периода - иннинга, и роды обычно наступают в конце девятого месяца беременности.

41

Leannan [:ле- анан]( гэльск.). — милая.

42

Фарлонг - приблизительно 4 км.

43

Bheanachd :[ве-анакд](гэльск.). —— благословение, блаженство, счастье.

44

Шкала Апгара - шкала для измерения в баллах состояния новорождённого сразу после рождения и через пять минут.

45

Матф., 6:34 – изречение из Евангелия от Матфея.

46

Eau de bebe (фр.). — букв. Детская (туалетная) вода. Здесь уместно назвать: детский парфюм.

47

Иэн приветствует дядю Джеймса (лат.).

48

Будь здоров, дядя! (лат.).

49

Mac Dubh (гэльск.). — прозвище Джейми, означает сын черного (темноволосого).

50

Balach Bòidheach (гэльск.). — славный мальчик.