Annotation

Шотландия — гордая, нищая, из последних сил противостоящая захватчикам англичанам…

Англия эпохи революции Кромвеля и пышной бурной Реставрации…

Франция — «солнце Европы», страна изощренных интриг и потрясающей роскоши…

Новый Свет, куда отправляются за счастьем и богатством те, кому уже НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ и чья жизнь не стоит и ломаного гроша…

Время перемен и потрясений, войн, мятежей и восстаний.

Время, которое оживает в ЭПИЧЕСКОМ ЦИКЛЕ Дианы Гэблдон «Странники»!

Читайте начало увлекательных приключений героев романа «Барабаны осени»!

Диана Гэблдон

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 14

Глава 15

Глава 16

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Диана Гэблдон
Барабаны осени
О, дерзкий новый мир!

Эта книга в общем и целом обращена к отцам, в том числе и к моему собственному отцу, Тони Гэблдону, — он тоже любит сочинять разные истории.

Диана Гэблдон

ПРОЛОГ

Я никогда не боялась призраков. В конце концов, я день за днем живу рядом с ними. Когда я подхожу к зеркалу, оттуда на меня смотрят глаза моей матери; мой рот изгибается в улыбке, приведшей моего прапрадеда к судьбе, которая была и моей судьбой. Да нет же, с какой стати мне бояться прикосновения тех исчезнувших рук, что касались меня с неизъяснимой любовью? С какой стати я стала бы бояться тех, кто породил мою плоть, в которой и после смерти живет их частица?

И еще менее того я стала бы бояться тех призраков, которые мимолетно касаются моих мыслей. Любая библиотека наполнена ими. Я могу взять книгу с пыльной полки, и тут же на меня накинутся мысли кого-то, давным-давно умершего, по-прежнему живые в стремительно бегущих строках.

Но, конечно, не эти домашние и привычные призраки тревожат нас во сне и заставляют цепенеть наяву. Оглянитесь, держа свечу, чтобы осветить темный уголок. Прислушайтесь к шагам, которые эхом звучат за спиной, когда вы гуляете в одиночестве.

Призраки постоянно скользят мимо и сквозь нас, скрываясь в будущем. Мы смотрим в зеркало и видим тени других лиц, проглядывающих сквозь годы; мы видим фигуру памяти, вдруг возникшую в пустом дверном проеме. Своей кровью и своим выбором мы создаем наших призраков; мы сами преследуем себя.

Каждый призрак является незваным из туманных стран нашей мечты и молчания.

Наши рациональные умы твердят: «Нет, они не существуют». Но другая часть нас самих, куда более древняя, мягко шепчет во тьме: «Да, но такое возможно».

Мы движемся взад и вперед среди тайн, и, окруженные ими, пытаемся забыть. Но легкий ветерок, пролетающий по комнате, время от времени ерошит мои волосы с нежной лаской. Я думаю, это моя мать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
О, ДЕРЗКИЙ НОВЫЙ МИР!

Глава 1
Повешение в Эдеме

Чарльстон,

июнь 1767 г.

Я слышала барабаны задолго до того, как они стали видны. Удары отдавались точно в моем желудке, как будто я тоже была изнутри пустой. Звуки продвигались сквозь толпу, резкий воинственный ритм, предназначенный для того, чтобы быть услышанным даже при громких криках или ружейном огне. Я видела, как поворачивались головы умолкавших людей, смотревших теперь вдоль улицы Ист-Бэй, туда, где она начиналась от каркаса недостроенной новой таможни, направляясь к парку Уайтпойнт.

День был жарким, даже по меркам июньского Чарльстона. Лучшие места были, конечно, на дамбе, где дул ветерок; а здесь, внизу, всех как будто поджаривали заживо. Мое платье промокло насквозь, и хлопчатый корсаж прилип к телу между грудями. Я в десятый раз за десять минут промокнула лицо и подняла повыше тяжелый валик волос в тщетной надежде, что ветерок охладит мне шею.

Я в этот момент ощущала собственную шею как-то особенно болезненно. Незаметно положив ладони на нижнюю часть горла, я обхватила его пальцами. Я ощущала биение пульса в сонной артерии, я слышала грохот барабанов, и, когда я вздохнула, горячий влажный воздух застрял у меня в горле, как будто меня душили.

Я поспешно опустила руки и сделала как можно более глубокий вдох. Это было ошибкой. Мужчина, стоявший передо мной, не мылся с месяц или больше; край воротника, прилегавшего к его шее, был темным от грязи, от его одежды несло кислятиной и затхлостью, и эта едкая смесь перешибала даже сладковатую вонь толпы. Запах горячего хлеба и жареной жирной свинины, доносящийся с лотков разносчиков, перебивал мускусный дух гниющих в низинах водорослей, и все это лишь слегка смягчал слабый соленый ветерок, дувший с залива.

Впереди меня было несколько ребятишек, вытягивавших шеи и таращивших глаза; они постоянно выбегали из-под дубов и карликовых пальм, чтобы посмотреть вдоль улицы, и их то и дело призывали обратно встревоженные родители. У ближайшей ко мне девочки была шейка, похожая на белый стебелек травы, тонкая и трогательная.

По толпе пробежал ропот возбуждения; направлявшаяся к виселице процессия появилась в дальнем конце улицы. Барабаны застучали громче.

— Где он? — пробормотал рядом со мной Фергюс, тоже вытягивая шею, чтобы лучше видеть. — Уверен, мне следовало быть с ним.

— Он подойдет сюда. — Я хотела подняться на цыпочки, но не стала, чувствуя, что это было бы недостойным поступком. Я огляделась по сторонам, шаря по толпе глазами. Я всегда без труда находила Джейми в толпе; его голова и плечи возвышались над большинством мужчин, а волосы пылали красновато-золотым огнем. Но его пока что не было видно, вокруг волновалось лишь море чепчиков и треуголок, спасавших от жаркого солнца тех горожан, которые пришли слишком поздно, чтобы занять местечко в тени.

Сначала мы увидели флаги, полоскавшиеся над головами возбужденной толпы, — знамя Великобритании и британской колонии Южная Каролина. И еще одно, с гербом лорда-губернатора колонии.

Затем появились барабанщики, шедшие парами, в ногу; их палочки выбивали тревожный ритм. Это был медленный марш, безжалостно-неумолимый. Марш мертвеца, подумала я, да, наверное, это можно назвать так; весьма подходящий при данных обстоятельствах. Все вокруг затихло при звуке барабанов.

Затем показался взвод солдат в красных мундирах, а между ними шли осужденные.

Их было трое; руки у них были связаны спереди, на шее у каждого был железный воротник с кольцом; цепь, пропущенная сквозь кольца, соединяла узников между собой. Первым шел невысокий пожилой мужчина, оборванный и грязный, едва волочащая ноги развалина, которая то и дело пошатывалась и спотыкалась, так что священник в темном костюме, шедший рядом с осужденными, был вынужден то и дело поддерживать его под руку, чтобы тот не упал.

— Это кто, Гэйвин Хейз? Он выглядит больным, — негромко сказала я Фергюсу.

— Он пьян, — ответил мягкий голос у меня за спиной. Я резко обернулась и увидела Джейми, стоявшего совсем рядом и не отрывавшего глаз от процессии.

Неустойчивость малорослого человека нарушала стройность процессии, а его постоянные попытки упасть на колени заставляли тех двоих, что были соединены с ним цепью, шарахаться из стороны в сторону, чтобы увернуться от него и удержаться на ногах. В целом впечатление создавалось такое, как будто трое пьянчужек возвращались домой из ближайшей таверны; и это выглядело чрезвычайно странно, если учесть серьезность происходившего. Сквозь грохот барабанов до меня доносились смешки, выкрики и язвительные замечания, звучавшие с битком набитых людьми кованых балконов домов, стоявших вдоль Ист-Бэй.

— Твоя работа? — спросила я тихо, чтобы не привлекать внимания стоявших рядом, — но я могла бы хоть закричать во весь голос и замахать руками; никто не замечал ничего, кроме происходившего впереди.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как Джейми пожал плечами, продвигаясь вперед и становясь рядом со мной.

— Он сам меня попросил, — сказал Джейми. — И это лучшее, что я мог для него сделать.

— Бренди или виски? — спросил Фергюс, изучая Хейза оценивающим взглядом.

— Этот человек шотландец, милый Фергюс. — Голос Джейми был так же спокоен, как и его лицо, но я все же уловила в нем слабую нотку напряжения. — Виски… Он хотел виски.

— Мудрый выбор. Если ему повезет, он может даже и не заметить, как его повесят, — пробормотал Фергюс.

Маленький человечек тем временем выскользнул из рук проповедника и с размаху шлепнулся лицом вниз на песчаную дорогу, и один из его товарищей упал на колени от толчка; третий пленник, высокий молодой человек, устоял на ногах, но отчаянно раскачивался из стороны в сторону, пытаясь удержать равновесие. Толпа при этом зрелище отчаянно развеселилась.

Капитан стражи залился краской от белого парика до металлического латного воротника, разогретый яростью не меньше, чем солнцем. Он выкрикнул приказ, пока барабаны продолжали свой мрачный грохот, и один из солдат поспешно подбежал к приговоренным, чтобы снять соединявшую их цепь. Хейза бесцеремонным рывком поставили на ноги, солдаты схватили его за обе руки, и процессия двинулась дальше, уже более упорядоченно.

Смех затих, когда она подошла к виселице — это была подвода с запряженными в нее мулами, стоявшая под ветвями огромного, могучего дуба, Я даже пятками ощущала бой барабанов. Меня тошнило от жары и от запахов. Барабаны внезапно умолкли, и в ушах у меня зазвенело от тишины.

— Тебе вовсе ни к чему смотреть, Sassenach[1], — прошептал мне в ухо Джейми. — Вернись в фургон. — Он, не мигая, смотрел на Хейза, который что-то бормотал и шатался в руках солдат, глядя по сторонам затуманенными глазами.

Последнее, чего мне хотелось, так это смотреть. Но все же я не могла оставить Джейми одного перед этим зрелищем. Он пришел сюда ради Гэйвина Хейза; я пришла ради него. Я дотронулась до его руки.

— Я останусь.

Джейми выпрямился, расправив плечи. Он сделал шаг вперед, дабы быть уверенным: его видно в толпе. Если Хейз был достаточно трезв для того, чтобы видеть хоть что-либо, то последним, что он увидит в этом мире, будет лицо его друга.

И он увидел; Хейз шарил глазами туда-сюда, пока его поднимали на подводу, вертел головой, отчаянно таращась…

— Гэйвин! — внезапно закричал Джейми.

Глаза Хейза сразу нашли его, и он перестал сопротивляться.

Маленький человек стоял, слегка покачиваясь, пока зачитывали приговор: виновен в краже на сумму шесть фунтов и десять шиллингов. Он был весь покрыт красноватой пылью, и капли пота висели, дрожа, на его седой щетине. Проповедник наклонился к нему, что-то настойчиво шепча на ухо.

Потом снова зазвучали барабаны, рассыпая ровную дробь. Палач накинул петлю на лысеющую голову, опустил на шею, затянул потуже, аккуратно расположив узел точно под ухом. Капитан стражи стоял неподвижно, подняв саблю.

Вдруг приговоренный выпрямился. Глядя на Джейми, он открыл рот, как будто собираясь что-то сказать.

Сабля сверкнула на утреннем солнце, и барабаны замолчали с финальным «банг!»

Я посмотрела на Джейми; он побелел, неподвижные глаза расширились.

Краем глаза я видела натянувшуюся веревку и слабое подергивание висящей мешком одежды. Резкая вонь мочи и фекалий донеслась до нас сквозь густой воздух.

Стоявший с другой стороны от меня Фергюс наблюдал за всем с полным бесстрастием.

— Полагаю, он все-таки заметил, — с сожалением пробормотал он.

* * *

Тело покачнулось, мертвец слегка вибрировал, как тяжелый отвес на бечевке. По толпе пронесся вздох ужаса и облегчения. В пылающем небе кричали крачки, шум залива слабо просачивались сквозь плотный воздух, но место событий окутывала тишина. Оттуда, где я стояла, были слышны короткие «плюм… плим… плюм…» — это капли падали вниз с болтавшихся в воздухе башмаков трупа.

Я не была знакома с Гэйвином Хейзом, и меня не мучило чувство вины из-за его смерти, но я была рада, что все кончилось быстро. Я украдкой бросила на него взгляд, со странным чувством, будто я вторгаюсь в нечто запретное. Это было предельно публичное совершение предельно интимного процесса, и я испытывала легкое смущение от того, что должна смотреть на это.

Палач знал свое дело; не было ни унизительной борьбы, ни вытаращенных глаз, ни вывалившегося языка. Маленькая круглая голова Гэйвина резко склонилась набок, шея гротескно изогнулась, но явно была сломана.

Это была во всех отношениях чистая работа. Капитан стражников, убедившись, что Хейз мертв, шагнул со своей саблей к следующему мужчине, которого следовало подвести к виселице. Я видела, как его глаза оглядели ряд красных мундиров, а потом вдруг расширились от ярости.

В то же самое мгновение в толпе послышались крики, и волны возбуждения быстро разбежались во все стороны. Головы вертелись, каждый толкал своего соседа, стремясь увидеть что-то, хотя видеть-то было нечего.

— Он удрал!

— Туда, туда побежал!

— Держи его!

Третий приговоренный, высокий молодой человек, использовал момент смерти Гэйвина, чтобы спасти собственную жизнь, и проскользнул мимо стражников, которым следовало бы не спускать с него глаз, но которые оказались не в силах устоять перед притягательной силой виселицы.

Я заметила быстрое движение за одним из торговых лотков, вспышку грязных светлых волос. Кто-то из солдат тоже увидел это и побежал в том направлении, но большинство бросились в разные стороны, и среди возникшей путаницы и суматохи никто никого не нашел.

Капитан стражников кричал во все горло, его лицо налилось кровью, но его голос был едва слышен в поднявшемся шуме. Оставшегося приговоренного, выглядевшего совершенно ошеломленным, схватили и поволокли обратно к казармам, причем красные мундиры пытались второпях построиться должным образом, подгоняемые резким голосом капитана.

Джейми обвил меня рукой за талию и потащил в сторону, с пути катившихся волной людей. Толпа отступала перед приближавшимися взводами солдат, наконец-то обретших правильный порядок и быстро маршировавших в сторону казарм следом за мрачными и взбешенными сержантами.

— Нам бы лучше найти Иэна, — сказал Джейми, отпихивая в сторону компанию взволнованных школяров. Он посмотрел на Фергюса и качнул головой в сторону виселицы и ее печального груза. — Потребуем выдать тело, да? Встретимся позже в «Плакучей иве».

— Думаешь, его поймают? — спросила я, когда мы проталкивались сквозь убывающую толпу, держа путь к мощеному переулку, выводившему к товарной пристани.

— Наверное, да. Куда ему бежать? — Джейми говорил рассеянно, между его бровями пролегла заметная морщинка. Ясно было, что его мысли все еще обращены к умершему и что ему пока что не до живых.

— У Хейза были какие-то родные? — спросила я.

Он покачал головой.

— Я спросил его об этом, когда принес ему виски. Он полагал, что один из его братьев вполне может быть еще жив, но понятия не имел, где того искать. Этого брата куда-то отправили сразу после восстания… вроде бы в Виргинию, так думал Хейз, но больше он ничего не знает.

Этому не стоило удивляться: чернорабочие, связанные договором, вряд ли имели возможность как-то связаться с родственниками, оставшимися в Шотландии, разве что поручитель оказался бы настолько добр, что отправил бы письмо за свой счет. Но будь он добр или нет, вряд ли письмо смогло бы отыскать Гэйвина Хейза, который провел десять лет в Ардсмурской тюрьме, прежде чем его доставили к конечному пункту.

— Дункан! — крикнул Джейми, и высокий худощавый мужчина обернулся и приветственно взмахнул рукой. Он ввинтился в толпу, его единственная рука описывала перед ним широкую дугу, отгоняя прохожих.

— Макдаб, — кивнул он, здороваясь с Джейми. — Миссис Клэр… — Его длинное узкое лицо выглядело печальным. Он тоже был когда-то узником в Ардсмуре, вместе с Хейзом и Джейми. Его спасло заражение крови, из-за которого он и лишился руки, — иначе его отправили бы оттуда вместе с другими. Поскольку его нельзя было продать в качестве рабочей силы, ему даровали помилование и свободу умирать с голода — пока Джейми не отыскал его.

— Помилуй Бог беднягу Гэйвина, — сказал Дункан, грустно качая головой.

Джейми в ответ пробормотал что-то на гэльском, но тут же умолк. Потом он выпрямился, с видимым усилием сбрасывая с себя все тяготы этого дня.

— А, ладно… Я должен идти в доки, договориться насчет Иэна, а потом мы подумаем о похоронах Гэйвина. Но сначала надо парнишку пристроить.

Мы, с трудом проталкиваясь сквозь толпу, направились к докам, лавируя между группами возбужденных сплетников, уворачиваясь от подвод и ручных тележек, сновавших туда-сюда с тупым безразличием ко всему.

Шеренга солдат в красных мундирах быстрым шагом вышла со стороны причала, разбрызгавшись среди толпы, как капли винного уксуса по белому соусу. Солнце жарко горело на сверкающих штыках, и мерный ритм солдатских шагов звучал в шуме толпы, как бой барабанов. Даже громыхающие телеги и тачки резко остановились, чтобы уступить дорогу.

— Держись за карман, Сассенах, — шепнул мне на ухо Джейми, подталкивая меня в промежуток между рабыней в тюрбане, с двумя малышами на руках, и уличным проповедником, сидевшим на ящике. Он кричал что-то о грехе и покаянии, но едва ли одно слово из трех можно было расслышать в стоявшем вокруг шуме.

— Я его просто зашила, — уверила я Джейми, но тем не менее коснулась рукой тяжелого маленького предмета, болтавшегося возле моего бедра. — А как насчет твоего кисета?

Он усмехнулся и сдвинул шляпу на лоб, спасаясь от бьющего в лицо солнца, и прищурил темно-голубые глаза.

— Он там, где была бы моя кожаная сумка, имей я ее. Пока я не встречусь с какой-нибудь шустрой блудницей, я в безопасности.

Я посмотрела на его слегка вздувшиеся спереди штаны, а потом окинула взглядом всего Джейми. Высокий и широкоплечий, с дерзкими и чистыми чертами лица и с горделивой осанкой шотландца, он привлекал внимание каждой встречной женщины, даже когда его ослепительные волосы прикрывала унылая синяя треуголка. Штаны, надетые на нем, были определенно слишком тесными, и уж никак не умаляли общего впечатления, производимого Джейми, — впечатления, о котором он сам и не догадывался.

— Ты ходячий соблазн для блудниц, — сказала я. — Держись поближе ко мне; я буду тебя защищать.

Он рассмеялся и держал меня под локоть, пока мы не выбрались на относительную свободу.

— Иэн! — закричал Джейми, через головы толпы заметив своего племянника. Мгновением позже высокий простоватый юнец выскочил рядом с нами из толпы, отбрасывая с лица густые каштановые волосы и широко улыбаясь.

— Я думал, что не найду тебя, дядя! — воскликнул он. — Иисусе, тут людей больше, чем на рынке в Эдинбурге! — Он рукавом отер пот с длинного некрасивого лица, размазав грязь по щеке.

Джейми неодобрительно оглядел племянника.

— Ты выглядишь неприлично веселым, Иэн, для того, кто только что видел смерть человека.

Иэн поспешно сменил выражение лица, пытаясь изобразить грусть.

— Но, дядя Джейми, я этого не видел, — возразил он. — Я не видел, как его вешали. — Дункан вопросительно поднял одну бровь, и Иэн слегка порозовел. — Я… ну, я не боялся смотреть, просто… ну, я тут хотел кое-что сделать.

Джейми чуть заметно улыбнулся и хлопнул племянника по спине.

— Ладно, не беспокойся, Иэн. Я бы и сам не стал смотреть, если бы Гэйвин не был моим другом.

— Я знаю, дядя, и мне очень жаль. — В темно-карих глазах юноши промелькнуло сочувствие — в глазах, бывших единственной красивой чертой его лица. Потом он посмотрел на меня. — Это было ужасно, да, тетя?

— Да, — кивнула я. — Но все уже кончилось. — Я вытащила из-за корсажа влажный, смятый носовой платок и, привстав на цыпочки, стерла полосу грязи с его щеки.

Дункан Иннес горестно покачал головой.

— Да, бедняга Гэйвин! Ну, по крайней мере такая смерть легче, чем смерть от голода, а ведь ему в противном случае ничего другого не оставалось.

— Пошли, — перебил его Джейми, не желая тратить время на бесполезные причитания. — «Бонни Мэри», должно быть, уже подходит к причалу.

Я заметила, как Иэн бросил взгляд на Джейми и вроде бы хотел что-то сказать, но Джейми уже повернулся к заливу и врезался в толпу. Иэн посмотрел на меня, пожал плечами и предложил мне руку.

Мы пошли следом за Джейми, обходя сзади торговые склады, окружавшие доки, и стараясь не столкнуться с матросами, грузчиками, рабами, пассажирами, покупателями и торговцами всех родов и видов. Чарльстон был крупнейшим торговым портом, и дела его процветали, ведь до сотни кораблей в месяц причаливали и вновь уходили в Европу в это время года.

«Бонни Мэри» принадлежала другу Джареда Фрейзера, двоюродного брата Джейми, который уехал во Францию искать счастья в винном деле и блестяще преуспел. Если бы нам повезло, капитан «Бонни Мэри» мог ради дружбы с Джаредом взять на борт Иэна и доставить его в Эдинбург, позволив ему отработать проезд в качестве юнги.

Иэн вовсе не был в восторге от этого плана, но Джейми был решительно настроен отправить своего сбившегося с пути племянника назад в Эдинбург при первой же возможности. И именно весть о прибытии в Чарльстон «Бонни Мэри», впрочем, наряду с еще кое-какими делами, заставила нас приехать сюда из Джорджии, где мы впервые ступили на американскую землю — совершенно случайно — два месяца назад.

Когда мы проходили мимо какой-то таверны, оттуда вышла неряшливая прислуга с бадейкой помоев. Она увидела Джейми и застыла, прижав бадью к бедру, вытаращив глаза и состроив завлекательную улыбку.

Он прошел мимо, не глянув в ее сторону, сосредоточенный на своей цели. Девка встряхнула головой, выплеснула помои на свинью, дремавшую возле крыльца, и стремительно умчалась назад в таверну.

Джейми приостановился, прищурив глаза и всматриваясь в ряды мачт, возвышавшихся внизу, в заливе, а я подошла и встала рядом с ним. Он бессознательно дернулся, коснувшись рукой своих штанов и поправляя их, и я дотронулась до его руки.

— Фамильные драгоценности пока что в безопасности, а? — мурлыкнула я.

— Немножко неудобно, но безопасно, да, — заверил он меня. Он подергал шнурок на своей ширинке и скривился: — Уж лучше бы я упрятал их на заднице, право слово!

— Ничего, ты для этого дела подходишь лучше меня, — улыбнулась я. — Я, пожалуй, больше рискую быть ограбленной.

Фамильные драгоценности представляли собой вот что. Нас выбросило на берег Джорджии штормом, и мы очутились там мокрыми, оборванными и потерявшими все — кроме пригоршни крупных и очень дорогих драгоценных камней.

Я надеялась, что капитан «Бонни Мэри» сочтет достаточным упоминание о Джареде Фрейзере, чтобы взять Иэна юнгой, потому что в противном случае у нас могли возникнуть трудности с отправкой юноши.

Теоретически мой карман и кисет Джейми содержали в себе целое состояние. Но практически эти камни могли бы быть и галькой с пляжа, в смысле пользы для нас. Хотя драгоценности и были легким и удобным способом перевозки богатства, сложность состояла в том, чтобы снова превратить их в деньги.

Большая часть торговых сделок в южных колониях совершалась способом бартера, — все что угодно обменивалось на сертификат или переводной вексель, выписанный на богатого купца или банкира. Но солидные банкиры редко встречались на землях Джорджии; а уж такие, которые захотели бы связать живые деньги, вложив их в драгоценности, были и того реже. Тот преуспевающий рисовый плантатор, у которого мы жили в Саванне, заверил нас, что он лично едва ли держал в руках даже два фунта стерлингов наличными, — и в самом деле, во всей колонии, похоже, не набралось бы и десяти фунтов золотом и серебром.

Точно так же не было и ни малейшего шанса продать один из камней на бесконечных пространствах соленых топей и сосновых лесов, через которые мы проезжали по пути на север. Чарльстон был для нас первым городом, в котором имелось множество купцов и банкиров, способных помочь нам в реализации части нашего замороженного имущества.

Впрочем, подумала я, вряд ли что-то может долго оставаться замороженным в Чарльстоне летом Струйки пота стекали по моей шее, и льняное платье под моим корсетом промокло и прилипло к коже.

Даже здесь, рядом с заливом, в это время дня не было ни малейшего дуновения ветерка, и запахи горячей смолы, дохлой рыбы и пропотевших рабочих переполняли воздух.

Несмотря на все их протесты, Джейми преподнес один из наших камней мистеру и миссис Оливер, добрейшим людям, подобравшим нас, когда после кораблекрушения мы очутились буквально у их порога, — в знак признательности за их гостеприимство. В ответ они предоставили нам фургон, двух лошадок, одежду и еду для путешествия на север, а также немножко денег.

Из них у меня в кармане оставалось еще шесть шиллингов и три пенса, являвшихся по сути всем нашим состоянием.

— Сюда, дядя Джейми — сказал Иэн, оборачиваясь и энергично кивая своему дядюшке. — Я тебе кое-что покажу.

— Что именно? — спросил Джейми, прокладывая себе путь сквозь толпу потных рабов, грузивших пыльные бруски сушеного индиго на стоявшее на якоре грузовое судно. — Да и зачем нам смотреть на что-то, если у нас все равно нет денег? Или, может, у тебя они есть?

— Нет, я это выиграл в кости. — Голос Иэна уплыл куда-то, и сам он исчез, завернув за груженую зерном подводу.

— В кости! Иэн, Бога ради, ты не можешь играть, не имея в кармане ни пенни! — Держа меня за руку, Джейми быстро последовал за племянником.

— Да ты сам все время так делаешь, дядя Джейми! — возразил мальчишка, остановившись и поджидая нас. — Ты это делал в каждой таверне и в каждой гостинице, где мы останавливались!

— Бог мой, Иэн, это карты, не кости! И я знаю, что делаю!

— Ну, и я тоже, — сообщил Иэн с самодовольным видом. — Я ведь выиграл, так?

Джейми возвел глаза к небесам, моля даровать ему терпение.

— Иисус, помоги… Иэн, как же я рад, что ты отправляешься домой прежде, чем влип во что-нибудь. Обещай мне, что не станешь ни во что играть с моряками, ладно? Тебе некуда будет сбежать от них на корабле.

Иэн не обратил на его слова ровно никакого внимания; он подошел к полусгнившей свае, вокруг которой была обвязана крепкая веревка. Там он остановился и обернулся к нам, показывая на что-то у своих ног.

— Видите? Это собака! — с гордостью объявил он.

Я быстро спряталась за спину Джейми и схватила ею за руку.

— Иэн, — сказала я, — это не собака. Это волк. И это чертовски большой волк, и я думаю, тебе следует отойти от него подальше, пока он не отгрыз тебе половину задницы.

Волк лениво повернул ко мне одно ухо, облил меня презрением и отвернулся. Он спокойно сидел, часто дыша от жары, его крупные желтые глаза уставились на Иэна так внимательно, что человек, никогда не видавший волков, мог принять это за выражение преданности. Но я волков видела.

— Такие звери опасны, — сказала я. — Стоит им увидеть тебя, тут же набросятся!

Джейми, не обратив внимания на мои слова, наклонился, рассматривая зверюгу.

— Ну, это не совсем волк, а? — В его голосе звучала явная заинтересованность, и он протянул так называемой собаке раскрытую ладонь, предлагая обнюхать его пальцы. Я закрыла глаза, ожидая неминуемой ампутации. Но, не услышав крика, я снова их открыла и обнаружила, что Джейми сидит на корточках, изучая нос зверя.

— Отличный зверь, Иэн! — сообщил он, бесцеремонно почесывая чудовище под подбородком. Желтые глаза собаки чуть прижмурились, то ли от удовольствия, то ли — что показалось мне более вероятным, — от предвкушения того, как она сейчас цапнет Джейми за нос. — Он крупнее волка, вообще-то, голова и грудь шире, и ноги намного длиннее.

— Его мать была ирландским волкодавом, — Иэн пристроился рядом с Джейми и пустился в пылкие объяснения, поглаживая мощную коричневато-серую спину. — Она сбежала в лес, когда у нее была течка, ну, а когда вернулась…

— О, ладно, я понял. — Джейми что-то вполголоса забормотал на гэльском, обращаясь к чудовищу и мягко беря его огромную лохматую лапу. Изогнутые черные когти на ней были длиной в добрых два дюйма. Зверюга еще больше прикрыла глаза, и легкий бриз ерошил густую шерсть на ее загривке.

Я глянула на Дункана, который смотрел на меня, подняв брови, слегка пожала плечами и вздохнула. Дункан не любил собак.

— Джейми… — окликнула я.

— Балах Бойдхич, — произнес Джейми, обращаясь к волку. — А ты не худенькая зверюшка, верно?

— Но что он ест? — спросила я, может быть, немножко громче, чем было нужно.

Джейми перестал гладить зверюгу.

— Ох, — выдохнул он. И с некоторым сожалением окинул взглядом желтоглазое чудовище. — Ну, ладно. — Он поднялся на ноги, огорченно покачивая головой.

— Боюсь, Иэн, твоя тетя права. Как мы его прокормим?

— Ой, ты не беспокойся, дядя Джейми! — заверил его Иэн. — Он сам раздобудет себе еду.

— Вот как? — Я посмотрела по сторонам, на пакгаузы, на ряды оштукатуренных магазинов за ними. — И кого он ловит, маленьких детей?

Иэн вроде бы слегка обиделся.

— Конечно, нет, тетя. Рыбу.

Видя скептическое выражение на всех трех лицах, обращенных к нему, Иэн опустился на колени и вцепился обеими ладонями в морду зверюги, заставляя ту открыть рот.

— Рыбу! Клянусь, дядя Джейми! Ну же, понюхай, от него рыбой пахнет!

Джейми с немалым подозрением скользнул взглядом по двум рядам внушительных блестящих зубов и почесал подбородок.

— Ну… ох, ну, я поверю тебе на слово, Иэн. Но даже если и так… ради Христа, побереги свои пальцы, мальчик!

Хватка Иэна ослабла, массивные челюсти захлопнулись, уронив на брусчатку причала несколько капель слюны.

— Со мной все в порядке, дядя! — бодро сообщил Иэн, вытирая руки о штаны. — Он меня не укусит, я уверен. Его зовут Ролло.

Джейми задумчиво потер верхнюю губу.

— М-м… Ну, как бы его ни звали, и что бы он ни ел, я не думаю, чтобы капитан «Бонни Мэри» с радостью принял его на борт, в матросский кубрик.

Иэн ничего не ответил, но выражение счастья на его лице и не подумало гаснуть. Вообще-то оно стало еще ярче. Джейми посмотрел на него, поймал сияющий взгляд — и окаменел.

— Нет, — простонал он в ужасе. — О, нет!

— Да! — воскликнул Иэн. Восторженная улыбка расплылась на его костлявом лице. — Она вышла в море два дня назад, дядя. Мы опоздали!

Джейми произнес на гэльском нечто, непонятное мне. Дункан, похоже, был шокирован.

— Черт! — воскликнул Джейми, возвращаясь к английскому. — Тысяча чертей! — Он снял шляпу и крепко провел ладонью по лицу. Он выглядел разгоряченным, взъерошенным и жутко рассерженным. Он открыл рот, но, подумав над тем, что собирался сказать, снова закрыл его, и, запустив пальцы в волосы, снял ленту, которой они были связаны сзади в хвост.

Иэн смутился.

— Извини, дядя. Я постараюсь тебе не мешать, правда, постараюсь. И я могу работать; я сам заработаю себе на пропитание.

Лицо Джейми смягчилось, когда он посмотрел на своего племянника. Глубоко вздохнув, он потрепал Иэна по плечу.

— Это совсем не то, чего я хочу для тебя, Иэн. Ты знаешь, я и сам бы не хотел ничего другого, кроме как оставить тебя здесь. Но что, черт побери, скажет твоя мать?

Иэн снова просиял.

— Точно не знаю, дядя, — сказал он. — Но она ведь это будет говорить в Шотландии, правда? А мы-то здесь! — Он обнял Ролло и прижался к нему. Волк сначала слегка отпрянул, но в следующую секунду высунул длинный розовый язык и смачно облизал ухо Иэна. Пробует, каково оно на вкус, цинично подумала я.

— Кроме того, — добавил парнишка, — она ведь прекрасно знает, что я в полном порядке; ты же написал ей из Джорджии, что я с вами.

Джейми изобразил кривую улыбку.

— Не сказал бы, что именно это ее сильно утешит, Иэн. Она ведь давно меня знает, а? — Он вздохнул, снова водрузил шляпу на голову и повернулся ко мне: — Мне чертовски нужно выпить, Сассенах, — сообщил он. — Пойдем-ка, поищем ту таверну.

* * *

В «Плакучей иве» было темно, и могло бы быть прохладно, окажись там поменьше народу. Но внутри было полным-полно тех, кто пришел посмотреть на казнь, и матросов из доков, так что атмосфера напоминала парную баню. Я вздохнула, входя в эту пивнушку, и тут же поспешила выдохнуть. Это было похоже на то, как если бы вы дышали сквозь грязную тряпку, пропитанную элем.

Ролло тут же проявил свою дурную натуру, разрезав толпу, как корабль режет Красное море, — он гордо прошествовал через зал, обнажив зубы в неслышном рыке. Он явно не впервые попал в таверну.

Благополучно очистив для нас угловую скамью, он свернулся под столом и вроде бы заснул.

Скрывшись от солнца, с большой кружкой темного пенящегося эля перед ним, Джейми быстро восстановил свое обычное самообладание.

— У нас два пути, — сказал он, отводя с висков влажные от пота волосы. — Мы можем остаться в Чарльстоне на столько времени, чтобы найти покупателя на один из наших камней, и, возможно, купим тогда для Иэна билет до Шотландии на какой-нибудь корабль. Или мы можем отправиться на север, в Кейпфир, и, может быть, найдем для него корабль, уходящий из Велмингтона или Нью-Берна.

— Я бы выбрал север, — без колебаний заявил Дункан. — У тебя ведь есть родня в Кейпфире, верно? Мне и думать противно, чтобы слишком долго быть среди чужаков. Люди твоего клана присмотрят за тем, чтобы нас не обманули и не ограбили. А эти… — Он приподнял одно плечо, красноречиво изображая не шотландцев (а следовательно, наверняка жуликов), окружавших нас.

— Ой, поедем на север, дядя! — живо воскликнул Иэн, не дав Джейми ответить. Он промокнул рукавом усы из пивной пены. — Такое путешествие может ведь быть очень опасным, правда? Вам понадобятся лишние люди!

Джейми скрыл выражение своего лица, сунув нос в кружку, но я сидела достаточно близко, чтобы почувствовать, как его затрясло от сдерживаемого смеха, Джейми вообще-то очень любил своего племянника. Но факт оставался фактом: Иэн принадлежал к тем людям, с которыми вечно что-то случается. Обычно он был в этом совершенно не виноват, но тем не менее…

Этого парнишку годом раньше похитили пираты, и именно необходимость заняться его спасением и привела нас в Америку, окольными и зачастую опасными путями. В последнее время, правда, ничего не происходило, но я знала, что Джейми очень обеспокоен тем, чтобы поскорее отправить своего пятнадцатилетнего племянничка назад в Шотландию, к матери, — пока все не началось сначала.

— Ну… разумеется, Иэн, — пробормотал Джейми, опустошив кружку. Он старательно избегал моего взгляда, но я видела, как неудержимо изгибаются уголки его губ. — Ты, конечно, можешь быть очень полезен, я не сомневаюсь, но…

— Мы может встретиться с краснокожими! — Глаза Иэна расширились, его лицо осветилось радостным предвкушением. — Или диких зверей! Доктор Стерн рассказывал мне, что в необжитых районах Каролины живут свирепые твари — медведи, дикие кошки, даже очень опасные пантеры… и еще здоровенная вонючая тварь, которую индейцы зовут скунсом!

Я подавилась элем.

— Тетя, ты в порядке? — Иэн встревоженно наклонился ко мне через стол.

— Все отлично, — прохрипела я, промокая залитое потом лицо косынкой. Потом я стерла капли пролитого эля с груди, заодно отлепив от кожи платье — в надежде, что ей достанется хоть капля воздуха.

Потом я заметила, что на лице Джейми появилось странное выражение — сдержанное веселье явно начало уступать место некоему беспокойству.

— Скунсы не опасны, — пробормотала я, кладя руку на колено Джейми. Будучи опытным и бесстрашным охотником в своей родной Горной Шотландии, он, похоже, склонялся к тому, чтобы внимательно исследовать неведомую фауну Нового Света.

— М-мм… — Он опомнился, но тонкая морщинка застыла между его бровями. — Ну, может, это и так… но как насчет всего остального? Не могу сказать, что мне хотелось бы встретиться с медведем или толпой дикарей, имея в руках только это, — он коснулся большого ножа, висевшего в ножнах на его поясе.

Отсутствие у нас настоящего оружия тревожило Джейми на всем пути от Джорджии, и замечание Иэна насчет индейцев и диких зверей снова напомнило ему об этом. Кроме ножа Джейми, был еще небольшой нож у Фергюса, годный разве что для того, чтобы обрезать веревку да настрогать стружек для разжигания костра. На этом и заканчивалось все наше вооружение — у Оливеров не нашлось ни ружей, ни мечей, чтобы поделиться с нами.

Когда мы добирались от Джорджии до Чарльстона, мы присоединились к компании владельцев рисовых и индиговых плантаций, — сплошь увешанных ножами, пистолетами и мушкетами, — которые везли свой урожай в порт, чтобы отправить на кораблях в Пенсильванию и Нью-Йорк. Если же мы теперь отправимся в Кейпфир, нам придется путешествовать в одиночку, безоружными, и мы будем совершенно беззащитны перед всем, что только может выскочить из густых лесов.

Но в то же время у нас были серьезные причины к тому, чтобы отправиться на север, — и в том числе недостаток у нас живых денег. Кейпфир был крупнейшим поселением шотландских горцев в американских колониях, предметом гордости нескольких городов, чьи жители эмигрировали из Шотландии в течение последних двадцати лет. И среди этих эмигрантов были родственники Джейми, которые, как я знала, охотно предложили бы нам убежище: крышу, кровать, и время для того, чтобы мы могли утвердиться в этом новом мире. Джейми сделал еще глоток и кивнул Дункану.

— Должен сказать, я с тобой согласен, Дункан. — Он откинулся назад, прислонившись к стене, и небрежно осмотрел переполненную таверну. — Ты чувствуешь на спине взгляды всех этих глаз?

По моей собственной спине тут же пробежал холодок, несмотря на жару. Глаза Дункана заметно расширились, потом сузились, но он не стал оборачиваться.

— Ох, — только и произнес он.

— Чьих глаз? — спросила я, довольно-таки нервно глядя по сторонам. Я не заметила никого, кто обращал бы на нас какое-то особое внимание, хотя кто-то мог и следить тайком… Таверну переполняло пьяное благодушие, и гул голосов был настолько громким, что едва можно было расслышать сквозь него голоса ближайших людей.

— Да чьи угодно, Сассенах, — ответил Джейми. Он скосился на меня и усмехнулся. — И нечего так таращить глаза, а? Нам ничто не грозит. Здесь — не грозит.

— Пока не грозит, — уточнил Иннес. Он потянулся вперед, чтобы налить себе еще кружку пива. — Макдаб окликнул Гэйвина, когда тот стоял под виселицей, соображаешь? И уж наверное, кто-нибудь это приметил — что Макдаб был приятелем того парня, — сухо добавил он.

— А те фермеры, что явились вместе с нами из Джорджии, уже, наверное, тоже поработали языками, когда посиживали в таких вот местечках, — сказал Джейми, который, казалось, был полностью поглощен тем, что рассматривал свою кружку. — Все они честные люди… но они любят поболтать, Сассенах. Это ведь отличная история, разве нет? Люди, выброшенные на берег ураганом. И можем ли мы рассчитывать, что хотя бы один из них не узнал чуть-чуть о том, что мы носим с собой?

— Понимаю, — пробормотала я, и я действительно поняла. Мы привлекли всеобщее внимание, поскольку открыто признали свое знакомство с казненным преступником, и уже не могли оставаться неприметными путешественниками. И если поиск покупателя потребует некоторого времени, — а на то и было похоже, — мы рисковали вызвать интерес грабителей, или английских властей. Ни то, ни другое было нам ни к чему.

Джейми поднял кружку, сделал большой глоток и со вздохом поставил ее на стол.

— Да. Я думаю, не слишком умно задерживаться в этом городе. Мы скромно похороним Гэйвина, а потом поищем безопасное местечко в лесах за городом, чтобы переночевать. А завтра решим, оставаться нам здесь или уезжать.

Мысль о том, чтобы провести еще несколько ночей в лесу — со скунсами или без них, — мне не понравилась. Я уже восемь дней не меняла платья, лишь обмывая не скрытые им части тела в ручьях, если мы останавливались рядом с ними.

Я жаждала настоящей кровати, пусть даже полной блох, и мечтала о возможности соскрести с себя грязь, налипшую за последнюю неделю путешествия. Однако Джейми говорил дело. Я вздохнула, уныло глядя на оборку рукава, серую и жутко истрепанную.

В этот момент дверь таверны внезапно резко распахнулась, заставив меня забыть о своих невзгодах, и четыре солдата в красных мундирах вошли в наполненное людьми помещение. Солдаты были в полной выкладке, со штыками, привинченными к мушкетам, и явно не собирались пропустить по кружечке пива или сыграть в кости.

Двое из них быстро обошли пивнушку, заглядывая под столы, в то время как еще один исчез в кухне. Четвертый остался на страже у двери, и его светлые глаза скользили по толпе. Его взгляд отыскал наш стол и на мгновение задумчиво задержался на нас, но потом солдат принялся усердно рассматривать других посетителей.

Джейми казался абсолютно безмятежным, он сидел, рассеянно потягивая пиво, но я видела, как его вторая рука, лежавшая на коленях, медленно сжалась в кулак. Дункан, куда хуже владевший своими чувствами, наклонил голову, чтобы скрыть выражение лица. Ни один из этих двух мужчин не мог чувствовать себя легко в присутствии красных мундиров, и к тому были серьезные причины.

Но больше вроде бы никого не обеспокоило появление солдат. Небольшая компания певцов в углу у камина продолжала тянуть бесконечные куплеты «Наполним каждый бокал», а барменша громко ругалась с двумя подмастерьями.

Вернулся солдат с кухни, явно ничего там не обнаружив. Грубо оттолкнув игроков в кости, он подошел к товарищу, стоявшему возле двери. Когда солдаты уже выходили из таверны, в дверях появилась хрупкая фигура Фергюса; он прижался к косяку, чтобы не угодить под солдатские локти или приклады мушкетов.

Я видела, как глаза одного из солдат уловили блеск металла и с интересом остановились на крюке, который заменял Фергюсу отсутствующую левую руку. Он внимательно посмотрел на Фергюса, но потом вскинул мушкет на плечо и поспешил за остальными.

Фергюс протолкался к нам и хлопнулся на скамью рядом с Иэном. Он выглядел сердитым и раздраженным.

— Чертов кровопийца, salaud[2], — заявил он без всяких предисловий.

Брови Джейми взлетели вверх.

— Священник, — пояснил Фергюс. Он взял кружку, которую придвинул к нему Иэн, и мгновенно осушил ее, — в его горле булькало без передышки, пока эль не исчез до последней капли. Фергюс поставил кружку, резко выдохнул и сразу стал выглядеть намного лучше. Потом вытер губы.

— Он хочет десять шиллингов за похороны этого человека в освященной земле, — сообщил он наконец. — Англиканская церковь, конечно; здесь нет даже пресвитерианцев, не то что католиков. Поганый ростовщик! Он знает, что нам деваться некуда. Тело только до рассвета может лежать там, вот как. — Фергюс запустил пальцы под свой шарф, сдирая с шеи влажный от пота хлопковый лоскут, а потом несколько раз ударил кулаком по столу, чтобы привлечь внимание прислуги, сбивавшейся с ног из-за наплыва посетителей.

— Я объяснил этому заплывшему жиром борову, что вам решать — платить или нет. В конце концов, мы можем просто похоронить его в лесу. Хотя тогда нам придется купить лопату, — добавил он, нахмурившись. — Эти жадюги горожане знают, что мы тут чужаки; они сдерут с нас последнюю монетку, если сумеют.

Насчет последней монетки он был слишком прав. У меня оставалось лишь столько, чтобы заплатить за скромное питание здесь и купить провиант для путешествия на север; возможно, хватило бы еще и на пару ночевок в какой-нибудь гостинице. И все.

Я увидела, как глаза Джейми рассеянно обежали таверну, оценивая возможность выиграть некоторую сумму в кости или карты. Лучшими партнерами в игре стали бы солдаты и матросы, но в таверне их было немного — похоже, основная часть гарнизона все еще шастала по городу в поисках беглеца. В одном из углов небольшая компания мужчин громогласно веселилась, на столе перед ними стояло несколько бутылок бренди; двое из этой команды пели, или пытались петь, — их попытки ужасно веселили остальных. Джейми едва заметно кивнул в их сторону и повернулся к Фергюсу.

— А куда ты пока что девал Гэйвина? — спросил Джейми.

Фергюс дернул плечом.

— Положил в фургон. Я отдал его одежду старьевщице, в обмен на саван, и она еще согласилась обмыть тело, в качестве доплаты. — Фергюс слабо улыбнулся. — Не тревожьтесь, милорд, все будет прилично. Ну, за удачу! — закончил он, поднося к губам вновь наполненную кружку.

— Бедный Гэйвин, — и Дункан Иннес тоже поднял кружку, словно салютуя павшему товарищу.

— Slàinte, — произнес Джейми, поднимая свою кружку вслед за всеми. Поставив ее на стол, он вздохнул. — Ему бы не понравилось быть закопанным в лесу.

— Почему бы и нет? — удивилась я. — Не думаю, чтобы для него это имело значение.

— Ох, нет, мы не можем так поступить, миссис Клэр, — выразительно покачал головой Дункан. Обычно Дункан вел себя очень замкнуто, так что я была просто поражена таким проявлением чувств.

— Он боялся темноты, — мягко произнес Джейми. Я повернулась и уставилась на него, а он ответил мне кривой улыбкой. — Я прожил рядом с Гэйвином Хейзом столько же, сколько мы прожили с тобой, Сассенах… и в куда более тесной квартирке. Я хорошо его узнал.

— Да, он боялся оставаться один в темноте, — согласился Дункан. — Он жутко боялся tannagach… призраков, так?

Его длинное печальное лицо вдруг стало отстраненным, и я понимала, что он видит в воспоминаниях тюремную камеру, которую он и Джейми делили с Гэйвином Хейзом, — и еще с сорока заключенными, — в течение трех долгих лет.

— Ты помнишь, Макдаб, он как-то ночью рассказал нам, что встречался с tannasq?

— Помню, Дункан, но лучше бы забыть, — Джейми содрогнулся, как от холода, несмотря на жару. — Я половину ночи не спал после его рассказа.

— А что это было, дядя? — Иэн вытянул шею над своей кружкой, вытаращив глаза. Его щеки пылали, а шейный платок весь смялся, пропотев.

Джейми в задумчивости потер щеку ладонью.

— Ну… в общем, это случилось однажды холодной поздней осенью, в нашей Горной стране, как раз перед наступлением зимы, и воздух уже наполнился ощущением, что вот-вот ударят морозы, — заговорил наконец Джейми. Он уселся поудобнее, откинулся назад, держа в руке кружку. И сдержанно улыбнулся, почесав горло. — Не то, что сейчас, а? Ну, сын Гэйвина тем вечером пригнал домой коров, но одна из них куда-то пропала… парень искал ее в холмах и в лощинах, но найти не мог. Поэтому Гэйвин отправил парнишку доить двух оставшихся, а сам пошел искать потерявшуюся корову.

Джейми медленно вращал кружку, зажатую в ладонях, сосредоточенно глядя в темный эль, как будто искал в нем вершины шотландских гор, черных в ночи, и окутанные туманом осени долины…

— Он ушел довольно далеко, и дом уже исчез за холмами. Когда он оглянулся, то не увидел света в окне, и ни звука не слышалось вокруг, кроме завывания ветра. Было холодно, однако он пошел дальше, шагая по лужам и вереску, слыша потрескивание льдинок под ногами. Потом он заметил сквозь туман небольшую рощицу, и подумал, что корова могла спрятаться под деревьями. Он говорил, что там росли березы, и на них уже не оставалось ни листочка, но при этом они так переплелись ветвями, что ему пришлось нагнуться, чтобы протиснуться под сучьями. Он вошел в рощу — и увидел, что это вовсе никакая не роща, а кольцо деревьев. Там стояли огромные, высокие деревья, аккуратно вставшие вокруг него, а те, что были пониже, молоденькие, втиснулись в промежутках, образовав настоящую стену. А в центре этого круга стояла каменная пирамида.

Несмотря на жар, наполнявший таверну, мне показалось, будто по моей спине скользнула льдинка.

Мне и самой приходилось видеть древние пирамиды в Шотландии, и мне они показались жутко зловещими даже при ярком дневном свете.

— У него даже голова закружилась, у Гэйвина. Потому что он знал, что это за место, — там все это знают, и стараются держаться подальше. Это было странное местечко. А уж в темноте, да на морозе оно выглядело куда хуже, чем днем. Это была древняя пирамида, сложенная из обломков скал, а рядом высились груды камней, и Гэйвин рассмотрел прямо перед собой черную дыру могилы. Он знал, что в таких местах человеку нечего делать, тем более что у него не было сильного амулета. У него был только деревянный крестик на шее. Поэтому Гэйвин осенил себя этим крестом и повернулся, чтобы уйти.

Джейми умолк и отхлебнул пива.

— Но когда Гэйвин пошел прочь от могилы, — медленно произнес он, — он услышал за своей спиной шаги.

Я увидела, как дернулся кадык на горле Иэна, когда он резко сглотнул. Иэн машинально потянулся к своей кружке, но его глаза не отрывались от дяди.

— Он не обернулся, чтобы посмотреть, — продолжил Джейми, — а двинулся дальше. И кто-то шел за ним, шаг в шаг, не отставая. Он миновал торфяник, пропитанный водой, и под его ногами трещал лед, а вокруг было жутко холодно. И он слышал треск льда не только под собственными ногами, а и под чьими-то еще — крак! крак! Он шел и шел, сквозь холод, сквозь тьму ночи, ища впереди свет собственного окна, за которым его жена зажгла свечу. Но света все не было, и он начал уже бояться, что заблудился среди вереска и темных холмов. И все это время его преследовали шаги, грохоча в его ушах. Он больше не мог этого выдержать, и, крепко сжав крест, висевший на его шее, с громким криком обернулся, чтобы увидеть то, что его преследовало.

— И что это было? — Зрачки Иэна расширились, глаза потемнели от выпивки и любопытства. Джейми посмотрел на парнишку, потом на Дункана, и кивнул тому, предлагая закончить историю.

— Он увидел фигуру, похожую на человека, но бестелесную, — тихо сказал Дункан. — Она была вся белая, как будто из сгустившегося тумана. Но на месте глаз у нее были дыры, пустые и черные, такие, что от страха у Гэйвина чуть душа не отлетела. Но он держал крест перед своим лицом и вслух молился Деве Марии…

Тут рассказ подхватил Джейми, напряженно склонившийся вперед; тусклый свет камина очертил золотом его профиль:

— И это не пошло дальше, оно остановилось поодаль, рассматривая Гэйвина. Тогда он начал пятиться, не решаясь снова повернуться к этому спиной. Он так и шел задом наперед, спотыкаясь и оскальзываясь, каждое мгновение боясь, что свалится в ручей или налетит на валун и сломает себе шею, — но еще больше боясь показать спину холодной белой тени.

Он не знает, как долго это продолжалось, но его ноги уже дрожали от усталости, когда он наконец заметил мелькнувший в тумане свет, и это был его собственный дом, и на окне горела свеча. Он закричал от радости и повернулся, чтобы броситься к двери, но холодное нечто оказалось проворнее, и оно метнулось вперед и встало между Гэйвином и домом.

Жена Гэйвина ждала его, и когда она услышала снаружи его крик, то тут же подошла к двери. Гэйвин крикнул ей, чтобы она не выходила, а Бога ради поскорее сделала бы что-нибудь, чтобы отогнать tannasq.

Жена со скоростью молнии выхватила из-под кровати горшок с водой и ветку мирта, перевязанную красной и черной нитями, — этим благословляли коров. Женщина выплеснула воду через порог, и холодное нечто взлетело вверх, оседлав дверной косяк. Гэйвин проскочил под ним и крепко запер дверь, и простоял до рассвета у порога, обнимая жену. Они всю ночь держали свечу зажженной, и с тех нор Гэйвин Хейз никогда не выходил из дома после заката… пока не отправился сражаться за принца Терлаха.

Даже Дункан, знавший эту историю, вздохнул, когда Джейми умолк. Иэн перекрестился, потом невольно оглянулся по сторонам, но вроде бы никто этого не заметил.

— Ну вот, а теперь Гэйвин ушел во тьму, — тихо произнес Джейми. — Но мы не можем оставить его лежать в неосвященной земле.

— А они нашли корову? — спросил Фергюс со своим обычным практицизмом. Джейми приподнял одну бровь, молча задавая вопрос Дункану, и тот ответил:

— О, да, нашли. На следующее утро они отыскали бедную животину, и ее копыта были облеплены грязью и побиты камнями, она таращила глаза, как сумасшедшая, вся ее морда была в пене, а бока обожжены. — Дункан перевел взгляд с меня на Иэна, потом на Фергюса. — Гэйвин говорил, что она выглядела так, будто ее сгоняли в ад и обратно.

— Иисусе… — Иэн сделал большой глоток эля, и я тоже. Пьяная компания в углу предприняла попытку исполнить «Громового капитана», но то и дело разражалась смехом на полуслове.

Иэн поставил кружку на стол.

— А потом что с ними было? — спросил он с тревогой. — С женой и сыном Гэйвина?

Глаза Джейми встретились с моими, его рука коснулась моего бедра. Я знала, хотя мне никто этого не говорил, что случилось с семьей Хейза. И если бы не храбрость и непримиримость Джейми, то же самое могло случиться со мной и нашей дочерью Брианной.

— Гэйвин так и не узнал, — тихо ответил Джейми. — Он никогда больше ничего не слышал о своей жене… может быть, она умерла от голода, или ее выгнали из дома и она замерзла. Его сын отправился сражаться рядом с отцом у Калодена. Когда в нашу камеру как-то попал человек, который тоже бился там, Гэйвин спросил — не видал ли тот где-нибудь дерзкого парня по имени Арчи Хейз, примерно такого роста? — и Джейми машинально повторил жест Хейза, проведя ладонью футах в пяти над полом. — Ему около четырнадцати лет, сказал Гэйвин, в зеленой накидке с маленькой позолоченной брошью… Но никто его не видел, никто ничего не мог сказать наверняка, — ни того, что парень погиб, ни того, что избежал смерти.

Джейми снова отхлебнул пива, и глаза его остановились на двух британских офицерах, вошедших в таверну и усевшихся в одном из углов. На улице начало темнеть, и офицеры явно уже закончили дежурство. Их кожаные воротники были расстегнуты из-за жары, и при них имелись только пистолеты, поблескивавшие под накидками, казавшимися в полутьме почти черными; лишь когда на них падали отблески огня из камина, они вспыхивали красным.

— Он иной раз надеялся, что парнишка, возможно, попал в плен и отправлен в колонии, — добавил Джейми. — Как его брат.

— Но тогда он был бы где-нибудь в списках, — сказала я. — Эти… они ведь ведут учет?

— Да, ведут, — кивнул Джейми, все так же глядя на военных. Чуть заметная горькая улыбка тронула уголки его рта. — Именно такой список и выручил меня, после Калодена, — потому что они спросили мое имя, прежде чем расстрелять меня, чтобы внести в списки. Но человек вроде Гэйвина вряд ли мог бы заглянуть в английские списки убитых. Да даже если и увидел такой список, то не стал бы в него заглядывать. — Джейми посмотрел на меня. — Ты сама решилась бы узнать наверняка, что твое дитя убито?

Я покачала головой, и он улыбнулся мне и сжал мою руку. Наше дитя было в безопасности, в конце концов. Джейми поднял свою кружку и осушил ее, а потом махнул подавальщице.

Девушка принесла еду, стараясь не подходить слишком близко к нашему столу, — из-за Ролло. Зверь неподвижно лежал под столом, высунув морду в зал, а его серый лохматый хвост придавил своей тяжестью мои ноги, — но желтые глаза были широко открыты, наблюдая за окружающим. Они неотрывно следили за девушкой, и она то и дело нервно пятилась, поглядывая на волка и стараясь держаться на таком расстоянии, чтобы не угодить ему в зубы.

Видя это, Джейми окинул так называемую собаку вопросительным взглядом.

— Он вроде бы голоден? Может, заказать для него рыбу?

— Ой, нет, дядя! — заверил его Иэн. — Ролло сам для себя рыбу поймает.

Брови Джейми сдвинулись, но он лишь кивнул, и, настороженно глянув на Ролло, взял с подноса тарелку жареных устриц.

— Ах, какая жалость! — Дункан Иннес был уже основательно пьян. Он сидел, привалившись к стене, его лишенное руки плечо поднялось выше другого, придавая ему странный, как у горбуна, вид. — Такой замечательный человек, как Гэйвин, — и такой печальный конец! — Он мрачно покачал головой, поднимая и опуская ее над своей кружкой с элем, как будто бился лбом и затылком в похоронный колокол. — И родных не осталось, чтобы похоронить его, и бросили его одного в диких краях… и повесили, как уголовника, и закопают в неосвященной могиле… И даже упокойную песню над ним не споют! — Он подхватил кружку и с некоторым усилием поднес ко рту. Сделав большой глоток, он со стуком поставил кружку на стол.

— Впрочем, он услышит правильную погребальную песнь! — Дункан воинственно оглядел Джейми, Фергюса, Иэна… — Почему бы и нет?

Джейми не был пьян, но не был и по-настоящему трезв. Он усмехнулся Дункану и приветственно поднял свою кружку.

— В самом деле, почему бы и нет? — воскликнул он. — Только придется ее петь тебе, Дункан. Остальные не знали Гэйвина, а я не певец. Но я буду тебе помогать.

Дункан величественно кивнул, его налитые кровью глаза обежали нас. Без предупреждения он откинул назад голову и испустил ужасающий вой. Я подпрыгнула на месте, выплеснув себе на колени половину эля. Иэн и Фергюс, явно слыхавшие прежде гэльские причитания над покойниками, даже глазом не моргнули.

Во всей таверне скамьи разом скрипнули, отодвигаясь, когда мужчины встревоженно вскочили на ноги, хватаясь за пистолеты. Барменша выглянула из буфетной, ее глаза были по плошке. Ролло мгновенно проснулся с оглушительным «Гав!» и принялся дико озираться, оскалив клыки.

— «Tha sinn cruinn a chaoidh ar caraid, Gabhainn Yayes», — загремел Дункан хриплым баритоном. При моем знании гэльского я перевела это как: «Мы пришли, чтобы поплакать и воззвать к небесам о нашем потерянном друге, Гэйвине Хейзе».

— Eisd ris! — прогудел Джейми.

— Rugadh e do Sheumas Immanuel Hayes agus Louisa N'ic a Liallainn an am baile Chill-Mhartainn, ann an sgire Dhun Domhnuill, anns a bjliadhnaseachd ceud deug agus a haon! — «Он был рожден Симусом Эммануэлем Хейзом и Луизой Макэлан, в деревне Килмартин, в церковном приходе Доудэнил, в году от рождения Христова тысяча семьсот первом».

— Eisd ris! — на этот раз Фергюс и Иэн изобразили хор, а я перевела их рев как: «Слушайте его!»

Ролло явно не одобрял ни строфы, ни припев; его уши прижались к голове, желтые глаза сузились до едва заметных щелочек. Иэн успокаивающе почесал лоб зверюги, и тот снова улегся, негромко рыча по-волчьи сквозь зубы.

Присутствующие, догадавшись наконец, что им ничто не грозит, и без сомнения утомившись вокальными упражнениями пьяной угловой компании, снова расселись по местам, наслаждаясь представлением. К этому времени Дункан в своем перечислении добрался уже до овец Гэйвина Хейза, назвав их поименно и сообщив, что Гэйвин оставил свою ферму, отправившись за своим лордом к Калодену, — и многие из сидевших за соседними столами с энтузиазмом присоединились к хору, выкрикивая: «Èisd ris!» и в такт колотя кружками по столам, совершенно не интересуясь смыслом слов и причиной их произнесения.

Дункан, пьянее, чем когда-либо, уставился на солдат по соседству злобным взглядом; пот заливал его лицо.

— A Shausunnaich na galladh, 's olc a thig e dhuibh fanaid air bas gasgapch. Gun toireadhnan diabhum fliein leis anns a bhas sifh, direach do Fhirinn!» — «Злобные английские собаки, пожиратели дохлой рыбы! Мор нападет на вас за то, что вы смеялись и веселились, видя смерть прекрасного человека! Может быть, сам дьявол явится за вами в час вашей смерти и утащит прямиком в ад!»

Иэн слегка побледнел при этих словах, а Джейми угрожающе прищурился на Дункана, но оба дружно рявкнули: «Èisd ris!» вместе со всей толпой.

Фергюс, охваченный вдохновением, встал и пустил по кругу шляпу, — и пьяные гости таверны, подогретые пивом и громогласной песней, стали с удовольствием бросать в нее монеты, платя за счастье слышать то, как их ругают на все корки.

Я могла выпить столько же, сколько многие из мужчин, но мочевой пузырь у меня был не такой крепкий. Да еще и голова кружилась от шума и духоты не меньше, чем от алкоголя, — так что я встала и, прихватив с собой кружку с элем, выбралась из-за стола, протолкалась через толпу и вышла на свежий воздух, в сумерки.

Было все еще жарко и влажно, хотя солнце давно уже опустилось за горизонт. Но все же здесь было немного легче дышать, чем внутри, и еще несколько человек вышли следом за мной.

Избавившись от внутреннего напряжения, я с кружкой устроилась на колоде для рубки дров, глубоко дыша. Ночь была ясной, и яркий полумесяц заливал серебром воды залива. Наш фургон стоял совсем рядом, но я могла рассмотреть лишь его смутные очертания — в свете, лившемся из окон таверны. Похоже, тело недавно почившего Гэйвина Хейза лежало там. Я понадеялась, что он получил истинное удовольствие от погребальной песни.

Дункан наконец иссяк. И чей-то высокий тенор, неуверенный из-за количества выпитого, но тем не менее нежный и сладкий, затянул нечто знакомое, перекрывая бормотание множества голосов.

Старый Анакреон в небесах воссиял,
Дети муз к нему просьбу отправили смело:
Чтоб он их вдохновлял, чтоб он их защищал;
И из Греции древней в ответ прилетело:
Пой, бездельничай, пей,
Ни о чем не жалей,
Мое имя на пользу себе оберни…

Голос певца сорвался на «пой, бездельничай, пей», но он упрямо продолжил, несмотря на смех слушателей. Я криво улыбнулась, когда он выдал очередной куплет:

И раздвойся, как я, вот тебе мой совет,
Мирт Венеры и Баха вино…

Я подняла кружку, салютуя гробу на колесах, и чуть слышно повторяя за певцом последние строки:

О, ответь, вьется все еще звездное знамя
Над свободной землей, над землей храбрецов?..

Я выпила все до дна и долго сидела молча, ожидая, когда выйдут мои мужчины.

Глава 2
Мы встречаемся с призраком

— Десять, одиннадцать, двенадцать… и два, и шесть… один фунт восемь шиллингов шесть пенсов и два фартинга! — Фергюс торжественно опустил последнюю монетку в тканый кисет, затянул шнурок и протянул кисет Джейми. — И три пуговицы, — добавил Фергюс, — но их я оставил тут, — он похлопал себя по боковому карману.

— Мы расплатились с хозяином? — спросил меня Джейми, взвешивая на руке тяжелый мешочек.

— Да, — заверила я его. — У меня еще осталось четыре шиллинга и шесть пенсов, ну, и то, что собрал Фергюс.

Фергюс скромно улыбнулся, и его ровные белые зубы блеснули в слабом свете, сочившемся из окна таверны.

— У нас теперь хватит денег на похороны, да, — сказал он.

— Доставим мсье Хейза к священнику прямо сейчас, или подождем до утра?

Джейми, неподвижно застыв на краю гостиничного двора, нахмурился в сторону фургона.

— Я что-то не думаю, что священник бодрствует в такой час, — сказал он наконец, глянув на встающий месяц. — Хотя…

— Мне бы не хотелось возить его с собой, — сказала я. — Нет, я вовсе не хочу тебя обидеть, — поспешила я извиниться в сторону фургона. — Но если мы собираемся ночевать в лесу, то… э-э… запах… — Запах пока что был не слишком сильным, но стоило отойти от таверны, из которой несло невесть чем, и сразу же отчетливо ощущался душок, тянувшийся из фургона. В конце концов, это была нелегкая смерть, а день был по-настоящему жарким.

— Тетя Клэр права, — заявил Иэн, машинально потирая нос.

— Мы ведь не можем позволить, чтобы к нам сбежались всякие звери.

— Ну, и здесь мы не можем оставить беднягу Гэйвина! — возразил Дункан, возмущенный подобной идеей. — Что, неужели мы бросим его вот тут, на ступенях гостиницы, прямо в саване, как будто он подкидыш в пеленках? — Он опасно покачнулся, слишком большое количество спиртного повлияло на его обычно безупречное чувство равновесия.

Я видела, как широкий рот Джейми весело скривился, а лунный луч высветил его тонкую переносицу.

— Нет, — сказал он. — Мы не должны оставлять его здесь.

Он перебросил мешочек с деньгами с ладони на ладонь; послышался негромкий звон. Затем, решившись, Джейми опустил кисет в карман куртки.

— Мы сами его похороним, — твердо сказал он. — Фергюс, ты не мог бы заглянуть вон в ту конюшню и узнать, нельзя ли там задешево купить лопату?

* * *

Наше недолгое шествие до церкви по тихим улицам Чарльстона выглядело не менее торжественным, чем традиционный похоронный кортеж, поскольку Дункан настоял на том, чтобы повторить по дороге наиболее интересные куплеты его причитаний.

Джейми заставил лошадей идти медленно, время от времени покрикивая на них; Дункан, пошатываясь, брел рядом с упряжкой, хрипло причитая и держась за уздечку одной из лошадок, а Иэн придерживал другую, чтобы уравновесить качания Дункана. Мы с Фергюсом шли сзади, чтобы придать процессии более респектабельный вид, Фергюс нес на согнутой руке недавно приобретенную лопату и бормотал себе под нос ужасные предсказания насчет того, что всем нам наверняка придется ночевать в тюрьме за нарушение ночного покоя Чарльстона.

Церковь тоже стояла на тихой улице, и до ближайшего к ней дома было довольно далеко. Это было и к лучшему, если мы не хотели привлекать к себе внимания, но это также значило, что на кладбище при церкви отчаянно темно, и ни свет ближайшего фонаря, ни свет случайной свечи в окне не рассеют мрака.

Огромная магнолия нависла над воротами, ее кожистые листья поникли от жары, а ряд сосен, днем предлагавших вам тень и отдых от жары, ночью не давали проникнуть к земле ни единому лучику луны или звезд, так что церковный двор был черным, как… ну да, как склеп.

Идти сквозь эту черноту было все равно что протискиваться между занавесями из черного бархата, надушенными смолой прогретых солнцем сосен; это были бесконечные пласты чего-то мягкого, терпкого… Ничто не могло быть более непохожим на холодную чистоту нашей Горной страны, чем эта удушающая южная атмосфера. Но при этом едва заметные клочки тумана висели над темными кирпичными стенами, и мне очень не хотелось вспоминать подробности истории, рассказанной Джейми, — истории о tannasq.

— Мы поищем подходящее местечко. А ты подержи лошадей, Дункан, — Джейми соскользнул вниз с козел и взял меня за руку. — Может, лучше будет поближе к стене? — сказал он, ведя меня к воротам. — Мы с Иэном будем копать, ты подержишь фонарь, а Фергюс может постоять на страже.

— А Дункан? — спросила я, оглянувшись назад. — С ним ничего не случится? — Шотландца уже не было видно, его высокая тощая фигура растаяла в тени лошадей и фургона, но зато его было хорошо слышно.

— Он будет старшим могильщиком, — ответил Джейми, и в его голосе послышался смешок. — Нагнись, Сассенах! — Я машинально наклонила голову, чтобы не стукнуться о низко нависшую ветку магнолии; не знаю, то ли Джейми действительно видел в полной тьме, или его выручал инстинкт, — но я никогда не замечала, чтобы он спотыкался или на что-то налетал, как бы темно ни было вокруг.

— Неужели ты думаешь, что никто не заметит свежую могилу? — пробормотала я.

В церковном дворе оказалось на самом деле не совсем темно; едва выйдя из-под магнолии, я различила смутные очертания могильных камней, казавшихся в ночи невесомыми, но зловещими, и легкий туман, поднимавшийся от густой травы у их подножий.

Мои ноги запутались в этой траве, когда мы пробирались между надгробиями. Мне казалось, я ощущаю молчаливые волны недовольства нашим вторжением, поднимавшиеся из-под земли. Я налетела подбородком на камень и прикусила губу, едва удержавшись, чтобы не извиниться вслух перед тем, кто лежал под этим камнем.

— Думаю, заметят, — Джейми выпустил мою руку, чтобы пошарить в своем кармане. — Но если священник потребовал денег за то, что мы сами похороним Гэйвина, я не думаю, чтобы он стал трудиться и выкапывать его бесплатно, а?

Малыш Иэн возник из тьмы прямо возле моего локтя, жутко перепугав меня.

— Вон там есть свободное местечко, дядя Джейми, у северной стены, — сказал он очень тихо, хотя нас явно никто не мог услышать. Помолчав немного, парнишка чуть придвинулся ко мне. — Очень тут темно, а? — голос Иэна звучал как-то неуверенно. Он выпил почти столько же, сколько Джейми или Фергюс, но в то время как в мужчинах спиртное пробудило мрачный юмор, на мальчишку оно явно подействовало подавляюще.

— Ага, вот оно. Я прихватил из таверны огарок свечи… погодите-ка, — легкий шорох сообщил нам о том, что Джейми ищет кремень и трутницу.

Окружавшая нас непроглядная тьма вызвала во мне такое ощущение, словно я лишилась тела, став чем-то вроде призрака. Я подняла голову и увидела звезды, плохо различимые сквозь густой воздух, — они просто не в силах были донести свой свет до земли, рождая лишь чувство безмерного расстояния и бесконечной отдаленности.

— Похоже на канун Пасхи, — негромко произнес голос Джейми, сопровождаемый скребущими звуками от ударов кремня. — Я однажды видел эту службу, в Париже, в Нотр Дам. Поосторожнее, Иэн, тут камень… — Глухой удар и сдержанный стон сообщили нам, что Иэн уже обнаружил камень самостоятельно.

— В соборе было совсем темно, — продолжал Джейми, — но каждый, кто пришел на ту службу, должен был купить при входе маленькую свечку, их продавала какая-то старая карга. Это было примерно так… — Я скорее почувствовала, чем увидела его жест, указующий на небо над головой, — огромный купол вверху, и тишина полная, и людей набито полно, стоят бок о бок… — Хотя жара так и не спала, я невольно содрогнулась при этих словах, напомнивших мне о мертвецах вокруг нас, молчаливо лежавших бок о бок в ожидании грядущего воскресения.

— А потом, когда я уже думал, что не выдержать этой тишины и этой толпы, у двери раздался голос священника: «Христос воскрес!» — и прислужники тут же зажгли огромную свечу, которую он держал. И от ее огня все зажгли свои свечки, и свет побежал по проходам, во все стороны сразу!

Теперь я видела его руки, слабо освещенные искрами, летевшими от кремня.

— И церковь как будто ожила от тысяч крошечных огоньков, но именно первая свеча разорвала тьму.

Скребущие звуки прекратились, Джейми отвел ладонь, которой прикрывал едва родившееся пламя. Оно набрало силу и осветило снизу его лицо, позолотив высокие скулы и лоб, и затенив глубоко сидящие глаза.

Джейми поднял свечу, оглядывая неясно вырисовывавшиеся таблички, такие же зловещие, как и камни надгробий.

— Христос воскрес, — тихо сказал Джейми, чуть наклоняясь к гранитной колонне с крестом, — почивай в мире, друг. — Насмешливая нота исчезла из его голоса, он говорил совершенно серьезно, и я почему-то вдруг успокоилась, как будто невидимый наблюдатель исчез.

А потом Джейми улыбнулся и отдал мне свечу.

— Посмотри, найдется ли тут подходящая для факела деревяшка, Сассенах, — попросил он. — Мы с Иэном начнем, пожалуй, копать по очереди.

* * *

Я больше не тревожилась, но все равно чувствовала себя как могильный вор, стоя под сосной с факелом в руке и глядя, как малыш Иэн и Джейми по очереди трудятся над все углубляющейся ямой; их обнаженные спины блестели от пота.

— Студенты-медики обычно платили людям за то, чтобы те крали свежие трупы с церковных кладбищ, — сказала я, протягивая свою влажную косынку Джейми, когда он в очередной раз выбрался из ямы, кряхтя от усилий. — Только таким образом они могли научиться рассекать ткани.

— Платили? — откликнулся Джейми. Он отер с лица пот и бросил на меня быстрый косой взгляд. — Или платят?

К счастью, несмотря на факел, было слишком темно, чтобы Иэн мог заметить, как я вспыхнула. Это была не первая ошибка, допущенная мной, и вряд ли она была последней, но по большей части подобные оплошности вызывали всего лишь недоуменный взгляд, если их вообще замечали. Правда просто-напросто была такова, что никто и вообразить ее не мог.

— Думаю, они это и теперь делают, — признала я. И слегка содрогнулась при мысли о том, что можно остаться один на один с только что выкопанным из земли и ничем не обработанным телом, все еще пахнущим землей оскверненной могилы. Конечно, набальзамированные трупы, лежащие на безупречно чистых металлических столах, тоже не слишком приятны, но официальная обстановка их осмотра хотя бы отодвигает немного в сторону гниющую реальность смерти.

Я с силой выдохнула через нос, пытаясь избавиться от запахов, воображаемых и засевших в памяти. Когда я вдохнула, мои ноздри наполнились ароматами влажной земли и горячей смолы, капавшей с моего факела, и слабым, прохладным отзвуком живого духа сосен, высившихся над нашими головами.

— Они еще берут бездомных и преступников из тюрем, — малыш Иэн, похоже, слышавший наш обмен репликами, хотя и не понявший его, воспользовался возможностью на минутку прекратить работу, оперся на черенок лопаты и вытер лоб. — Па рассказывал мне о том, как его как-то раз арестовали, поймали в Эдинбурге и заперли в Толбуте. Он сидел в камере еще с тремя мужчинами, и у одного из них была чахотка, и он страшно кашлял, не давал им уснуть ни днем, ни ночью. Ну, а потом как-то ночью кашель прекратился, и они увидели, что он мертвый. Но па сказал, они так устали, что даже не смогли прочитать над ним молитву, а просто уснули.

Парнишка ненадолго замолк и почесал свербевший нос.

— Па сказал, что он проснулся от того, что кто-то схватил его за ноги, а еще кто-то — за руки, и подняли. Он дрыгнул ногами и закричал, и тот, кто держал его за руки, тут же их отпустил, так что па грохнулся головой о каменный пол. Он сел и стал тереть макушку, и тут увидел, что прямо перед ним стоит доктор из тюремной больницы, и с ним — два парня, которых док привел, чтобы утащить труп в анатомичку.

Иэн ухмыльнулся во весь рот при этом воспоминании, и отвел со лба влажные волосы.

— Па сказал, он не знает, кто больше перепугался, он сам или эти парни, которые схватили не того. И еще па говорил, что доктор вроде как сожалел, что помер не тот, кто надо — дескать, па более интересный экземпляр, потому что у него ноги нет.

Джейми засмеялся, поднимая руки, чтобы дать отдых плечам. С лицом и торсом, перемазанными красной землей, с волосами, стянутыми сзади, с платком, повязанным на лоб, он выглядел так же непристойно, как настоящий могильный вор.

— Да, я помню эту историю, — сказал он. — Иэн тогда заявил, что все доктора — вурдалаки, и нет для них достойного наказания, — он усмехнулся, глядя на меня; я ведь была врачом-хирургом — в моем собственном времени, но здесь я могла быть всего лишь знахаркой, искусной в лечении травами.

— К счастью, я не боюсь вурдалаков, — сообщил он и наклонился ко мне, чтобы быстро поцеловать. Его губы были теплыми и имели вкус эля. Я могла рассмотреть в тусклом свете капли пота, повисшие на курчавых волосах на его груди, и его соски, похожие на темные бутоны. От мысли о том, что ничего невозможно изменить в нашем зловещем окружении, по моей спине пробежала дрожь. Он заметил это и заглянул мне в глаза. Потом глубоко вздохнул, и я тут же ощутила всю тесноту лифа моего платья и тяжесть грудей, зажатых пропотевшей тканью.

Джейми слегка шевельнулся, переменив позу так, чтобы тесные штаны не слишком давили на его плоть.

— Черт, — тихо пробормотал он. Потом опустил глаза и отвернулся с печальной улыбкой.

Я не ожидала этого, но я, конечно, все поняла. Внезапный порыв страсти был обычной, хотя и специфической реакцией на близость смерти. Солдаты испытывают подобное во время затишья между боями; то же случается и с врачами, видящими кровь и сражения. Возможно, Иэн был совершенно прав, считая докторов вурдалаками.

Рука Джейми коснулась моей спины, и я вздрогнула, а с факела посыпались искры. Джейми забрал у меня факел и кивнул в сторону соседней могилы.

— Сядь, Сассенах, — сказал он. — Незачем тебе стоять так долго.

Во время кораблекрушения я сломала берцовую кость левой ноги, и хотя она срослась быстро, время от времени нога еще давала о себе знать.

— Я в порядке.

Но все-таки я шагнула к камню, по пути погладив Джейми. Он источал жар, но его обнаженная кожа оказалась прохладной, пот, испаряясь, остудил ее. Я почувствовала его запах.

Я посмотрела на него и увидела пупырышки, покрывшие кожу там, где я коснулась ее. Я тяжело сглотнула, отгоняя внезапно нахлынувшее видение: мы с ним обнимаемся в темноте, на смятой траве…

Его рука чуть задержалась на моем локте, когда он помогал мне сесть на камень. Рядом лежал Ролло, он часто дышал, и капли его слюны поблескивали в свете факела. Раскосые желтые глаза прищурились на меня.

— Даже и не думай, — я прищурилась в ответ. — Попробуй только укусить меня, и я затолкаю башмак тебе в глотку!

— Уаф… — негромко ответил Ролло. Он опустил морду на лапы, но лохматые уши настороженно шевелились, ловя едва заметные звуки.

Лопата мягко вонзилась в землю у ног Иэна, он выпрямился, вытер пот с лица грязной ладонью, оставив черные полосы на подбородке. Переведя дыхание, он посмотрел на Джейми, изобразив на лице полное изнеможение и даже высунув язык.

— Ай, я думаю, достаточно глубоко, — кивнув, ответил Джейми на его молчаливую мольбу. — Я принесу Гэйвина.

Фергюс неуверенно нахмурился, черты его лица казались в свете факела более острыми.

— Разве тебе не понадобится помощь, чтобы перенести тело? — Видно было, что ему совсем не хочется браться за эту работу, но он все же предложил. Джейми криво улыбнулся ему.

— Я вполне справлюсь, — сказал он. — Гэйвин был маленьким человеком. Но ты можешь нести факел, посветишь мне.

— Я тоже пойду, дядя! — Малыш Иэн торопливо выбрался из ямы, его тощие плечи блестели от пота. — Вдруг тебе все-таки надо будет помочь? — добавил он, отдуваясь.

— Боишься остаться в темноте? — язвительно спросил Фергюс. Я подумала, что темнота и на него повлияла, заставив нервничать; хотя он часто дразнил Иэна, к которому относился как к младшему брату, все же он редко бывал по-настоящему суров с мальчиком.

— Да, боюсь, — просто ответил Иэн. — А ты нет?

Фергюс открыл рот, вздернув брови, — но тут же снова закрыл его, не сказав ни слова, и повернулся к черному пятну крытого выхода на кладбище, предназначенного для выноса гробов, в котором исчез Джейми.

— Тетя, тебе не кажется, что тут жутковато? — тихо пробормотал Иэн за моим плечом, подобравшись настолько близко ко мне, насколько позволяла путаница камней, и следя за мельканием факела в руках Фергюса. — Я все думаю о той истории, которую дядя Джейми рассказал. И думаю, что теперь, когда Гэйвин умер, может быть, та холодная штуковина… ну, я имею в виду, тебе не кажется, что оно может… прийти за ним? — Слышно было, как Иэн сглотнул, выговорив наконец свой вопрос, и мне показалось, будто чей-то ледяной палец коснулся моей спины, у самого основания шеи.

— Нет, — ответила я, пожалуй, слишком громко. Я схватила руку Иэна, не потому, что мне была нужна поддержка, а чтобы укрепить его пошатнувшийся дух. — Конечно, нет! Идем!

Его кожа была липкой от высохшего пота, но его мускулы все же показались мне надежной защитой. Его почти невидимая фигура слегка напоминала Джейми; Иэн был почти так же высок, как его дядя, и почти так же силен, хотя продолжал еще расти и выглядел долговязым и неуклюжим, как любой подросток.

Мы оба с искренним облегчением шагнули в слабое пятно света, испускаемого факелом Фергюса. Этот мерцающий свет сочился сквозь колеса фургона, бросая тени, похожие на растянутую в пыли паутину. На дороге было так же жарко, как на кладбище, но воздуха здесь было все-таки побольше, и когда мы вышли из-под удушающих крон деревьев, дышать стало легче.

К моему немалому удивлению, Дункан не спал; он сидел, ссутулившись, на месте кучера, похожий на сонную сову, его плечи почти касались ушей. Он что-то напевал себе под нос, но умолк, завидев нас. Долгое ожидание, похоже, слегка протрезвило его; он довольно уверенно спустился на землю и пошел к задней части фургона, чтобы помочь Джейми.

Я с трудом сдержала зевок. Я знала, что буду просто счастлива, когда мы наконец покончим с этой печальной процедурой и отправимся спать, даже если постелью нам послужит всего лишь куча листьев.

— Ifrinn an Diabhuil! A Dhia, thoir cobhair![3]

— Sacrée Vierge![4]

Моя голова резко дернулась. Все разом закричали, а лошади, напуганные, заржали и принялись рваться из упряжи, заставив фургон подпрыгивать и раскачиваться, как пьяный таракан.

— Гав! — сообщил Ролло.

— Иисусе! — выдохнул Иэн, таращась куда-то за фургон. — Иисусе Христе!

Я повернулась в ту же сторону — и завизжала. Бледная фигура выглядывала из спальной части фургона, раскачиваясь в такт с ним.

Ролло подобрал зад и с рычанием метнулся сквозь тьму, добавив свой голос к крикам Джейми и Иэна и жуткому вою привидения.

За своей спиной я слышала французские ругательства — это Фергюс бежал назад в церковный двор, спотыкаясь и грохоча по камням.

Джейми уронил факел; тот подмигнул и зашипел на пыльной дороге, грозя погаснуть. Я упала на колени, схватила его и взмахнула, отчаянно стараясь оживить пламя.

Хор криков и рыков нарастал, и когда я встала, держа факел в руке, то обнаружила, что Иэн сражается с Ролло, пытаясь удержать зверюгу подальше от смутно видимых фигур, сцепившихся в облаке пыли.

— Arrête, espèce de cochon![5] — Фергюс вырвался из темноты, вооруженный лопатой. Обнаружив, что на его слова никто не обратил внимания, он шагнул вперед и опустил лопату на голову пришельца с громким «бамс!» Потом повернулся к Иэну и Ролло.

— И ты тоже помолчи! — сказал Фергюс собаке, грозя лопатой. — Заткнись на минутку, чертова тварь, или я вышибу тебе мозги!

Ролло огрызнулся, показав внушительные зубы, и я перевела его рык примерно так: «Или я тебе?» — но от неминуемой гибели Фергюса спас Иэн, обхвативший пса за шею и заставив его замолчать.

— Откуда он взялся? — изумленно спросил Иэн. Он вытянул шею, стараясь рассмотреть лежавшего в пыли, но не отпуская при этом Ролло.

— Из ада, — коротко ответил Фергюс. — И я сейчас же отправлю его обратно. — Он дрожал от пережитого потрясения и физических усилий; свет слабо блеснул на его крюке, когда Фергюс отвел им с глаз густую прядь черных волос.

— Не из ада, с виселицы. Ты не узнал его?

Джейми медленно поднялся на ноги, отряхивая штаны. Он дышал тяжело и был весь перепачкан, однако вроде бы не пострадал. Он поднял упавший шейный платок и огляделся по сторонам, вытирая лицо.

— Где Дункан?

— Здесь, Макдаб, — донесся сердитый голос из-за передней части фургона. — Видишь ли, лошадкам не слишком нравился Гэйвин, и они расстроились, решив, что он воскрес. Ну, — добавил он честно, — вообще-то я так перепугался, что чуть не описался. — Он неодобрительно посмотрел на человека, лежавшего в пыли, и крепко похлопал по шее одну из храпящих лошадей. — Да это ведь просто глупый оборванец, luaidb, так что заткнитесь все, а?

Я отдала факел Иэну и опустилась на колени, чтобы осмотреть нашего незваного гостя. Похоже, он не слишком пострадал и уже шевельнулся. Джейми оказался прав; это был тот самый человек, который утром избежал повешения. Он был молод, около тридцати, мускулист и хорошо сложен, его светлые волосы свалялись от пота и грязи. От него пахло тюрьмой и долгим страхом. Ничего удивительного.

Я взяла его под руку и помогла сесть. Он охнул и приложил ладонь к голове, поморщившись от света факела.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Спасибо, мэм, вы так добры… ничего, все пройдет. — У него был низкий мягкий голос, и говорил он с легким ирландским акцентом.

Ролло, приподняв верхнюю губу как раз настолько, чтобы показать угрожающие клыки, сунул нос подмышку незнакомцу, фыркнул, потом отдернул голову и шумно чихнул. Легкий смешок пробежал по кругу зрителей, и напряжение мгновенно спало.

— И долго ты просидел в фургоне? — резко спросил Дункан.

— Да с самого полудня. — Мужчина неловко встал на колени, слегка пошатываясь после удара лопатой. — Ох, Иисус! Я туда забрался, как только они расправились с беднягой Гэйвином.

— А до того где вы были? — спросил Иэн.

— Прятался под висельной подводой. Я подумал, что это единственное место, куда они не заглянут. — Он наконец с трудом поднялся на ноги, закрыв глаза, чтобы справиться с головокружением, потом снова открыл их. Глаза эти в свете факела выглядели бледно-зелеными, как морская вода на отмели. Я видела, как они пробежали от лица к лицу и остановились на Джейми. И тут человек поклонился, стараясь не тряхнуть головой.

— Стефан Боннет. К вашим услугам, сэр. — Но он не сделал даже попытки протянуть руку для пожатия, и Джейми тоже.

— Мистер Боннет, — кивнул в ответ Джейми, и его лицо хранило отсутствующее выражение. Я не знаю, как он умудрялся выглядеть настолько внушительно, — одетый всего лишь во влажные и грязные штаны, — но он умудрялся. Он оглядел чужака, изучая до мелочи его внешность.

Боннет был тем, что деревенские называют «крепко сбит», — с длинным мощным торсом и бочкообразной грудью; черты его лица были тяжелыми, но обладали грубоватой привлекательностью. Ростом он был на несколько дюймов ниже Джейми и стоял спокойно, чуть покачиваясь на пятках и наполовину сжав кулаки, словно будучи в любой момент готов к драке.

Да, он явно не был смиренником, судя по его слегка искривленному носу и небольшому шраму в углу рта. Но эти небольшие дефекты ничуть не умаляли общего впечатления животной притягательности; он был из тех мужчин, которым обеспечено внимание женщин. Определенного типа женщин, поправила я себя, когда он бросил на меня задумчивый взгляд.

— За что вас приговорили к казни, мистер Боннет? — спросил Джейми. Он тоже стоял спокойно, но настороженность его взгляда была сродни настороженности Боннета. Такой взгляд бывает у прижавших уши псов, перед тем, как они бросаются друг на друга.

— Контрабанда, — коротко бросил Боннет.

Джейми промолчал, только слегка вскинул голову. Одна его бровь вопросительно поднялась.

— И пиратство, — губы Боннета слегка дернулись, то ли пытаясь изобразить улыбку, то ли от невольной судороги страха.

— И вы кого-нибудь убили, совершая свои преступления, мистер Боннет? — лицо Джейми застыло, лишь глаза оставались предельно внимательными. «Подумай как следует, — говорил его взгляд. — Дважды, а то и трижды подумай».

— Никого, кто не пытался бы сам убить меня, — ответил Боннет. Слова прозвучали легко, тон был почти беспечным, однако кулаки его при этом сжались окончательно.

Мне вдруг пришло в голову, что Боннет должен себя чувствовать сейчас, как если бы он стоял перед судьей и присяжными, что уже было с ним когда-то. Он ведь не мог знать, что нам почти так же не нравится находиться рядом с военным гарнизоном, как и ему самому.

Джейми долго молча смотрел на Боннета, внимательно разглядывая того в пляшущем свете факела, потом кивнул и отступил на полшага назад.

— Ладно, идите, — тихо сказал он. — Мы не станем вам мешать.

Боннет громко вздохнул; я видела, как расслабилось его крупное тело, как плечи опустились под рваной льняной рубашкой.

— Спасибо, — кивнул он. Он провел ладонью по лицу и еще раз глубоко вздохнул. Потом зеленые глаза метнулись ко мне, к Фергюсу, к Дункану… — Но… не поможете ли вы мне?

Дункан, успокоившийся после слов Джейми, откровенно удивился.

— Помочь тебе? Грабителю?

Голова Боннета дернулась в сторону Дункана. Железное кольцо темной линией прочертило его шею, и от этого создавалось жутковатое впечатление, будто его голова отделена от тела и плавает в воздухе в нескольких дюймах над плечами.

— Помогите мне, — повторил Боннет. — Этой ночью на дорогах будет полным-полно солдат, они ищут меня. — Он махнул рукой в сторону фургона. — Вы можете меня провезти мимо них… если захотите. — Он снова повернулся к Джейми и выпрямился, его плечи снова напряглись. — Я прошу вас о помощи, молю именем Гэйвина Хейза, который был моим другом так же, как и вашим… и вором, как и я.

Мужчины несколько мгновений молча изучали его взглядами, переваривая услышанное. Фергюс вопросительно посмотрел на Джейми; решение должен был принять он.

Но Джейми, после долгого изучения Боннета, повернулся к Дункану.

— Что скажешь, Дункан?

Дункан смерил Боннета таким же взглядом, как Джейми, и наконец кивнул.

— Ради Гэйвина, — сказал он и отвернулся к кладбищенским воротам.

— Ладно, хорошо, — решил Джейми. Он вздохнул и завел выбившуюся прядь волос за ухо. — Помоги нам похоронить Гэйвина, — обратился он к новому члену нашей команды. — А потом поедем.

* * *

Часом позже могила Гэйвина превратилась в аккуратный прямоугольник свежевскопанной земли, резко выделявшийся среди травы.

— Надо, чтобы над ним было написано его имя, — решил Джейми. И старательно кончиком ножа нацарапал все буквы имени и даты рождения и смерти на гладком куске известняка. Я стряхнула копоть с факела на камень и растерла ее, и буквы сразу стали видны на этом своеобразном надгробии. А Иэн соорудил нечто вроде пирамиды из гальки, на которую и водрузили камень. На верхушку маленького памятника Джейми осторожно поставил огрызок свечи, позаимствованный в таверне.

Мы все некоторое время смущенно стояли вокруг могилы, не зная, как попрощаться с Гэйвином. Джейми и Дункан встали бок о бок, глядя в землю. Они уже попрощались со многими из своих друзей после Калодена, и с куда меньшей торжественностью.

Наконец Джейми кивнул Фергюсу, и тот взял сухую сосновую ветку, запалил ее от факела, наклонился и зажег огарок.

— Requiem aetemam dona ei, et lux perpétua luceat ei… — тихо произнес Джейми. — «Да будет он вечно покоиться в мире, Господи…[6]

— И пусть над ним сияет вечный свет, — эхом откликнулся малыш Иэн, и его лицо выглядело в свете факела очень торжественным.

Не добавив больше ни слова, мы повернулись и ушли с церковного кладбища. Позади нас свеча ровно горела в спокойном, тяжелом воздухе, как лампада в пустой церкви.

* * *

К тому времени, когда мы добрались до военной заставы за городской стеной, луна уже поднялась высоко в небо. Это был, правда, всего лишь полумесяц, но он светил достаточно ярко, чтобы мы могли видеть грязные разбитые колеи дороги, по которой катил наш фургон, — дороги достаточно широкой, чтобы два фургона могли ехать по ней рядом.

Мы уже проехали мимо нескольких таких застав по пути от Саванны до Чарльстона, и на большинстве из них обитали умирающие от скуки солдаты, не трудившиеся проверять пропуск, который мы раздобыли в Джорджии. Заставы эти в основном занимались поиском контрабанды, да еще ловлей беглых рабов и нарушивших контракт рабочих.

Даже будучи грязными и оборванными, мы легко миновали большинство из них; другие путешественники выглядели не лучше. Фергюс и Дункан просто не могли быть рабочими по контракту из-за своих увечий, а внешность Джейми говорила сама за себя — был ли он одет в рваное пальто или в целое, никто и никогда не принял бы его за слугу.

Но в эту ночь все было по-другому. На заставе вместо обычных двух солдат находилось целых восемь, и все они были вооружены и насторожены.

Стволы мушкетов блеснули в лунном свете, когда мы услышали из темноты: «Стой! Кто такие, куда направляетесь?» Потом в шести дюймах от моего лица вдруг появился фонарь, на мгновение ослепив меня.

— Джеймс Фрейзер, направляюсь в Велмингтон с семьей и слугами. — Голос Джейми звучал ровно и спокойно, и его руки держали поводья уверенно и твердо; он передал их мне, чтобы достать из кармана пальто пропуск.

Я слегка склонила голову, стараясь выглядеть усталой и безразличной. Я и в самом деле устала — я готова была упасть прямо на дорогу и заснуть, — но весьма далека от безразличия. Что они с тобой сделают, если узнают, что ты прячешь приговоренного к виселице, думала я, что? Капля пота медленно стекла по моей шее на спину.

— Вы никого не встретили по дороге, сэр? — Это «сэр» было произнесено с явной неохотой; ветхость пальто Джейми и моего платья была отлично заметна в желтом свете фонаря.

— Только один экипаж обогнал нас; полагаю, вы и сами его видели, — ответил Джейми. Сержант отозвался чем-то вроде хрюканья, внимательно изучил пропуск, потом всмотрелся в темноту, чтобы сосчитать людей и убедиться в правильности их количества.

— Какие товары вы везете? — Сержант вернул пропуск и подал знак одному из подчиненных, чтобы тот осмотрел фургон. Я нечаянно дернула поводья, и лошади тут же зафыркали и встряхнули головами. Нога Джейми тут же коснулась моей, но он не посмотрел в мою сторону.

— Только домашние вещи, — все так же спокойно сказал он сержанту. — Половина оленьей туши и мешок соли для питания. И тело.

Солдат, который уже потянулся было к занавеске фургона, резко остановился. Сержант внимательно посмотрел на Джейми.

— Что?

Джейми взял у меня поводья и как бы машинально обмотал их вокруг запястий. Уголком глаза я видела, как Дункан осторожно двигался в темноту, к лесу; Фергюс, с его проворством карманного вора, уже исчез из поля зрения.

— Труп человека, которого повесили сегодня днем. Мне он был знаком; я попросил у полковника Франклина разрешения доставить тело родственникам казненного, на север. Именно поэтому мы едем ночью, — добавил он тоном намека.

— Понятно. — Сержант кивнул солдату, державшему фонарь, чтобы тот подошел поближе. Потом одарил Джейми долгим задумчивым взглядом, чуть прищурился и кивнул. — Я вас помню, — сообщил он. — Вы его окликнули в последний момент. Друг, да?

— Я когда-то с ним встречался. Несколько лет назад.

Сержант снова кивнул, не сводя глаз с Джейми.

— Глянь туда, Грисволд!

Грисволд. которому было, пожалуй, лет четырнадцать, вовсе не проявил энтузиазма, услышав этот приказ, но послушно отодвинул полог и поднял фонарь, вглядываясь во внутренности фургона. С огромным усилием я удержалась от того, чтобы не обернуться.

Левая лошадь фыркнула и вскинула голову. Если нам придется удирать, коням понадобится несколько секунд, чтобы сдвинуть фургон с места Я слышала, как Иэн слегка передвинулся за моей спиной, положив руку на дубинку из древесины гикори, спрятанную за сиденьем.

— Да, сэр, там труп, — доложил Грисволд. — В саване. — Он опустил полог со вздохом облегчения и с силой выдохнул через нос.

— Прикрепи штык и проколи его пару раз, — приказал сержант, по-прежнему глядя на Джейми.

Наверное, я издала какой-то звук, потому что глаза сержанта обернулись ко мне.

— Вы испортите мой фургон, — возразил Джейми. — В конце концов, этот человек весь день пролежал на солнце, он уже немножко протух, а?

Сержант нетерпеливо фыркнул.

— Ладно, кольни его в ногу. Давай, Грисволд!

С откровенной неохотой солдат прикрепил к мушкету штык, поднявшись на цыпочки, начал робко тыкать в постель. Иэн за моей спиной начал тихонько насвистывать. Это была гэльская мелодия, название которой звучало примерно как «Мы умрем утром», и я подумала, что Иэн проявил отсутствие вкуса.

— Нет, сэр, он точно мертвый, — Грисволд с видимым облегчением опустился на пятки. — Я его сильно ткнул, но он и не дернулся.

— Ну, хорошо. — Коротким жестом отпустив молодого солдата, сержант кивнул Джейми. — Поезжайте, мистер Фрейзер. Но я бы посоветовал вам в будущем поосторожнее выбирать друзей.

Я видела, как побелели пальцы Джейми, стиснувшие поводья, но он просто выпрямился и поглубже натянул шляпу на голову. Щелкнув языком, он резко пустил лошадей с места, и фургон тронулся, подняв облако светлой пыли, заслонившее фонарь.

Тьма казалась теперь еще более густой и плотной; несмотря на полумесяц, я почти ничего не видела. Ночь окутала нас. Я ощущала себя зверем, нашедшим надежное укрытие от охотников, и несмотря на гнетущую жару, вздохнула куда более свободно.

Мы проехали с четверть мили, прежде чем решились заговорить.

— Вы ранены, мистер Боннет? — громким шепотом спросил Иэн, и его едва можно было расслышать за дребезжанием фургона.

— Да, он ткнул меня прямо в бедро, чертов щенок, — низкий голос Боннета звучал спокойно. — Слава Господу, что он ушел прежде, чем кровь просочилась сквозь саван. Покойник не может истекать кровью.

— Вы сильно пострадали? Могу я посмотреть на вашу рану? — обернулась назад я. Боннет отодвинул парусину, покрывавшую фургон, и сел; в темноте он казался смутным пятном.

— Нет, спасибо, мэм. Я обвязал ногу чулком, думаю, этого пока достаточно.

Мои глаза уже привыкли к темноте; я рассмотрела волну светлых волос, когда мужчина наклонил голову, изучая собственную ногу.

— Вы сможете идти, как вы думаете? — Джейми придержал лошадей, и они перешли на шаг, а сам обернулся назад, проверить, как там наш гость. Голос Джейми звучал не слишком дружелюбно, и ясно было, что он предпочел бы избавиться от опасного груза как можно скорее.

— Вряд ли прямо сейчас, нет. Мне очень жаль, сэр, — Боннет тоже прекрасно понял горячее желание Джейми высадить его. Он с заметным трудом встал с койки, опираясь на нее здоровой ногой. Нижняя часть его тела была совсем не видна в темноте, но я почувствовала запах крови, куда более острый, чем слабый дух, все еще исходивший от савана Хейза.

— Я вам кое-что предложу, мистер Фрейзер. Через три мили будет дорога на Ферри. А дальше, в миле от перекрестка, еще одна дорога, она ведет к побережью. Это, правда, просто две колеи, но проехать по ней можно. Она нас выведет к ручью, который впадает в небольшую бухту, а оттуда можно попасть в залив. Ну, кое-кто из моих компаньонов должен подойти туда и встать на якорь в течение этой недели; и если бы вы были так добры и снабдили меня небольшим количеством провизии, я бы дождался их в полной безопасности. А вы бы могли продолжить путь, избавившись от моего дурного общества.

— Компаньоны? Вы имеете в виду пиратов? — В голосе Иэна слышалась явная настороженность. Будучи увезен из Шотландии пиратами, он вовсе не обольщался на их счет, как это обычно свойственно романтическим юнцам.

— Ну, это как посмотреть, парень, — весело произнес Боннет. — Пожалуй, власти Каролины назовут их именно так; а вот купцы из Велмингтона и Чарльстона могут рассудить по-другому.

Джейми коротко фыркнул.

— Контрабандисты, а? И чем эти ваши компаньоны собираются там заняться?

— Всем, что того стоит, и ради чего стоит рискнуть, — насмешка по-прежнему звучала в голосе Боннета, но теперь к ней примешалась еще и изрядная доля цинизма. — Может, вы пожелали бы вознаграждения для ваших помощников? Это можно устроить.

— Нет, — холодно ответил Джейми. — Я спас вас ради Гэйвина Хейза и ради себя самого. Я не ищу вознаграждения за это.

— Я не хотел вас оскорбить, сэр, — и голова Боннета слегка склонилась в нашу сторону.

— Вы и не оскорбили, — коротко бросил Джейми. Он размотал поводья, высвободив руки.

Разговор прервался, но Боннет все так же стоял на коленях позади нас, вглядываясь через мое плечо в темную дорогу. Но на ней больше не было солдат; все вокруг замерло, даже ветра не было, и ни один листок на деревьях не шевелился. Ничто не нарушало тишину летней ночи, кроме редких случайных вскриков ночной птицы или далекого уханья совы.

Мягкий ритмичный стук лошадиных копыт по густой пыли и дребезжание фургона начали действовать на меня усыпляюще. Я пыталась держаться прямо, таращась на черные тени деревьев на дороге, но вскоре обнаружила, что постепенно склоняюсь к Джейми, а мои глаза закрываются, несмотря на все мои усилия.

Джейми переложил поводья в левую руку, а правой обнял меня, предлагая отдохнуть на его плече. И как обычно, я почувствовала себя защищенной, прижавшись к нему. Я расслабилась, приникнув щекой к пыльной сарже его пальто, и сразу же впала в ту полудрему, в какую впадает сознание, когда тело измучено донельзя, а лечь и вытянуться нет возможности.

В какой-то момент я открыла глаза и увидела высокую, худощавую фигуру Дункана Иннеса, шагавшего рядом с фургоном с неутомимостью истинного горца, со склоненной, как в глубоком раздумье, головой. И тут же снова задремала, и воспоминания о прошедшем дне перемешались в моей голове с обрывками снов.

Мне виделся гигантский скунс, спящий под столом в таверне, а потом он проснулся и присоединился к хору, исполнявшему «Звездное знамя», а потом я увидела качающийся труп, и он вдруг поднял свернутую набок голову и уставился на меня пустыми глазами… Я проснулась и обнаружила, что Джейми легонько трясет меня.

— Тебе лучше забраться внутрь и лечь, Сассенах, — сказал он. — Ты дергалась во сне. Ты можешь свалиться на дорогу, прежде всего.

Пробормотав что-то в знак согласия, я неуклюже перевалилась через спинку сиденья, поменявшись местами с Боннетом, и свалилась на койку рядом с бесчувственным малышом Иэном.

Койка пахла пылью — и еще кое-чем похуже. Иэн вместо подушки положил голову на слегка подпортившуюся оленью тушу, завернутую в невыделанную шкуру. Ролло устроился лучше, его лохматая морда удобно лежала на животе Иэна. Мне пришлось использовать вместо подушки кожаный мешок с солью. Гладкая кожа под моей щекой была твердой, зато ничем не пахла.

Трясущиеся доски фургонной койки даже при большом воображении нельзя было назвать удобной кроватью, но я испытала такое наслаждение, когда смогла наконец вытянуть ноги, что едва замечала толчки и тряску. Верх с фургона был снят из-за жары. Я перевернулась на спину и уставилась в необъятное южное небо, густо утыканное сияющими звездами. Христос воскрес, подумала я, и, утешив себя мыслью, что Гэйвин Хейз нашел надежный приют среди небесных огней, снова заснула.

Не знаю, как долго я спала, убаюканная усталостью и жарой. Я проснулась, когда фургон замедлил ход, и чувство какой-то перемены проникло в сознание вместе с ощущением жары.

Боннет и Джейми разговаривали, и в их голосах звучала та легкость, какая возникает между людьми, преодолевшими первые трудные шаги знакомства.

— Вы сказали, что спасли меня ради Гэйвина Хейза и ради себя самого, — говорил Боннет. Голос у него был мягкий, и говорил негромко, так что его едва было слышно сквозь издаваемый фургоном шум. — Что вы имели в виду, если можно спросить…

Джейми ответил далеко не сразу; я чуть не уснула снова, пока он заговорил; но вот наконец зазвучал его голос, уплывая в теплый, темный воздух.

— Вы, я думаю, в прошлую ночь не слишком много спали, а? Зная, что вас ждет днем?

В ответ раздался низкий и совсем не веселый смех Боннета.

— Очень верно… Боюсь, я не скоро это забуду.

— Я тоже. — Джейми сказал что-то по-гэльски, обращаясь к лошадям, и они пошли еще медленнее. — Мне тоже пришлось пережить такую ночь, в ожидании утра, когда меня должны были повесить. Но я все еще жив, благодаря храбрости того, кто рисковал слишком многим, спасая меня.

— Понимаю, — серьезно произнес Боннет. — Так вы asgina ageli, да?

— Как? Что это значит?

По бортам фургона зашуршали листья и заскребли ветки, и пряный аромат живых деревьев внезапно стал резче. Что-то легко коснулось моего лица — это был лист, упавший сверху. Лошади едва тащились, и ритм стука и скрипа фургона стал совсем другим, колеса подпрыгивали в неровных колеях. Мы повернули на ту короткую дорогу, которая вела к бухте Боннета.

— Asgina ageli — так говорят краснокожие в горах, чероки… я слышал это от одного из них, он был у меня проводником. Это значит «полупризрак», тот, кто по всем законам должен был умереть, но остался на земле… женщина, вставшая после смертельной болезни; мужчина, попавший в плен к врагам, но сбежавший. Они говорят, что у асгина-агели одна нога на земле, а другая — в мире духов. Он может общаться с призраками и видеть нуннахов — Маленький Народ.

— Маленький народ? Это что-то вроде эльфов? — удивленно спросил Джейми.

— Да, в этом роде, — Боннет повернулся на месте, и сиденье скрипнуло под ним. — Индейцы говорят, что нуннахи живут внутри скал, в горах, и выходят оттуда, чтобы помогать людям во время войн или других бедствий.

— Вот как? Тогда это похоже на сказки Горной Шотландии… сказки о Древнем Народе.

— Действительно, — Боннет, похоже, слегка развеселился. — Ну, судя по тому, что я слыхал о шотландских горцах, они не слишком отличаются от краснокожих.

— Чушь, — ответил Джейми, ничуть не задетый. — Краснокожие дикари едят сердца своих врагов, ну, я так слышал. А лично я предпочитаю хорошую тарелку овсяной каши.

Боннет сдавленно хмыкнул.

— Так вы горец? Ну, позвольте вас заверить, для дикаря вы весьма цивилизованны, — заверил он Джейми, и его голос задрожал от смеха.

— Я чрезвычайно признателен вам за высокую оценку, сэр, — сообщил Джейми с такой же церемонностью.

Потом их голоса слились с ритмичным скрипом колес, и я снова заснула и ничего больше не слышала.

* * *

Когда мы остановились, полумесяц уже коснулся верхушек деревьев. Меня разбудил малыш Иэн, сонно выбиравшийся из фургона, чтобы помочь Джейми распрячь лошадей. Я подняла голову и увидела массу воды, плещущейся между пологими берегами, глинистыми, затянутыми илом; сверкающая чернота течения отсвечивала серебром там, где волны бились о камни у берега. Боннет, с обычной для Нового Света склонностью к преуменьшению, мог назвать это ручьем, — но, думаю, многие другие назвали бы это полноводной рекой.

Мужчины сновали туда-сюда, занимаясь делом и лишь изредка перебрасываясь словами. Они двигались как-то замедленно, словно ночь высосала из них остатки сил, почти лишив телесности.

— Может, ты поищешь местечко, где можно поспать, Сассенах? — сказал Джейми, останавливаясь, чтобы поддержать меня, когда я выпрыгивала из фургона. — Мне надо собрать еды на дорогу нашему гостю, и заняться лошадьми.

За всю ночь почти не стало прохладнее, но воздух у воды был куда свежее, и я почувствовала, что понемногу оживаю.

— Я больше не смогу уснуть, пока не искупаюсь! — заявила я, в очередной раз отдирая пропотевшее платье от груди. — Я просто ужасно себя чувствую. — Мои волосы прилипли к вискам, все тело чесалось. Темная вода выглядела прохладной и манящей. Джейми тоскливо посмотрел на нее, дернув свой мятый шейный платок.

— Не могу сказать, что я тебя порицаю. Но будь осторожна, ладно? Боннет говорит, что эта речка в середине довольно глубокая, по ней проходят небольшие двухмачтовые суда, и прилив сюда доходит, так что течение может быть очень сильным.

— Я буду держаться поближе к берегу, — я показала на участок вниз по течению, где небольшой мыс обозначал поворот реки; там росли ивы, чья листва смутно серебрилась в лунном свете. — Видишь, вот тот мысок? Там должна быть заводь.

— А… ну, все равно, ты уж поосторожнее, — повторил он и вдруг на мгновение крепко сжал мой локоть. Когда я повернулась, передо мной возникла большая светлая фигура; это был наш недавний гость, одну штанину которого покрывали темные пятна засохшей крови.

— Ваш вечный слуга, мэм, — произнес он, отвешивая мне поклон, несмотря на раненную ногу. — Не позволите ли попрощаться с вами прямо сейчас?

Он очутился несколько ближе ко мне, чем мне это могло бы понравиться, и я невольно отступила на шаг назад.

— Да, конечно, — кивнула я, отводя со лба упавшие волосы. — Удачи вам, мистер Боннет.

— Благодарю за доброе пожелание, мэм, — вежливо откликнулся он. — Но я давно понял, что люди по большей части заботятся о собственной удаче. Спокойной вам ночи, мэм. Он еще раз поклонился и пошел прочь, сильно прихрамывая, — словно призрак подстреленного медведя.

Шум речного течения почти заглушал обычные ночные звуки. Я заметила летучую мышь, проскользнувшую сквозь лунный луч над водой и тут же растаявшую в темноте, — она гонялась за насекомыми, которых невозможно было и рассмотреть из-за их малости. А если во тьме и рыскал еще кто-нибудь, его не было слышно.

Джейми негромко хмыкнул себе под нос.

— Ну, вообще-то я сомневаюсь в этом человеке, — задумчиво произнес он, словно отвечая на вопрос, которого я не задавала. — Я лишь надеюсь, что проявил только мягкость сердца, а отнюдь не размягчение мозгов, спасая его.

— Ну, в конце концов, ты не мог допустить, чтобы его повесили, — сказала я.

— Ой, мог, — возразил он, удивив меня. Он заметил недоумение в моих глазах и улыбнулся, но как-то сухо и криво. — Королевское правосудие далеко не всегда ошибается в том, кого следует повесить, Сассенах, — пояснил он. — Гораздо чаще человек, оказавшийся на конце веревки, действительно заслуживает этого. И мне бы неприятно было думать, что я помог бежать настоящему злодею. — Он передернул плечами и отвел с лица упавшие волосы. — А, ладно, что сделано, то сделано. Иди купаться, Сассенах; я постараюсь присоединиться к тебе как можно скорее.

Я приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его, и ощутила его улыбку. Мой язык коснулся его рта в осторожном приглашении, и он слегка куснул мою нижнюю губу в ответ.

— Ты не могла бы подольше не засыпать, Сассенах?

— Продержусь как можно дольше! — пообещала я. — Но ты поспеши, ладно?

* * *

Под ивами на мысу нашлась полянка, заросшая густой травой. Я неторопливо разделась, наслаждаясь ветерком, дувшим с воды и проникавшим сквозь влажную ткань платья, сквозь чулки, — и полной свободой от последнего клочка одежды, упавшей на землю. Я осталась полностью обнаженной в ночи.

Наконец я осторожно вошла в воду. Она оказалась на удивление прохладной — даже холодной по сравнению с горячим ночным воздухом. Дно под моими ногами оказалось илистым, но уже в ярде от берега ил сменился чудесным песком.

Хотя на этот водный поток влияли приливы и отливы, мы остановились достаточно высоко по течению, чтобы вода была чистой и свежей. Я напилась и вымыла лицо, а потом хорошенько прочистила нос и горло, освобождая их от набившейся пыли.

Я погрузилась в воду до середины бедер, помня о предупреждении Джейми насчет течения. После изнуряющей жары дня и удушающих объятий ночи, ощущение прохлады на обнаженной коже принесло огромное облегчение. Я набрала полную пригоршню воды и плеснула себе на лицо и грудь; капли побежали по моему животу и, холодя и щекоча, собрались между ног.

Я почувствовала легкие толчки воды, поднимавшейся от прилива, — волны мягко бились о мои ноги, как бы подталкивая к берегу. Но я еще не готова была вернуться на сушу. У меня не было мыла, но я опустилась на колени, снова и снова опуская в чистую темную воду волосы и натирая тело мелким песком, — пока моя кожа не почувствовала себя тонкой и сияющей.

Наконец я выбралась на каменистый берег и растянулась на земле, как русалка в лунном свете, и горячий воздух и прогретые солнцем камни согрели мою озябшую плоть. Я выжала свои густые вьющиеся волосы, разбрызгивая оставшуюся в них воду. Повлажневшие камни запахли дождем, пылью и еще чем-то непонятным.

Я очень устала, но в то же время чувствовала себя чрезвычайно бодрой, и это двойственное состояние сознания замедляло мысли и восхитительно усиливало даже самые легкие физические ощущения. Я медленно провела пальцами босой ноги по глыбе песчаника, наслаждаясь его шершавой поверхностью, и позволила руке очутиться между ногами. По коже тут же пробежали мурашки, разбуженные этим прикосновением.

Моя грудь набухла в лунном свете, как белые купола, обрызганные прозрачными каплями воды. Я дотронулась до одного из сосков и наблюдала, как он медленно твердеет, словно по волшебству.

До чего же здесь хорошо, подумала я. Ночь была тихой и безветренной, но в ее томности я чувствовала себя так, словно плыла в теплом море. Небо над побережьем было чистым, и звезды сверкали над головой, как бриллианты, освещенные неистовым огнем.

Слабый всплеск заставил меня посмотреть на воду. Ничто не нарушало ее поверхность, лишь слабые отражения звезд мигали, как; светлячки, угодившие в паучью сеть.

И вдруг чья-то огромная голова разбила воду посреди течения, и вода расступилась и взвилась брызгами перед длинной мордой. Это рыба колотилась в зубах Ролло; на мгновение мелькнул ее хвост, блеснула чешуя, когда Ролло резко дернул головой, перекусывая спину добыче. Здоровенный пес медленно подплыл к берегу, встряхнулся и пошел прочь, — а его ужин висел в его зубах.

Зверь на мгновение остановился на дальнем краю мыса, глядя на меня, и шерсть на его холке поднялась, превратившись в мрачную тень, на фоне которой сверкнули желтые глаза и блеснула убитая рыбина. Это похоже на картину примитивиста, подумала я; и еще в зрелище было что-то русское[7], особое сочетание крайней дикости и абсолютного спокойствия.

Потом собака ушла, и ничего не осталось на берегу, кроме деревьев, скрывающих то, что лежало за ними. И что же это такое, гадала я… Другие деревья, подсказала мне рассудительная часть моего ума.

— Слишком много деревьев, — пробормотала я. Цивилизация — даже в той примитивной форме, к которой я постепенно привыкла, — была не более чем тонким полумесяцем на краю континента. Двести миль от берега — и вы уже оказывались вне территорий, где можно найти город или ферму. А дальше простирались три тысячи миль… чего? Дикости, конечно же, и опасности. И еще приключений… и свободы.

Это был новый мир, в конце концов, свободный от страха и полный веселья, и мы с Джейми были вместе, и долгая жизнь лежала перед нами. Разлука и печаль остались позади. Даже мысль о Брианне не вызывала сильных сожалений — да, мне ее очень не хватало, и я постоянно думала о ней, но я знала, что она в безопасности в своем родном времени, и благодаря этому знанию мне было легче переносить ее отсутствие.

Я лежала на плоском камне, жар, накопившийся в нем за день, согревал мое тело, и я была счастлива просто оттого, что живу. Капли воды на моей груди высохли, сначала превратившись во влажные пятна, а потом и вовсе исчезнув.

Легкие облачка гнуса повисли над водой; я их не видела, но я знала, что они там, потому что слышала, как время от времени выпрыгивают из воды рыбы, ловя насекомых в воздухе.

Насекомые были здесь вездесущей напастью. Я каждое утро внимательно осматривала кожу Джейми, выбирая из ее складок прожорливых клещей и древесных блох, и щедро смазывала всех мужчин соком давленой болотной мяты и табачных листьев. Это спасало от опасности быть заживо сожранными тучами москитов, гнуса и плотоядными комарами, заполнявшими тенистые леса, — но это не останавливало рои злобных жуков, доводящих людей до безумия непрестанными укусами в глаза, уши, носы и губы.

Как ни странно, по большей части насекомые обходили меня стороной. Иэн шутил, что их отгоняет исходящий от меня сильный запах целебных трав, но я думала, что дело тут в другом. Ведь даже сразу после ванны насекомые не проявляли желания побеспокоить меня.

Я предполагала, что это может быть своеобразной иллюстрацией фокусов эволюции, защитившей меня в этом мире от простуд и некоторых болезней. Кровососущие насекомые, как и микробы, эволюционируют вместе с человеком и весьма чувствительны к малейшим химическим сигналам, исходящих от источника питания. Придя из другого времени, я не подавала знакомых сигналов, и они не воспринимали меня как подходящую жертву.

— А может быть, Иэн прав, и от меня просто ужасно пахнет, — сказала я вслух. Я опустила руку в воду и брызнула на стрекозу, отдыхавшую на моем камне, — она казалась всего лишь прозрачной тенью, ее яркие краски померкли в темноте.

Я надеялась, что Джейми поспешит. Ехать день за днем рядом с ним на козлах фургона, видеть каждое движение его тела, когда он правит лошадьми, отмечать каждую перемену в выражении его лица, каждую его улыбку, — этого было достаточно, чтобы у меня ежеминутно чесались руки от желания коснуться его. Мы уже несколько дней не занимались любовью, спеша добраться до Чарльстона, и моей накопившейся страсти хватило бы на дюжину мужчин.

Дыхание теплого бриза коснулось меня, и все крошечные волоски на моем теле разом поднялись от его касания. Я провела ладонью по мягкой выпуклости своего живота, потом погладила нежную кожу между бедрами, там, где медленно и сильно билась кровь, в такт ударам сердца. Я прижала руку к влажной набухшей ложбинке, ноющей от нестерпимого желания.

Закрыв глаза, я слегка потерла несчастное местечко и пробормотала:

— Черт побери, да где же ты, Джейми Фрейзер?

— Здесь, — раздался хриплый ответ.

От изумления мои глаза распахнулись во всю ширь. Он стоял в реке, в шести футах от меня, и его напряженная плоть темнела на фоне светлой кожи. Его волосы свободно падали на плечи, обрамляя лицо и подчеркивая его белизну, а глаза смотрели пристально, не мигая, как у нашего волка-собаки. Совершенная дикость, совершенная неподвижность.

Потом он шевельнулся и шагнул ко мне, исполненный желания. Его бедра были прохладными, как вода, когда он прижался ко мне, но через несколько секунд он уже согрелся и разгорячился. И его жар передавался моей коже, И снова моя грудь покрылась горячим потом, и скользила по его прижавшейся груди.

Его губы слились с моими, и я растаяла — почти буквально — в нем.

Теперь меня не заботила ни жара, ни то, что пот на моей коже смешался с его потом. Даже облака насекомых превратились в нечто совершенно незначащее. Я выгнула бедра, и он скользнул в родной дом, тяжелый и гладкий, и последние капли его прохлады растаяли в моем огне, как холодный металл меча превращается в жидкое пламя, попав в горн.

Мои руки скользили по его влажной спине, моя грудь сплющилась о его грудь, и пот уже ручьем стекал с полушарий, увлажняя живот и бедра.

— Боже, да твой рот такой же скользкий и соленый, как твое лоно, — пробормотал он, его язык принялся пробовать на вкус капельки пота на моем лице, нежно касаясь висков и век.

Я едва замечала, что лежу на твердом камне. Тепло дня поднималось из его глубины и переходило в меня, грубая поверхность царапала мою спину и ягодицы, но меня это ничуть не заботило.

— Не могу больше терпеть, — прошептал он мне в ухо.

— И не надо, — ответила я, крепко обхватив ногами его бедра, и плоть вжалась в плоть в кратком безумии экстаза.

— Мне приходилось слышать, что люди сгорают от страсти, — сказала я, глубоко вздыхая. — Но это глупость.

Джейми с легким стоном сожаления поднял голову, лежавшую на моей груди, рассмеялся и соскользнул с меня.

— Боже, да он горячий! — Он откинул со лба влажные волосы и глубоко вздохнул. — Как вообще местные жители занимаются любовью в такую погоду?

— Точно так же, как мы сейчас это делали, — заверила я его. Я еще не отдышалась, как и он.

— Они не могут, — твердо заявил Джейми. — Не часто. Они бы просто умерли.

— Ну, может, они делают это медленнее, — предположила я. — Или под водой. Или ждут осени.

— Осень? — задумчиво повторил он. — Пожалуй, мне не хочется жить на юге. А в Бостоне жарко?

— В это время года — очень, — твердо ответила я. — И чертовски холодно зимой. Но я уверена, ты привыкнешь к жаре. И к жукам.

— Может быть, — сказал он. — А может, и нет, но сейчас…

Он крепко обнял меня, приподнял — и мы, как два грациозных полена, покатились с камня прямиком в воду.

* * *

Мы снова лежали на плоском камне, влажные и прохладные, и последние капли воды испарялись с нашей кожи. На другом берегу реки ивы купали в воде свои листья, их кроны чернели на фоне опускающегося полумесяца. А за этими ивами, акр за акром, миля за милей, тянулись девственные леса, не более освоенные к этому времени, чем противоположный край континента.

Джейми проследил за направлением моего взгляда и угадал, о чем я думаю.

— Должно быть, сейчас все это выглядит не так, как в твое время? — он кивнул в сторону шелестящей тьмы.

— Да, немножко по-другому. — Я сплела свои пальцы с его. — Все дороги будут вымощены… не камнем, нет, их покроют ровным, гладким веществом… вообще-то его изобрел шотландец по имени Макадам.

Он недоверчиво хмыкнул.

— Так в Америке будут жить шотландцы? Это хорошо.

Я не обратила внимания на его замечание и продолжила, глядя в шевелящуюся тень, как будто пыталась рассмотреть там города, которые когда-то появятся на этой земле.

— В Америке будет множество всякого народа. Все земли будут освоены, отсюда и до западного побережья, до области, которая называется Калифорнией. Но сейчас… — я слегка содрогнулась, несмотря на окутавшее меня тепло, — сейчас там лишь три тысячи миль пустыни. И ничего больше.

— Ага, ничего, кроме тысяч кровавых дикарей, — рассудительно заметил он. — И всяких странных зверей, будь уверена.

— Да, верно, — согласилась я. — Полагаю, они там есть. — Эта мысль немного расстроила меня; безусловно, я смутно, теоретически знала, что леса здесь населены индейцами, медведями и прочими лесными обитателями, — но передо мной вдруг встала вполне реальная перспектива встретиться со всеми этими обитателями лицом к лицу, причем совершенно неожиданно.

— А с ними что будет? С дикими индейцами? — с любопытством спросил Джейми, тоже вглядываясь в темноту, и словно пытаясь различить будущее среди качающихся деревьев. — Их разобьют и отгонят куда-то, да?

И снова я содрогнулась, пальцы моих ног невольно поджались.

— Да, разобьют, — сказала я. — Просто убьют большинство из них. А многих посадят в тюрьмы.

— Ну, это хорошо.

— Как посмотреть, — сухо произнесла я. — Не думаю, чтобы сами индейцы были с этим согласны.

— Пожалуй, — кивнул Джейми. — Но когда кровожадный дьявол попытается содрать скальп с моей головы, я не стану интересоваться его точкой зрения по этому вопросу, Сассенах.

— Да, но ты не можешь их винить за это! — возразила я.

— Очень даже могу, — заверил он меня. — Если один из этих дикарей скальпирует тебя, я даже очень буду его винить.

— А… хм, — сказала я. Мне пришлось откашляться и предпринять новую попытку объяснения. — Ну, ты представь, что толпы чужаков явились на твою родную землю и делают там, что хотят, да еще и пытаются убить тебя и выгнать из родных мест, а?

— Они и явились, — очень сухо откликнулся Джейми. — Если бы не они, я бы и сейчас жил в Шотландии, а?

— Ну… — я окончательно запуталась. — Но я имела в виду… ты бы ведь тоже стал бороться при подобных обстоятельствах, верно?

Он набрал полные легкие воздуха и с силой выдохнул через нос.

— Если английские кавалеристы налетят на мой дом и нападут на меня, — заговорил он наконец, — я наверняка стану драться с ними. И я ничуть не стану сомневаться, убивая их. Но я не стану сдирать кожу с их голов и размахивать ею, и я не стану жарить на обед их причинные места, это уж точно. Я не дикарь, Сассенах.

— Я этого и не утверждала, — возмутилась я. — Я просто сказала, что…

— Кроме того, — добавил он с неумолимой логикой, — я вовсе не собираюсь убивать индейцев. Если они сами ко мне не полезут, я их ничем не обеспокою.

— Уверена, они были бы счастливы узнать это, — пробормотала я, решив, что на сегодня довольно.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, под укрытием камней, слегка освещенных нежным, мигающим светом звезд. Я вдруг почувствовала себя ошеломляюще счастливой, но легкие опасения не оставили меня. Может ли длиться подобный восторг? Когда-то я считала, что «навсегда» — это само собой разумеется для нас, но тогда я была куда моложе…

Скоро, если будет на то Божья воля, мы можем наконец осесть на месте; найдем, где построить дом и устроить жизнь. Я ничего больше не хотела, но в то же время я тревожилась. После моего возвращения прошло всего несколько месяцев. Каждое прикосновение, каждое слово пока что переплеталось с воспоминаниями и в то же время чем-то походило на первые встречи.

А что будет, когда мы окончательно привыкнем друг к другу, живя рядом день за днем, занимаясь обычными делами?

— Ты от меня не устанешь, как ты думаешь? — прошептал Джейми. — Когда мы остановимся на месте?

— Я как раз думала то же самое о тебе.

— Нет, — оказал он, и в его голосе послышалась улыбка — Мне-то ты точно не надоешь, Сассенах.

— Откуда тебе знать? — удивилась я.

— Ведь до сих пор не надоела, — напомнил он. — Мы были женаты три года, и я хотел тебя так же сильно, как в первый день. Пожалуй, даже сильнее, — мягко поправился он, подумав, как и я, о том, как мы занимались любовью среди камней.

Я наклонилась к нему и поцеловала. Он был чистым и свежим, и слегка пах страстью.

— Я тоже, — сказала я.

— Ну, так не думай об этом, Сассенах, и я тоже не стану. — Он погладил мои волосы. — Я думаю, я всю жизнь буду тебя любить. Но ты меня частенько удивляешь, как сегодня ночью.

— Вот как? Но что я такого сделала? — Я удивленно уставилась на него.

— О… ну… я не хотел сказать… это…

Он вдруг смутился и непривычно напрягся.

— А? — Я поцеловала его в ухо.

— Ну… когда я… ты… я хочу сказать — почему ты делала именно то, о чем я думал?

Я уткнулась в его плечо и улыбнулась в темноте.

— Наверное, это зависит от того, что ты думал, а?

Он приподнялся на локте и с усмешкой посмотрел на меня.

— Ты отлично знала, что я думал, Сассенах.

Я погладила его подбородок, потемневший от щетины.

— Да. А ты отлично знал, что я делаю, так почему же ты спрашиваешь?

— Ну, я… я и не думал, что женщины так могут, вот что.

Полумесяц светил еще достаточно ярко, чтобы я рассмотрела вопросительно поднятую бровь Джейми.

— Да, и мужчины тоже, — напомнила я ему. — Или ты, по крайней мере. Ты ведь рассказывал мне… когда ты был в тюрьме, ты…

— Это совсем другое дело! — Я видела, как сморщились его губы, пока он подбирал слова. — Я… это, так сказать, была взаимопомощь. В конце концов, я не мог…

— А в другое время ты этого не делал? — Я села и поправила волосы, глядя на него через плечо. Румянец не был виден в лунном свете, но я не сомневалась в том, что Джейми покраснел.

— А ты… ты такое делала… часто? — Последнее слово больше напоминало хрип, и ему пришлось замолчать и откашляться.

— Полагаю, ответ зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «часто», — сказала я, позволив своему голосу прозвучать чуть резковато. — Я два года была вдовой, ты знаешь.

Он постучал костяшками пальцев по зубам, глядя на меня с явным интересом.

— А, ну да. Но это просто… ну, я просто не подумал о женщинах, которым приходится… — Его охватило восхищение. — И ты можешь… кончить? Без мужчины, я хочу сказать?

Это заставило меня расхохотаться, и мой смех эхом отозвался в камнях, рассыпался по реке…

— Да, но с мужчиной намного приятнее, — заверила я его. Потом протянула руку и коснулась его груди. Я видела, как его кожа мгновенно покрылась пупырышками там, где пробежались мои пальцы, и мягко обвела его темный сосок. — Намного!

— О! — счастливо выдохнул Джейми. — Ну, значит, все хорошо, а?

Он был горячим — даже горячее, чем текучий воздух, и я чуть было не отпрянула инстинктивно, однако сдержалась. И снова я облилась потом, и струйки потекли по шее и по спине…

— Мы никогда раньше не занимались любовью вот так, а? — сказал он. — Как угри! Твое тело проскальзывает сквозь мои руки, увертливое, как водоросли! — Его ладони медленно прошлись по моей спине, пальцы слегка нажали на позвоночник, и от удовольствия у меня зачесалась шея.

— Мм… Это потому, что в Шотландии слишком холодно для того, чтобы потеть, как свиньи, — заявила я. — Хотя, если уж на то пошло, потеют ли свиньи вообще? Мне всегда хотелось это знать.

— Понятия не имею. Никогда не занимался любовью со свиньей. — Голова Джейми склонилась, его язык коснулся моей груди. — Но ты на вкус, как форель, Сассенах.

— Я на вкус как что?

— Ты свежая и сладкая, и чуть-чуть соленая, — пояснил он, на мгновение отрываясь от меня. Но тут же вернулся к прежнему занятию.

— Щекотно, — пробормотала я, извиваясь под его языком, но не сделала попытки освободиться.

— Ну, я того и хотел, — хихикнул он, переводя дыхание.

— Я себя чувствую Евой, — тихо сказала я, глянув на полумесяц, висящий над темным лесом. — На самом краю Эдема.

Джейми громко фыркнул.

— Да, а я, наверное, Адам, — решил он. — У райских врат.

Он повернулся и посмотрел на другой берег, а потом прижался щекой к моему животу.

— Хотелось бы мне знать, к чему я иду, или чего ожидаю?

Я рассмеялась, удивив его. Потом сжала ладонями его голову, заставив посмотреть на мою жаждущую плоть.

— Войди, — сказала я. — В конце концов, я что-то не вижу рядом ангела с огненным мечом.

Он опустился на меня, его тело горело, как в лихорадке, и я вздрогнула.

— Нет? — прошептал он. — Ну, может, ты его просто не заметила?

И огненный меч пронзил меня, заставив забыть о реальности и опалив меня.

И мы пылали вместе, яркие, как звезды летней ночью, а потом упали, сгоревшие и обессиленные, и наш пепел разлетелся над первобытным океаном, теплым и соленым, зарождая в нем новую жизнь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПРОШЕДШЕЕ НЕСОВЕРШЕННОЕ

Глава 3
Кошка священника

Бостон, Массачусетс,

июнь 1969 г.

— Брианна!

— А? — Она резко выпрямилась, ее сердце бешено колотилось, звук собственного имени отдавался в ушах грохотом. — Что… а?

— Ты спала. Черт, так и думал, что я не вовремя. Извини, может, мне перезвонить?

Легкая картавость говорившего наконец-то помогла ее нервной системе опомниться, хотя и с запозданием. Телефон. Это звонил телефон. Она машинально схватила трубку, еще не проснувшись.

— Роджер! — Адреналиновая буря, поднявшаяся в ее крови из-за внезапного пробуждения, улеглась, но сердце еще билось слишком быстро. — Нет, не вешай трубку! Я уже проснулась. — Она потерла лицо ладонью, одновременно пытаясь распутать телефонный провод и расправить сбившееся в ком одеяло.

— Да? Ты уверена? Сколько там у вас времени?

— Не знаю, слишком темно, чтобы рассмотреть часы, — ответила она все еще сонно. В ответ послышался низкий смешок.

— Мне очень жаль. Я пытался вычислить разницу по времени, но, похоже, ошибся. Я не хотел тебя будить.

— Все в порядке, мне все равно пришлось бы проснуться, — заверила она его и засмеялась.

— А… ладно. — Она отчетливо слышала улыбку в его голосе, и откинулась спиной на подушки, отведя с глаз упавшие волосы, понемногу начиная осознавать окружающую реальность. Ощущения, рожденные приснившимся ей сном, еще не исчезли, став даже отчетливее в полутьме спальни.

— Мне так приятно слышать твой голос, Роджер, — мягко произнесла она. Ее и саму удивило, насколько это оказалось приятно. Его далекий голос казался ближе, чем отдаленные звуки автомобильных сигналов и шорох шин прямо под окнами.

— Мне тоже, — слегка смущенно ответил он. — Послушай… у меня есть шанс поехать на конференцию в Бостон, в следующем месяце. Я думал зайти… черт, что-то я не то говорю. Ты хочешь меня видеть?

Ее пальцы стиснули телефонную трубку, сердце подпрыгнуло.

— Извини, — поспешно сказал он, прежде чем она успела произнести хоть что-то. — Это подталкивает тебя к решению, верно? Я… послушай… ты просто скажи прямо, если не хочешь.

— Я хочу. Конечно, я хочу тебя видеть.

— А… Но ты не передумаешь? Ты… ты не ответила на мое письмо. Я подумал, может, я что-то не так сделал.

— Нет-нет. Извини. Просто…

— Ладно, я не хотел сказать…

Их слова прозвучали одновременно, и они оба замолчали, смущенные.

— Я не хотел давить…

— Я вовсе не имела в виду…

Они снова заговорили одновременно, и на этот раз он рассмеялся, и низкий звук шотландского голоса преодолел пространство и время, успокаивая ее, как будто он прикоснулся к ней.

— Значит, все в порядке, — твердо произнес он. — Я правильно понимаю?

Она не ответила, только закрыла глаза, и чувство бесконечного облегчения охватило ее. Роджер Уэйкфилд, пожалуй, был единственным человеком в мире, способным понять; чего она прежде не осознавала, так это того, насколько важным может быть понимание.

— Мне кое-что снилось, — сказала она. — Когда телефон зазвонил.

— Мм?

— Мой отец. — У нее слегка перехватило горло, когда она произнесла это слова. То же самое случалось, когда она говорила «мать». Она все еще чувствовала запах прогретых солнцем сосен, приснившихся ей, и слышала скрип сосновых иголок под ногами.

— Я не видела его лица. Я просто гуляла с ним в каком-то лесу. Я шла по тропинке следом за ним, а он мне что-то рассказывал, но я не слышала его… я спешила, стараясь догнать его, чтобы расслышать, но никак не получалось.

— Но ты знала, что этот человек — твой отец?

— Да… но, может быть, я подумала так, потому что вокруг были горы. Я бывала в горах с папой.

— Вот как? Я тоже ходил в горы с отцом! Если ты когда-нибудь вернешься в Шотландию, я покажу тебе седловину Манро.

— Покажешь мне что?

Он засмеялся, и она вдруг увидела его как наяву, его густые черные волосы, которые он подстригал не лишком часто, зеленые, как мох, глаза, чуть прищуренные в улыбке. Она вдруг заметила, что потирает губы кончиком пальца, и остановила себя. Он поцеловал ее, когда они расставались.

— Манро — одна из шотландских гор, высота которой больше трех тысяч футов. Тут таких много, и каждому интересно, сколько из них он сможет покорить. Для местных жителей это вроде коллекционирования марок или спичечных коробков.

— Где ты сейчас — в Англии или в Шотландии? — спросила она, и тут же заговорила снова, не дав ему ответить. — Погоди-ка, дай сообразить. Это… это Шотландия. Ты в Инвернессе.

— Верно, — в его голосе прозвучало откровенное удивление. — Как ты догадалась?

Она вытянулась и скрестила ноги под одеялом.

— Твое «р» начинает звучать совершенно иначе, когда ты разговариваешь с шотландцами, — пояснила она. — А когда общаешься с англичанами — и говоришь, как они. Я это заметила, когда… когда мы были в Лондоне. — Теперь ее голос почти не дрогнул. Надо же, с каждым разом все легче, подумала она.

— А тепер-р-рь я начинаю думать, что ты — ясновидящая, — прорычал он и захохотал.

— Мне хочется, чтобы ты сейчас был здесь, — внезапно сказала она.

— Вот как? — он удивился и смутился. — О… ну… это ведь хорошо, правда?

— Роджер… я хочу сказать, что не написала…

— Не думай об этом, — быстро перебил ее он. — Я приеду через месяц, и мы сможем поговорить обо всем. Бри, я…

— Да?

Она слышала его тяжелое дыхание, и на нее нахлынули яркие воспоминания о его груди, теплой и крепкой, вздымавшейся под ее рукой…

— Я рад, что ты это сказала.

* * *

После звонка она уже не смогла заснуть; она встала с кровати и вышла в маленькую кухню, чтобы выпить молока. И лишь простояв несколько минут перед открытым холодильником, она поняла, что видит вовсе не бутылки с кетчупом и открытые банки консервов. Она видела стоячие камни, черные на фоне бледного закатного неба.

Она выпрямилась с коротким нетерпеливым восклицанием и с грохотом захлопнула дверцу.

Слегка содрогнувшись, потерла ладони, ощутив холодное дуновение от кондиционера. Машинально выключила его, потом подошла к окну и подняла раму, впустив в кухню влажное тепло дождливой летней ночи.

Ей следовало написать. По сути, она и написала — даже несколько писем, но все лишь наполовину, и все разорвала в отчаянии.

Она знала, почему это так, или думала, что знает. А вот суметь объяснить это Роджеру — совсем другое дело.

Отчасти это было сродни инстинкту, двигающему раненным животным: желание убежать и спрятаться. В том, что случилось годом раньше, Роджер не виноват, но он оказался странным образом впутан во все это.

Он был так нежен, и так добр потом, он обращался с ней как с только что осиротевшей… ну, так оно и было. Но что за странное это было сиротство! Ее мать исчезла ради блага других, но, конечно же — Брианна надеялась на это — не умерла. И все равно она чувствовала себя так же, как после смерти отца; и верила в загробную жизнь, и надеялась, что ее любимые счастливы и спокойны, — и пыталась справиться с болью потери и одиночества.

Неподалеку через парк проехала «скорая помощь», ее красные огни нервно мигнули во тьме, сирена затихла вдали.

Она привычно перекрестилась и тихонько пробормотала: «Miserere nobis»[8]. Сестра Мэри Ромейн сто раз повторяла ей, что мертвые и умирающие нуждаются в их молитвах; она так крепко вбила эту мысль в головы всего их класса, что ни один из детей просто не способен был в мало-мальски сложной ситуации обойтись без того, чтобы не вознести к небесам краткую молитву.

И она каждый день молилась за них — за своих мать и отца… ее отца. Это была другая часть дела. Дядя Джо тоже знал правду о ее родителях, но только Роджер мог по-настоящему понять, что произошло; только Роджер тоже умел слушать камни.

Никто не смог бы пройти через испытание вроде этого так, чтобы оно не оставило в нем следа. И он не смог, и она. Роджер хотел, чтобы Брианна осталась после ухода Клэр, но она не смогла.

У нее есть дела дома, объяснила она ему, дела, которые нельзя откладывать, ей необходимо закончить учебу. Это было правдой. Но важнее было то, что ей нужно было уехать — уехать подальше от Шотландии и каменных кругов, вернуться туда, где она могла излечиться, могла начать заново строить свою жизнь.

Если бы она осталась с Роджером, она не смогла бы забыть все это, ни на мгновение. И это было еще одной стороной вопроса, последний кусочек ее трехчастной головоломки.

Он защищал ее, помогал ей. Мать Брианны доверила ее его заботам, и он делал это от всей души. Но почему он делал это — потому что дал слово Клэр, или потому, что сам того хотел? В любом случае, это не было началом общего будущего, поскольку на них обоих лежал сокрушительный груз обязательств.

Если бы у них было будущее… и именно поэтому она не могла ему написать, потому что как она могла сказать хоть что-то, в чем не прозвучала бы надежда и ее собственный полный идиотизм?

— Уходи, и тогда ты сможешь вернуться и сделать все как надо, — пробормотала Брианна и сморщилась при этих словах. Дождь все еще моросил, охлаждая воздух настолько, что можно было нормально дышать. Это было как раз перед закатом, подумала она, но воздух еще был достаточно теплым, чтобы влага осела и сконденсировалась на ее холодном лице; маленькие капли набухли и побежали по шее одна за другой, впитываясь в хлопковую футболку, в которой она спала.

Она хотела оставить в прошлом события прошедшего ноября; просто забыть о них. Позже, когда пройдет достаточно времени, они, возможно, смогут снова сблизиться. Не как актеры, вместе играющие драму ее родителей, а как участники своей собственной пьесы.

Нет, если что-то и произойдет между ней и Роджером Уэйкфилдом, это уж точно будет по их собственному решению. Но все выглядело так, словно она должна была использовать свой шанс выбора сейчас, и такая перспектива вызывала у нее щекотку в животе.

Брианна провела ладонью по лицу, размазывая дождевые капли, и влажной рукой пригладила непослушные волосы. Если она не собирается больше спать, то вполне может поработать.

Она оставила окно открытым, не тревожась о том, что на полу будет лужа. Она чувствовала себя слишком встревоженной, чтобы запечатываться в доме, дыша искусственным воздухом.

Включив настольную лампу, она открыла учебник математики. Одним из маленьких и неожиданных вознаграждений за ее решение сменить направление занятий было открытие того факта, что высшая математика действует на нее успокаивающе.

Когда она вернулась в Бостон, одна, и снова принялась за учебу, ей показалось, что инженерное дело куда безопаснее истории; тут все основано на твердых фактах, все неизменно и непреложно. И все поддается проверке. Она взяла карандаш, неторопливо заточила его, наслаждаясь процессом подготовки, потом склонила голову и углубилась в первую задачу.

И постепенно, как это и всегда бывало, покой нерушимой логики чисел сплел в ее уме привычную паутину, ловя ненужные мысли, укутывая тревожащие эмоции в шелковые нити, словно они были мошками. Вокруг центральной оси задачи вращались эти нити, правильные и прекрасные. И лишь одна маленькая мысль избежала их ловушки, трепеща в мозгу Брианны, словно крошечная бабочка.

«Я рад, что ты это сказала». Она тоже была рада.

* * *

Июль 1969 г.

— Он что, говорит, как битлы? Ой, я просто умру, если он говорит, как Джон Леннон! Ты помнишь, как он выговаривает: «Это мой де-ед»! Я просто валюсь с ног от восторга!

— Он говорит совсем не как Джон Леннон, черт тебя побери! — прошипела Брианна. Она изо всех сил вытягивала шею, выглядывая из-за бетонной колонны, но международный терминал был пока что пуст. — Ты вообще понимаешь, какая разница между ливерпульцем и шотландцем?

— Не, — весело откликнулась ее подруга Гэйл, ероша свои светлые волосы. — По мне, все англичане говорят одинаково. Я готова слушать их без конца!

— Он не англичанин! Я объясняла тебе, он шотландец!

По взгляду Гэйл было совершенно ясно, что она окончательно перестала что-либо понимать.

— Шотландия — часть Англии, я смотрела по карте!

— Шотландия часть Великобритании, а не Англии!

— Да какая разница? — Гэйл высунулась из-за колонны. — Почему мы стоим здесь? Он нас не увидит!

Брианна нервным жестом пригладила волосы. Они стояли за этой колонной потому, что она совсем не была уверена в том, что ей хочется, чтобы он их увидел. Впрочем, теперь уже можно было не прятаться, — измученные долгим перелетом пассажиры, нагруженные багажом, уже начали просачиваться сквозь двойные двери.

Она позволила Гэйл вытащить ее на середину зала для встречающих, хотя и бурчала что-то себе под нос. Гэйл болтала без передышки.

Да, язык подруги Брианны явно вел двойную жизнь; хотя в классе Гэйл всегда умела рассуждать сдержанно и логично, тем не менее ее главным достоинством было умение говорить в компании сколько угодно и на любую тему. Именно поэтому Бри взяла ее с собой в аэропорт, встречать Роджера; присутствие Гэйл гарантировало, что в разговоре не возникнет неловких пауз.

— Ты уже занималась с ним этим?

Брианна резко повернулась к Гэйл, изумленная.

— Занималась чем?

Гэйл округлила глаза.

— Ну… играла в блошки? Только честно, Бри!

— Нет. Конечно, нет! — Она почувствовала, как к ее щекам хлынула кровь.

— Но ты собираешься?..

— Гэйл!

— Ну, я просто хотела сказать, у тебя ведь есть своя квартира, и все такое, и никто не…

И именно в этот неловкий момент появился Роджер Уэйкфилд. На нем были белая рубашка и потрепанные джинсы, и Брианна, должно быть, окаменела, увидев его. Голова Гэйл мгновенно повернулась вслед за взглядом Брианны.

— О-о! — восхищенно выдохнула девушка. — Так это он? Он похож на пирата!

Он и в самом деле был похож, и Брианна почувствовала, как ее желудок опустился на дюйм или два. Роджер был тем, что ее мать называла «черный кельт», — с гладкой оливковой кожей и черными волосами, и глазами, «намазанными сажей», — их окружали густые черные ресницы, и казалось, что они должны быть голубыми, но они имели удивительно глубокий зеленый цвет. С довольно длинными волосами, падавшими на воротник рубашки, встрепанный и небритый, он казался не просто распущенным, но даже слегка опасным.

Тревожный холодок пробежал по спине Брианны, и она вытерла вспотевшие ладони о расшитые джинсы. Ей не следовало позволять ему приезжать.

Потом он увидел ее, и его лицо осветилось, как лампой. И вопреки самой себе она вдруг поняла, что в ответ ее собственное лицо расплывается в широкой глупой улыбке, и, продолжая думать о том, что ошиблась, она побежала через зал, стараясь не налететь на блуждающих тут и там детей и багажные тележки.

Они встретились на середине зала, и он обнял ее так, что чуть не оторвал от пола и не переломал ей ребра. Он поцеловал ее, чуть отодвинул лицо, потом поцеловал еще раз, и его колючая щетина оцарапала ее лицо. От него пахло мылом и свежестью, а на вкус он был как шотландское виски, и ей хотелось, чтобы он не отпускал ее.

Но он отпустил, и оба они едва дышали.

— Эй! — послышался громкий возглас за спиной Брианны. Она резко обернулась и увидела Гэйл, на лице которой цвела ангельская улыбка, глаза из-под светлой челки таращились на Роджера, моргая, как у невинного младенца.

— Приве-ет, — протянула она. — Вы, должно быть, Роджер… потому что если вы не он, то он наверняка будет просто потрясен, увидев вас вместе, верно?

И она с явным удовольствием оглядела Роджера с головы до ног.

— О, так вы еще и на гитаре играете?

Брианна и не заметила футляр, который Роджер поставил на пол. Теперь он его поднял и перекинул ремень через плечо.

— Ну, вообще-то эта поездка — мой бутерброд, — сказал он, одаряя Гэйл улыбкой, и девушка прижала руку к сердцу, изображая экстаз.

— О, скажите это еще раз! — умоляюще воскликнула она.

— Что сказать? — не понял Роджер.

— «Бутерброд», — объяснила Брианна, забрасывая на плечо одну из его сумок. — Ей хочется еще раз услышать твое раскатистое «р». Гэйл просто помешалась на британском акценте. Ох… это Гэйл, — она вежливым жестом указала на свою подругу.

— Да, я уже понял. Э-э… — Он откашлялся, внимательно глядя на Гэйл, и понизил голос на целую октаву. — Вокр-руг гр-ромадных гор-р гр-ромила др-раный мчался… Ну как?

— Может, хватит? — Брианна бросила на подругу сердитый взгляд, когда та, закатив глаза, шлепнулась на один из пластиковых стульев. — Не обращай на нее внимания, — посоветовала она Роджеру, поворачиваясь к выходу. Он последовал ее совету, впрочем, сначала бросив в сторону Гэйл осторожный взгляд, а потом взял большую коробку, перевязанную бечевкой, и пошел за Брианной через главный вестибюль.

— Что ты имел в виду, когда сказал про бутерброд? — спросила Брианна, пытаясь вернуть разговор в рамки здравомыслия.

Он рассмеялся, немножко самодовольно.

— Ну, организаторы конференции историков оплатили мой полет сюда, но они не могут платить за все. Так что я позвонил кое-кому и умудрился раздобыть кое-какую работенку, чтобы раздобыть денег на обратный билет.

— Работенку — играть на гитаре?

— Видишь ли, днем я — хорошо воспитанный Роджер Уэйкфилд, безобидный ученый из Оксфорда. Но по ночам этот ученый надевает свои тайные шотландские регалии и становится отчаянным Р-роджером Маккензи!

— Кем?!

Он улыбнулся, видя ее удивление.

— Ну, я немножко интересуюсь народными шотландскими песнями, в особенности песнями горцев, да и другими тоже. Так что в конце этой недели я намерен выступить на кельтском фестивале в горах, вот и все.

— Шотландские песни? А ты надеваешь килт, когда поешь? — Это спросила Гэйл, высунувшаяся из-за локтя Роджера с другой стороны. — Ты поешь в клетчатой юбке?!

— Разумеется. Как еще люди могут узнать, что я шотландец?

— Мне безумно нравятся волосатые колени, — мечтательно произнесла Гэйл. — Скажи, а это правда, что шотландцы…

— Пойди, подгони машину, — приказала Брианна, торопливо сунув подруге ключи.

* * *

Гэйл прижалась к окну автомобиля, глядя, как Роджер входит в отель.

— Ах, я надеюсь, он не станет бриться перед обедом. Мне так нравится, как выглядят мужчины, не брившиеся пару дней! Как ты думаешь, что у него в той большой коробке?

— Его боуран. Я спросила.

— Его что?

— Кельтский военный барабан[9]. Он аккомпанирует на нем себе, когда исполняет некоторые песни.

Губки Гэйл в раздумье сложились в маленький кружок.

— Ну, ты, наверное, захочешь, чтобы я отвезла его на этот самый фестиваль, а? То есть я хочу сказать, у тебя ведь так много всяких дел…

— Ха-ха! Ты думаешь, я позволю тебе вертеться вокруг него, когда он наденет килт?

Гэйл грустно вздохнула и повернулась к Брианне, тронувшей машину с места.

— Ну, может, там найдутся и другие мужчины в юбках.

— Пожалуй, да.

— Но я надеюсь, что у них все-таки не будет при себе кельтских военных барабанов.

— Может, и не будет.

Гэйл откинулась на спинку сиденья и внимательно посмотрела на подругу.

— Так ты все же собираешься это сделать?

— Ну откуда мне знать? — Однако кровь гудела под кожей Брианны, а одежда вдруг показалась ей слишком тесной.

— Ну, если ты этого не сделаешь, — твердо заявила Гэйл, — то ты просто сумасшедшая.

* * *

— Кошка священника… амбициозная кошка.

— Кошка священника… аларгос кошка.

Брианна коротко глянула на него, на мгновение отведя глаза от дороги впереди.

— Опять шотландский?

— Это же шотландская игра! — возразил Роджер. — Аларгос — значит «унылая или мрачная». Твоя очередь. Буква «би».

Она прищурилась, сквозь ветровое стекло вглядываясь в узкую горную дорогу. Утреннее солнце светило в лицо, заливая машину ярким светом.

— Кошка священника — большущая кошка.

— Кошка священника — больная кошка.

— Ну, подъем тут ерундовый. Проедем. Ладно, буква «си»[10]. Кошка священника… — Он как будто видел, как в ее голове отчаянно вращаются колесики, а потом ее прищуренные голубые глаза сверкнули — идея созрела. — Коккигодинос кошка!

Роджер тоже прищурился, пытаясь перевести слово.

— Кошка с широким задом?

Брианна расхохоталась и автомобиль чуть заметно вильнул.

— Это кошка, у которой болит задница!

— Такое слово действительно есть, ты уверена?

— Ух-ах! — Она чуть не проскочила поворот. — Это один из маминых медицинских терминов. Коккигодиния — боль в области копчика. Мама постоянно называла администраторов своей больницы коккигодиносами.

— А я-то подумал, что это один из твоих инженерных терминов. Ладно, тогда… кошка священника — камстайри кошка — Роджер усмехнулся, видя, как поднялись брови Брианны.

— Вздорная кошка. Коккигодиносы по сути — камстайри. Такова их природа.

— Ладно, я это запомню. Кошка священника…

— Погоди, снова поворот, — перебил ее Роджер.

Она сбросила скорость и осторожно съехала с узкого шоссе на еще более узкую горную дорогу, у поворота на которую стоял маленький красно-белый знак — стрела с надписью «Кельтский фестиваль».

— Как любезно было с твоей стороны согласиться везти меня сюда, — сказал Роджер. — Я и не представлял, как это далеко, иначе не стал бы просить.

Она весело посмотрела на него.

— Это не очень далеко.

— Полторы сотни миль!

Она улыбнулась, но довольно сухо.

— Мой отец всегда говорил, что в этом и состоит разница между американцами и англичанами. Англичанин думает, что сто миль — это ужасно далекий путь; американец думает, что сто лет — это ужасно долго.

Роджер засмеялся, явно удивленный.

— Очень верно! Так ты, значит, теперь американка?

— Наверное, — но ее улыбка при этих словах увяла.

На этом разговор иссяк; они какое-то время ехали в полном молчании, и лишь посвистывание ветра да шорох шин нарушали тишину.

Вокруг сиял прекрасный летний день, духота и пыль Бостона остались далеко внизу, а они ползли по извивающейся, как змея, дороге все выше и выше, к чистоте и прозрачности воздуха горной вершины.

— Кошка священника — далекая кошка, — произнес наконец Роджер мягким тоном. — Я сказал что-то не то?

Голубые глаза Брианны сверкнули, на мгновение метнувшись в его сторону, девушка чуть заметно улыбнулась.

— Кошка священника — дремлющая кошка. Нет, ты тут ни при чем. — Ее губы сжались, пока она разъезжалась со встречным автомобилем, потом снова расслабились. — Нет, неправда… дело именно в тебе, но ты в этом не виноват.

Роджер повернулся на своем сиденье боком и всмотрелся в лицо Брианны.

— Кошка священника — загадочная кошка! — заявил он.

— Кошка священника — запутавшаяся кошка… извини, мне бы не следовало этого говорить.

Роджер был достаточно умен, чтобы не настаивать на ответе. Вместо этого он наклонился и достал из-под сиденья термос, полный горячего чая с лимоном.

— Хочешь немножко? — Он протянул ей чашку, но она изобразила на лице саму скромность и покачала головой.

— Нет, спасибо. Ненавижу чай.

— Ну, тогда ты определенно не англичанка, — сказал он, и сразу пожалел о своих словах; руки Брианны тут же нервно стиснули рулевое колесо. Однако она не произнесла ни звука, и он выпил свой чай в тишине, наблюдая за девушкой.

Конечно, она совсем не была похожа на англичанку, несмотря на происхождение и цвет лица и волос. Он не мог бы объяснить, в чем тут дело, но, конечно, ее манера одеваться была тут ни при чем. Да, она выглядела именно американкой… но почему? Из-за внутренней энергии? Напряженности? Роста? Нет, в ней было что-то еще. В Брианне Рэндолл определенно было что-то еще.

Машин на дороге заметно прибавилось, и все они понемногу замедляли ход, приближаясь к въезду на территорию, где должен был состояться фестиваль.

— Послушай, — внезапно сказала Брианна. Она не повернулась к Роджеру, а упорно смотрела сквозь ветровое стекло на номерной знак стоявшего впереди автомобиля, приехавшего из Нью-Джерси. — Я должна объяснить.

— Не мне.

Ее каштановая бровь раздраженно дернулась.

— Кому же еще? — Она крепко сжала губы и вздохнула. — Ладно, хорошо, самой себе тоже. Но я должна.

Роджер вдруг ощутил горьковатый вкус лимона, положенного в чай, — где-то в самой глубине горла. Неужели она хотела сказать ему, что его приезд сюда был ошибкой? Он и сам так думал, все то время, пока летел через Атлантику, вертясь и ерзая в неудобном кресле самолета. Потом его оглушила суета аэропорта, и сомнения ненадолго ушли.

Но они, впрочем, не возвращались в течение всей прошедшей недели; он видел ее каждый день, хотя бы недолго, — и даже ухитрился сходить с ней на бейсбольный матч в Фенвейпарке, в четверг днем. Ему самому игра показалась из рук вон плохой, но азарт Брианны доставил ему истинное наслаждение. Он вдруг заметил, что подсчитывает часы, оставшиеся до отъезда, и ждет только одного — вот этого самого фестиваля, когда они могли бы провести вместе целый день.

Однако это ведь совсем не означало, что и она хочет того же самого. Он окинул быстрым взглядом ряды автомобилей; ворота были уже видны, но до них оставалась еще добрая четверть мили. У него около трех минут, чтобы убедить ее.

— В Шотландии, — говорила она тем временем, — когда… это… это случилось с моей матерью… Ты был на высоте, Роджер, ты был просто великолепен. — Брианна не смотрела на него, но он отлично видел, как повлажнели ее глаза, прикрытые густыми каштановыми ресницами.

— Невелика заслуга, — пробормотал он. Ему пришлось сжать пальцы в кулаки, потому что они просто сами тянулись к девушке, желая коснуться ее. — Мне было интересно.

Брианна коротко засмеялась.

— Да уж, что угодно поставлю, тебе действительно было интересно. — Она притормозила, потом повернулась и посмотрела прямо на него. Даже будучи широко открытыми, ее глаза оставались чуть раскосыми, как у кошки. — Ты возвращался к тому каменному кругу? В Крэйг-на-Дун?

— Нет, — резко ответил Роджер. Потом откашлялся и добавил, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно: — Я даже в Инвернессе бывал нечасто; в колледже как раз шли экзамены.

— Похоже, кошка священника — трусливая кошка? — спросила она, однако слегка улыбнулась, произнося эти слова.

— Кошка священника до смерти боится этого места, — честно признался Роджер. — Она бы к нему и близко не подошла, будь оно даже по колено засыпано сардинами.

Брианна от души расхохоталась, и напряжение между ними заметно ослабло.

— Я тоже боюсь, — сказала девушка и глубоко вздохнула. — Но я помню. Все, через что тебе пришлось, чтобы помочь… и потом, когда это… когда она… когда мама прошла через… — Она с силой прикусила нижнюю губу и нажала на тормоз куда сильнее, чем это было необходимо.

— Теперь ты понимаешь? — тихо и немного жалобно спросила она. — Я не могу пробыть рядом с тобой и получаса, чтобы все это не вернулось. Я ни с кем не говорила о своих родителях уже больше полугода, но стоило нам с тобой начать играть в эту глупую игру, и они оба моментально всплыли в моей памяти. И так — всю неделю!

Она закинула за плечо упавшие вперед огненно-каштановые волосы. Когда Брианна бывала взволнована или огорчена, на ее щеках расцветал чудесный румянец, и сейчас тоже ее высокие скулы окрасились нежным розовым цветом.

— Я так и подумал, что тут нечто в этом роде… когда ты не ответила на мое письмо.

— Да не только в этом дело, — Брианна встряхнула головой и снова прикусила нижнюю губу, как будто мгновенно пожалела о вырвавшихся у нее словах, — но было уже слишком поздно. Яркая краска залила ее лицо и шею, вплоть до треугольного выреза белой футболки, — краска цвета ее любимого кетчупа, которым Брианна всегда поливала жареную картошку.

Роджер наклонился к ней и осторожно провел пальцами по лбу девушки.

— Я черт знает как влюбилась в тебя, — выпалила Брианна, изо всех сил стараясь смотреть прямо вперед, в переднее стекло машины. — Но я понятия не имела, почему ты так заботишься обо мне, — из-за того, что мама тебя об этом попросила, или…

— Или, — перебил ее Роджер и улыбнулся, когда она бросила на него осторожный косой взгляд. — Определенно и несомненно «или».

— Ох… — Она слегка расслабилась, ее пальцы, до боли сжимавшие руль, легли чуть более свободно. — Хорошо. Ладно, хорошо.

Роджер хотел было взять ее за руку, но побоялся, что девушка может потерять управление и с кем-нибудь столкнуться. Вместо этого он положил руку на спинку ее сиденья, позволив своим пальцам осторожно погладить плечо Брианны.

— Ну, в любом случае… Я не думала… я думала… ну, для меня это было… или броситься в твои объятия, забыв обо всем, или послать тебя ко всем чертям раз и навсегда. Я просто не знала, как вывернуться из всего этого и не выглядеть полной идиоткой… а когда пришло твое письмо, все стало еще хуже… ну, ты и сам видишь, я действительно полная идиотка.

Роджер одним движением расстегнул пряжку своего страховочного ремня.

— Ты не врежешься в кого-нибудь, если я тебя поцелую?

— Нет.

— Отлично.

Он придвинулся к Брианне, легко сжал пальцами ее подбородок и поцеловал, коротко и очень нежно. Машина медленно вывалилась с пыльной дороги на широкую стоянку.

Теперь уже Брианна дышала не так тяжело, и краска, заливавшая ее кожу, немного побледнела. Она аккуратно поставила машину на свободное место, заглушила мотор и мгновение-другое сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Потом отстегнула ремень и повернулась к Роджеру.

И лишь несколько минут спустя, когда они наконец вышли из машины, Роджер вдруг сообразил, что Брианна не однажды упоминала о своих родителях, но, похоже, главное тут заключалось в том, что она весьма тщательно избегала упоминания об одном из родителей.

Великолепно, просто великолепно, подумал он, восхищенно глядя на бедра девушки, открывавшей багажник. Она изо всех сил старается не думать о Джейми Фрейзере, так какого черта ты ее заставляешь это делать?! Он посмотрел на ворота, над которыми полоскались в волнах теплого летнего воздуха флаги Соединенных Штатов и Шотландии. С горного склона за воротами доносился печальный, протяжный звук волынки.

Глава 4
Удар из прошлого

Роджеру, привыкшему, что ему на время концерта обычно предоставляется помещение либо в задней части фургона для перевозки лошадей, либо в пивнушке рядом с мужской уборной, показалось, что он попал чуть ли не во дворец, когда увидел отведенную ему, и только ему, небольшую комнату за сценой. Она была чистой, там были прибитые к стене крючки для верхней одежды, и там не было пьяного соседа, храпящего прямо на полу у порога. Ну конечно, это же Америка, подумал он, снимая джинсы и бросая их на пол. Другие стандарты, по крайней мере в том, что касается материальной стороны жизни.

Он натянул через голову рубашку с широкими рукавами, гадая, удостоилась ли Брианна такого же уровня комфорта. Он не разбирался в женской одежде, — он не мог судить, например, насколько дорогими могут быть джинсы девушки, — но он немножко понимал в автомобилях. У Брианны был новехонький синий «мустанг», вызывавший у него зуд в руках от желания хоть немножко подержаться за руль.

Ясно было, что родители оставили ей достаточно денег, чтобы она могла жить спокойно; он не сомневался, что Клэр Рэндолл подумала об этом. Он только надеялся, что денег у Брианны не настолько много, чтобы девушка могла заподозрить его в интересе к ее состоянию. Вспомнив в очередной раз родителей Брианны, он бросил взгляд на коричневый конверт, лежавший в его открытой сумке; стоит ли, в конце концов, отдавать его девушке?

Кошка священника чуть не выпрыгнула из собственной шкурки, когда молодые люди вместе миновали вход для участников и лицом к лицу столкнулись с оркестром волынщиков из Канады (принадлежавших к клану Фрейзеров), явившихся на кельтский фестиваль, — они репетировали во всю силу собственных легких, устроившись за артистическими уборными.

Брианна даже слегка побледнела, когда Роджер представил ее руководителю оркестра, своему давнему знакомому. Не то чтобы Билл Ливингстон выглядел так уж устрашающе, нет; просто Брианну ошеломил значок клана Фрейзеров на его груди.

«Je suis prest», было написано на нем. «Всегда готов». Вряд ли он готов, даже отчасти, подумал Роджер, и ему захотелось дать самому себе хорошего пинка за то, что он притащил сюда Брианну.

Впрочем, она твердо заверила его, что с ней все будет в порядке и ничего не случится, и она тут погуляет, пока он будет переодеваться и готовиться к своему выступлению.

И он предпочел действительно думать о выступлении, пока застегивал тугие пряжки на своем килте, затягивал пояс, надевал длинные шерстяные чулки. Ему предстояло выйти на сцену в утренней части программы, через сорок пять минут, а потом исполнить небольшое соло на вечернем ceilidh[11]. Он примерно представлял, что именно будет петь, но ведь всегда приходилось учитывать, какая именно публика собралась послушать. Если среди зрителей большинство составляют женщины — тогда гораздо лучше примут старинные баллады; если преобладают мужчины, в особенности военные, — тогда следует поднажать на песни вроде «Монтроуз», «Ружья и барабаны», «Чокнутый убийца». Непристойные куплеты отлично подходят для того часа, когда аудитория уже хорошенько разогреется — налившись, например, пивом.

Роджер аккуратно подвернул верхние края чулок и спрятал в правый хорошо отполированный кусочек оленьего рога, привязав его возле икры. Потом быстро зашнуровал высокие ботинки, поторапливая себя. Ему хотелось успеть еще отыскать Брианну, погулять немного вместе с ней, зайти куда-нибудь перекусить и убедиться, что для нее нашлось место, с которого будет хорошо видно все представление.

Он перекинул через плечо плед, пристегнул брошь, надел ремень, на котором висел кинжал и кожаная сумка, отороченная мехом, — и на этом его сборы закончились. Или не совсем. Он остановился, не дойдя до двери.

Древние тускло-зеленые подштанники до колен когда-то представляли собой часть военной амуниции — во времена Второй мировой войны, — и были одной из немногих вещей, оставшихся Роджеру от отца. Конечно, в обычных условиях Роджер не носил никаких кальсон или еще чего-то в этом роде, но под килт он иной раз надевал эту деталь одежды, — в качестве меры защиты от изумительной наглости некоторых зрительниц. Его уже давным-давно предупредили другие выступающие в килтах, но он бы им не поверил, если бы не убедился в их правоте на собственном опыте. Хуже всех, пожалуй, были немецкие дамы, но ему приходилось видеть и американок, весьма быстро приходивших в состояние полной свободы от каких-либо уз, в том числе и от уз морали.

Но он не думал, что сегодня и здесь есть необходимость в такой мере; публика выглядела вполне цивилизованно, и он уже успел убедиться, что сцена расположена вне досягаемости опасных дам. К тому же, вне сцены рядом с ним будет Брианна, и если вдруг она сама решится позволить себе кое-что… Он бросил подштанники назад в сумку, прямо на коричневый конверт.

— Пожелай мне удачи, па, — прошептал он и отправился на поиски Брианны.

* * *

— Уау! — взвыла девушка, обходя вокруг Роджера с вытаращенными глазами. — Роджер, ты просто ужасен! — Она улыбнулась, но улыбка получилась какой-то кривобокой. — Моя мама всегда говорила, что мужчины в килтах неотразимы. Думаю, она была совершенно права.

Он заметил, как она нервно сглотнула, и ему захотелось обнять ее, чтобы обрести мужество, но она уже отвернулась, показывая на множество столиков под тентами.

— Ты не голоден? Я туда заглянула, пока ты переодевался. Мы можем выбирать между осьминогом, зажаренным на вертеле, рыбой в кукурузных лепешках, польскими сосисками…

Роджер взял ее за руку и развернул лицом к себе.

— Эй, — мягко произнес он, — извини. Я бы не стал тебя приглашать, если бы мне вообще пришло в голову, что для тебя это окажется таким потрясением.

— Нет, все в порядке, — Брианна снова улыбнулась, на этот раз более удачно. — Это… я очень рада, что ты меня пригласил.

— Правда?

— Правда. В самом деле. Это… — Она беспомощным жестом обвела яркие волны клетчатых пледов, пожала плечами, как бы немного недоумевая по поводу шума и пестроты красок. — Это так… по-шотландски!

Ему захотелось рассмеяться от ее слов; ничто не могло быть менее шотландским, нежели это дешевое карнавальное сборище туристов, чем эта наглая торговля наполовину забытыми, наполовину фальшивыми традициями.

И в то же время Брианна была права, кое-что здесь действительно принадлежало Шотландии; это была демонстрация древнего шотландского таланта выжить в любых условиях, способности приспособиться к чему угодно, да еще и получить от этого прибыль.

Роджер обнял девушку, притянул к себе. Ее волосы пахли свежестью, как молодая трава, и он ощущал сквозь белую футболку горячее биение ее сердца.

— Ты ведь тоже шотландка, и ты это знаешь, — прошептал он ей на ухо и убрал руку с ее плеча.

Глаза Брианны сверкнули каким-то непонятным ему чувством.

— Думаю, ты прав, — кивнула она, и опять улыбнулась, теперь уже по-настоящему. — Но это не значит, что я должна есть телячьи рубцы с потрохами, верно? Я вон там видела их, и что-то мне кажется, я бы лучше попробовала осьминога на вертеле.

Ему показалось, что она шутит, но Брианна не шутила. На этом курорте главным источником дохода, похоже, были «национальные блюда», как объяснил им один из бродивших вокруг торговцев с лотками.

— Поляки танцуют с полячками, шведы резвятся, как хотят… Иисус, да тут одних часов с кукушками, должно быть, десять миллионов! Испанцы, итальянцы, японский фестиваль цветущей вишни… да вы просто не поверите! — Продавец недоуменно покачал головой, подавая им две бумажные тарелки с гамбургерами и жареной рыбой по-французски. — И тут постоянно все меняется, каждые две недели. Ни минутки покоя, право! Но мы-то продаем еду, мы всегда при деле, нам все равно, какие сегодня блюда главные. — Продавец с некоторым любопытством посмотрел на килт Роджера. — Так вы шотландец, или вам просто нравится ходить в юбке?

Роджер, уже десятки раз слышавший этот вопрос, одарил продавца нежным взглядом.

— Ну, как я знаю, мои предки обычно говаривали, — начал он, намеренно подчеркивая шотландский акцент, — что когда ты надеваешь килт, парень, только тогда ты и можешь быть уверен, что ты действительно мужчина!

Продавец одобрительно похлопал в ладоши, а Брианна зверски выкатила глаза.

— Опять шутки насчет килтов! — прошипела она. — Черт побери, если ты снова начнешь их тут рассказывать, клянусь, я уеду и брошу тебя!

Роджер усмехнулся.

— Ох, ну же, ты не можешь так поступить со мной, красавица! Уехать и бросить мужчину одного только потому, что он сказал тебе, что прячется у него под килтом, — ну, нет, как тебе это нравится?

Ее глаза превратились в голубые щелки.

— Ох, вот уж что меня вовсе не интересует, так это то, что прячется под этим килтом, — заявила она, кивком указывая на кожаную сумку Роджера. — Могу поспорить, все, что там есть, находится в пр-р-ревосходном р-р-рабочем состоянии, а?

Роджер подавился рыбой.

— Предполагается, что вы ответите: протяни руку, красавица, и убедись сама, — подсказал продавец. — Парень, если ты слышишь это впервые, то я за эту неделю слышал то же самое уже раз сто, не меньше.

— Если он сейчас скажет нечто в этом роде, — мрачно произнесла Брианна, — я уж точно уеду, и пусть торчит тут на этой проклятой горе! Он может здесь поселиться и питаться осьминогами, мне до этого дела нет.

Роджер сделал большой глоток кока-колы и наимудрейшим образом промолчал.

* * *

У них еще оставалось время на то, чтобы побродить немножко между торговыми киосками и лотками, покупая все подряд — от клетчатых галстуков до грошовых глиняных свистулек; тут продавались и серебряные украшения, и карты Шотландии с обозначенными на них владениями кланов, и ириски, и песочное печенье, ножи для вскрывания писем, точь-в-точь похожие на старинные палаши горцев, и оловянные солдатики в шотландских юбочках, а заодно книги, магнитофонные кассеты и всевозможные мелочи, на какие только можно было налепить знак клана или какой-нибудь девиз.

Роджер лишь изредка привлекал к себе любопытные взгляды; хотя его наряд был и куда более высокого качества, чем у многих ему подобных, все же здесь он не представлял собой нечто из ряда вон выходящее. И хотя толпа по большей части состояла из обычных туристов, одетых в шорты или джинсы, все же в ней то и дело мелькали яркие, нарядные тартаны — клетчатые шотландские пледы.

— Почему Маккензи? — спросила Брианна, останавливаясь возле одного из стендов, на котором среди прочего висело множество цепочек для ключей. Она ткнула пальцем в один из серебряных брелоков, на котором можно было прочесть: «Luceo non uro»[12]; латинский девиз изгибался вокруг чего-то, вроде бы напоминавшего вулкан. — Разве «Уэйкфилд» звучит недостаточно по-шотландски? Или ты думаешь, что оксфордской публике могло бы не понравиться то, чем ты занимаешься… здесь? — Она широким жестом обвела пестрое сборище людей вокруг.

Роджер пожал плечами.

— Отчасти да. Но вообще-то это моя настоящая фамилия и родовое имя, вот в чем дело. Мои родители, оба, были убиты на войне, и мой двоюродный дед усыновил меня. Он дал мне свою фамилию, но меня крестили как Роджера Джереми Маккензи.

— Джереми? То есть Иеремия? — изумленно выдохнула Брианна. Она не засмеялась вслух, но кончик ее носа порозовел от внутреннего хохота. — Как пророк в Ветхом Завете?

— Нечего смеяться, — сказал он, беря ее за руку. — Мне дали имя моего отца — ну, обычно его звали Джерри. Моя мама называла меня Джемми, когда я был совсем маленьким. Это наше семейное имя. В конце концов, могло быть и хуже; я мог оказаться, например, Амброзом или Конаном!

Смех сочился из Брианны, как пузырьки из кока-колы.

— Конан?..

— Отличное, замечательное кельтское имя, то есть было им, пока в него не вцепились писатели-фантасты. Ну, в любом случае, Джереми — это, похоже, самое лучшее, что только можно было придумать.

— Почему это?

Они повернули назад и неторопливо направились к сцене, где ансамбль до жути накрахмаленных маленьких девочек отплясывала шотландский флинг, на удивление синхронно, и при этом каждый их бантик и каждая ленточка умудрялись оставаться на своих местах.

— О, это одна из историй па… вообще-то он был преподобным, но я всегда называл его «па»… Он часто рассказывал мне ее, как иллюстрацию к фамильному древу.

* * *

«Амброз Маккензи, это твой прапрадед, Родж. Он был плотником и строил лодки в Дингволе. И жила там Мэри Олифант… я ее помню, твою прапрабабушку Олифант, я тебе говорил об этом? Она дожила до девяноста семи, да, и сохранила острый, как нож, ум до самого последнего вздоха. Замечательная женщина.

Она шесть раз была замужем — и все ее мужья умерли по разным, но совершенно естественным причинам, так она меня уверяла, — но меня сейчас интересует только Джереми Маккензи, потому что он твой предок. Он был единственным, от кого она имела детей, и мне было не совсем понятно, почему это так.

Я спросил ее, а она закрыла один глаз, и кивнула мне, и сказала: «Is fliearr an giomach na 'bhi gun fear tighe». Это гэльская пословица, «лучше хоть какой-нибудь олух, чем никакого мужа». Она еще сказала, что остальные ее мужья могли бы так и не называться, и что Джереми оказался отличным парнем и единственным из всех, кто каждую ночь забирался в ее постель».

* * *

— Интересно, а что она рассказывала другим? — задумчиво произнесла Брианна.

— Она ведь не утверждала, что вообще никогда не спала с ними, — уточнил Роджер. — Просто — не каждую ночь.

— Для того, чтобы забеременеть, и одного раза бывает достаточно, — сказала Брианна. — По крайней мере, моя мама говорила нам так на лекциях по здоровью и гигиене, когда мы учились в выпускном классе. Она рисовала на доске сперматозоиды, как они несутся сломя голову к огромной яйцеклетке, с такими, знаешь, плотоядными физиономиями! — Брианна снова порозовела, но, пожалуй, теперь не от смеха, а скорее от огорчивших ее воспоминаний.

Они шли рука об руку, и он сквозь тонкую футболку ощущал тепло тела Брианны, и некое тревожащее движение под килтом заставило Роджера подумать о том, что надо было все-таки надеть зеленые подштанники.

— Ну, если оставить в стороне вопрос о том, имеют ли сперматозоиды физиономии, то какое отношение имела эта весьма специфическая тема к вашему здоровью?

— «Здоровье» — это особый американский эвфемизм, которым обозначают все, что связано с сексом, — пояснила Брианна. — В школах эти лекции читают мальчикам и девочкам по отдельности; курсы для девочек называются «Тайна жизни» и «Десять способов сказать мальчику нет».

— А курсы для мальчиков?

— Этого я точно не знаю, у меня ведь не было братьев, которые мне все рассказали бы. У некоторых моих подруг братья были, и… да, кто-то из них говорил, что им назвали восемнадцать синонимов к слову «эрекция».

— Полагаю, это помогало поддерживать беседу — при определенных обстоятельствах.

Ее щеки стали пурпурно-красными. Он почувствовал, что его собственное сердце бьется уже чуть ли не в горле, и тут же подумал, что они с Брианной вот-вот начнут привлекать к себе удивленные взгляды встречных. Ни одной девушке не удавалось смутить его на людях с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, а вот у Брианны это получилось легко и просто. Но раз уж она сама начала этот разговор — пусть сама и заканчивает.

— Мм… — продолжил он, — я, впрочем, не замечал, чтобы в подобных обстоятельствах много разговаривали.

— Не сомневаюсь, что тебе это известно. — Это не был вопрос. Совсем не вопрос. Он слишком поздно сообразил, к чему она подвела. И тут же крепче сжал руку Брианны и привлек девушку к себе.

— Если ты спрашиваешь, имел ли, — да. Если ты спрашиваешь, есть ли, — нет.

— О чем это ты? — ее губы слегка дернулись, удерживая смех.

— Ты спрашиваешь, есть ли у меня девушка в Англии. Ведь так?

— Разве?

— Нет, у меня ее нет. Точнее — есть, но ничего серьезного. — Они уже подошли ко входу в гримерные; у него оставалось времени в обрез, только-только, чтобы взять инструменты. Роджер остановился и повернулся к ней лицом. — А у тебя? У тебя кто-то есть? Я имею в виду — какой-то парень?

Она была достаточно высокой, чтобы посмотреть прямо ему в глаза, и стояла достаточно близко, чтобы ее грудь задела его предплечье, когда она тоже повернулась к нему.

— Как это твоя прапрабабушка говорила? «Is fhearr an giomach…»

— «… ba 'bhi gun fear tigbe».

— Ух! Ну так вот, лучше хоть какой-нибудь олух, чем никакого парня. — Она подняла руку и коснулась броши на его груди. — Так что да, я ничем не отличаюсь от других людей. Но — но хорошего парня у меня не было… пока что.

Роджер поймал руку Брианны и поднес ее к своим губам.

— Отложим пока это, красавица, — сказал он, целуя пальцы девушки.

* * *

Публика вела себя на удивление сдержанно, не то что на концерте какой-нибудь рок-группы.

Конечно, здесь и нельзя шуметь, подумала Брианна, потому что тогда просто ничего не услышишь; выступающие не грохотали на электрических гитарах и не пользовались мощными усилителями, — перед ними лишь стояли небольшие микрофоны на тонких подставках. Но ведь далеко не все требует усиления. Во всяком случае, сердце Брианны и без усилителя колотилось с таким грохотом, что она почти ничего не слышала вокруг.

— Да, вот еще что, — сказал Роджер, торопливо выбегая из гримерной с гитарой и барабаном. Он протянул девушке небольшой коричневый конверт. — Я нашел их, когда разбирал старые папины бумаги в Инвернессе. Я подумал, может быть, тебе захочется взять их себе.

В конверте были какие-то фотографии, но Брианна не стала рассматривать их сразу, хотя и сгорала от нетерпения. Она положила конверт на колени и стала слушать выступление Роджера.

Роджер был великолепен — даже будучи слишком взволнованной и, то и дело, обращаясь мыслями к конверту, лежавшему на ее коленях, она могла с уверенностью заявить, что он просто великолепен! У него оказался удивительно богатый низкий баритон, и он отлично умел им пользоваться. Но дело было совсем не в тональности или мелодии; нет, Роджер обладал особым даром, он умел показать то, что поет, он знал, как преодолеть расстояние между певцом и слушателями, он смотрел в толпу, прямо в глаза людей, и заставлял их увидеть то, что лежало за словами и музыкой.

Для начала он исполнил «Дорогу на острова», живую и ритмичную песенку, и слушатели сразу же начали подпевать ему; а когда первая вспышка энтузиазма пошла на спад, заставил их выслушать «Холмы страданий», после чего мягко перешел к «Невесте новобранца» — у этой песни был чарующий припев на гэльском.

Когда в воздухе растаяла последняя нота «Ну просто очень…», Роджер посмотрел прямо на Брианну и улыбнулся ей — во всяком случае, так ей показалось.

— А теперь, — сказал Роджер, обращаясь к слушателям, — одна из военных песен. Она посвящена прославленной битве у Пристонпэна, когда армия Горной Шотландии под командованием Чарльза Стюарта наголову разбила намного превосходящие по численности английские войска, которыми командовал генерал Джонатан Коп.

По толпе пробежал одобрительный шумок, многие из присутствующих явно знали и любили эту песню, — но все мгновенно затихли, когда Роджер взял первые напоминавшие марш аккорды.

Коп из Дунбара вызов шлет:
«Чарли, а ну, кто кого побьет?
Поглядишь, как сражается мой народ,
Если встретимся мы поутру!»

Роджер кивнул толпе и наклонился к струнам, как бы приглашая всех присоединиться и спеть вместе с ним припев.

Эй, Джонни Коп, ты жив ли еще?
Твои барабаны бьют ли еще?
Я вполне могу тебя подождать
Все у той же стены поутру!

Брианна внезапно почувствовала, как по ее коже пробежали легкие мурашки, — и это не имело отношения ни к певцу, ни к зрителям, в этом была виновата только сама песня, проникшая в ее душу.

Письмо лишь увидев, Чарли вмиг
Выхватил меч, и раздался крик:
«За мной, мои воины, с вами мы
Встретимся с Джонни Копом поутру!»

«Нет, — прошептала Брианна, и ее пальцы, сжимавшие плотный коричневый конверт, похолодели. «За мной, мои воины…» Но ведь они оба были там — ее родители. И это ее отец участвовал в конной и пешей атаке на полях Престона, с палашом и маленьким круглым щитом…

…и утро будет кровавым.

Эй, Джонни Коп, ты жив ли еще?
Твои барабаны бьют ли еще?..

Вокруг Брианны волнами вздымались голоса, все больше и больше людей присоединялось к хору. Девушку на мгновение охватила паника, когда ей вдруг захотелось сбежать подальше, как сбежал Джонни Коп, но это прошло, и лишь взволнованные чувства бурлили в душе Брианны, да гремела в ее ушах мелодия.

Эй, Джонни Коп, ты жив ли еще?..

Да, он был жив. И он не мог умереть, пока жила эта песня. Некоторые люди старались сберечь и законсервировать прошлое; другим хотелось убежать подальше, избавиться от него. И именно в этом состояла огромное, непреодолимое различие между Брианной и Роджером. И почему она до сих пор этого не понимала?

Девушка не знала, действительно ли Роджер заметил ее недолгую растерянность, но он оставил опасную территорию якобитов и завел «Плач Макферсона», — он пел его почти без аккомпанемента, лишь изредка касаясь пальцами струн гитары. Женщина, сидевшая рядом с Брианной, глубоко вздохнула, завороженно, как кролик на удава, глядя на сцену.

Sae rantingly, sae wantonly, sae dauntingly gaed be
«Он поет и играет, поет и танцует — прямо под виселицей!»

Брианна взяла конверт и взвесила его на ладони. Наверное, ей следовало бы подождать, ну, по крайней мере до возвращения домой. Но любопытство явно пересиливало. Роджер совсем не был уверен, что следовало отдавать ей этот концерт; Брианна прекрасно поняла это по выражению его глаз. «…Вот это и есть боуран», — говорил тем временем Роджер. Но что такое этот самый шотландский барабан? Всего лишь деревянный обруч, в несколько дюймов шириной, на который натянута тонкая кожа… ну да, дюймов восемнадцати в диаметре, не больше. Роджер держал барабан одной рукой, а пальцы другой его руки ловко вертели палочку с утолщениями на обоих концах.

— Это один из древнейших из известных нам инструментов, — объяснял Роджер аудитории. — Именно под грохот таких барабанов кельтские племена напугали до полусмерти и разогнали войска Юлия Цезаря в пятьдесят втором году до Рождества Христова. — По рядам зрителей пробежал трепет, а Роджер коснулся широкой плоскости барабана палочкой, ударяя то одним ее концом, то другим, и выбивая мягкий быстрый ритм, похожий на биение сердца. — А теперь — «Битва при Шерфмире», она произошла во время восстания якобитов в 1715 году.

Роджер повернул барабан под другим углом, и дробь зазвучала совершенно иначе, резко и воинственно, создавая для слов песни фон, похожий на раскаты отдаленного грома. Аудитория по-прежнему оставалась молчаливой, но теперь многие напряженно выпрямились и подались вперед, захваченные напевом, рассказывающим о великой битве у Шермфира и обо всех кланах, принимавших в ней участие.

..вперед они бросились, и кровь полилась, и многие пали мужчины.
…рубили, кромсали, палаши сверкали…

Когда эта песня закончилась, Брианна запустила пальцы в тревоживший ее конверт и вытащила из него пачку фотографий. Старые-престарые моментальные снимки, черно-белые, выцветшие, приобретшие коричневый флер… Ее родители. Фрэнк и Клэр Рэндолл, оба выглядевшие до нелепости молодыми… и ужасно счастливыми.

Они находились в каком-то саду, и на заднем плане был виден стол, уставленный бутылками и бокалами, пестрый от пятен солнечного света, проникавшего сквозь кроны деревьев. Но лица двоих были видны хорошо — смеющиеся, сияющие юностью… и оба они не отрывали глаз друг от друга.

На другом снимке они стояли в торжественной позе, рука об руку, явно веселясь от того, что им приходится стоять столбами. А вот смеющаяся Клэр наклонилась к Фрэнку, слушая, что он ей говорит, и придерживая пышную юбку, раздуваемую ветром… ее пышные вьющиеся волосы ничем не скреплены, и это создает ощущение полной свободы… А вот Фрэнк протягивает Клэр чашку, и Клэр, принимая ее, смотрит в лицо Фрэнка с такой надеждой и с таким доверием… и сердце Брианны сжалось от взгляда матери.

Потом она взглянула на последнюю фотографию — и не сразу поняла, что именно она видит. Оба они стояли возле стола, вместе держа большой нож, и смеялись, смеялись… они явно разрезали домашний пирог. Свадебный пирог!

— И наконец, в заключение, старая и всеми любимая песня. Эту песню сочинил один из попавших в плен якобитов, на пути в Лондон, где его должны были повесить, и послал своей жене в Горную Шотландию…

Брианна быстро прикрыла снимки ладонью, словно стараясь уберечь их от постороннего взгляда. Ее пробрало ледяным холодом. Фотографии, сделанные во время венчания. Моментальные снимки главного дня их жизни.

Ну да, конечно; они ведь поженились в Шотландии. Преподобный Уэйкфилд вообще-то не мог провести эту церемонию, поскольку не был католическим священником, но он был одним из самых давних друзей ее отца… должно быть, прием по поводу торжественного события проходил в доме этого шотландского пастора.

Да. Вглядываясь в верхнюю фотографию через чуть разведенные пальцы, Брианна рассмотрела на заднем плане знакомые очертания старого дома. Потом, неохотно убрав руку, она еще раз посмотрела на юное лицо своей матери.

Восемнадцать. Клэр вышла за Фрэнка Рэндолла, когда ей едва исполнилось восемнадцать… может, этим все и объясняется. Разве в таком юном возрасте можно знать что-то наверняка?

Тебе верю я, красотка моя,
Нам солнце светило в Лох-Ломонде ярко,
Вдвоем были мы, и будем всегда…

Но Клэр была уверена — или, по крайней мере, ей казалось, что она уверена. На широком чистом лбу и в изгибе нежных губ не было и тени сомнения; большие сияющие глаза смотрели на молодого супруга с полным доверием и обожанием. И все же, все же…

Но больше не встретить мне счастье мое,
Лох-Ломонда берег скалистый не видеть…

Не обращая внимания на все те ноги, на которые она наступила и о которые споткнулась по пути, Брианна поспешила выбраться со своего места, пока сидевшие рядом не успели заметить ее слез.

* * *

— Я могу побыть с тобой то время, пока идет перекличка кланов, — сказал Роджер. — Но потом мне нужно будет уладить там кое-какие дела, так что мне придется уйти. Ты как, справишься?

— Разумеется, — твердо ответила Брианна. — Со мной все в порядке. Не беспокойся.

Он посмотрел на нее слегка встревоженно, но больше ничего не сказал. Ни один из них и словом не упомянул о ее недавнем бегстве из зрительских рядов; к тому времени, когда Роджер сумел наконец пробиться сквозь толпу желающих обменяться с ним словечком, поздравить и пожелать удачи, Брианна успела уже найти дамскую комнату и привести себя в форму с помощью холодной воды.

Остаток дня они просто бродили где попало, что-то покупали, немножко посмотрели соревнование волынщиков, едва не оглохнув при этом, полюбовались на молодого человека, танцевавшего между двумя мечами, воткнутыми в землю. Фотографии были надежно спрятаны в сумочке Брианны, подальше от глаз.

Теперь уже начало темнеть; люди понемногу исчезали из-за столиков под тентами и тянулись к открытым трибунам у подножия горы.

Брианна подумала, что семьям с маленькими детьми следовало бы уехать в первую очередь, и некоторые так и поступили, но все же она видела множество сонных малышей на руках у взрослых. Одна совсем крошечная девочка крепко уснула, положив голову на плечо отца, и лежала безвольно, как нарядная мягкая кукла, пока тот пробирался на один из верхних рядов трибун. Перед трибунами было открытое ровное пространство, на котором красовалась огромная куча дров.

— Что такое перекличка кланов? — спросила женщина, сидевшая рядом с Брианной, обращаясь к своей соседке с другой стороны, — но та лишь пожала в ответ плечами. Брианна вопросительно посмотрела на Роджера, но он улыбнулся и покачал головой.

— Сама увидишь.

Темнота окончательно утвердилась в своих правах, даже луны не было; громада горы вставала абсолютно черным пятном на фоне усыпанного звездами неба. Собравшаяся на трибунах толпа непрерывно бормотала, время от времени раздавались чуть более громкие голоса… а потом в воздухе поплыла одинокая нота, изданная невидимой волынкой, — и все разом умолкли.

Высоко на склоне горы вспыхнул огонек. Все глаза следили за ним, когда он начал спускаться, а потом рядом с ним загорелся еще один. Музыка становилась все громче, новый огонек возник на вершине горы. Так прошло не меньше десяти минут, насыщенных ожиданием, — и музыка все нарастала, и линия огней становилась длиннее, — сверкающая во тьме цепь на теле горы.

Среди деревьев у подножия горы проходила тропа; Брианна видела ее днем, когда осматривала окрестности. И вот теперь по этой тропе вышел из-за деревьев человек, державший высоко над головой пылающий факел. Следом за ним шел волынщик, и теперь звуки его инструмента звучали уже настолько громко, что разом заглушили все «охи» и «ахи», раздавшиеся на трибунах.

Когда эти двое вышли с тропы на открытое пространство перед трибунами, Брианна увидела, что следом за ними идут другие, и каждый участник этого странного шествия нес факел, и все были одеты в яркие и пышные одежды вождей кланов Горной Шотландии. Они выглядели совершенно варварски и в то же время великолепно, со всеми этими перьями, серебром ножен палашей и кинжалов, сверкающих в свете факелов между волнующимися складками клетчатых пледов и юбок.

Волынка внезапно умолкла, и первый из мужчин шагнул вперед и остановился рядом с горой дров, лицом к трибунам. Он поднял факел еще выше и выкрикнул:

— Камероны здесь!

Громкие восторженные вскрики прокатились по скамьям, когда он ткнул факелом в облитое керосином дерево, и над кучей тут же с ревом взвилось пламя, ослепительная колонна футов в десять высотой.

Перед ослепительной завесой пламени возникла фигура другого мужчины, шагнувшего вперед и выкрикнувшего:

— Макдоналды здесь!

Крики и визг подтвердили, что в толпе присутствует достаточно представителей клана Макдоналдов. А потом…

— Маклахланы здесь!

— Макгилливрайзы здесь!

Брианна была настолько захвачена представлением, что почти забыла о присутствии Роджера. Потом вперед вышел очередной вождь и крикнул:

— Маккензи здесь!

— Tulach Ard![13] — завопил Роджер, заставив ее подпрыгнуть на месте.

— Что это такое? — выдохнула она.

— Это, — с усмешкой ответил он, — боевой клич клана Маккензи.

— Да, звучит вполне воинственно.

— Кэмпбеллы здесь!

Должно быть, Кэмпбеллов присутствовало особенно много, потому что от их отклика трибуны заходили ходуном. И как будто это и было тем самым сигналом, которого он ждал, Роджер встал и набросил свой плед на плечи Брианны.

— Мы с тобой встретимся попозже у гримерных, ладно?

Брианна кивнула, и он вдруг наклонился и поцеловал ее.

— Кстати, на всякий случай, — сказал он, — учти: боевой клич Фрейзеров звучит так: Caisteal Dhuni![14]

Она следила взглядом за тем, как он быстро спускается по проходу между скамьями, словно горная коза. Запах пылающего дерева пропитал ночной воздух, смешиваясь со слабыми струйками табачного дыма от многочисленных сигарет.

— Маккаи здесь!

— Маклеоны здесь!

— Фаркарсоны здесь!

У Брианны защемило в груди — от дыма и от нахлынувших чувств. Ведь все эти кланы погибли в битве при Калодене… или нет? Да, погибли! То, что здесь происходило, было всего лишь данью памяти, всего лишь обращением к призракам прошлого; ни один из множества людей, с таким энтузиазмом выкрикивавших лозунги кланов, не состоял в родстве друг с другом, ни один из них не клялся в верности лэрду и не арендовал у него землю, но…

— Фрейзеры здесь!

Брианну охватила самая настоящая паника, она изо всех сил сжала обеими руками сумочку.

Нет, в ужасе думала она, о, нет! Это не я!

Через несколько мгновений она смогла наконец вздохнуть, но адреналиновая буря продолжала бушевать в ее крови.

— Грэхэмы здесь!

— Иннесы здесь!

Огилвисы, Линдсеи, Гордоны… и наконец-то эхо последнего хорового ответа затихло. Брианна нервно прижимала сумочку к коленям, накрыв ладонями, как будто оберегая ее содержимое, как будто боялась, что фотографии могут выскользнуть из нее, как джинн из волшебной лампы…

Как ей быть, думала она немного позже, глядя на Роджера, шедшего к ней, — ответы огня играли на его волосах и на боуране в его руках… и она снова и снова повторяла мысленно: «Как мне быть? Как мне справиться со всем этим?»

Глава 5
За двести лет до вчерашнего дня

— Ты не надел свой килт! — губки Гэйл разочарованно скривились.

— Век не тот, — ответил Роджер, глядя на нее сверху вниз и улыбаясь. — Нынче прохаживаются не под луной, а по Луне.

— Ты должен научить меня этому, — девушка приподнялась на цыпочки, стараясь сравняться в росте с Роджером.

— Научить чему?

— Да вот так перекатывать «р». — Она сдвинула брови и сделала попытку изобразить нужный звук, ворча, как моторная лодка на низких оборотах.

— Пр-р-рекрасно! — сообщил он, изо всех сил стараясь удержаться от смеха. — Так держать. Попр-р-р-актикуешься немножко, и все будет безупр-р-речно.

— Ой, но ты, по крайней мере, захватил с собой гитару? — Гэйл снова поднялась на цыпочки, пытаясь заглянуть за спину Роджера. — Или этот твой обалденный барабан?

— Все в машине, — сказала Брианна, входя следом за Роджером и кладя ключи на столик. — Мы отсюда поедем в аэропорт.

— Ох, это никуда не годится; я-то думала, мы куда-нибудь сходим вместе, а потом устроим что-то вроде домашнего фестиваля, ну, чтобы отпраздновать событие. Роджер, ты знаешь песню «Эта земля — твоя земля»? Или ты предпочитаешь песни протеста? Нет, пожалуй, это не твое, ты ведь англичанин… опа, я хотела сказать — шотландец. Ваши ребята вроде как не особые любители протестовать против чего бы то ни было, а?

Брианна бросила на подругу слегка раздраженный взгляд.

— Где дядя Джо?

— В гостиной, издевается над телевизором, — ответила Гэйл. — Могу я минутку попользоваться Роджером, пока ты ищешь дядю? — И она тут же вцепилась в локоть Роджера, демонстративно хлопая ресницами.

— Ну что за досада! — У нас тут, похоже, собралась половина инженерного колледжа, и при этом никто не в состоянии привести в порядок самый простой телевизор! — Доктор Джозеф Абернати выглянул из гостиной и обвиняющим взглядом уставился на сборище молодежи, топтавшейся под его дверью.

— Мы занимаемся электричеством, па, — важно сообщил его сын. — Мы инженеры-механики. Просить инженера-механика, чтобы он починил твой цветной телевизор — все равно что просить метеоролога посмотреть болячку на твоей за… ой!

— О, извини, — сказал его отец, рассеянно глядя поверх очков в золотой оправе. — Это что, твоя нога, Ленни?

Ленни, ко всеобщему восторгу, запрыгал по комнате на одной ноге, поджимая вторую под себя; он был обут в теннисные туфли, и потому прыжки получались хотя и увесистыми, но мягкими. Но, похоже, боль была самой настоящей, профессор постарался.

— Бри, малышка! — Доктор с улыбкой махнул рукой на телевизор и пылко обнял Брианну, не обращая внимания на то, что она была выше его дюйма на четыре или около того, а потом отпустил и посмотрел на Роджера. На его лице изобразилась немного осторожное радушие.

— Это твой приятель?

— Это Роджер Уэйкфилд, — поспешила представить Брианна, чуть прищурившись на доктора. — Роджер, это Джо Абернати.

Роджер коротко поклонился.

— Доктор…

— Зовите меня просто Джо.

Мужчины обменялись рукопожатием, исподтишка оценивая друг друга.

Но хотя острые карие глаза доктора и всмотрелись в Роджера очень внимательно, это ничуть не убавило теплоты и добродушия, светившихся в них.

— Бри, детка, — повернулся доктор к Брианне. — Ты не могла бы возложить руки на этот кусок железа и выяснить, можно ли вернуть его к жизни? — Доктор ткнул пальцем в сторону здоровенного цветного телевизора с экраном в двадцать четыре дюйма по диагонали, стоявшего на тумбе и выглядевшего действительно просто куском железа. — Вчера вечером он прекрасно работал, а сегодня — фук!

Брианна с большим сомнением посмотрела на телевизор и, сунув руку в карман джинсов, извлекла на свет шведский армейский нож.

— Ну, я могу проверить контакты, полагаю, — в комплект ножа входила отвертка, и девушка, вооружившись ею, подошла к «покойнику». — У нас есть еще время?

— С полчаса, пожалуй, — ответил охромевший студент, выглядывая из дверей кухни. Он посмотрел на компанию, собравшуюся возле стола, на котором стоял телевизор со снятой задней крышкой.

— «Мы все полны ожидания, мы находимся на наблюдательном пункте Хьюстона… — прорвался вдруг из глубин телевизора приглушенный голос комментатора. — Посадка ожидается через тридцать четыре минуты…»

Комментатора заглушили радостные голоса зрителей.

— Неплохо, неплохо, — сказал доктор Абернати. — Ну, у нас вполне достаточно времени, чтобы чуть-чуть выпить. Вы шотландец, мистер Уэйкфилд?

— Зовите меня Роджером.

Абернати плеснул в стакан щедрую порцию янтарного напитка и протянул гостю.

— Уверен, вы пьете не только воду, а, Роджер?

— Нет, конечно.

Это было самое настоящее шотландское виски «Lagavulin», и видеть его в Бостоне казалось просто удивительно. Роджер глотнул чуть-чуть с одобрительным видом, и доктор улыбнулся.

— Мне подарила эту бутылку Клэр — мама Брианны. Да, это была женщина, которая и сама обжигала, как виски. — Он тоскливо качнул головой и приветственно поднял свой стакан.

— Slàinte[15], — негромко произнес Роджер и слегка коснулся своим стаканом стакана доктора, прежде чем выпить.

Абернати прикрыл глаза, выражая молчаливый восторг — но восторгался ли он виски или женщиной, Роджер не мог бы сказать наверняка.

— Живая вода, а? Я всерьез верю, что этот чудесный напиток способен поднять мертвого, — и он поставил бутылку назад в бар с явным почтением.

Как много Клэр могла рассказать доктору Абернати, подумал Роджер, насколько много? И тут же решил, что она рассказала более чем достаточно. Доктор, держа высокий стакан, через его край оценивающе смотрел на гостя.

— После того, как отец Бри умер, мне подумалось, что я обязан взять на себя роль опекуна или чего-то вроде него. У меня достаточно времени, чтобы до вашего отъезда заняться допросом с применением пыток, но возможно, вы сдадитесь сразу?

Роджер вопросительно поднял одну бровь.

— Ваши намерения! — пояснил предыдущую мысль доктор.

— О! Самые что ни на есть честные.

— Вот как? Я звонил малышке Бри вчера вечером, довольно поздно, чтобы узнать, приедет ли она сегодня. Мне никто не ответил.

— Мы ездили далеко в горы, на кельтский фестиваль.

— Ну-ну. Я звонил еще раз, в одиннадцать вечера. А потом еще раз, в полночь. — Глаза доктора смотрели прицельно и жестко, ни следа добродушия не осталось в них. Он с легким стуком поставил свой стакан на стол. — Бри осталась совершенно одна, — продолжил доктор. — И она очень одинока. И она удивительно милая девушка. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь воспользовался ее беззащитным положением, мистер Уэйкфилд.

— Уж только не я… доктор Абернати. — Роджер допил виски и тоже поставил стакан на стол, крепко припечатав его донышко к столешнице. Его щеки слегка порозовели, но совсем не из-за драгоценного напитка. — Если вы думаете, что я…

— ГОВОРИТ ХЬЮСТОН, — внезапно рявкнул телевизор. — ВНИМАНИЕ, ВНИМАНИЕ, ПОСАДКА ОЖИДАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ минут…

Все, кто пребывал на кухне, вывалились оттуда с восторженными криками, размахивая бутылками с кока-колой. Брианна, раскрасневшаяся от работы, смеялась и отмахивалась от поздравляющий, складывая и убирая свой замечательный нож. Абернати крепко взял Роджера за локоть, удерживая гостя.

— Послушайте меня внимательно, мистер Уэйкфилд. — сказал доктор Абернати, понизив голос так, чтобы его не смогли услышать остальные. — Мне очень не понравится, если я узнаю о том, что вы сделали эту девушку несчастной. Хоть когда-нибудь.

Роджер осторожно высвободил руку из захвата.

— Вам кажется, что она выглядит несчастной? — спросил он как можно более вежливым тоном.

— Не-ет, — протянул Абернати, покачиваясь с пятки на носок и грозно озирая Роджера — Совсем наоборот. И именно то, как она сегодня выглядит, заставляет меня думать, что, возможно, мне бы следовало врезать вам по физиономии, вместо ее отца.

Роджер не смог удержаться и оглянулся на Брианну; доктор был абсолютно прав.

Под глазами девушки залегли темные круги, волосы выбились из «хвоста», а кожа светилась, как воск горящей свечи. Она выглядела как женщина, у которой была позади долгая ночь… счастливая ночь.

И она, словно уловив некий сигнал, тут же повернула голову, и ее глаза встретились с его глазами, глядя поверх головы Гэйл. Брианна продолжала говорить с подругой, но ее глаза говорили только с Роджером.

Доктор громко откашлялся. Роджер вздрогнул и повернулся к нему, и обнаружил, что Абернати смотрит на него в упор с весьма задумчивым видом.

— Ох, — произнес доктор изменившимся тоном. — Вот какие дела, значит?

Воротник рубашки Роджера был расстегнут, и тем не менее молодой человек почувствовал себя так, словно на его горле чрезвычайно туго затянут галстук. Но он посмотрел в глаза доктора прямо и твердо.

— Да, — ответил он. — Вот такие дела.

Доктор Абернати потянулся к бутылке «Lagavulin» и наполнил оба стакана.

— Клэр говорила, что ты ей нравишься, — сообщил он, сдаваясь. И поднял свой стакан. — Ладно. Slàinte!

* * *

— Кто-нибудь, настройте цвет! Этот чертов Уолтер Кронкайт совсем оранжевый!

Ленни Абернати услужливо покрутил ручки на панели, комментатор стал совершенно зеленым. Но, не обратив внимания на внезапное изменение цветовой ориентации, Кронкайт продолжал вещать:

— Примерно через две минуты командир экипажа Нейл Армстронг и команда «Аполлона-2» совершат историческую посадку на Куну, управляя космическим кораблем вручную…

Полутемная гостиная была набита битком, и внимание присутствующих было полностью приковано к экрану огромного телевизора, все напряженно следили за отсчетом времени, оставшегося до посадки «Аполлона».

— Я просто поражен, — шепнул Роджер на ухо Брианне. — Как тебе удалось его починить?

Они оба сидели на полу, Роджер прислонился спиной к книжному стеллажу, а Брианна уютно устроилась впереди; руки Роджера лежали на изгибах ее бедер, подбородок пристроился на плече девушки.

— Вообще-то кто-то просто-напросто выдернул разъем из задней стенки, — хихикнула Брианна. — А я его вставила обратно.

Он расхохотался и поцеловал ее в шею. В комнате было жарко, несмотря на кондиционер, старательно гудевший, и кожа девушки была немножко влажной и чуть солоноватой.

— У тебя самая круглая попка в мире, — сообщил он шепотом. Она не ответила, но тут же придвинула эту замечательную часть тела поближе к Роджеру.

Телевизор загудел множеством голосов, на экране появилось изображение флага, который астронавты должны были водрузить на Луне.

Роджер бросил взгляд через гостиную, на Джо Абернати, но доктор, как и все остальные, был совершенно загипнотизирован событиями, его лицо в слабом свете экрана выглядело восторженным донельзя. Роджер, чувствуя себя невидимым в темноте, обнял Брианну и ощутил мягкую тяжесть ее грудей в своих ладонях. Девушка глубоко вздохнула и расслабилась в его руках, а потом нашла его пальцы и крепко сжала их.

Они не вели бы себя так дерзко, если бы им это чем-то грозило. Но он уезжал через два часа; у них не было возможности зайти дальше. Накануне ночью они поняли, что играют с динамитом, и были куда осторожнее. Роджер с интересом думал: неужели Абернати и в самом деле набил бы ему физиономию, если бы узнал, что Брианна провела ночь в его постели?

На обратном пути машину вел он, и всю дорогу отчаянно терзался, пытаясь не сбиться с верного направления и умирая от восторга при ощущении нежного тела Брианны. Они остановились где-то, чтобы выпить кофе, долго болтали, то и дело касаясь друг друга, их руки, бедра, головы постоянно были совсем близко друг от друга… К Бостону они подъехали уже к утру, беседа затихла, голова Брианны бессильно лежала на его плече…

И он, чувствуя, что и сам вот-вот заснет, и понимая, что ему не добраться сквозь путаницу незнакомых улиц до квартиры Брианны, просто-напросто подъехал к своему отелю, помог сонной девушке подняться наверх и уложил ее в собственную постель, где она и заснула мертвым сном в первую же секунду.

А он провел остаток ночи на целомудренно твердом полу, накинув на себя шерстяной кардиган Брианны, чтобы не замерзнуть. На рассвете он поднялся со своего девственного ложа и уселся в кресло, вдыхая запах Брианны, молча наблюдая за тем, как разгорающийся свет дня постепенно освещает лицо спящей девушки.

Да, вот так все оно и было.

— …внимание… — донеслось до сознания Роджера. — Он выходит, он ступил на Луну!

По затихшей гостиной сначала пронесся общий глубокий вздох, а потом присутствующие разразились восторженными криками, и Роджер почувствовал, как шевельнулись волоски на его затылке.

— Один… совсем маленький шаг… для человека, — торжественно вещал комментатор, — и огромный прыжок… для всего человечества…

Изображение на экране замигало и поплыло, но вовсе не по вине телевизора, это были какие-то помехи. Все разом отчаянно вытянули шеи, стараясь как следует рассмотреть массивную фигуру, осторожно спускавшуюся по лесенке и твердо ставящую ногу на лунный грунт — впервые в истории космонавтики, впервые в истории Земли. По щекам девушек, сидевших в гостиной, потекли слезы, смутно мерцавшие в серебристом свете.

Даже Брианна забыла обо всем остальном; ее пальцы соскользнули с руки Роджера и она наклонилась вперед, захваченная происходящим.

В этот день радостно было чувствовать себя американцем.

Роджер на мгновение растерялся, видя, как живо и искренне Брианна радуется великому событию, как отчаянно она гордится своей страной, — да, она действительно была гражданкой этой страны. Сейчас, в это мгновение, была совсем другая эпоха, отстоящая от вчерашнего дня на два столетия.

Может ли у них быть что-то общее, у историка и у инженера? Взгляд Роджера постоянно обращался назад, к тайнам прошлого, а Брианна устремлялась в будущее, в ошеломительное сияние новизны…

Зрители наконец расслабились, все разом весело заговорили, и Брианна повернулась к Роджеру, чтобы крепко поцеловать его и прижаться к нему, и он подумал, что, черт побери, не все ли равно, что они смотрят в разные стороны, если их лица при этом всегда обращены друг к другу?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПИРАТЫ

Глава 6
Я сталкиваюсь с грыжей

Июнь 1767 г.

— Ненавижу лодки, — процедил Джейми сквозь стиснутые зубы. — Меня тошнит от лодок, просто выворачивает. На мой взгляд, лодки — это нечто жутко отвратительное и даже непристойное.

Дядя Джейми, Гектор Камерон, жил на плантации, носившей имя Речная Излучина, расположенной как раз над Кросскриком. Кросскрик, в свою очередь, находился вверх по течению от Велмингтона; вообще-то до него было около двухсот миль. Нам говорили, что в это время года путешествие по реке, на лодке, может занять от четырех дней до недели, в зависимости от направления ветра. Если же мы рискнули бы отправиться по суше, то нам пришлось бы потратить две недели, а то и больше, поскольку тут уже вступали в силу такие факторы, как напрочь размытые дождями дороги, грязь по пояс и сломанные колесные оси.

— На реке не бывает больших волн, — сказала я. — И мне почему-то представляется, что топать пешком по грязи двести миль подряд, увязая по меньшей мере по колено, — это такое занятие, которое может вызвать кое-что похуже простого отвращения и тошноты.

Иэн широко ухмыльнулся, но тут же постарался придать своему лицу как можно более невинное выражение, поскольку взгляд Джейми устремился к племяннику.

— Кроме того, — заявила я, одаряя Джейми улыбкой, — если с тобой вдруг приключится морская болезнь, то помни: мои иглы пока что при мне. — Я похлопала по карману, в котором лежал мой маленький набор для иглоукалывания, в футляре из слоновой кости.

Джейми с силой выдохнул через нос, но больше не произнес ни слова. Так что с этой маленькой проблемой было покончено, но еще оставалось решить проблему куда более серьезную — то есть раздобыть деньги на проезд.

Конечно, мы не были богаты, но кое-что у нас все-таки имелось, благодаря удаче, поджидавшей нас на пути. Отправившись из Чарльстона на север и устраиваясь на следующую ночевку прямо у дороги, мы случайно нашли в лесу заброшенную ферму; вся ее расчищенная земля уже покрылась молодой дикой порослью.

Крепкие молодые тополя, словно острые копья, пронзили рухнувшую крышу, от которой остались только голые стропила, а пышный куст остролиста умудрился пробиться сквозь трещину в каменном полу перед очагом. Стены дома наполовину развалились, бревна почернели от гнили, кое-где они кудрявились зеленым мхом, в других местах обросли грибами. Конечно, мы не могли знать, как давно люди покинули это место, но ясно было, что пройдет еще год-другой — и все здесь, и этот небольшой домик, и обработанная земля, — будут поглощены лесом, и никаких следов забытого жилья не останется, кроме, разве что, пирамидки камней от рассыпавшейся печной трубы.

И тем не менее, как ни невероятно и даже нелепо это выглядело, — среди всего этого лесного безобразия, вторгшегося на заброшенную ферму, красовались уцелевшие остатки бывшего здесь когда-то большого фруктового сада, — персиковые деревья, сплошь усыпанные зрелыми, лопающимися от сока плодами и окруженные целыми роями громко жужжащих пчел. Мы ели их, пока чуть не лопнули, переночевали под укрытием руин, а рано утром, еще до рассвета, встали и до отказа нагрузили наш фургон целыми горами нежных золотистых фруктов, бархатных, полных чудесного сока.

Мы распродали их очень быстро, и в результате явились в Велмингтон с липкими руками, с мешочком монет (в основном там были денежки по одному пенсу), и насквозь пропитанные неистребимым запахом забродившего сока; он исходил от наших волос, от одежды, от кожи — как будто мы все хорошенько искупались в персиковой водке.

— Держи это при себе, — заявил Джейми, протягивая мне маленький кожаный кисет, содержавший все наше состояние.

— Но что мы купим в дорогу из продуктов, а? Надеюсь, не персики? Да и вообще, лучше бы нам прикупить всяких мелочей, чтобы не выглядеть совсем уж нищими, когда мы явимся к моим родственникам. Для начала, может быть, иголку и нитки?

Он кивком головы показал на здоровенную дыру в куртке Фергюса, — дыра эта возникла в результате падения с персикового дерева.

— Мы с Дунканом пройдемся вокруг, посмотрим, нельзя ли продать фургон и лошадей, и выясним, как тут обстоят дела с лодками. А если тут есть такая штука, как золотых дел мастер, я, возможно, спрошу, что бы он предложил за один из наших камешков.

— Ты поосторожнее, дядя, — посоветовал Иэн, хмуро наблюдая за пестрой толпой самой разнообразной публики, болтавшейся вокруг небольшого порта; многие вроде бы совершенно бесцельно ходили туда-сюда. — Нам вовсе ни к чему попадать в какое-нибудь приключение, да и оказаться ограбленным прямо на здешней улице мне тоже что-то не хочется.

Джейми, сделав предельно серьезное лицо, заверил племянника, что он предпримет все мыслимые меры предосторожности.

— Возьми с собой Ролло, — настаивал Иэн. — Он тебя защитит!

Джейми посмотрел на Ролло; так называемая собака рассматривала текущую мимо толпу с выражением терпеливого интереса на морде, и в глазах пса светилось нечто такое, что заставляло предположить в Ролло не столько интерес к новым местам и людям, сколько с трудом сдерживаемый голод.

— О, ладно, — сказал наконец Джейми. — Пошли со мной, милая собачка. — Сделав несколько шагов, он остановился и обернулся ко мне. — Мне что-то кажется, Сассенах, будет неплохо, если ты ко всему прочему купишь еще и немного сушеной рыбы.

* * *

Велмингтон был маленьким городом, но благодаря своему на редкость удачному расположению (он ведь представлял собой морской порт, стоявший в самом устье судоходной реки), он мог похвастать не только сельскохозяйственным рынком и доками для ремонта судов, но еще и несколькими магазинами, имевшими в наличии кое-какие предметы роскоши, доставленные из Европы, наравне с разнообразными местными изделиями и продуктами, необходимыми для повседневной жизни.

— Бобы, отлично, — сказал Фергюс. — Я люблю бобы, хоть сколько мне их давай. — Он передвинул висевший за его плечами тяжелый джутовый мешок, поскольку тот съехал в сторону. — И хлеб, конечно, нам понадобиться хлеб… и мука, и соль, и свиное сало. Соленый окорок, сушеная вишня, свежие яблоки, да, все это нужно. И рыба, если уж на то пошло. Иголки с нитками я лично тоже считаю вещами необходимыми. И щетку для волос тоже, — добавил он, бросив косой взгляд на мои волосы, которые, благодаря повышенной влажности воздуха, так и рвались наружу из-под моей шляпы с широкими полями, и не обращали ни малейшего внимания на все мои усилия удержать их внутри головного убора.

— Ну, и в аптеку нам придется зайти, — решил Фергюс. — Кое-какие лекарства купим, верно? Но кружева?

— Кружева! — твердо произнесла я. И засунула маленький сверток с тремя ярдами брюссельских кружев в большую корзину, которую нес Фергюс. — И еще, между прочим, ленты. По ярду вон тех широких шелковых лент, — теперь уже я обращалась к потной молодой девушке, стоявшей за прилавком. — Красную… это для тебя, Фергюс, так что нечего тут ныть, потом зеленая — для Иэна, желтая — для Дункана, а вон та совсем темная голубая — для Джейми. И это вовсе не экстравагантность! Джейми не желает, чтобы мы выглядели как оборванцы, когда предстанем перед его дядей и тетей.

— А как насчет тебя, тетя? — спросил Иэн, ухмыляясь. — Уж наверное, ты не захочешь, чтобы мы, мужчины, выглядели как настоящие денди, а ты бы осталась эдаким серым воробышком, а?

Фергюс энергично сплюнул сквозь зубы; он одновременно и возмущался ненужными тратами, и отчаянно веселился.

— Вот это! — заявил он, показывая на большой моток темно-розовой ленты.

— Нет, это цвет для молодой девушки, — возразила я.

— Женщина никогда не бывает настолько старой, чтобы отказаться от розового цвета, — твердо произнес Фергюс. — Я не раз слышал, как les mesdames говорили так.

Мне уже приходилось слышать мнения мадам по самым разным поводам; юные годы Фергюса прошли в публичном доме, и, судя по некоторым его высказываниям, не только самые юные годы. Я лишь от души надеялась, что Фергюс преодолеет свою привычку при каждом случае ссылаться на мнения мадам, — ведь теперь он был женат на приемной дочери Джейми; но, поскольку Марсали сейчас находилась на Ямайке, ожидая рождения их первенца, я сильно сомневалась, что он перестанет упоминать мадам. В конце концов, по крови Фергюс был французом.

— Думаю, мадам в этом должны разбираться, — кивнула я. — Ладно, пусть будет розовая.

Нагруженные корзинами и сумками с провиантом, мы наконец выбрались на улицу. Стояла отчаянная жара, и воздух был таким влажным, что хоть отжимай, но с реки дул легкий ветерок, и после душной тесноты магазинчика наружная атмосфера показалась мне сладкой и освежающей. Я посмотрела в сторону порта, где виднелись мачты нескольких небольших суденышек, мягко качавшихся на волнах прилива, и тут же увидела высоченную фигуру Джейми, размашисто шедшего в нашу сторону; Ролло ошивался возле его ног.

Иэн завопил во все горло и замахал руками, и Ролло тут же сорвался с места и понесся к нам со всех ног, яростно размахивая хвостом при виде своего хозяина. К счастью, в это время дня народу вокруг было немного; но те, кто имел несчастье находиться в этот момент на узкой улице, шарахнулись к стенам домов, изо всех сил стараясь избежать столкновения со зловещим зверем.

— Бог ты мой, — послышался рядом со мной чей-то протяжный голос. — Это, пожалуй, самая большая собака из тех, что я вообще когда-либо видел.

Я глянула через плечо и заметила некоего джентльмена, только что отделившегося от стены таверны и вежливо приподнявшего шляпу, приветствуя меня.

— Ваш покорный слуга, мэм. Я от всей души надеюсь, что этот зверь не питает пристрастия к человеческой плоти, а?

Я наконец повернулась лицом к человеку, говорившему со мной, — и ахнула. И чуть было не ляпнула, что уж он-то, пожалуй, единственный из всего человечества, кто вряд ли мог счесть нашего Ролло пугающим.

Мой собеседник был одним из самых высоких людей, каких я когда-либо видела; он был даже на несколько дюймов выше Джейми. Он был тощим и костлявым, просто кожа да кости; огромные кисти его рук болтались где-то на уровне моих локтей, а затейливо расшитый бусинками кожаный ремень, перетягивавший его талию, оказался прямо напротив моей груди. Я вполне могла уткнуться носом в его пупок, случись мне, например, чихнуть — но этого, к счастью, не произошло.

— Нет, он питается только рыбой, — заверила я моего нового знакомца. Видя, как я вытягиваю шею, он любезно опустился на корточки, и его коленные суставы при этом щелкнули, как две винтовки. Теперь, когда его лицо оказалось в поле моего зрения, я обнаружила, что черты мне все равно не рассмотреть за густой черной растительностью. Лишь нелепо вздернутый нос выглядывал из этих зарослей, да моргала над ним пара больших и спокойных глаз светло-орехового цвета.

— Ну, я весьма рад это слышать. Мне бы совсем не хотелось, чтобы какой-нибудь здоровячок откусил мне ногу, да еще прямо с утра. — Он снял шляпу с обвисшими до неприличия полями и с облезшим индюшачьим пером, заткнутым за ленту, и склонил передо мной голову, отчего его завивавшиеся спиралями черные длинные волосы упали вперед, на плечи. — Джон Куинси Майерс, к вашим услугам, мэм.

— Клэр Фрейзер, — представилась я, протягивая ему руку и очаровательно улыбаясь. Он на мгновение сжал мои пальцы, подом поднес их к носу и обнюхал, а потом посмотрел на меня и расплылся в широкой улыбке, весьма приятной, несмотря на отсутствие у него половины зубов.

— Эй, мэм, вы часом не травница будете, а?

— Я… кто буду?

Он осторожно перевернул мою руку ладонью вверх и показал на зеленые пятна хлорофилла, въевшегося в эпидермис.

— Если у леди просто пальцы зеленые, то она, может быть, всего лишь ухаживала за своими розами, но если у леди руки пахнут сассафрасом, то бишь как его… американским лавром, да еще и иезуитской корой, — то это уж вовсе не похоже на то, что она цветочки для букета собирала. А ты так не считаешь? — спросил он, поворачиваясь к Иэну и добродушно глядя на него. Иэн озирал мистера Майерса с нескрываемым интересом.

— Ой, да! — горячо откликнулся парнишка. — Тетя Клэр — известная целительница. Мудрая женщина! — И он с гордостью посмотрел на меня.

— Вот оно как? Ну, это хорошо. — Глаза мистера Майерса с любопытством прошлись по окружающему нас миру, а потом вернулись обратно и сосредоточились на мне. — Что хотите со мной делайте, если это не моя чертова удача! Я так и думал, что надо мне немножко тут подождать, прежде чем лезть в горы и искать там индейского шамана, чтобы он меня полечил немножко.

— Вы больны, мистер Майерс? — спросила я. Он вовсе не выглядел нездоровым, но вообще-то мне было трудно судить о чем-либо, поскольку Майерс был отлично замаскирован бородой, длинными волосами, загаром и тонким слоем жирной коричневой грязи, которая, похоже, покрывала все, что не было скрыто потрепанной одеждой из оленьей кожи. Единственным исключением оказался его лоб; видимо, его обычно прикрывала от солнца черная фетровая шляпа, а теперь он вдруг оказался на всеобщем обозрении, — широкая, абсолютно белая плоскость.

— Не то чтобы по-настоящему болен, я так не считаю, — заметил Майерс. Внезапно он поднялся на ноги и принялся неторопливо задирать подол своей кожаной рубахи. — Ну, во всяком случае, это не трип и не французская болезнь, это уж точно, такое-то я повидал на своем веку.

То, что я приняла за брюки, оказалось на деле длинными кожаными гамашами, поверх которых был надет такой же кожаный набрюшник.

Продолжая говорить, мистер Майерс взялся за кожаный ремешок, удерживавший на месте этот последний предмет его гардероба, и начал развязывать тугой узел.

— Чертовски неприятная штука, и здоровенная, вообще-то говоря; и выскочила вдруг, ни с того ни с сего, прямо рядышком с одним из моих шариков. И мешает, конечно, как вы и сами, наверное, догадываетесь, хотя не очень-то и болит, честно говоря, вот разве что когда я верхом на лошадку сажусь… Может, вы на это посмотрите и объясните, что мне с этой штуковиной делать, а?

— А… э… — промямлила я, бросая на Фергюса бешеный взгляд, — но тот лишь в очередной раз поправил висевший на его спине мешок с бобами и продолжал с интересом наблюдать за событиями, черт бы его побрал.

— Имею ли я удовольствие видеть перед собой мистера Джона Майерса? — раздался за моим плечом вежливый голос, говоривший с шотландским акцентом.

Мистер Майерс оставил в покое узел набрюшника и вопросительно посмотрел на Джейми.

— Насчет удовольствия или неудовольствия ничего не могу сказать, сэр, — сообщил он не менее учтиво. — Но если вы ищете Майерса, то вы его нашли.

Джейми шагнул вперед и остановился рядом со мной, тактично внедрив собственное тело между мной и набрюшником мистера Майерса. Он серьезно поклонился, держа шляпу подмышкой.

— Джеймс Фрейзер, к вашим услугам, сэр. Мне говорили, что при знакомстве с вами следует упомянуть имя мистера Гектора Камерона.

Мистер Майерс с интересом посмотрел на рыжие волосы Джейми.

— Вы шотландец, да? Один из этих горных парней?

— Я шотландец, верно, и я горец.

— И вы родня старому Гектору Камерону?

— Он мой дядя по браку, сэр, хотя я до сих пор не встречался с ним лично. Мне говорили, что вы его хорошо знаете, и что вы могли бы довезти меня и моих людей до его плантации.

Обмениваясь репликами, мужчины откровенно оглядывали друг друга с головы до ног, оценивая внешность, одежду и вооружение. Глаза Джейми одобрительно задержались на длинном ноже в ножнах, висевшем на поясе охотника Майерса, а у мистера Майерса даже ноздри расширились от любопытства.

— Comme deux chiens, — негромко произнес Фергюс за моей спиной. «Как два пса». — …aux culs, «и задницы». — Ну да, теперь им следовало бы обнюхать друг у друга зады.

Мистер Майерс метнул в Фергюса быстрый взгляд, и я заметила в глубине его светлых глаз отсвет откровенного веселья, — но он тут же вернулся к изучению Джейми. Каким бы он ни был диким лесным охотником, но он явно кое-что смыслил во французском языке.

Учитывая острое обоняние мистера Майерса и полное отсутствие у него застенчивости, я бы ничуть не удивилась, если бы он тут же опустился на четвереньки и приветствовал Джейми именно тем способом, какой предложил Фергюс. Но охотник вполне удовлетворился тем, что внимательно рассмотрел не только Джейми, но и Иэна, и самого Фергюса, и меня, а заодно и нашего Ролло.

— Хорошая собака, — кивнул он, беспечно кладя здоровенную ручищу на голову последней. Ролло, приняв приглашение, провел собственное исследование чужака, старательно обнюхав его от мокасин до набрюшника, пока мистер Майерс продолжал говорить. — Так он ваш дядя, вот как? А он знает, что вы к нему едете?

Джейми покачал головой.

— Точно не могу сказать. Я послал ему письмо из Джорджии, месяц назад, но откуда мне знать, получил он его, или нет?

— Ну, скорее нет, — задумчиво произнес Майерс. Его глаза задержались на лице Джейми, потом снова медленно оглядели всех нас по очереди. — Я уже тут познакомился с вашей женой. А это ваш сынок? — он кивнул в сторону Иэна.

— Племянник, Иэн. А это — приемный сын, Фергюс. — Джейми широким жестом представил присутствующих. — И еще с нами мой друг Дункан Иннес, он скоро придет.

Майерс хмыкнул, кивнул и принял решение.

— Ну, я должен был убедиться, можно ли вас провожать к Камеронам. Просто хотел увериться, что вы и вправду родственники, но вы, конечно, лицом действительно немного похожи на вдовушку Камерона. И парнишка вообще-то тоже немного похож.

Джейми резко вскинул голову.

— Вдова Камерона?

Хитрая улыбка промелькнула в волосяных зарослях лица Майерса.

— Да, старина Гектор схватил сильное воспаление горла, да, и помер в конце прошлой зимы. Так что я не представляю, чтобы он получал почту там, где он сейчас находится.

Оставив пока Камерона ради более насущных потребностей собственного организма, мистер Майерс снова принялся раскапывать узлы и обертки на собственном животе.

— Здоровенная такая штука, темно-красная, — пояснил он, обращаясь ко мне, но не прерывая процесса развязывания узла. — Почти такая же здоровенная, как один из моих шариков. Вам не кажется, что она могла просто потому выскочить, что мне вдруг захотелось отрастить третье яичко?

— Ну, это вряд ли, — ответила я, кусая губы, чтобы не расхохотаться. — Я в этом очень сомневаюсь. — Мистер Майерс работал пальцами очень медленно, и тем не менее узел на его набрюшнике был уже почти распутан; случайные прохожие начали понемногу останавливаться вокруг нас, глазея.

— О, пожалуйста, не стоит вам беспокоиться, — сказала я. — Я уверена, я знаю, что это такое… это наверняка просто паховая грыжа.

Большие ореховые глаза стали еще больше.

— Вот как? — похоже, мое сообщение его скорее заинтересовало, чем расстроило.

— Конечно, мне нужно посмотреть… где-нибудь в помещении, — поспешно добавила я. — Ну, просто чтобы наверняка убедиться, но судя по вашему описанию, это именно она. Вообще-то ее очень легко удалить хирургическим путем, но… — я с некоторым сомнением оглядела стоявшего передо мной колосса. — Я просто не знаю… то есть я хочу сказать, мне придется вас усыпить. Чтобы вы были без сознания, — уточнила я. — Мне придется вас разрезать и снова зашить, видите ли. Но, может быть, лучше наложить грыжевый бандаж… ну, перевязать особым образом.

Майерс впал в глубокое раздумье и принялся скрести подбородок.

— Нет, это я уже пробовал, перевязку-то. Резать, говорите… А вы, то есть ваша компания, собираетесь задержаться тут, в городе? Ну, передохнуть немного, прежде чем отправитесь к Камеронам?

— Недолго, — твердо ответил Джейми. — Мы отправимся вверх по реке к плантации моей тетушки, как только все организуем и найдем лодку.

— Ох… — гигант несколько мгновений обдумывал услышанное, потом вдруг широко улыбнулся и кивнул.

— Я знаю одного подходящего для вас человека, сэр. Я прямо сейчас пойду и найду Джоша Фримана, он наверняка в «Приюте моряка». Солнце еще высоко, так что вряд ли он уже настолько пьян, чтобы не суметь поговорить о деле. — Потом он отвесил мне поклон, прижав шляпу к животу. — А после, может, ваша жена будет настолько добра, что встретится со мной вон в той таверне… там куда поспокойнее, чем у морячков… и посмотрит все-таки на эту… на эту… — Я видела, как его губы дергаются, пытаясь произнести «паховая грыжа», но в конце концов он оставил эти попытки. — На эту мою болячку.

Он водрузил шляпу на голову и, получив согласный кивок Джейми, ушел.

Джейми проводил взглядом человека-гору, плетущегося вдоль по улице и то и дело останавливающегося, чтобы ответить на приветствия встречных.

— И что же это в тебе такое, Сассенах, хотел бы я знать? — задумчиво произнес он, словно бы продолжая уже начатый разговор.

— Что во мне, о чем ты? — удивилась я.

Он повернулся ко мне и, прищурившись, всмотрелся в мое лицо.

— Что в тебе есть такое, что заставляет каждого мужчину, увидевшего тебя, уже через пять минут начать стаскивать штаны?

Фергюс как-то странно хрюкнул, а Иэн отчаянно порозовел. Я постаралась сделать как можно более скромное и застенчивое лицо.

— Ну, если ты этого не знаешь, мой дорогой, — нежным голосом сказала я, — то и никто не знает. Но похоже, что я нашла для нас лодку. А чем ты занимался все это утро?

* * *

Однако Джейми, усердный и старательный, как всегда, раздобыл потенциального покупателя на один из наших драгоценных камней. И не только покупателя, но еще и приглашение на обед к губернатору.

— Губернатор Трион собственной персоной сейчас как раз в городе, — пояснил Джейми. — Он остановился в доме мистера Лиллингтона. Я сегодня утром поговорил тут с одним купцом, его зовут Макэчерн, и он меня познакомил с неким Маклеодом, а тот…

— А тот, конечно же, сразу представил тебя Макнейлу, который взял тебя с собой на выпивку с Макгрегором, который рассказал тебе во всех подробностях о своем племяннике Бетуне, троюродный брат которого состоит в дальнем родстве с тем самым парнем, который чистит ботинки губернатора, — предположила я, будучи к этому времени уже неплохо знакома с теми весьма извилистыми, почти византийскими по духу путями, какими делаются дела между шотландцами.

Оставьте двоих шотландцев из Горной страны наедине — и уже через десять минут они расскажут друг другу, до последней подробности, всю историю своих кланов — ну, лет за двести, как минимум, — и выяснят, что у них имеется бесчисленное множество общих знакомых и дальних родственников.

Джейми усмехнулся.

— Нет, это секретарь жены губернатора, — поправил меня он. — И его зовут Мюррей. Это старший сын Мэгги, двоюродной сестры твоего отца, они из Лох-Линна, — последнее добавление он сделал, повернувшись к Иэну. — Его отец эмигрировал сразу после восстания. — Иэн кивнул, и можно было не сомневаться, что он уложил эту полезную информацию в кладовые собственных сведений по истории рода, чтобы сохранить до того дня, когда она может пригодиться.

Эдвин Мюррей, секретарь супруги губернатора, рад был приветствовать Джейми как представителя своего клана — пусть даже всего лишь по браку, — и мгновенно достал для нас с Джейми приглашение отобедать в доме Лиллингтона сегодня вечером, якобы для того, чтобы Джейми мог рассказать губернатору о торговых делах в Индии.

На самом деле мы намеревались познакомиться там с бароном Пензлером — хорошо известным немецким вельможей, который также должен был присутствовать на обеде. Барон был человеком не только богатым, но еще и обладающим хорошим вкусом, и слыл заядлым собирателем самых разных диковинок, если те были красивы.

— Ну что ж, — задумчиво сказала я, — как идея звучит неплохо. Но мне кажется, тебе лучше пойти туда одному. Я не могу отправиться на обед у губернатора в таком виде.

— Но ты выглядишь пре… — он запнулся, когда вдруг увидел меня трезвым взглядом. Его глаза медленно обежали мое платье, — грязное донельзя, обтрепанное и рваное, — свалявшиеся волосы и обвисший чепчик.

Оценив увиденное, Джейми нахмурился.

— Нет, Сассенах, я хочу, чтобы ты пошла со мной. Мне может понадобиться провести отвлекающий маневр.

— Кстати об отвлекающих маневрах… сколько пинт пива тебе пришлось выставить за это приглашение? — спросила я, подумав о наших убывающих финансах. Джейми и глазом не моргнул; он просто взял меня за руку и развернул лицом к ряду магазинов.

— Шесть, но за половину он заплатил сам. Идем, Сассенах; обед в семь, и мы должны найти для тебя нечто такое, что было бы достойно тебя.

— Но мы не можем себе позволить…

— Это капиталовложение, — твердо заявил он. — И кроме того, кузен Эдвин ссудил мне кое-что, я верну деньги, когда продам какой-нибудь камень.

* * *

Фасон платья оказался двухлетней давности по международным стандартам Ямайки, но оно было по крайней мере чистым, а для меня это, пожалуй, было в данный момент едва ли не самым главным.

— Вы вся насквозь влажная, мадам…

Голос портнихи звучал холодно. Эта маленькая худощавая женщина средних лет своим искусством превосходила всех прочих производительниц дамского платья в Веллингтоне, и, как я без труда догадалась, привыкла, что ее мнение насчет моды обсуждению не подлежит и все обязаны повиноваться ей беспрекословно. То, что я отказалась от чепчика с оборками в пользу свежевымытых волос, было принято с явным неудовольствием и сопровождались высказыванием, что так недолго и воспаление легких схватить, и булавки, которые она держала во рту, ощетинились, как иглы на спине дикобраза, — в особенности когда я заявила, что хочу заменить традиционный тяжелый корсет на легкий костяной, вырезанный в верхней части, — чтобы он поддерживал грудь, а не стискивал ее.

— О, извините, — я поспешила подобрать влажные локоны и засунуть их в льняное полотенце, намотанное на моей голове.

Парадная гостиная огромного дома мистера Лиллингтона была битком набита гостями, явившимися на прием с губернатором. Меня препроводили в крошечную мансарду, где обитал кузен Эдвин, — собственно, это был чердак над конюшнями, — и окончательная подгонка моего туалета проходила под аккомпанемент приглушенного топота копыт и хруста сена, доносившихся снизу; время от времени их дополняли монотонные звуки свиста конюхов, выгребавших навоз из-под лошадей.

Но я вовсе не была склонна жаловаться на что-то; конюшни мистера Лиллингтона оказались намного чище, чем та гостиница, в которой мы с Джейми оставили наших спутников, а миссис Лиллингтон была настолько любезна, что обеспечила меня большой лоханью горячей воды и куском мыла, пахнувшего лавандой, — что было для меня куда важнее, чем даже новый туалет. Я от души надеялась, что больше никогда в жизни не увижу персиковых деревьев.

Я слегка приподнялась на цыпочках, надеясь выглянуть в окно мансарды, поскольку Джейми должен был вот-вот прийти за мной, — но вызвала этим энергичное протестующее ворчание портнихи, которая как раз старалась выровнять подол моей юбки.

Вообще-то платье само по себе было совсем неплохим: строгий лиф из нежного кремового шелка, с укороченным рукавом, и пышный кринолин в полоску винного цвета; шелковые рюши оттенка старого кларета сбегали двумя волнами от груди к талии. Когда к краям рукавов были подшиты купленные мною брюссельские кружева, я решила, что платье вполне прилично выглядит, хотя, может быть, это и не высший класс.

Сначала меня удивила цена, показавшаяся мне уж очень низкой, но теперь я заметила, что ткань, из которой оно было сшито, явно низкосортная, грубоватая, — при ярком свете на ней можно было заметить утолщения нити и узелки. Удивленная, я присмотрелась к одному из таких дефектов и даже потерла его пальцем.

Я не так уж хорошо разбиралась в шелке, просто один знакомый китаец как-то раз во время плавания не пожалел для меня половины дня, рассказывая о разных профессиональных секретах шелководства и шелкоткачества, и о тонких различиях в результатах этого производства.

— Откуда привезли этот шелк? — спросила я. — Он не китайский. Это из Франции?

Портниха посмотрела на меня снизу вверх, на мгновение забыв даже о своем раздражении, — настолько удивил ее мой вопрос.

— Нет, конечно! Это сделано в Южной Каролине, вот где. Там живет некая леди, ее зовут миссис Пинкни, она засадила половину своей земли тутовником… ну, шелковичными деревьями, и стала разводить на них шелковичных гусениц. Может, эта ткань и не так хороша, как китайская, — неохотно признала портниха, — но зато она в два раза дешевле. — Она, глядя все так же снизу, прищурилась и неторопливо кивнула. — Уже почти готово, вот тут только немножко осталось… а вам идет, у вас даже цвет лица стал лучше. Но, мадам, уж вы меня извините, но вам необходимо что-то добавить вокруг шеи, а то вы кажетесь уж очень голой. И если вы не желаете надевать чепец или парик, то как насчет ленты? У вас найдется?

— Ох, лента! — вспомнила я. — Да, это отличная мысль. Загляните-ка вот в ту мою корзину, там найдется ленточка как раз в цвет.

Мы вдвоем сумели-таки справиться с моими волосами, подняв их повыше и старательно перевязав у корней длинной темно-розовой лентой, — и влажноватые еще локоны упали вниз, на уши и шею, а короткие завитки, с которыми просто невозможно было совладать, прикрыли лоб и виски.

— Я не слишком похожа на молодящуюся развалину, а? — спросила я, внезапно встревожившись. Я провела ладонью по лифу, но вроде бы все сидело как надо, аккуратно, плотно прилегая к талии.

— О, нет, мадам! — горячо заверила меня портниха — Весьма неплохо, уж в этом можете на меня положиться. — Она нахмурилась, оценивающе рассматривая меня. — Вот только над грудью выглядит немножко голо. У вас что, нет совсем никаких драгоценностей?

— Только вот это, — внезапно раздался голос от двери.

Мы обе нервно обернулись и увидели Джейми, просунувшего голову в приоткрытую дверь; ни я, ни портниха не слышали, как он пришел.

Он умудрился где-то искупаться и раздобыл свежую рубашку и шейный платок; кроме того, кто-то основательно потрудился над его свалявшимися волосами и превратил их в ровную, аккуратную косичку, перевязанную новой синей шелковой лентой.

Его на славу послужившее пальто было не только вычищено, но и приукрашено рядом серебряных с позолотой пуговиц, в центре каждой из который был тонко выгравирован маленький цветок.

— Очень мило, — сказала я, потрогав одну пуговицу.

— Взял взаймы у золотых дел мастера, — пояснил Джейми. — Но они очень кстати. И вот это тоже, мне кажется, — он достал из кармана жутко грязный носовой платок, развернул его — и извлек на свет тонкую золотую цепочку.

— У него не было времени на что-нибудь, кроме самой простой оправы, — сообщил Джейми, сосредоточенно нахмурившись и застегивая цепочку на моей шее. — Но мне кажется, это и к лучшему, а?

Прямо над выемкой между моими грудями повис огромный рубин, разбросавший по моей отмытой белой коже бледно-розовые блики.

— Очень хорошо, что ты выбрал именно этот камень, — сказала я, осторожно прикасаясь к драгоценности. Рубин уже стал теплым, впитав тепло моего тела — К этому платью как раз подходит, чего не скажешь о сапфире или изумруде.

Рот портнихи сам собой заметно приоткрылся. Она перевела взгляд с меня на Джейми и обратно, и по выражению ее лица было совершенно ясно, что наш социальный статус в ее глазах взлетел до небес и выше.

Джейми наконец обратил внимание на мой туалет, дополнявший его подарок. Его глаза медленно прошлись по мне от прически до подола платья, и лицо озарилось улыбкой.

— Ты соорудила отличную шкатулку для драгоценностей, Сассенах, — решил он. — И отлично сможешь провести отвлекающий маневр.

Он выглянул в окно — снаружи нежные пастельные тона заката уже сменялись вечерней мглой, — потом повернулся ко мне, поклонился и шаркнул ногой.

— Могу ли я рассчитывать на вашу благосклонность, мадам, будет ли мне позволено составить вам компанию за обедом?

Глава 7
Великие, но рискованные планы

Хотя мне и была отлично известна склонность восемнадцатого века пытаться съесть все, что вообще только можно (в физическом смысле) вывалить на стол, я все равно не в силах была свыкнуться с особо маниакальной привычкой людей этого времени подавать рыбу в таком виде, как будто на деле она вообще не проходила никаких стадий промежуточной обработки, а просто была выловлена прямо перед обедом и брошена на блюдо такой, какой ее извлекли из воды.

Поэтому я поглядывала на большущего осетра, таращившегося прямо на меня белыми глазами, с полным отсутствием аппетита. Совершенно с виду невредимая трехфутовая рыбина, не только с глазами, но и с чешуей, плавниками и хвостом, величественно вздымалась на волнах заливного из икры и молок, украшенного великим множеством мелких крабов, сдобренных специями; крабы были сварены целиком и разбросаны по блюду в художественном беспорядке.

Я отпила еще немного вина (точнее, сделала довольно большой глоток) и повернулась к своему соседу по столу, изо всех сил пытаясь не смотреть на выпученные осетровые глазища, торчавшие прямо возле моего локтя.

— …весьма дерзкий тип, — говорил в этот момент мистер Стэнхоуп, описывая некоего джентльмена, с которым он столкнулся на почтовой станции по пути в Велмингтон из своего поместья поблизости от Нью-Берна. — Да, представьте, прямо посреди обеда, за столом, он начал рассказывать о своем геморрое, и какие муки тот ему причиняет во время постоянных поездок через континент. А потом этот чертов грубиян не нашел ничего лучшего, как вытащить из кармана шейный платок, весь в пятнах крови, чтобы предъявить честной компании свидетельство своей болезни! Он весьма испортил мне аппетит, мэм, можете поверить! — сообщил он мне, энергично подцепляя на вилку немалый кусок куриного фрикасе. Потом принялся медленно жевать, оглядывая меня бледными выпученными глазами, сильно напомнившими мне глаза дохлого осетра.

Широкий рот сидевшего напротив меня Филиппа Уайли весело скривился.

— Поосторожнее, Стэнхоуп, ваш рассказ может произвести точно такое же впечатление! — сказал он, кивком показав на нетронутую еду на моей тарелке. — Впрочем, подобная грубость и невежливость — одно из зол общественного транспорта, это я признаю.

Стэнхоуп фыркнул, стряхивая крошки с салфетки, заткнутой за его воротник.

— Тут все равно ничего не изменить, Уайли. Не каждый может себе позволить держать собственный экипаж с кучером, особенно со всеми этими новыми налогами. Не успеешь один заплатить, тут тебе уже и новый готов! — Он негодующе взмахнул вилкой. — Налог на табак, на вино, бренди, — ну, это еще куда ни шло, однако налог на газеты! Вы вообще когда-нибудь слыхали о подобном? Вот, старший парень моей сестры год назад получил степень в Йельском университете, — мистер Стэнхоуп бессознательно надулся и заговорил немного громче, — и черт бы меня побрал, если с нее не потребовали пол шиллинга просто за то, чтобы на его дипломе поставили официальную печать!

— Ну, теперь такого уже не будет, — сдержанным тоном произнес кузен Эдвин. — С того момента, как был отменен Акт о печатях…

Стэнхоуп сцапал маленького краба с осетровой тарелки и обвиняюще взмахнул им перед носом Эдвина.

— Стоит избавиться от одного налога, как на его месте тут же появляется другой! Как грибы растут! — Он швырнул краба в рот и что-то невнятно пробормотал насчет того, что если в ближайшее время введут налог на воздух, он ничуть не удивится.

— Мадам Фрейзер, вы, насколько я понял, совсем недавно прибыли из Индии? — барон Пензлер, сидевший по другую сторону от меня, воспользовался паузой в разговоре, чтобы обратиться ко мне. — Не думаю, чтобы вам были знакомы наши провинциальные проблемы… или чтобы они показались вам интересными, — добавил он, небрежно, но благодушно кинув в сторону Стэнхоупа.

— О, нет, налоги всех интересуют! — воскликнула я, поворачиваясь к нему чуть боком, чтобы он увидел мою грудь во всей ее красе. — Но может быть, вы не воспринимаете налоги как плату за жизнь в цивилизованном обществе? Впрочем, если учесть то, что рассказал мистер Стэнхоуп, — я вежливо кивнула второму соседу, — то, возможно, он признает, что уровень цивилизованности пока что далеко не равен уровню налогообложения?

— Ха-ха! — Стэнхоуп подавился куском хлеба и закашлялся, разбрасывая крошки. — Ох, хорошо сказано! Далеко не равен… ха-ха, уж конечно, не равен! Еще и как!

Филипп Уайли бросил на меня взгляд несколько язвительный, но все же одобряющий.

— Вам бы следовало постараться не так сильно веселить собеседников, миссис Фрейзер, — сказал он. — Бедняга Стэнхоуп вполне может и помереть от этого.

— Ужа… какова текущая ставка налогообложения, как вы думаете? — поспешила спросить я, стремясь отвлечь внимание от фонтана крошек, вылетавшего изо рта Стэнхоупа.

Уайли поджал губы, соображая. Будучи щеголем, он носил парик по последней моде и маленькую мушку в углу рта — мушку в виде звездочки. Впрочем, под слоем пудры я без труда разглядела и симпатичное лицо, и весьма острый ум.

— Ну, учитывая все, вплоть до второстепенных мелочей, я бы сказал — налог может доходить до двух процентов от общей суммы доходов, если включить сюда еще и налоги на рабов. Добавьте налоги на землю и урожай, и процент, возможно, будет даже немного выше.

— Два процента! — задохнулся Стэнхоуп, колотя себя кулаком по груди. — Да это просто чудовищная несправедливость! Просто чудовищная!

Ярко и живо припомнив последнюю налоговую декларацию, которую мне пришлось заполнять, я с сочувствием согласилась, что налог в два процента с общей суммы дохода есть самый натуральный грабеж, — гадая при этом, куда подевался воинственный дух американских налогоплательщиков в мое родное время, через два столетия.

— Но может быть, нам лучше сменить тему? — предложила я, видя, как головы сидящих в противоположном конце стола начинают поворачиваться в нашу сторону. — В конце концов, разговор о налогах в доме губернатора немного сродни разговору о веревке в доме повешенного, вам не кажется?

При этих словах мистер Стэнхоуп проглотил краба целиком и подавился уже всерьез.

Его сосед с дальней от меня стороны принялся услужливо колотить его по спине, а маленький чернокожий мальчишка, чьей обязанностью было стоять у открытого окна и отгонять либо бить насекомых, был поспешно отправлен за водой. Я нашла взглядом вполне подходящий нож — острый и тонкий; он лежал на краю блюда с рыбой, как нарочно приготовленный; впрочем, я от всей души надеялась, что мне не придется прямо здесь демонстрировать свое умение делать трахеотомию; я, конечно, привлекла бы к себе внимание, но немножко не того сорта, на какой я рассчитывала.

К счастью, столь крайние и суровые меры принимать не пришлось; краб извергся наружу после одного особо удачного шлепка, оставив свою жертву побагровевшей и задыхающейся, но в остальном вполне невредимой.

— Кто-то упомянул о газетах, — сказала я, когда мистер Стэнхоуп был окончательно избавлен от напавшего на него вареного краба. — Я так недавно сюда приехала, что пока что и не видела ни одной; я так поняла, в Веллингтоне есть своя периодическая пресса?

У меня были и свои собственные причины задать подобный вопрос, кроме желания помочь мистеру Стэнхоупу прийти в себя.

Среди тех немногих земных сокровищ, которыми владел Джейми, был и печатный станок, в настоящее время хранившийся в Эдинбурге.

Велмингтон, как выяснилось, имел в составе своих жителей двух печатников, но лишь один из этих джентльменов, а именно мистер Джонатан Джилетт, издавал периодическую газету.

— И вполне возможно, что скоро она станет не такой уж и регулярной, — мрачно произнес Стэнхоуп. — Я слышал, что мистер Джилетт получил некое предостережение от Комитета по безопасности, что… ах! — он закончил свою речь коротким восклицанием, и его пухлое лицо искривилось в странном, болезненном удивлении.

— А у вас к этому какой-то особый интерес, миссис Фрейзер; — вежливо спросил Уайли, бросая быстрый взгляд исподлобья на своего друга. — Я слышал, что ваш муж имеет какое-то отношение к печатному делу в Эдинбурге.

— В общем, да, — ответила я, весьма удивленная тем, как это он успел так много разузнать о нас. — У Джейми там небольшая типография, хотя он не занимается газетами… так, знаете, книги, брошюры, пьесы и прочее в этом роде.

— То есть никаких политических пристрастий и предпочтений, так? Ваш муж держит нейтралитет? А ведь как часто печатники склоняют свой слух — за хорошую плату — к тем, чьи преступные страсти ищут выхода в печатном слове! Но, конечно, подобные страсти совсем не обязательно разделяются самим печатником.

В моих ушах как будто разом зазвонили десятки тревожных колокольчиков; неужели Уайли действительно что-то знает о политических связях Джейми в Эдинбурге?.. Или это всего лишь обычная застольная болтовня? Судя по замечаниям Стэнхоупа, газеты и политика в умах людей были очевидно и неразрывно связаны… и тут было нечему удивляться, учитывая эпоху.

Джейми, сидевший в противоположном от меня конце стола, услышал свое имя и слегка повернул голову, улыбнувшись мне, но тут же вернулся к разговору с губернатором, возле которого он сидел, — там шло какое-то горячее обсуждение. Я не была уверена в том, кто именно пристроил Джейми на это местечко, — то ли мистер Лиллингтон, сидевший слева от губернатора и следивший за беседой с умным и немного печальным выражением бассет-хаунда, то ли кузен Эдвин, занимавший место напротив меня, между самим Филиппом Уайли и его сестрой, Юдифью.

— О, ремесленник! — изволила заметить эта леди, многозначительно понизив голос. Она улыбнулась мне, стараясь не демонстрировать зубы, и я тут же подумала, что они, должны быть, основательно попорчены. — А вот это все, — она сделала рукой неопределенный жест, как бы сравнивая мою вольную прическу с розовой лентой и свой похожий на башню парик, — это эдинбургская мода, да, миссис Фрейзер? Как это… очаровательно!

Ее брат посмотрел на нее, прищурившись.

— Я также уверен, что мне приходилось слышать вот что — мистер Фрейзер является племянником миссис Камерон из Речной Излучины, — вежливо произнес он. — Я ничего не перепутал, миссис Фрейзер? Мне не солгали?

Кузен Эдвин, бывший, без сомнения, источником информации для мистера Уайли, спокойно намазывал маслом булочку, вроде бы полностью сосредоточившись на этом важном деле.

Кузен Эдвин совершенно не походил на секретаря, будучи высоким и располагающим к себе молодым человеком, обладающим парой чудесных карих глаз… один из коих в данный момент вроде как едва заметно подмигнул мне.

Барон, которому равно надоели как газеты, так и налоги, слегка оживился, услышав имя Камерона.

— Речная Излучина? — переспросил он. — Так вы в родстве с миссис Джокастой Камерон?

— Она тетушка моего мужа, — пояснила я. — А вы с ней знакомы?

— Конечно, разумеется! Очаровательная женщина, в высшей степени очаровательная! — Широкая улыбка расплылась по обвисшим щекам барона. — Я давным-давно уже стал лучшим другом миссис Камерон и ее супруга, к сожалению, ныне покойного.

Когда я повернулась к лакею, чтобы тот добавил лишнюю ложку соуса на мою тарелку, я уловила взгляд Юдифи Уайли, направленный на меня, — взгляд сквозь прищуренные веки, взгляд, выражающий откровенное недовольство, которое леди и не пыталась как-то скрыть. Я самым любезным образом улыбнулась в ответ, выставив напоказ все свои безупречные зубы, и снова обратилась к барону, преисполнившись самоуверенности.

В маленьком жилище Эдвина не было зеркальных стекол, и когда Джейми уверял меня, что я выгляжу отлично, он исходил из собственных стандартов, весьма отличавшихся от требований моды. Я, правда, услышала несколько восторженных комплиментов от сидевших за столом джентльменов, но это могло быть простым проявлением вежливости; бесконечная галантность — явление обычное среди представителей высшего класса.

Но мисс Уайли была на двадцать пять лет моложе меня, одета по последней моде и увешана драгоценностями; и хотя она не была потрясающе красива, уродиной ее тоже никто бы не назвал. И ее зависть сказала мне о моей внешности куда больше, чем могло бы сказать лучшее из зеркал.

— Какой у вас красивый камень, миссис Фрейзер… вы позволите мне рассмотреть его немножко ближе? — Барон наклонился ко мне, его короткие толстые пальцы осторожно протянулись к выемке между моими грудями.

— О, разумеется! — с готовностью откликнулась я и, быстро расстегнув цепочку, опустила драгоценный рубин в его широкую потную ладонь. Барон выглядел слегка разочарованным тем, что ему не позволили исследовать камень прямо на месте, но тем не менее поднес ладонь поближе к глазам и принялся рассматривать пылающую капельку с видом истинного знатока — каковым он, без малейшего сомнения, и являлся, потому что уже в следующую секунду он запустил пальцы другой руки в жилетный кармашек, предназначенный для часов, — и извлек оттуда некое маленькое приспособление, оказавшееся комбинацией нескольких сильных линз, среди которых была и особо сильная ювелирная лупа.

Я слишком увлеклась, наблюдая за его действиями, и, утратив бдительность, позволила обходившему стол дворецкому положить на свою тарелку нечто горячее, с сильным пряным ароматом. Ну что заставляет людей подавать к столу горячие блюда, когда температура в столовой поднялась как минимум до девяноста градусов?

— Великолепно, — пробормотал себе под нос барон, нежно перекатывая камень на ладони. — Sehr scbön[16].

Пожалуй, во многом и многом я не стала бы доверять мнению Гейлис Дункан, но уж в том, что касалось драгоценностей, я в ее вкусе и знаниях не сомневалась. А она, помнится, сказала мне, объясняя свою теорию путешествия сквозь время при помощи драгоценных кристаллов: «Это обязательно должны быть камни самого высшего сорта. Большие и абсолютно безупречные».

Этот рубин был безусловно большим; он почти равнялся в размерах с маринованными перепелиными яйцами, окружавшими фазана в полном оперении (и с клювом), возлежавшего пока что на буфете, в сторонке от стола. Да и в его безупречности я была совершенно уверена. Джелли была убеждена, что этот камень может унести ее в будущее; меня бы вполне устроило, если бы он помог нам добраться до Кросскрика. Я наконец решилась попробовать то, что лежало на моей тарелке; похоже, это было нечто вроде рагу, очень нежного и со множеством разнообразных приправ.

— Как вкусно, просто восхитительно, — сказала я, обращаясь к мистеру Стэнхоупу, который как раз отправлял в рот очередную порцию, зацепив вилкой как можно больше. — Что это такое, вы не знаете?

— О, это одно из моих самых любимых блюд, мэм, — ответил он, с блаженным видом нависая над своей тарелкой и вдыхая аромат горячего соуса. — Это тушеные свиные морды. Удивительный деликатес, вы не находите?

* * *

Я с силой захлопнула за собой дверь комнаты кузена Эдвина и прислонилась к ней, позволив наконец своему лицу полностью расслабиться и испытывая огромное облегчение от того, что мне больше не нужно любезно улыбаться. Теперь я могла снять к чертям это тесное платье, расшнуровать тугой корсет, сбросить с ног пропотевшие туфли.

Покой, одиночество, обнаженность и тишина. Я и желать не могла ничего такого, что сделало бы мою жизнь в данный момент еще более полной, — кроме, разве что, глотка свежего воздуха. Я сбросила с себя почти все и, оставшись в одной рубашке, подошла к окну и распахнула его.

Воздух снаружи оказался таким плотным, что мне показалось, будто я могу шагнуть через подоконник и поплыть вниз, как маленький камешек, брошенный в кувшин с черной патокой.

И в то же мгновение на свет моей свечи бросились толпы мошек, привлеченные огнем и жаждущие моей крови. Я поспешила задуть свечку и в темноте села на подоконник, позволив теплому, мягкому воздуху омыть меня.

Рубин по-прежнему висел на моей шее, черный, словно капля крови, выступившая на коже. Я прикоснулась к нему, заставив качнуться между моих грудей; камень был таким же горячим, как моя кровь.

Снаружи доносился шум; гости начали разъезжаться. Вереница экипажей, ожидавших своих седоков, медленно ползла по подъездной дороге. До меня доносились отдельные слова прощания, обрывки разговоров и негромкий смех.

— …было довольно умно, мне так показалось, — услышала я протяжный голос Филиппа Уайли.

— О, да, умно, безусловно это было умно, — чуть повышенный тон, которым ответила его сестра, давал понять без малейших сомнений, какого она мнения об уме как качестве светского человека.

— Ну, ум в женщине вполне можно вытерпеть, моя дорогая, — если при этом на данную женщину еще и приятно посмотреть. Но вообще-то говоря, если женщина обладает красотой, то она вполне может обойтись и без ума, в особенности если она способна скрыть его полное отсутствие и умеет держать рот на замке.

Саму мисс Юдифь Уайли вряд ли можно было обвинить в обладании большим умом, но она прекрасно понимала все неприличие этого качества у женщин. И потому совершенно не по-дамски фыркнула.

— Да ей уже тысяча лет от роду, уж это точно, — заметила она. — Приятно посмотреть, как же! Впрочем, должна признать, что побрякушка у нее на шее выглядела совсем неплохо, — неохотно признала сердитая леди.

— О, да! — согласился с ней низкий голос, который я опознала как принадлежащий Ллойду Стэнхоупу. — Хотя, на мой взгляд, оправа производит куда более сильное впечатление, нежели сам камень.

— Оправа? — выпалила мисс Уайли. — Да там вообще никакой оправы нет! Камень просто сам по себе лежал на ее груди!

— В самом деле? — вежливо откликнулся Стэнхоуп. — А я и не заметил. — Уайли разразился смехом, но тут же умолк, поскольку дверь дома распахнулась, выпуская очередного гостя.

— Ну, старина, если ты этого не заметил, так нашлись другие, кто сумел это сделать, — с лукавой интонацией сказал Уайли. — Ага, а вот и экипаж подали.

Я снова прикоснулась к своему рубину, наблюдая за тем как пара отличных мышиных жеребцов, принадлежавших Уайли, увозит его прочь. Да, кое-кто сумел заметить. Я до сих пор ощущала взгляд барона на своей груди, — взгляд оценивающий и горящий алчностью. Я даже подумала тогда, что он разбирается не только в драгоценностях и не только их жаждет.

Камень лег в мою ладонь — теплый, гладкий… мне даже показалось, что он гораздо теплее, чем моя кожа, хотя это, безусловно, была иллюзия. Обычно я не носила никаких украшений, кроме обручального кольца; они меня не слишком интересовали. Пожалуй, было бы немалым облегчением избавиться хотя бы от части наших опасных сокровищ. Я долго сидела на окне, держа камень, уютно устроившийся в моей ладони, пока наконец не додумалась до вовсе странной идеи: мне почти уже начало казаться, что рубин бьется в моей руке, словно маленькое сердце, бьется в такт с биением моего собственного.

Внизу остался уже только один экипаж, его кучер терпеливо стоял рядом с лошадьми, поглаживая их морды. Минут через двадцать вышел наконец его хозяин, весело бросивший в ответ на слова провожавших его: «Спокойной ночи!». Он спустился с крыльца. Да, это был барон. Он задержался дольше всех, и он уезжал в отличном расположении духа; это показалось мне добрым знаком.

Один из лакеев, одетый в ливрею, потушил факелы, укрепленные у выезда. Я видела бледное пятно его рубашки, когда он возвращался к дому по темной дороге, и внезапный всполох света на террасе, когда открылась дверь, пропустившая его. Но и этот свет погас, и ночная тишина опустилась на поместье.

Я ожидала, что Джейми придет с минуты на минуту, однако время шло, а я все не слышала звука его шагов. Я посмотрела на кровать, но мне пока что не хотелось ложиться.

Наконец я слезла с подоконника и снова набросила на себя платье, не потрудившись, правда, добавить к нему чулки или туфли. Я вышла из комнаты и, бесшумно ступая босыми ногами, спустилась вниз, потом пошла по длинному крытому переходу между зданиями — к большому дому; этот переход выводил к боковой двери, со стороны сада. Вокруг было совершенно темно, лишь лунный свет слабо сочился сквозь оконные переплеты.

Должно быть, большая часть слуг уже отправилась спать, заодно с хозяевами дома и гостями, оставшимися здесь до утра. Но сквозь балясины перил лестницы, ведущей на верхний этаж, виднелись огоньки. Похоже, канделябры в столовой наверху еще не были погашены.

Когда я на цыпочках поднималась по отлично отполированным деревянным ступеням, до меня донеслось неразборчивое бормотание мужских голосов; мягкий и глубокий голос Джейми, с шотландским выговором, и чисто английские интонации губернатора, — это был разговор наедине, в нем звучали некие особые тона доверия и внимания друг к другу.

Свечи в роскошных канделябрах уже догорали. Воздух наполнял сладкий запах пчелиного воска, смешивавшийся с низко повисшими облаками дыма душистых сигар, неторопливо выплывавших из открытой двери столовой.

Двигаясь как можно тише, я подошла к самой двери и остановилась в тени. Со своего наблюдательного пункта я отлично видела губернатора, сидевшего ко мне спиной; он как раз наклонился вперед, прикуривая очередную сигару от свечи в стоявшем на столе подсвечнике.

Если Джейми и заметил меня, он ничем не дал этого понять.

Его лицо хранило обычное выражение спокойствия и благодушия, но, поскольку недавно появившиеся тонкие морщинки вокруг его глаз и у рта слегка разгладились, а плечи не образовывали жесткие линии, я пришла к выводу, что он действительно расслаблен и пребывает в хорошем настроении. У меня сразу стало легче на душе; это значило, что он преуспел в своих замыслах.

— Это место называется Речная Излучина, — говорил он в этот момент губернатору. — Довольно высоко в горах за Кросскриком.

— Я знаю эту плантацию, — откликнулся губернатор Трион слегка удивленным тоном. — Мы с женой в прошлом году провели несколько дней в Кросскрике; мы тогда объезжали колонию, по случаю моего вступления в должность. Речная Излучина расположена вообще-то скорее у подножия гор, хотя и не в городе… ну, пожалуй, это даже на полпути к собственно горному хребту.

Джейми улыбнулся и сделал глоток бренди.

— А, неважно, — сказал он. — Моя семья родом из Горной Шотландии, так что любые горы для нас — дом родной.

— Да, в самом деле. — Маленький клуб дыма поднялся над головой губернатора. Потом он вынул сигару изо рта и доверительно взмахнул ею в сторону Джейми. — Поскольку мы сейчас одни, мистер Фрейзер, мне бы хотелось обсудить с вами еще одно дело. Еще по глоточку, сэр? — он поднял графин и, не дожидаясь ответа, и налил еще бренди в оба стакана.

— Благодарю вас, сэр.

Губернатор несколько секунд энергично сосал сигару, выпуская голубые облака дыма и заставляя огненную точку на ее конце разгораться все ярче, потом наконец оставил скрученные табачные листья в покое и откинулся на спинку стула, небрежно держа сигару двумя пальцами.

— Вы совсем недавно прибыли в колонии, так мне сказал наш юный Эдвин. Вы вообще хорошо знакомы со здешними условиями?

Джейми слегка пожал плечами.

— Я старался разобраться во всем как можно лучше, сэр, — ответил он. — Но какие именно условия вы имеете в виду?

— Северная Каролина — очень богатая земля, — сказал губернатор. — Но здесь еще далеко не достигнут такой же уровень благополучия, как у соседей… в основном это связано с тем, что живущие здесь люди не могут полностью использовать все свои возможности. У нас, видите ли, нет достаточно большого залива, чтобы построить солидный морской порт; поэтому рабов приходится доставлять по суше из Южной Каролины или Виргинии, а это обходится очень дорого… и по той же самой причине мы и надеяться не можем соревноваться с Бостоном и Филадельфией в количестве рабочих по контракту. Довольно долго политикой колонии и моей собственной, мистер Фрейзер, было вот что. Власти всячески поощряли селиться на землях колонии Северная Каролина людей умных, умелых, знающих и из хороших семей, ради будущего процветания и безопасности. — Он поднес сигару к губам, глубоко затянулся дымом и медленно выдохнул его. Потом слегка откашлялся. — К настоящему моменту, сэр, установилась некая система предоставления земли, посредством чего многие и многие акры могут быть переданы во владение людям со средствами, которые готовы взять на себя обязательство убедить некое количество эмигрантов приехать сюда и устроиться в наших краях под его покровительством. Эта политика прекрасно действовала и оправдывала себя в течение последних тридцати лет; и очень много жителей Горной страны и семей из Ирландии и равнинной Шотландии вняли призыву приехать и поселиться в наших краях. Ну, и когда я прибыл сюда, я был просто изумлен, обнаружив, что берега реки Кейпфир просто сплошь заселены Макнейлами, Буханэнами, Грэхемами и Кэмпбеллами!

Губернатор снова обратил внимание к своей сигаре и поднес ее к губам, но на этот раз лишь на мгновение; ему хотелось закончить изложение своей мысли.

— Но в этих местах остается еще огромное множество земель, пригодных для заселения, вглубь от побережья, ближе к горам. Конечно, эти территории довольно далеко, и к тому же, как вы и сказали, скорее подходят людям, привыкшим к уединению Горной Шотландии…

— Мне уже приходилось слышать о таких грантах, сэр, — перебил губернатора Джейми. — Но разве в текстах соответствующих документов не упомянуто также, что те, кто претендует на дарственные земли, должны быть не просто белыми, но еще и протестантами и возрасте не более тридцати лет?

— Да, в официальном тексте Акта о грантах сказано именно так, — мистер Трион повернулся, и теперь я видела его в профиль; он постучал сигарой по краю фарфоровой пепельницы, стряхивая хлопья пепла. Уголок его губ изогнулся, как бы в предвкушении чего-то; его лицо теперь напоминало своим выражением лицо рыбака, почувствовавшего первую поклев-

— Подобное предложение, безусловно, могло бы звучать весьма интересно, — немного официальным тоном произнес Джейми. — Но я, тем не менее, должен подчеркнуть тот факт, что я не протестант, равно как и большая часть членов моего клана.

Губернатор протестующе скривил губы и вздернул одну бровь.

— Но вы в то же время и не иудей, и не негр! Я могу с вами говорить, как джентльмен с джентльменом, разве не так? Буду до конца откровенен, мистер Фрейзер, одно дело закон, а другое дело — как он исполняется. — Он с легкой улыбкой взял стакан с бренди и забросил наживку: — И я убежден, что вы понимаете это так же хорошо, как и я.

— А может, и лучше, — пробормотал Джейми с вежливо улыбкой.

Губернатор бросил на него внимательный взгляд, но тут же разразился громким смехом. И с видом одобрения поднял свой стакан и отпил глоток.

— В общем, мы друг друга поняли, мистер Фрейзер, — заявил он, удовлетворенно кивая. Джейми наклонил голову — на долю дюйма, не больше.

— Так значит, не возникнет никаких трудностей, — я имею в виду, никто из тех, кого следует убедить в правильности вашего предложения, не столкнется с осложнениями?

— Ни в малейшей степени! — заверил его губернатор, с легким стуком возвращая стакан на стол. — Им следует заявить только, что они крепкие люди, умеющие работать на земле; и больше я их ни о чем не спрошу. А если не было вопроса — то нет надобности и в ответе, разве не так? — И тонкая бровь губернатора вопросительно и в то же время весело изогнулась.

Джейми повертел в руках свой стакан с бренди, словно восхищаясь глубоким, насыщенным цветом жидкости.

— Видите ли, ваше превосходительство, — сказал он наконец, — далеко не всем, кто принимал участие в восстании Стюартов, повезло так, как мне. Мой приемный сын, например, потерял кисть руки; еще один мой близкий друг потерял всю руку. Но они тем не менее остаются людьми добрыми, надежными и трудолюбивыми. И у меня даже в мыслях нет принять какое бы то ни было предложение, если оно не будет касаться и всех моих спутников.

Губернатор широким взмахом руки отмел все сомнения Джейми.

— Если они способны заработать себе на хлеб и не станут обузой для всего здешнего общества, добро пожаловать, — воскликнул он. Потом, как если бы он сам испугался своей опрометчивой щедрости, губернатор выпрямился на стуле, бросив сигару догорать на краю дорогой пепельницы. — Раз уж вы упомянули якобитов… пожалуй, от этих людей потребуется клятва верности Короне, если они еще не приносили ее. Осмелюсь ли я задать вопрос, сэр… вы, вы сами, часом не папист?

Конечно, Джейми мог прищуриться из-за того, что ему в глаза попал дым, но я лично сильно в этом усомнилась. Да и губернатор, пожалуй, тоже, потому что, хотя ему и было лишь слегка за тридцать, он явно неплохо разбирался в людях. Он снова повернулся на стуле, так что теперь я опять видела только его спину, но я могла поспорить, что он весьма пристально смотрит на Джейми, ловя малейшие изменения в выражении его лица.

— Я далек от того, чтобы ставить вам в вину ошибки прошлого, — сказал он. — И не намерен отрицать ваши теперешние заслуги. Это всего лишь моя обязанность в силу занимаемой должности, надеюсь, вы понимаете.

Джейми улыбнулся, хотя и не слишком весело.

— А моя обязанность — ответить со всей откровенностью, — кивнул он. — Да, я прощенный якобит. И я принес клятву верности Короне — как и все те, кто этой ценой купил себе жизнь.

Он вдруг резко опустил на стол свой почти полный стакан и отодвинул тяжелый стул. Потом встал и поклонился губернатору.

— Уже довольно поздно, ваше превосходительство. Прошу позволить мне удалиться.

Губернатор откинулся на спинку стула и медленно поднес к губам сигару. Он глубоко затянулся, заставив кончик сигары вспыхнуть темным огнем, и при этом не сводил глаз с Джейми. Потом кивнул, одновременно выпустив струйку дыма сквозь поджатые губы.

— Конечно, спокойной ночи, мистер Фрейзер. Но вы обдумаете мое предложение, не так ли?

Я не стала дожидаться ответа Джейми — в том для меня не было необходимости. Я, подобрав юбки, метнулась через холл к лестнице, перепугав до полусмерти лакея, задремавшего в темном углу.

Я ворвалась в предоставленное нам помещение над конюшнями, никого больше не встретив по пути, и без сил свалилась на стул. Мое сердце колотилось, как сумасшедшее; и не только от того, что я промчалась вниз и вверх по ступеням, но и от того, что я услыхала.

Да уж, Джейми наверняка обдумает предложение губернатора, еще и как обдумает. И какое предложение! Одним махом вернуть все то, что он потерял в Шотландии… и даже больше.

Джейми не был рожден лэрдом, но смерть старшего брата сделала его наследником Лаллиброха, и с начиная с восьмилетнего возраста в нем воспитывали чувство ответственности за его владения, за благополучие земель и арендаторов, учили ставить дела земли превыше своих собственных. А потом явился Карл Стюарт, и начал свое безумное шествие к славе; он был словно некий огненный крест, увлекший своих последователей к разгрому и смерти.

Джейми никогда ни в чем не упрекал Стюарта; он вообще никогда не говорил о Карле Стюарте. Точно так же он никогда не упоминал и о том, во что лично ему обошлась вся эта авантюра.

Но теперь… все могло вернуться. Новые земли, пригодные для обработки и фантастически плодородные, и возможность устроить весь свой клан, всю свою родню под своим теплым крылышком. Это просто похоже на Книгу Иова, подумала я, — все эти сыновья и дочери, и верблюды и лошади, уничтоженные так небрежно — и вновь возрожденные в жесте сумасбродной и расточительной щедрости.

Я лично всегда относилась к этой части Библии с некоторым сомнением.

Конечно, один верблюд мало чем отличается от другого, но вот о детях этого уж никак не скажешь. И хотя Иов вроде бы воспринял замену своих детей как простую справедливость, я никогда не могла удержаться от мысли, что умершая мать всех тех детей вполне могла иметь на этот счет совершенно другое мнение.

Не в силах усидеть на месте, я снова подошла к окну и уставилась в темноту, ничегошеньки в ней не различая.

Но мое сердце билось так сильно не просто от волнения, и не оно заставило мои руки повлажнеть; тут был еще и страх.

При том, как обстояли дела в Шотландии — а они обстояли так после восстания Стюарта, — конечно же, не составило бы труда найти желающих эмигрировать.

Я уже видела корабли, входившие в порты Индии, видела их и в Джорджии, — трюмы этих судов были битком набиты беглецами, настолько истощенными и оборванными, что они казались мне уж слишком похожими на узников концентрационных лагерей, — просто живые скелеты, едва шевелящие конечностями, бледные, как мясные черви, после двух месяцев, проведенных в темноте под палубой.

Но, несмотря на дороговизну и все трудности переезда, несмотря на боль разлуки с друзьями и родственниками, с самой своей родиной, — иммигранты потоком лились на американскую землю, сотнями и тысячами, таща на спинах детей (тех, которым удалось выжить в пути) и все свои пожитки в маленьких рваных узлах; они высаживались на берег, нищие и потерявшие надежду, и ища вовсе не богатства, а всего лишь стараясь остаться в живых. Им нужен был всего лишь один-единственный маленький шанс.

Я лишь недолго пробыла в Лаллиброхе прошлой зимой, но узнала, что там было немало таких арендаторов, которые оставались в живых лишь благодаря доброте Иэна и молодого Джейми, поскольку урожая с их участков не могло хватить на прокорм семей.

Но помощь, оказываемая от чистого сердца, не могла продолжаться вечно; я узнала также, что и без того небогатые запасы главного поместья иногда раздавались почти до последней крошки.

А кроме Лаллиброха, были еще и знакомые Джейми в Эдинбурге, контрабандисты и подпольные производители шотландского виски, — и весьма многие из них ударились в разного рода противозаконную деятельность только для того, чтобы прокормить родных. Нет, найти желающих переселиться в Америку и осесть рядом с ним Джейми нашел бы без труда.

Проблема была лишь в том, что ради поиска людей, подходящих для цели освоения новых земель, Джейми пришлось бы отправиться в Шотландию. А в моей памяти то и дело вспыхивала некая гранитная могильная плита во дворе некоей шотландской церкви — кирки, стоявшей высоко на холме, над вересковыми пустошами и морем.

«ДЖЕЙМС АЛЕКСАНДР МАЛЬКОЛЬМ МАККЕНЗИ Фрейзер», вот что было выбито на этой плите… а ниже стояло мое собственное имя — «Любимый супруг Клэр».

Мне предстояло похоронить его в Шотландии. Но на том камне не было даты в тот день, когда я, двести лет спустя, смотрела на него; никакого намека на то, в какой год и день последует страшный удар.

— Не сейчас, — прошептала я, стискивая во влажных пальцах край шелковой юбки. — Я так недавно нашла его… о, Господи, молю тебя — только не сейчас!

Как будто в ответ на мои слова дверь рывком распахнулась, и Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрейзер собственной персоной вошел в комнату, держа горящую свечу.

Он улыбнулся мне, развязывая шейный платок.

— У тебя очень легкая нога, Сассенах. Думаю, мне следует как-нибудь поучить тебя охотиться, и ты наверняка станешь отличным следопытом, и будешь выслеживать дичь не хуже меня.

Я не стала извиняться за то, что подслушивала, просто помогла ему расстегнуть пуговицы на жилете. Несмотря на поздний час и выпитое бренди, его взгляд был внимательным и настороженным, а тело отзывчивым и подвижным там, где я касалась его.

— Тебе бы лучше задуть эту свечку, — сказала я. — Иначе вся эта летучая дрянь съест тебя заживо. — Ради иллюстрации я поймала москита, усевшегося на его щеку, — и хрупкое насекомое лопнуло под моими пальцами, оставив на них пятно свежей крови.

Кроме запаха бренди и сигар, я уловила еще и исходивший от Джейми легкий запах ночи, и едва заметный аромат душистого табака; значит, он немного прогулялся по саду, между цветочными клумбами. Но он делал так лишь в минуты сильного расстройства или возбуждения — однако расстроенным он сейчас явно не выглядел.

Джейми вздохнул и расслабил плечи, когда я взяла его камзол; рубашка под верхним платьем была насквозь влажной от пота, и Джейми снял ее и отшвырнул прочь, тихонько рыкнув от отвращения.

— Совершенно не понимаю, как вообще люди живут в этой жаре, да еще когда им приходится носить такую одежду, — сообщил он. — На их фоне дикари выглядят куда более разумными, они ведь носят только набедренные повязки и фартуки!

— Да, и их наряд обходится во много раз дешевле, — согласилась я, — пусть даже он эстетически несовершенен. Я хочу сказать — ты можешь представить себе барона Пензлера в набедренной повязке?

Барон весил, пожалуй, не меньше восемнадцати стоунов, и при этом был чрезвычайно бледным и рыхлым, похожим на ком теста.

Джейми рассмеялся, как раз в тот момент, когда стаскивал через голову рубашку, поэтому его смех прозвучал приглушенно.

— Вот ты — совсем другое дело… — я снова села на подоконник, восхищенно наблюдая за тем, как он расстегивает штрипки лосин, а потом, стоя на одной ноге, стягивает чулок.

Поскольку свечу уже задули, в комнате было вообще-то темно, однако мои глаза уже освоились с отсутствием освещения, и я вполне различала фигуру Джейми, его длинные руки и ноги, светлеющие на фоне бархата ночи.

— Кстати, возвращаясь к барону… — напомнила я.

— Три сотни фунтов стерлингов, — ответил Джейми тоном глубочайшего удовлетворения. Он наконец выпрямился, швырнул перекрученный чулок на табурет, а потом наклонился ко мне и поцеловал. — Что в основном является твоей заслугой, Сассенах, шотландочка моя.

— В том смысле, что я представляю собой весьма дорогую оправу для рубина? — сухо поинтересовалась я, припомнив разговор брата и сестры Уайли.

— Нет, — коротко бросил Джейми. — В том смысле, что ты отвлекала внимание Уайли и его приятелей, пока я разговаривал с губернатором. Дорогая оправа… ха! Стэнхоуп был готов просто нырнуть в твое декольте, чертов жирный греховодник! Мне, честно говоря, даже захотелось вызвать его на дуэль из-за этого, но…

— Осторожность и благоразумие — главные составляющие доблести, — закончила я, спрыгивая с подоконника и возвращая ему поцелуй. — Похоже, мне уже приходилось встречаться с неким шотландцем, который думал точно так же.

— А, ну да, это был мой предок, старина Симон. Наверное, можно сказать, что именно благоразумие заставило его сделать то, что он в конце концов сделал.

Я услышала в его голосе и улыбку, и внутреннее напряжение. Если он редко упоминал о якобитах и о событиях, имевших место во время восстания, то это совсем не значило, что он все забыл; и разговор с губернатором этим вечером явно вызвал все давно прошедшее на поверхность памяти.

— Я бы сказала, что благоразумная осторожность и хитрость, а то и ложь, — совсем не одно и то же. И твой дед по меньшей мере лет пятьдесят подряд сам постоянно напрашивался на неприятности, — кисло сказала я. Симон Фрейзер, лорд Ловат, умер в Тауэрской тюрьме — точнее, ему отрубили голову, — в возрасти семидесяти восьми лет, после долгой жизни, сплошь занятой бесконечными придирками ко всему на свете — и в личных отношениях, и в политике. Но при всем при том я искренне сожалела о кончине старого грубияна.

— Ну… — Джейми не стал возражать мне, он просто подошел и встал рядом со мной у окна. Он дышал глубоко, как будто вдыхая пряные, насыщенные ароматы ночи.

Теперь, в слабом свете звезд, я довольно отчетливо видела его лицо. Оно было спокойным и неподвижным, но странно отрешенным, как будто глаза Джейми совершенно не видели того, что находилось перед ним, а обратились к чему-то иному, для меня невидимому. К чему? К прошлому? Или к будущему? Я не знала этого.

— И что там говорилось? — спросила я, озвучив мысль, внезапно пришедшую мне в голову. — В той клятве, которую ты принес.

Я скорее почувствовала, чем увидела легкое движение его плеч, — он даже не пожал ими, просто они едва заметно дрогнули.

— Я, Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрейзер, клянусь, и пусть я отвечу перед Господом нашим в день Страшного суда, что я не имею и не буду иметь никакого вооружения — ружей, мечей, пистолетов или чего-нибудь еще, и никогда не надену килт, или плед, или еще какую-то одежду шотландских горцев; если же я когда-либо сделаю это, да буду я проклят во веки веков, вместе с моей семьей и владениями!.. — Джейми судорожно вздохнул, а потом продолжил, говоря медленно и размеренно: — И пусть тогда я никогда не увижу моих жену и детей, мать или другую родню; и пусть меня убьют в битве как труса, и пусть я останусь без христианского погребения, в чужой земле, вдали от могил моих предков и людей моего клана; пусть все это падет на меня, если я нарушу свою клятву».

— Ты как-то возражал против этой клятвы, сопротивлялся? — спросила я после паузы.

— Нет, — мягко ответил Джейми, по-прежнему глядя в ночь. — Не тогда. Тогда я думал о другом, намного худшем… о смерти и страданиях людей, а не о словах.

— Ну, смотря какие слова…

Он повернулся и посмотрел на меня, его лицо в свете звезд вырисовывалось смутно, однако я видела, как улыбка тронула уголки его губ.

— Ты знаешь слова, которые стоят дороже жизни?

На могильной плите было начертано его имя, но без даты. Я подумала, что могла бы удержать его от поездки в Шотландию. Если смогла бы.

Я повернулась лицом к Джейми и прислонилась спиной к оконной раме.

— Как насчет «я тебя люблю»?

Он поднял руку и коснулся моего лица. Легкое дыхание ночного ветерка задело нас; я увидела, как взъерошились волоски на руке Джейми.

— А, — прошептал он, — вот этим мы и займемся.

* * *

Где-то совсем недалеко распевала невидимая птичка. Всего несколько чистых высоких нот, быстро сменяющих друг друга, потом короткая трель — и молчание. Небо за окном по-прежнему было густо-черным, но звезды светили уже не так ярко, как до того.

Я беспокойно перевернулась; я была совершенно обнажена, мое тело прикрывала только лишь льняная простыня, но даже в эти ранние предрассветные часы воздух оставался теплым и плотным, и вмятина на постели, в которой я лежала, была влажной.

Я пыталась уснуть, но не смогла. Даже после того, как мы с Джейми занялись любовью, — хотя обычно после этого я впадала в полную прострацию и не чувствовала ни рук, ни ног. Но на этот раз ни тревога, ни напряжение не покинули меня. Я испытывала одновременно и возбуждение, и беспокойство за будущее, — и не в силах была отогнать тревожащие меня мысли, — а потому как бы отделилась от Джейми, не сумела слиться с ним до конца; да, я была отстраненной и ушедшей в себя, несмотря на близость наших тел.

Я снова перевернулась с бока на бок, но на этот раз легла лицом к Джейми. Он лежал в своей излюбленной позе, на спине; простыня скомкалась у его бедер, руки свободно лежали на плоском животе. Голова Джейми была чуть повернута на смятой подушке, лицо во сне выглядело таким спокойным… Широкий рот расслабился, темные длинные ресницы почти касались щек, и в этом смутном, рассеянном свете он выглядел совершенным мальчишкой, лет четырнадцати, не больше.

Мне хотелось прикоснуться к нему, но я не была уверена, что не потревожу или не разбужу его. Хотя Джейми и дал мне физическое наслаждение и облегчение, он в то же время лишил мой ум покоя, и я по совершенно непонятной причине завидовала теперь его безмятежному сну.

Так что я подавила свое желание и просто повернулась на спину, и лежала так, плотно закрыв глаза, старательно и тупо считая овец — и, конечно же, перед моим внутренним взглядом тут же возникли шотландские овцы, весело скачущие по двору кирки и беспечно перепрыгивающие через гранитную могильную плиту.

— Тебя что-то беспокоит, Сассенах? — пробормотал у моего плеча сонный голос.

Мои глаза сами собой распахнулись во всю ширь.

— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал так же сонно. — Нет, все в порядке.

— Ты совершенно не умеешь врать, Сассенах, — сообщил Джейми. — Ты думаешь так громко, что я даже отсюда слышу твои мысли.

— Ты не можешь слышать чужие мысли!

— Ну, почему же, могу. По крайней мере, твои, — он негромко хихикнул и протянул руку, лениво погладив мое бедро. — В чем дело? Может, у тебя просто живот пучит от крабов с пряностями?

— Да при чем тут крабы? — я попыталась отодвинуть ногу, но его пальцы присосались к ней, как пиявки.

— Ну, ладно. Тогда, может быть… может быть, ты просто пытаешься придумать, как бы посмешнее ответить на мелкие укусы миссис Уайли?

— Да нет же! — немного раздраженно бросила я. — Нет, я думала о том предложении, которое сделал тебе губернатор Трион. Может, ты оставишь мою ногу в покое?

— А, — откликнулся он, не прекращая своих провокационных действий, и уже куда менее сонным голосом. — Ну-ка, давай это обсудим, я тоже об этом немножко думал.

— И что же ты об этом думал? — я предприняла новую попытку удрать от его руки и, повернувшись к нему лицом, приподнялась на локте. За окном все еще было темно, но звезды уже почти совсем погасли, тая перед еще далеким, но уже заявившим о себе рассветом.

— Прежде всего мне хотелось бы понять, почему он об этом заговорил.

— В самом деле? Но мне казалось, он тебе объяснил, почему.

Джейми негромко хмыкнул.

— Да, но вряд ли он решил предложить мне землю за мои хорошенькие голубые глазки, как тебе кажется? — Джейми открыл глаза и вопросительно уставился на меня, вздернув одну бровь. — Прежде чем заключить сделку, Сассенах, я хочу знать, какая тут выгода для обеих сторон, понятно?

— А что, если он просто сказал правду? — возразила я. — Ну, насчет королевских грантов, предназначенных для освоения новых земель? Он ведь сказал, что такая политика проводится уже около тридцати лет. Он бы не мог просто выдумать что-то в этом роде, какой тут смысл?

— Нет, это-то правда, — согласился Джейми. — Насчет грантов все верно, они существуют. Вот только у каждой пчелки во рту — мед, а в хвосте — жало, помнишь? А чиновники одной рукой дают, а другой — отнимают. — Он приподнял голову, смахнул с лица упавшие волосы и вздохнул. — Задай себе этот вопрос, Сассенах. Почему именно я?

— Ну… потому что он видит в тебе джентльмена с твердым характером и авторитетом, — медленно заговорила я. — Он нуждается в настоящих лидерах, а уж кузен Эдвин наверняка рассказал ему, кто ты таков, и сообщил, что ты богатый человек…

— Но я не богатый.

— Но он-то этого не знает! — возразила я.

— Разве? — язвительно откликнулся Джейми. — Кузен Эдвин действительно рассказал ему все, что мог, и губернатору прекрасно известно, что я — якобит. Вообще-то, конечно, среди нас есть и такие, кто сумел после восстания поправить свое состояние в Индии, и я вполне могу оказаться одним из них… но у него нет причин так думать.

— Он наверняка знает, что кое-какие деньги у тебя есть, — напомнила я.

— Из-за Пензлера? Ну, — задумчиво проговорил он, — возможно… но что еще он знает обо мне?

— Только то, что ты сам рассказал ему за обедом, как я понимаю. И он вряд ли мог услышать многое о тебе от кого-то другого; в конце концов, ты в этом городе находишься меньше… эй, ты, собственно, что имел в виду? — Мой голос невольно недоверчиво повысился при этих словах, и Джейми улыбнулся, хотя и мрачновато. Светать по-настоящему еще не начало, однако я лежала достаточно близко к Джейми и отчетливо видела в сумерках его лицо.

— Ну, в общем вот что… Я ведь в родстве с Камеронами, а это семья не только богатая, но и очень уважаемая в колонии. Но в то же время я чужак, незнакомец, мои связи никому неизвестны, и никто не знает, насколько мне можно доверять.

— Кроме губернатора, похоже, — уточнила я, — он ведь предложил тебе землю, и много.

Джейми ответил не сразу. Он снова опрокинулся на спину, все так же держась за мою ногу. Его глаза блестели в нежных сумерках начинавшегося рассвета, он задумчиво уставился в оштукатуренный потолок, расписанный цветочными гирляндами и полупрозрачными купидонами.

— Знаешь, Сассенах, — заговорил он наконец неторопливо и протяжно, — я в свое время был знаком с одним-двумя немцами… — Большой палец Джейми принялся медленно двигаться вверх и вниз по внутренней поверхности моего бедра, лаская мягкую кожу. — Вот уж не сказал бы, что они любили бросать деньги на ветер… нет, они были прижимистыми, как иудеи. А сегодня вечером, когда я смотрел на тебя и видел, что ты вся как белая роза, я поневоле думал, что только твое очарование, и ничто больше, заставило этого джентльмена предложить мне на сотню фунтов больше, чем предложил золотых дел мастер. — Он посмотрел на меня. — Трион солдат. И он знает, что и я солдат тоже. А в этих местах два года назад были небольшие беспорядки, стычки с так называемыми регуляторами…

Мой ум был настолько сосредоточен на смысле слов Джейми, что я почти перестала замечать его руку, которая тем временем добралась уже до холмика между моими ногами.

— С кем?

— Ох, я забыл… ты не могла слышать эту часть нашего разговора, — тебя в этот момент развлекали пылкие поклонники.

Я пропустила мимо ушей этот его пассаж, стремясь выяснить, кто же такие эти регуляторы. Похоже было на то, что так называлось некое вольное объединение людей, в основном с дальних окраин колонии, осужденных за разные преступления, — но сами они считали, что осуждены несправедливо и пристрастно; однако все они действительно были отъявленными нарушителями закона, весьма недовольными тем, как к ним относятся правительственные чиновники, шерифы, судьи, сборщики налогов и прочие.

Видя, что их бесконечные жалобы, обращенные к губернатору и законодателям колонии, не приносят никаких результатов, они решили взять дело в свои руки. С помощниками шерифа расправились силой, дома мировых судей были разгромлены толпами, и судьям пришлось бежать.

Комитет отправил губернатору письмо, заклиная его разобраться с несправедливостью, от которой они все страдают, и Трион — человек действия, и в то же время большой дипломат, — постарался их успокоить в ответном письме, зайдя так далеко, что даже пообещал заменить одного-двух наиболее продажных шерифов, и в то же время отправил приказ воинским частям, рассчитывая, что офицеры тут же организуют поимку бунтовщиков.

— Стэнхоуп что-то упоминал о Комитете Безопасности, — сказала я, сильно заинтересованная. — Но как-то это прозвучало… как что-то незначительное.

— В общем, беспорядки в тот момент остановили, но не решили проблему до конца, — продолжил Джейми, слегка пожав плечами. — А ты ведь знаешь, Сассенах, что сырой порох может тлеть очень долго, но все равно в один прекрасный момент он взорвется, да еще с каким грохотом!

Я тут же подумала — а не решил ли Трион, что это будет отличным капиталовложением, если он купит преданность и сделает обязанным себе умелого и искушенного воина, под началом у которого будут, в свою очередь, также преданные ему солдаты, осевшие на отдаленных и беспокойных окраинах колонии?

Пожалуй, я сказала бы, что губернатору это к тому же обойдется совсем дешево, — какая-то сотня фунтов стерлингов да несколько акров принадлежащей королю девственной земли, в которую нужно вложить немало труда и денег. Да, его; превосходительство наметил выгодную для себя сделку.

— Так значит, ты это обдумываешь.

Мы теперь уже лежали лицом друг к другу, и моя ладонь накрыла его руку, но не для того, чтобы остановить ее действия, а для того, чтобы ободрить.

Джейми лениво улыбнулся.

— Сассенах, милая, я бы не прожил так долго, если бы верил всему, что мне говорят. Так что, возможно, я и приму любезное предложение губернатора, а может быть, и не приму… но, черт побери, я в любом случае должен узнать побольше обо всем этом, прежде чем дам ему ответ, тот или другой.

— Да, все это выглядит немножко странно… вы едва познакомились, и он уже предлагает тебе такое.

— Ну, я сильно удивился бы, если бы выяснилось, что я единственный, к кому он вот так подъезжает, — усмехнулся Джейми. — Но ведь прямо сейчас мы ничем особенно не рискуем, а? Ты ведь слышала, я сказал ему, что я католик, — и он вроде бы совсем не удивился, услышав это.

— Да. Возможно, он не считает это серьезной проблемой.

— О, я бы сказал — это может не быть проблемой, если губернатору так захочется.

— Бог ты мой! — выдохнула я. Моя оценка губернатора Триона стремительно изменилась, хотя я не совсем поняла, к лучшему или к худшему. — Так если дела пойдут не так, как ему хочется, ему будет достаточно поставить английские власти в известность о том, что ты католик! И королевский суд моментально отберет у тебя землю! А если губернатор решит хранить молчание…

— И если я буду делать то, что ему нужно, ты угадала.

— Да он куда более скользкий и хитрый, чем мне казалось! — воскликнула я не без доли восхищения. — Почти как шотландец!

Джейми расхохотался при этих моих словах, и ничем не скрепленные волосы снова упали ему на лицо.

Длинные занавески, до сих пор висевшие неподвижно по обе стороны окна, вдруг влетели в комнату на волне свежего ветра, насыщенного запахами прогретого солнцем ила, речной воды, далеким ароматом молодых сосен. И рассвет восстал, словно принесенный на крыльях ветра.

Джейми как будто услышал звук военного горна. Дрожь, пробежавшая по его телу, передалась мне, мы оба ощутили прилив страсти.

— А мне-то все казалось, у тебя нет настроения, — промурлыкал Джейми. — Но если ты уверена, что теперь ничто не будет отвлекать твои мысли…

— Ничто, — твердо ответила я, вида, как проскользнувший в окно свет позолотил волосы и шею Джейми. Губы моего любимого и сейчас были мягкими, рот широким, — но он уже не выглядел на четырнадцать лет.

— Ничто больше меня не отвлечет.

Глава 8
Достойный человек

— Боже ты мой, я просто ненавижу лодки!

И с этим прощально-напутственным восклицанием, еще долго звучавшим в моих ушах, мы отчалили от берега и поплыли прочь из порта Велмингтона.

После двух дней, потраченных на покупки и прочие приготовления, мы наконец направлялись к Кросскрику. Имея в руках деньги, вырученные от продажи рубина, мы оказались избавлены от необходимости продавать лошадей; в результате Дункана отправили с фургоном, нагруженным самыми тяжелыми вещами, и с Майерсом в качестве сопровождающего — им предстояла долгая сухопутная дорога; а все мы должны были добраться до места куда быстрее и более удобным способом: на борту «Салли-Энн», с капитаном Фриманом.

Судно единственное в своем роде и неописуемого типа, «Салли-Энн» обладала шириной, почти равной длине, низкой осадкой и тупым носом. Она хвастливо несла на себе крошечную каюту, едва ли в шесть квадратных футов; по обе стороны на палубе оставалось для прохода около двух футов свободного пространства.

В передней части палубы и на корме было немного просторнее, хотя в данный момент все свободное пространство было завалено узлами, мешками и бочонками.

С одиноким небольшим парусом болтавшимся на мачте над каютой, «Салли-Энн» издали была очень похожа на краба, машущего клешней. Коричневые, насыщенные торфом воды Кейпфира бились всего дюйма на четыре ниже края бортов, а доски дна были постоянно сырыми из-за хронических протечек.

И все равно я была счастлива. Пусть даже в отчаянной тесноте, но мы плыли по волнам, вдаль, — и неважно, что плыть нам было недолго, — удаляясь от заманчивого, как песнь сирены, зова губернатора.

Но Джейми счастлив не был. Он и в самом деле ненавидел плавательные средства, причем с искренней, глубокой и неумирающей страстностью, и начинал страдать от морской болезни так сильно, что даже зрелище взболтанной воды в стакане могло вызвать у него тошноту.

— Сейчас полный штиль, — сказала я. — Может, тебе и не станет плохо.

Джейми подозрительно скосился на шоколадно-коричневую воду, окружавшую нас, и тут же крепко зажмурил глаза, — потому что волна от какой-то встречной лодки набросилась на нас, толкнув «Салли-Энн» в борт и отчаянно встряхнув ее.

— Может, и нет, — проворчал он, однако по его тону было совершенно ясно, что такое предположение совершенно бессмысленно, и еще он явно думал об отдаленных последствиях качки.

— Хочешь, я тебя уколю немножко? — спросила я. — Лучше сделать это сейчас, не дожидаясь, когда тебя начнет тошнить всерьез.

Джейми неопределенно скривился, и я сунула руку в тот карман юбки, где лежали в маленькой шкатулке китайские иглы для акупунктуры. Именно эти иглы спасли жизнь Джейми во время нашего путешествия через Атлантику.

Но тут Джейми вздрогнул и открыл глаза.

— Нет, — сказал он. — Может, я и сам справлюсь. Лучше поговори со мной, Сассенах, — отвлеки мои мысли от желудка. — Ладно?

— Хорошо, — послушно кивнула я. — Что представляет собой твоя тетушка Джокаста?

— Я ее не видел с тех пор, как мне было два года, так что, мои впечатления несколько отрывочны, — с отсутствующим видом ответил Джейми; его глаза, не отрываясь, следили за длинным плотом, шедшим вниз по течению и явно намеревавшимся столкнуться с нами. — Как ты думаешь, этот негр вообще-то справится с рулем? Может, мне следует пойти, помочь ему?

— Может, лучше не надо, — ответила я, осторожно поглядывая на плот. — Похоже, он знает, что делает. — Кроме капитана — старой развалины с дурной репутацией, насквозь провонявшей табаком, — на «Салли-Энн» была еще и команда, состоявшая из пожилого чернокожего, который в одиночку управлялся и с рулем (выглядевшим ну просто как обычный длинный шест), и с такелажем, благо его было немного.

Тощие мускулы чернокожего напрягались и расслаблялись в некоем неопределенном ритме. Седая голова наклонялась от усилий, и он вроде бы не обращал особого внимания на паром, а просто опускал в воду и снова поднимал шест, как будто сросся с ним, как будто так называемый руль стал его третьей рукой.

— Оставь его в покое. Мне все-таки кажется, что ты кое-что знаешь о собственной тетушке, а? — добавила я, надеясь немного отвлечь его. Плот угрожающе и неотвратимо двигался в нашу сторону.

Выглядело это сооружение просто чудовищно. От кормы до носа в нем было не меньше сорока футов, плот низко сидел в воде, нагруженный бочками и горами шкур, увязанных в сетки. От плота, опережая его, исходил острый запах мускуса и крови, и прогорклого жира, — достаточно сильный, чтобы заглушить все остальные ароматы, витавшие над рекой.

— В общем, нет; она вышла замуж за Камерона из Эрраха и уехала из Леоха за год до того, как моя мать вышла за моего отца, — Джейми не смотрел на меня, и его голос звучал как-то безразлично; его внимание было полностью приковано к грозному плоту. Костяшки его пальцев побелели, так крепко он стиснул кулаки; я просто чувствовала, насколько ему хочется броситься к негру, вырвать шест из крепления на палубе и оттолкнуть плот. Я положила пальцы на его напряженную руку.

— И она никогда не приезжала к вам в Лаллиброх?

Я видела блеск солнечных лучей, освещавших тусклое железо зажимов вдоль края плота, и полуобнаженные тела троих матросов, потных, несмотря на ранее утро. Один из них взмахнул шляпой и весело ухмыльнулся, выкрикнув нечто вроде: «Эй, там, привет!» — когда они проплывали мимо нас.

— Ну, потом Джон Камерон умер от дизентерии, и она вышла за его двоюродного брата, Черного Хьюго Камерона из Эберфилда, а потом… — Джейми непроизвольно зажмурился, когда плот проскользнул совсем рядом с нами, под веселые выкрики и смех его команды. Ролло, положив передние лапы на низкую крышу кабины, отчаянно облаял обитателей плота, и продолжал бы лаять им вслед, если бы Иэн не шлепнул его по спине и не велел замолчать.

Джейми осторожно приоткрыл один глаз, потом, обнаружив, что страшная штуковина благополучно проскочила мимо, открыл второй и расслабился, выпустив край крыши кабины, за который до этого цеплялся яростно и упорно.

— Да, Черный Хьюго… его так называли из-за здоровенного черного жировика на колене, — он погиб на охоте, так что потом тетушка обвенчалась с Гектором Мором Камероном, из Лох-Эйлина…

— Похоже, она перепробовала всех Камеронов! — воскликнула я, совершенно очарованная этой историей. — А чем вообще славен этот клан… ну, я имею в виду, кроме склонности погибать от всяких несчастных случаев?

— Они, полагаю, умеют обращаться со словами, — ответил Джейми с неожиданной кривой усмешкой. — Все Камероны — поэты… и шуты. Иногда и то, и другое вместе. Ты помнишь Лохайла, да?

Я улыбнулась, разделяя с Джейми горечь и нежность воспоминания о Дональде Камероне Лохайле, одном из вождей клана Камеронов во время восстания. Это был яркий, интересный мужчина с выразительными глазами; но за его джентльменскими, элегантными манерами скрывался воистину огромный талант сочинителя похабных песенок, которые он с удовольствием исполнял на изредка случавшихся танцевальных вечерах в дни краткой удачи Карла Стюарта.

Джейми прислонился к крошечной каюте нашей лодки, опасливо наблюдая за движением на реке. Мы еще не выбрались из акватории порта Велмингтона, так что маленькие байдарки и двухвесельные лодки сновали вокруг нас, как водяные жуки, бесцеремонно проскакивая между более крупными неторопливыми судами. Джейми был бледным, но пока еще не зеленым.

Я тоже прислонилась к кабине, поставив локоть на крышу, и с наслаждением потянулась. Конечно, было жарко, но солнечные лучи приятно согревали мышцы, болевшие после ночи, проведенной на импровизированных постелях; лично я спала на твердой, как камень, дубовой скамье в пивном зале таверны, стоявшей у самой реки. При этом вместо подушки под моей головой были колени Джейми, который всю ночь продолжал укладывать вещи, не вставая с места.

Я застонала и выпрямилась.

— А кем был Гектор Камерон, поэтом или шутом?

— В данный момент он ни тот, ни другой, — ответил Джейми, машинально кладя руку на основание моей шеи и начиная массировать ее. — Он ведь умер, так?

— Ох, как хорошо… — пробормотала я и даже застонала от наслаждения, когда пальцы Джейми нашли особо чувствительную точку. — Я имею в виду, хорошо то, что ты делаешь, — уточнила я, — а не то, что твой дядя умер. Ой, не прекращай… Но как он оказался в Северной Каролине?

Джейми весело хмыкнул и придвинулся ко мне поближе, чтобы как следует размять мою шею и плечи, теперь уже двумя руками. Я прижалась к нему и блаженно вздохнула.

— Ты ужасно шумливая женщина, Сассенах, — заявил Джейми, наклоняясь и шепча мне прямо в ухо. — Я твою шею растираю, а ты издаешь такие звуки, как будто я… — он сделал движение бедрами, чуть подтолкнув меня, так что у меня не могло остаться сомнений в том, что именно он подразумевает. — А?

— Ммм… — ответила я и осторожно лягнула его в голень. — Ну и отлично. Если кто-нибудь сидит в каюте и подслушивает, он будет уверен, что ты именно растираешь мне шею, и ничего больше… тем более, что на этом плавучем корыте ничем другим и невозможно заняться. Так как насчет твоего покойного дядюшки?

— А, ты опять о нем… — Пальцы Джейми пробежались вдоль моего позвоночника, вверх и вниз, и снова вверх, как будто он пытался нащупать очередную нить в запутанной паутине своей семейной истории. Ну, по крайней мере, он не думал пока о своем желудке.

Более везучий — а может быть, более трезво оценивающий реальность или более циничный, — однако этот прославленный вождь Гектор Мор Камерон благоразумно и по-житейски мудро подготовился к неизбежному разгрому Стюарта. Он сумел ускользнуть с поля битвы при Калодене без единой царапины и добрался до дома, где поспешно погрузил в карету жену, слугу и кое-какие необходимые вещи, и ветром помчался в Эдинбург, а там, не задержавшись ни на одну лишнюю минуту, сел на корабль, отправлявшийся в Северную Каролину, едва успев сбежать от королевского правосудия.

Когда Гектор Камерон очутился в Новом Свете, он тут же купил большой кусок земли, расчистил его, выкорчевав деревья, построил дом и лесопилку, приобрел рабов, чтобы обрабатывать землю, засадил свою плантацию табаком и индиго и — без сомнения, в качестве приза за свою ловкость и предприимчивость, — умудрился скончаться от смертельной болезни горла в весьма почтенном возрасте, дожив до семидесяти трех лет. А Джокаста Маккензи Камерон-Камерон-Камерон решила, насколько то было известно Майерсу, что трех браков с нее довольно, отклонила очередное предложение руки и сердца и предпочла жить одна, хозяйничая в Речной Излучине.

— Ты думаешь, посланец с твоим письмом доберется туда раньше нас? — спросила я.

— Он доберется раньше, даже если будет всю дорогу ползти на четвереньках, — заявил юный Иэн, внезапно возникая рядом с нами. Он с легким отвращением глянул на терпеливого рулевого, мерно поднимавшего и опускавшего шест, служивший одновременно и рулем, и мотором. — Если мы будем и дальше двигаться с такой скоростью, нам понадобится несколько недель. Я ведь говорил тебе, дядя Джейми, лучше нам было верхом отправиться!

— Не терзай себя, Иэн, — посоветовал парнишке его дядя, выпуская мою шею из своих рук. Он усмехнулся, глядя на молодого племянника. — Скоро и твоя очередь придет взяться за этот шест, и уж я уверен — ты нас доставишь в Кросскрик еще до ночи!

Парнишка одарил дядю мрачным взглядом и побрел прочь, чтобы начать изводить капитана Фримана вопросами о диких краснокожих и не менее диких зверях, таящихся в лесах.

— Надеюсь, капитан не выкинет Иэна за борт, — высказалась я, наблюдая за тем, как костлявые плечи капитана Фримана поднимаются все выше, приближаясь к ушам, — капитан явно пытался защититься таким образом от приближавшегося мальчишки. Мои собственные плечи, равно как и шея, чувствовали себя превосходно после оказанного им внимания; так же обстояли дела и с остальными частями тела. — Спасибо за растирание, — сказала я, подняв одну бровь и хитро глянув на Джейми.

— Ну, я ведь заставлю тебя вернуть мне услугу, Сассенах… когда стемнеет, — и Джейми склонился над бортом, хотя пока что и безрезультатно. В данный момент он был не в состоянии прикрыть один глаз, так что его привычное распутное подмигивание не состоялось, но он тем не менее умудрился выразить свои намерения всем своим видом.

— Да уж, конечно, — кивнула я. И хлопнула несколько раз ресницами, сделав глупые глаза. — И что бы такое растереть тебе как следует, когда настанет ночь?

— Когда настанет ночь? — переспросил Иэн, снова внезапно появляясь рядом, как чертик из шкатулки, — до того, как его дядюшка успел ответить. — А что такое будет, когда ночь настанет?

— Тогда я порублю тебя на части и использую в качестве наживки для рыбы, — сообщил Джейми. — Какого дьявола, Иэн, ты что, не можешь ни минуты посидеть спокойно? Что ты носишься по всей лодке, как перепуганная пчела? Иди и поспи на солнышке, как твоя зверюга, — вон, видишь, как отлично устроился Ролло? Очень рассудительный зверек. — И Джейми показал на пса, распластавшегося на крыше каюты, словно коврик; глаза зверя были томно полуприкрыты, и лишь время от времени от дергал ухом, когда мимо пролетало что-нибудь мелкое и крылатое.

— Спать? — Иэн изумленно вытаращил глаза на Джейми. — Спать?!

— Это совершенно естественное и правильное занятие для людей, которые устали, — объяснила я мальчишке, демонстративно зевая. Впрочем, не совсем демонстративно, скорее вполне натурально. Жара становилась все сильнее, а медленное движение лодки действовало как отличное снотворное, в особенности после не слишком долгого ночного отдыха — мы ведь легли перед самым рассветом. К несчастью, узкие скамьи и грубые доски палубы «Салли-Энн» выглядели еще менее привлекательными, чем дубовые лавки в таверне.

— Ой, тетя, да я вообще ни капельки не устал! — клятвенно заверил меня Иэн. — Не думаю, что я вообще буду спать в ближайшие дни!

Джейми скептически обозрел своего племянника.

— Посмотрим, будешь ли ты думать точно так же после того, как хорошенько поработаешь шестом. Ну, а пока я, пожалуй, найду кое-что другое, чтобы занять твой ум. Погоди-ка… — Джейми оторвался от поручня и нырнул в низкую каюту. Слышно было, что он роется там в нашем багаже.

— Господи, жарко-то как! — воскликнул Иэн, подбадривая себя. — Интересно, что дядя Джейми ищет, а?

— Бог его знает, — пожала плечами я. Джейми притащил на борт некую корзину, о содержимом которой он предпочел умолчать. Накануне ночью, когда я уже засыпала, он играл в карты, и все, что я могла предположить, — это что он выиграл некий не слишком приличный предмет, который не хотел показывать Иэну, чтобы не смущать ребенка.

Иэн был прав; было действительно жарко. Я могла лишь надеяться, что попозже задует легкий бриз; но в данный момент парус висел над нами, как бесполезная старая ветошь, а подол моей юбки промок от пота настолько, что прилипал к ногам. Пробормотав извинение, я проскользнула мимо него и отправилась на нос, где стоял бочонок с водой.

На самом носу стоял Фергюс, скрестив руки на груди; он выглядел просто замечательно, он походил на величественную носовую фигуру, с его суровым точеным профилем, с густыми темными волосами, отброшенными на плечи.

— А миледи! — Он приветствовал меня ослепительной белозубой улыбкой. — Разве эта страна не прекрасна?

Ну, положим, то, что я могла видеть в данный момент, вряд ли было особенно прекрасно, — ландшафт представлял собой огромные заиленные пространства, испускающие клубы пара под лучами солнца, — они открывались только во время отлива; там копошилось несметное множество чаек и прочих морских птиц, отчаянно гомонящих и бросающихся в драку из-за каждого лакомого кусочка, которым им удавалось найти у края воды.

— Милорд сказал мне, что тут любой человек может подать прошение, чтобы ему выделили чуть ли не пятьдесят акров земли, если только он обязуется построить там дом и пообещает работать не меньше десяти лет. Вы только вообразите — пятьдесят акров! — Фергюс просто смаковал эти слова, он произносил их, как некую молитву высшим силам. И в самом деле, любой французский крестьянин был бы счастлив донельзя, имей он всего пять акров земли.

— Ну, в общем, да, — с некоторым сомнением произнесла я. — Я только думаю, что тебе следовало бы выбирать эти пятьдесят акров с большой осторожностью. В этих местах далеко не вся земля хороша для фермерского хозяйства, — я не рискнула при этом упомянуть о том, с какими трудностями может столкнуться Фергюс, разрабатывая землю и строя дом в абсолютной глуши среди леса, имея всего лишь одну руку, пусть даже земля здесь родит сама собой.

Но Фергюс, похоже, и не думал об этом, его глаза сияли, наполненные мечтой.

— Я, пожалуй, мог бы к Новому году построить маленький домик, — пробормотал он себе под нос. — А потом можно было бы вызвать сюда Марсали и малыша, весной. — Его рука машинально коснулась того места на груди, где с самого детства висело у него позеленевшее медное изображение святого Дисмаха, — но теперь его не было.

Фергюс присоединился к нам в Джорджии, оставив на Ямайке свою молодую жену, ожидавшую ребенка. Он заверил меня, что нет никаких оснований тревожиться о ее безопасности, потому что он вверил жену заботам его святого покровителя, строго-настрого наказав жене ни в коем случае не снимать с шеи потертую медную пластинку, до тех пор, пока они не встретятся вновь.

Я лично несколько сомневалась, что молодая мать и ее дитя входят в сферу интересов святого покровителя воров, но Фергюс был искусным карманником с самого раннего детства, и его вера в Дисмаха была непоколебимой.

— Если у тебя будет мальчик, ты, наверное, назовешь его Дисмахом? — спросила я, решив немножко подшутить над Фергюсом.

Но он ответил с полной серьезностью:

— Нет, я назову его Германом. Герман Джеймс Иэн Алоизий Фрейзер… Джеймс Иэн для милорда и мсье, — и Фергюс, поясняя, кого он имеет в виду, широким жестом указал на Джейми и своего сводного брата, Иэна Мюррея.

— Марсали нравится имя Алоизий, — добавил он снисходительно, давая понять, что тут уж он ничего не может поделать, хотя имя это явно не слишком выдающееся.

— А если у тебя родится девочка? — спросила я, и тут на меня внезапно нахлынуло яркое воспоминание. За двадцать лет до того Джейми отправил меня назад, сквозь те самые камни, беременную. И последнее, что он сказал, уверенный, что у нас будет мальчик, было:

— Назови его Брайаном, в честь моего отца…

— О! — Фергюс явно даже не рассматривал такую возможность, поскольку на его лице отразилось сильное замешательство. Но через мгновение-другое он просиял. — Джинива! — произнес он твердо. — В честь мадам, — теперь он подразумевал Дженни Мюррей, сестру Джейми. — Джинива Клэр, так я думаю, — добавил он, снова просияв широкой улыбкой.

— О! — воскликнула я, чувствуя себя слегка польщенной. — Что ж… спасибо. Но может быть, тебе следовало бы вернуться на Ямайку и побыть это время с Марсали, как ты думаешь, Фергюс?

Фергюс решительно покачал головой.

— Я нужен милорду здесь, — сказал он. — Да и вообще здесь от меня будет больше пользы, чем там. Младенцы — это женское дело, а в этих неведомых местах мы можем столкнуться с любой опасностью, и кто может знать, что из этого выйдет?

Словно в ответ на его риторический вопрос чайки внезапно разом взлетели, словно оглушительно орущее облако, и принялись кружить над рекой и берегом, обнаружив нечто такое, что их заинтересовало.

В покрытый тиной и илом берег был вбит крепкий сосновый столб; он потемнел от облепившей его тины — весь, кроме самой верхней части, примерно в фут; это значило, что верхушка столба всегда остается над водой во время прилива. Сейчас вода стояла еще довольно низко, она не добралась и до половины высоты столба. А над ленивыми коричневыми волнами, лизавшими столб, висела некая фигура… это был человек, прикованный к столбу цепью, охватившей его грудь. Точнее, то, что когда-то было грудью.

Трудно было сказать, как долго он висел здесь, но явно достаточно долго, судя по тому, что от него осталось. Широкая белая полоса оголенной черепной кости сверкала там, где с головы были сорваны волосы и кожа. Просто невозможно было угадать, как этот человек выглядел когда-то; птицы уже хорошо потрудились над ним.

Рядом со мной Фергюс негромко, себе под нос, пробормотал непристойное французское ругательство.

— Пират, — лаконично сообщил капитан Фриман, подходя и останавливаясь рядом со мной. Он умолк ненадолго, чтобы выпустить в реку длинную струю табачной слюны. — Если их не увозят в Чарльстон, чтобы там повесить, их иной раз вот так приковывают к столбам во время отлива, и оставляют на милость реки.

— И… а… много их тут? — Иэн тоже увидел чучело на столбе. Он был достаточно большим мальчиком, чтобы удержаться и не вцепиться в мою руку, но тем не менее он придвинулся ко мне поближе, и даже сквозь загар было видно, как он отчаянно побледнел.

— Ну, не так уж и много, не так много. Военные моряки неплохо действуют, топят этих бандитов почем зря, отгоняют подальше. Но вот несколько лет назад — да, вы тогда могли бы тут на берегах увидеть четверых, а то пятерых пиратов за раз. Люди мне платили за то, чтобы я взял их в лодку и они могли бы вблизи увидеть, как те тонут. Любопытное зрелище, доложу я вам, — когда на закате вода поднимается… — говоря так, он медленно покачивал головой, предаваясь воспоминаниям. — Вода от солнца становится красной…

— Смотри! — вскрикнул Иэн, забыв о своем негодовании и хватая меня за руку. У берега реки возникло какое-то движение, и мы увидели, как испуганные птицы с шумом и гамом умчались прочь.

Оно соскользнуло в воду — длинное чешуйчатое туловище, пяти или шести футов длиной, — оставив за собой неровную глубокую рытвину в мягком иле, покрывавшем берег. На противоположном конце лодки наш рулевой пробормотал что-то себе под нос, но продолжал орудовать шестом все так же без передышки.

— Это крокодил, — сказал Фергюс, с отвращением сплюнул и тут же поспешил скрестить пальцы, словно защищаясь от нечистой силы.

— Нет, я так не думаю, — послышался за моей спиной голос Джейми, и я резко повернулась, чтобы увидеть его на крыше кабины, — Джейми всматривался в еще видное в воде туловище, движение которого обозначалось разбегавшимися в стороны волнами. Джейми держал книгу, заложив ее пальцем, чтобы не потерять нужное место, — и наконец, оторвав взгляд от реки, открыл том, чтобы свериться с ученым мнением.

— Уверен, это аллигатор. Они питаются падалью, так вот тут сказано, а свежего мяса не едят. Когда они хватают человека или овцу, то сначала утаскивают свою добычу под воду и топят, но потом вытаскивают к своему логову у берега и оставляют, пока мясо не испортится настолько, чтобы удовлетворить их изысканный вкус. Но, само собой, — добавил он, мельком посмотрев в сторону берега, — иногда им выпадает удача и они находят обед, который приготовил для них кто-то другой.

Тело на сосновом столбе слегка дрогнуло, как будто его подтолкнули снизу, и Иэн, по-прежнему стоявший рядом со мной, как-то придушенно кашлянул.

— Где ты раздобыл эту книгу? — спросила я, не сводя глаз со столба. Верхушка деревянной дубины теперь тряслась, как будто некто, скрывшийся под волнами, пытался выдернуть ее из земли. Потом столб угомонился, а на поверхности воды снова возникли разбегающиеся буквой «V» волны, но острая часть буквы теперь была направлена на берег. Я поспешила отвернуться, пока огромная тварь не вылезла на сушу.

Джейми протянул мне книгу, но сам он по-прежнему пристально смотрел на черную грязь берега и на тучу горланящих птиц.

— Мне ее дал губернатор. Он сказал, что ему кажется — во время путешествия она может представить некоторый интерес.

Я посмотрела на книгу. На корешке простого холщового переплета красовалось тисненое золотом название: «Естественная история Северной Каролины».

— Ух ты! — воскликнул Иэн, таращивший глаза на происходившее на берегу. — Ну, я, пожалуй, ничего страшнее в жизни.

— Некоторый интерес? — задумчиво повторила я слова Джейми, глядя на книгу. — Да, пожалуй, это будет интересно.

Фергюс, которого вообще ничем было не пронять, следил за продвижением рептилии в грязи с нескрываемым любопытством.

— Аллигатор, вы говорите? — пробормотал он. — Ну, а разве это не то же самое, что крокодил?

— Да, пожалуй, — сказала я, содрогнувшись, несмотря на жару. И повернулась спиной к берегу. В Индии мне приходилось видеть крокодилов очень близко, и у меня не было ни малейшего желания возобновлять знакомство с любым из представителей этого вида.

Фергюс смахнул пот с верхней губы, его темные глаза напряженно всматривались в отвратительную тварь.

— Доктор Стерн как-то рассказывал милорду, и я тоже слушал, о путешествиях некоего француза по имени Соннини, — тот побывал в Египте и написал о разных случаях, которым сам был свидетелем, и об обычаях тамошних народов тоже. Он сказал, что в той стране крокодилы спариваются на берегах рек, в иле, и самка в это время лежит на спине, а потом ей без помощи самца не перевернуться на ноги.

— В самом деле? — Иэн весь обратился в слух.

— Да, правда! Он еще сказал, что там есть ужасно порочные и развращенные люди, неспособные устоять перед соблазном… они используют беспомощное положение самки, отгоняют или убивают самца, а потом занимают его место и наслаждаются извращенным совокуплением с рептилией. Ну, и еще говорят, что это одно из самых сильных колдовских средств для того, чтобы заполучить высокое положение и богатство.

Рот Иэна медленно распахнулся во всю ширь.

— Слушай, ты это серьезно? — выговорил он наконец, недоверчиво таращась на Фергюса, потом повернулся к Джейми. — Дядя?..

— Ну, лично я предпочел бы, пожалуй, остаться живым и целомудренным, — усмехнулся Джейми, пожимая плечами. И посмотрел на меня, приподняв одну бровь. — Кроме того, мне почему-то кажется, что твоя тетя не одобрила бы меня, если бы я вдруг бросился в объятия крокодилихи.

Чернокожий, слышавший со своего места всю эту болтовню, покачал головой и сказал, не оглядываясь:

— Любой человек, которому вздумалось бы трахнуть крокодила, чтобы разбогатеть, тут же угодил бы ему в пасть, если хотите знать.

— Думаю, ты совершенно прав, — сказала я, но при этом вспомнила почему-то обаятельную зубастую улыбку губернатора. Я посмотрела на Джейми, но он уже отвернулся. Его взгляд устремился вверх по течению, как будто желая различить будущее, и книга вместе с аллигатором были в данный момент забыты. Ну, по крайней мере, Джейми заодно забыл и о своей морской болезни.

* * *

Прилив подхватил нас и увлек за собой в миле над Велмингтоном, несколько умерив опасения Иэна относительно скорости нашего передвижения. Кейпфир была рекой, подверженной влиянию приливов и отливов, и уровень воды в ней ежедневно менялся на двух третях ее длины, — почти до самого Кросскрика.

Я чувствовала, как движение воды под нами ускорилось, лодка поднялась выше на дюйм или два, потом начала медленно набирать скорость, когда приливная волна выплеснулась из залива в узкое русло реки. Чернокожий облегченно вздохнул и вытащил мокрый шест из воды.

Пока вода прибывала, не было нужды орудовать этим тяжелым шестом, — по крайней мере, пять или шесть часов. А потом нам нужно было или встать на якорь на всю ночь и ожидать следующего прилива, или поднимать парус, чтобы двигаться дальше, — если, конечно, поднимется попутный ветер. Шест, как я уже поняла, поневоле использовался только тогда, когда нужно было перебраться через песчаную отмель, или в безветренные дни.

На всех навалилась безмятежная дремота. Фергюс и Иэн устроились на носу, свернувшись калачиками, в то время как Ролло нес вахту, лежа над ними на крыше каюты и тяжело дыша; его язык свесился набок, истекая слюной, глаза полузакрылись на ярком солнце. Капитан и его помощник (к которому капитан обращался не иначе как: «Эй, Троклус!», хотя на самом деле чернокожего звали Этруклусом) скрылись в крошечной каюте, откуда вскоре отчетливо донеслись музыкальные звуки разливаемой жидкости.

И Джейми тоже ушел в каюту, якобы затем, чтобы взять что-то из своей таинственной корзины. Я только надеялась, что содержимое корзины вполне приличного качества и его действительно можно пить; жара ведь стояла такая, что даже сидя на краю кормы и болтая ногами в воде, я непрестанно обливалась потом, как будто и не было легкого ветерка, чуть заметно шевелившего мои волосы.

Из каюты доносилось неразборчивое бормотание мужских голосов, время от времени раздавались взрывы смеха. Потом на палубу вышел Джейми и направился в мою сторону, осторожно пробираясь между грудами всяческого барахла, — как клейдесдальский тяжеловоз среди лягушек, — и в руках он держал большую деревянную шкатулку, почти ящик.

Он осторожно поставил свою ношу ко мне на колени, снял башмаки и чулки, и уселся рядом со мной, опустив ноги в воду и испустив счастливый вздох; вода была прохладной и доставляла истинное наслаждение.

— Что это такое? — спросила я, с любопытством трогая шкатулку.

— О, всего лишь маленький подарок. — Джейми не смотрел на меня, он уставился на воду, но уши у него подозрительно порозовели. — Откроешь, а?

Шкатулка была довольно тяжелой, широкой и глубокой. Ее сделали из плотной, тщательно обработанной и отполированной темной древесины, и стенки шкатулки несли на себе следы долгой и активной жизни: где-то можно было заметить трещинки и сколы, но все это ничуть не портило блистающую красоту. Вообще шкатулка обладала замком, но он не был заперт; крышка откинулась легко, повернувшись на медных смазанных петлях, и изнутри вырвался сильный запах камфары, плотный, словно невидимый джинн.

В дымчатых от жары лучах солнца блеснули инструменты, — светлые, несмотря на налет, покрывший их от того, что они слишком долго пролежали без дела. Каждый уютно расположился в своем собственном гнездышке, аккуратном, обитом зеленым бархатом.

Вот маленькая, но острозубая пила; вот ножницы, вот три скальпеля — круглая кюретка, прямой ланцет и выпуклый, так называемый «брюшистый»… вот серебряная плоскость шпателя для прижимания языка… вот держатели и зажимы…

— Джейми! — восхищенная, я достала из шкатулки короткий эбонитовый стержень, на конце которого был укреплен плотный шар из того же зеленого бархата, набитого конским волосом; я уже видела такой в Версале, это была версия молотка невропатолога, применявшаяся в восемнадцатом веке. — Ох, Джейми! Это просто чудесно!

Он дрыгнул ногой, явно довольный.

— Да? Они тебе нравятся?

— Я от них просто в восторге! Ох, посмотри-ка… тут еще что-то, на крышке подвешено, вот, прикрыты… — Я несколько мгновений тупо таращилась на развинченные трубки, оправы, подставку и зеркала, пока наконец перед моим внутренним взглядом все это не сложилось в единое целое. — Микроскоп! — выдохнула я, с благоговением прикоснувшись к одной из деталей. — Боже праведный, микроскоп!

— И это еще не все, — сообщил Джейми, горя желанием продемонстрировать мне остальное. — Вот тут… передняя стенка откидывается, и внутри еще другие инструменты.

Они и в самом деле там лежали — и среди многого прочего там нашлись миниатюрные весы с бронзовыми противовесами, трубка для изготовления круглых пилюль и покрытая пятнами мраморная ступка; пестик был завернут в лоскут, чтобы не разбился при перевозке. И еще внутри, над инструментами, стояли в несколько рядов маленькие каменные и стеклянные пузырьки, плотно закрытые пробками.

— Ох, это потрясающе! — сказала я, осторожно вертя в пальцах маленький скальпель. Полированное дерево рукоятки легло в мою руку так, как будто его вытачивали специально для меня; лезвие было тяжелым и безупречно сбалансированным. — Ох, Джейми, как я тебе благодарна!

— Ну, значит, они тебе действительно нравятся? — Его уши стали ярко-красными от удовольствия и волнения. — Я в общем так и подумал, но… Я на самом деле понятия не имею, для чего они все предназначены, просто увидел, что работа очень хорошая.

Даже я понятия не имела, для чего предназначены некоторые из этих предметов, но все равно они были прекрасны сами по себе; они были изготовлены человеком, любившим свое дело, — или для человека, любившего свое дело, — их делали с душой.

— Кому они принадлежали, хотела бы я знать? — Я с силой дохнула на поверхность двояковыпуклой линзы и, протерев ее подолом своей юбки, заставила ослепительно засверкать.

— Та женщина, которая мне их продала, не знала; но вместе с ящиком была еще и тетрадь записей его владельца. Я и тетрадь прихватил — может, там найдется имя.

Приподняв верхнюю доску с инструментами, Джейми открыл углубление под ним, в котором и лежала толстая квадратная тетрадь, наверное, дюймов восьми в ширину, переплетенная в черную потертую кожу.

— Я подумал, вдруг эта тетрадь тоже тебе пригодится, как та, что была у тебя во Франции, — пояснил Джейми. — Ну, та, в которой ты делала рисунки и записи о людях, которых ты видела в тамошнем госпитале. В этой написано немного, зато хватает чистых страниц для твоих собственных заметок.

Тетрадь была заполнена едва ли на четверть; страницы покрывали строчки, тесно сидящие друг на друге, написанные отличными черными чернилами. Там и сям мелькали небольшие зарисовки, привлекшие мой взгляд своей клинической иллюстративностью: вот изъязвленный большой палец ноги, вот раздробленная коленная чашечка, с аккуратно отодвинутой кожей; гротескно разбухший, запущенный зоб; рассеченные мышцы икры, на каждой — аккуратная надпись.

Я вернулась к началу тетради, чтобы посмотреть, не написано ли что-нибудь на внутренней стороне обложки или еще где-то; и в самом деле, имя владельца было начертано в верхней части первой страницы, маленькими аккуратными буквами с завитушками: «Доктор Даниэль Роулингс, эсквайр».

— Интересно, что же могло случиться с доктором Роулингсом? Та женщина, у которой остался этот ящик, ничего тебе не сказала?

Джейми кивнул, слегка наморщив лоб.

— Этот доктор останавливался у нее всего на одну ночь. И сказал, что прибыл из Виргинии, там у него дом, а здесь он по некоему делу… по поручению, а инструменты он, конечно, как всегда, взял с собой. Он искал какого-то человека по имени Гарвер — по крайней мере, той женщине так запомнилось. Но вечером после ужина он ушел — и больше не вернулся.

Я уставилась на Джейми.

— Больше не вернулся? А она что, даже не знает, что с ним случилось?

Джейми покачал головой, вспугнув небольшую стайку комаров. Солнце уже садилось, окрашивая поверхность речной воды в нежные золотые и оранжевые тона, и всякая кусачая дрянь, почуяв приближение вечера, начала роиться вокруг нас.

— Нет. Она ходила к местному шерифу, и к судье, и полицейские обыскали все вокруг, до последнего кустика, — но никаких следов этого человека так и не нашли. Они искали его целую неделю, а потом, конечно, перестали. Он не сказал хозяйке, из какого города в Виргинии он приехал, так что они даже не смогли навести справки на тот счет, вернулся ли он домой.

— Как это странно… — я вытерла капли влаги, выступившей на моем подбородке. — И когда пропал этот врач?

— Год назад, так она сказала. — Джейми посмотрел на меня с легкой тревогой. — Ты ведь ничего не имеешь против? То есть я хочу сказать — ты будешь пользоваться этими инструментами?

— Да, конечно, — я прикрыла глаза и осторожно погладила медицинскую шкатулку; темное дерево было теплым и гладким, пальцы скользили по нему легко, не задерживаясь. — Если бы они были моими… ну, я хотела бы, чтобы они кому-нибудь пригодились.

Я живо припомнила свою собственную докторскую сумку — кожаный саквояж, с моими инициалами, выгравированными золотом на его ручке. То есть когда-то они были позолоченными, так будет правильно; от долгого ношения саквояжа золото стерлось, его тисненая кожа стала гладкой и блестящей… Этот саквояж подарил мне Фрэнк, когда я получила диплом врача; а я оставила его своему другу Джо Абернати, надеясь, что он пригодится кому-нибудь, кто будет так же беречь его, как берегла я.

Джейми заметил легкую тень, пробежавшую по моему лицу, — я это поняла по тому, как потемнели его глаза, — но я взяла его за руку, улыбнулась и сжала его пальцы.

— Это прекрасный подарок. Но как ты его нашел?

Он ответил на улыбку. Солнце висело совсем низко — огромный, сияющий оранжевый шар, почти скрытый от нас вершинами деревьев.

— Я увидел этот ящик, когда ходил к золотых дел мастеру… он, собственно, и хранился у его жены. А вчера я туда снова зашел, хотел купить тебе какое-нибудь украшение, может быть, брошку… и пока эта добрая женщина показывала мне всякие побрякушки с драгоценными камнями, мы как-то разговорились, и она рассказала мне о докторе, ну, и… — Джейми пожал плечами.

— С чего это ты решил покупать мне драгоценности? — удивленно спросила я, глядя на него. Да, продажа рубина принесла нам неплохие деньги, но подобные траты были совершенно не в стиле Джейми, а уж при нынешних обстоятельствах…

— О! Ты хотел вроде как извиниться за то, что послал деньги Лири? Но я же ничего не имею против, я уже говорила тебе, что не возражаю!

Дело в том, что Джейми — хотя и с явной неохотой — переслал часть денег, полученных нами за камень, в Шотландию, выполняя обещание, данное Лири Маккензи Фрейзер — чтоб у нее глаза лопнули! — на которой он женился по настоянию свой сестры и по тем соображениям, что хотя я вроде бы и не умерла, но по крайней мере и не вернулась обратно. Мое недавнее воскрешение из мертвых привело к немалой путанице и создало множество проблем, из которых Лири была далеко не последней.

— Да уж, ты говорила, — не скрывая язвительной насмешки, бросил Джейми.

— Я действительно имела это в виду… ну, более или менее, — со смехом сказала я. — В конце концов, ты не можешь просто бросить эту стерву умирать с голода, как ни заманчиво это звучит.

Он едва заметно улыбнулся.

— Нет. У меня такого и в мыслях не было. И хватит об этом. Но я совсем не потому решил сделать тебе подарок.

— Тогда почему? — Ящик был тяжелым; приятный, ощутимый, доставляющий удовольствие вес на моих коленях… и такое гладкое теплое дерево под моими ладонями…

Джейми повернулся прямо ко мне, внимательно посмотрел в глаза; его волосы сверкнули огнем в прорвавшемся сквозь деревья луче заходящего солнца, лицо смутно виднелось в тени.

— Сегодня день нашей свадьбы, Сассенах, — негромко сказал он. — Двадцать четыре года прошло с тех пор, как мы поженились. И я надеюсь, что ты никогда не пожалеешь об этом.

* * *

Берега этой реки были сплошь обжиты, от Велмингтона до Кросскрика вдоль них тянулись плантации. Но плантации не спускались прямо к воде, между ними и рекой стояла полоса леса, и лишь время от времени сквозь бреши между деревьями можно было заметить обработанные поля, но, куда более часто, плантацию обозначал лишь простой деревянный причал, полускрытый в пышной листве.

Мы медленно ползли вверх по реке, используя волну прилива, пока она не иссякала, и останавливаясь на ночевку, когда вода начинала двигаться в обратную сторону. Мы разводили на берегу небольшой костер, готовили еду, но спать укладывались в лодке, потому что Этруклус как-то мимоходом упомянул о множестве мокасиновых змей, живущих вдоль реки, и добавил, что эти змеи вообще-то обитают в норах в нижней части берега, но очень любят вылезать оттуда, чтобы погреть свои холодные тела возле теплых, беспечно спящих людей.

* * *

Я проснулась перед самым рассветом, все мои мышцы окаменели и ныли от сна на твердых досках, и лежала, прислушиваясь к мягкому плеску воды, к шуму шестов и весел тех судов, что проплывали мимо нас, ощущая, как корпус нашей лодки слегка покачивается на поднятых ими волнах. Джейми, почувствовав мое движение, тут же шевельнулся во сне, повернулся и прижал меня к груди.

Его тело, прижимавшееся к моему, слегка дрогнуло, — Джейми пребывал в том странном утреннем состоянии, которое не назовешь ни сном, ни пробуждением. Он что-то проворчал сонно, и его рука требовательно дернула подол моей юбки.

— Стоп! — выдохнула я, отталкивая эту нахальную руку. — Ты что, забыл, где мы находимся, черт тебя побери!

До меня доносились крики Иэна и лай Ролло, — они носились взад-вперед по берегу, я чувствовала легкое движение в каюте, характерное покашливание и фырканье, говорившие о том, что капитан Фриман уже проснулся и вот-вот выберете наружу.

— Ох, — пробормотал Джейми, окончательно просыпаясь. — Ну да, конечно. Но как жаль!

Он потянулся ко мне, обхватил мои груди ладонями и лениво прижался ко мне всем телом, заставив меня во всех подробностях вообразить то, чего я в данный момент была лишена.

— Ну, ладно, — неохотно сказал он, но и не подумал отодвинуться. — Foeda est in coitu, a?

— Что это значит?

— Foeda est in coitu et breois voluptas, — грустно продекламировал он. — Et taedat Veneiis statim peractae. «Когда этим занимаешься — это грязное наслаждение… и очень короткое. А когда все кончается — мы начинаем раскаиваться в содеянном».

Я бросила взгляд на покрытые разнообразными пятнами доски под нами.

— Ну, возможно, слово «грязное» в данное случае нельзя считать ошибочным, — начала я, — но…

— Вовсе не грязь меня беспокоит, Сассенах, — перебил Джейми, сердито глядя на Иэна, который как раз прыгнул в воду, громким криком подбадривая Ролло, чтобы тот последовал его примеру. — А именно краткость.

Он перевел взгляд на меня и сердитое выражение его лица сменилось одобрительным, когда он оценил мой жутко растрепанный вид.

— Я имею в виду то время, которое мне удается потратить на это занятие, ясно?

* * *

Столь классическое начало дня, похоже, оказало некое особое воздействие на ум Джейми, заставив его обратиться к классике литературной. Я слышала голоса его и Иэна, сидя на полуденном солнце, листая тетрадь с записями доктора Даниэля Роулингса, — и одновременно то сочувствуя, то восхищаясь, то ужасаясь тому, что я читала.

Голос Джейми ритмично вздымался и падал, произнося древнегреческие строфы. Мне уже приходилось слышать их прежде — это был «Одиссей». Но вот голос Джейми замер на вопросительной интонации.

— Э-э… — откликнулся Иэн.

— Что там дальше, Иэн?

— Э-э…

— Так, давай еще раз, — сказал Джейми с оттенком легкого нетерпения в тоне. — Будь внимательнее, юноша. Я ведь говорю не ради удовольствия слышать самого себя, а? — Он начал снова, и строгие, чеканные стихи оживали по мере чтения.

Может быть, он читал это и не ради удовольствия слышать сажного себя, но я наслаждалась звуками. Я не знала греческого, но мерные слоги, произносимые его мягким, глубоким голосом, действовали успокаивающе, как плеск волн о борта лодки.

В конце концов смирившись (хотя и с трудом) с присутствием племянника, Джейми всерьез взялся за его воспитание, и терзал мальчишку науками все то время, пока мы плыли по реке, используя для этого каждую свободную минуту и уча Иэна — или пытаясь научить — основам греческой и латинской грамматики, а заодно стараясь несколько увеличить его познания в математике и разговорном французском.

К счастью, Иэн схватывал математические законы с такой легкостью, как и его дядя; стенка кабины рядом со мной была сплошь покрыта строгими доказательствами Эвклидовых теорем, начертанных куском древесного угля. Но когда дело касалось языков, парнишка проявлял куда более скромные способности.

Джейми был самым настоящим полиглотом; он заучивал новые языки и диалекты без видимых усилий, улавливая идиомы с той же легкостью, с какой гончая улавливает запах лисицы, мчась вслед за своей жертвой по полям. Кроме того, он изучал классические языки в парижском университете, и — расходясь во мнении с некоторыми римскими философами, — относился к Гомеру и Вергилию как к своим лучшим друзьям.

Иэн говорил на гэльском и английском, потому что это были языки его детства, и на одном из провинциальных диалектов французского (этому он научился у Фергюса), и считал, что этого вполне достаточно для его личных нужд. Вообще-то, честно говоря, он обладал еще солидным репертуаром ругательств на шести или семи других языках, — научившись им от разных нехороших и невоспитанных людей, с которыми имел дело в недавнем прошлом (хотя и Джейми был не последним из тех, кто пополнял запасы дурных слов Иэна), — но при всем при том парнишка лишь смутно улавливал тайны латинских спряжений.

И еще меньше он был способен понять необходимость изучения языков, которые в его представлении были не просто мертвыми, но и — эта мысль то и дело проскальзывала в его словах, — давным-давно забытыми, абсолютно бесполезным в обычной жизни. Гомеру не под силу было состязаться с это новой страной, где приключения ждали на любом из берегов реки, маня всех и каждого зелеными руками деревьев.

Джейми дочитал греческую строфу и приказал Иэну открыть латинскую грамматику, взятую взаймы в библиотеке губернатора Триона; с того места, где я сидела, мне отлично был слышен шорох страниц и недовольное бурчание мальчишки. Поскольку божественные стихи больше не отвлекали меня, я вернулась к записям доктора Роулингса.

Точно так же, как и я, доктор Роулингс явно знал латынь, но предпочитал английский, ведя свои заметки, и используя латинский лишь время от времени, в случаях необходимости.

«Кровотечение у мистера Беддоса заметно снизилось от приема настоя желчи, в целом состояние улучшилось, желтизна и прыщи, мучившие его, почти исчезли. Прописан черный отвар для очистки крови».

— Осел, — пробормотала я — и не в первый раз. — Ты что, не понимаешь, что у мужика заболевание печени? — Возможно, там наблюдался легкий цирроз; Роулингс отметил небольшое увеличение и уплотнение печени, хотя и приписал это простому разлитию желчи. Но вообще-то это больше походило на алкогольное отравление; пустулы, то бишь прыщи, на лице и груди, были признаком нехватки питательных веществ в организме, — и я привычно связала это с избыточным потреблением спиртного… и видит Бог, здесь это выглядело просто как эпидемия.

Беддос, если он и по сей день был жив (в чем я вообще-то сильно сомневалась) скорее всего потреблял до кварты плохого спиртного в день, а свежих овощей многие месяцы подряд и не нюхал.

Пустулы, с исчезновением которых доктор Роулингс поздравил себя, рассосались скорее всего в результате приема больным «черного отвара», приготовленного врачом, — в состав этого снадобья входили листья репы, которые доктор добавлял вообще-то для придания напитку темного цвета.

С головой уйдя в чтение, я почти не слышала, как по другую сторону каюты Иэн, запинаясь, читал что-то о добродетелях из Платона, и как его то и дело перебивал низкий голос Джейми, поощрявший и поправлявший парнишку.

— Virtus praemium est optimus…

— Optimum.

— …est optimum. Virtus omnibus rebus anteit… profectus?

— Profecto.

— А, ну да, profecto. Э-э… Virtus?

— Libertas. Libertas salua vita res et parentes, patria et prognati… ты хоть помнишь, что такое «vita», Иэн?

— Жизнь, — прозвучал голос Иэна, радостно ухватившегося за этот спасательный круг в необозримом море ненужных ему вещей.

— Ну, хорошо, только это больше, чем просто жизнь. На латыни это значит не просто быть живым, но также обозначает человеческую сущность, то, что делает человека человеком. Вот послушай, как тут дальше… «libertas solus vita res et parentes, patria et prognati tutantur, servantur; virtus omnia in sese babet, omnia adsunt bona quem penest virtus»[17]. Ну, и как ты думаешь,  что он имеет в виду?

— А… ну, что добродетель — это хорошо? — предположил Иэн.

Последовало недолгое молчание, и я просто почувствовала, как подскочило кровяное давление у Джейми. Потом до меня донеслось шипение сдавленного вздоха, — как будто Джейми изо всех сил старался удержать рвавшиеся наружу слова, и слова явно не самые хвалебные.

— Мм… Подумай как следует, Иэн. «Tutantur, servantur». Что он подразумевал, используя эти два слова вместе, вместо того, чтобы…

Я снова отвлеклась от их урока, обратившись к тетради, — на следующей странице доктор Роулингс сообщал о некоей дуэли и ее последствиях.

«15 мая. Меня подняли с постели на рассвете, чтобы я оказал помощь какому-то джентльмену, остановившемуся в «Красной Собаке». Я нашел его в печальном состоянии, с раненной рукой, — рана возникла в результате взрыва пороха в его собственном пистолете; большой и указательный пальцы руки оторваны, полностью, средний палец сильно изуродован, ладонь по большей части так разорвана, что в ней совершенно невозможно угадать часть человеческого тела.

Будучи уверенным, что лишь ампутация спасет пострадавшего, я послал за хозяином постоялого двора и потребовал доставить бренди, налитый в жестяную миску или широкую кружку, чистые тряпки для перевязки и двух сильных мужчин в помощь мне. Все было очень быстро найдено, а пациент должным образом ограничен в свободе движений, и я начал ампутацию руки (к несчастью для пациента, рука была правая), — над запястьем. Я успешно перевязал две артерии, но anterior interosseus ускользнула от меня, скрывшись в плоти после того, как я перепилил кости. Я был вынужден снять жгут, чтобы найти ее, поэтому кровотечение оказалось значительным — и к счастью, поскольку обильное излияние крови привело пациента в бессознательное состояние, и на тот момент положило конец его страданиям, равно как и его попыткам сопротивляться ампутации, которые весьма затрудняли мою работу.

Ампутация была успешно завершена, джентльмен уложен в постель, но я оставался неподалеку, на тот случай, если бы он вдруг неожиданно пришел в сознание, — чтобы он нечаянным движением не сорвал наложенные мною швы».

От завораживающего медицинского повествования меня отвлек внезапный вопль Джейми, у которого, судя по всему, окончательно истощилось терпение.

— Иэн, от твоей латыни любая собака сгорит со стыда! А что касается остального, так ты даже настолько неспособен понять что-то по-гречески, что не отличаешь воду от вина!

— Ну, если они это пьют, это наверняка не вода, — пробормотал мальчишка, явно готовый к бунту.

Я закрыла тетрадь доктора Роулингса и поспешно поднялась на ноги. Похоже было на то, что двоим, скрывавшимся за каютой, могут понадобиться услуги третейского судьи. Пока я огибала каюту, Иэн беспрерывно бормотал что-то по-шотландски, возмущенный донельзя.

— Ай, та-та-та, я бы не стал так уж интересоваться…

— Ай, ты и не интересуешься! В том-то и беда — у тебя не хватает ума даже на то, чтобы устыдиться собственного невежества! А если не ума, так хотя бы чувства приличия!

После этого наступило тяжелое молчание, прерываемое только мягким плеском шеста, которым Троклус орудовал на корме. Я выглянула из-за угла палубной надстройки — и увидела, что Джейми яростно уставился на своего племянника, а у Иэна вид в общем пристыженный. Иэн скосился на меня и тут же кашлянул, прочищая горло.

— Ну, дядя Джейми, я тебе скажу, если бы я думал, что от стыда бывает польза, я бы не стеснялся краснеть то и дело.

Парнишка выглядел уж настолько смущенным, что я не удержалась от смеха Джейми обернулся на мой голос и его нахмуренный лоб слегка разгладился.

— Что-то я от тебя никакой помощи не вижу, Сассенах — сказал он. — Ты ведь знаешь латынь, правда? Ты медик, значит, должна знать. Может быть, ты сама возьмешься за уроки, будешь преподавать Иэну латинский?

Я покачала головой. Конечно, это было более или мене верно, — то, что я могла читать на латыни, хотя и с трудом и постоянно путаясь, — но я и вообразить не могла такого — попытаться впихнуть в голову Иэна все те беспорядочные обрывки знаний, которые мельтешили в моей памяти.

— Я только и помню, что Arma virumque cano, — сказала я, глядя на Иэна, и тут же с усмешкой перевела; — «Мою руку откусила собака».

Иэн подавился смехом, а Джейми одарил меня взглядом крайнего разочарования.

Потом он вздохнул и запустил пальцы в волосы. Хотя Джейми и Иэн физически мало в чем походили друг на друга, кроме разве что роста, у них обоих были чрезвычайно густые волосы и совершенно одинаковая привычка запускать в них пальцы в минуты сильного возбуждения или задумчивости. Похоже, урок грамматики проходил трудно, — оба они, и Джейми, и Иэн, выглядели так, словно их несколько раз протащили туда-сюда сквозь плотную живую изгородь.

Джейми криво улыбнулся мне и снова повернулся к своему злосчастному племяннику, качая головой.

— Ладно, все на этом. Мне очень жаль, Иэн, что я сорвался на тебя, правда жаль. Но у тебя светлый ум, и мне совсем не хочется, чтобы ты погубил его понапрасну. Господи, парень, да в твоем возрасте я уже был в Париже, начал заниматься в университете!

Иэн стоял, уставившись на воду, убегавшую от борта нашей лодки ровной коричневой рябью. Руки его неподвижно лежали на поручне; крупные руки, с широкими ладонями, потемневшие от солнца.

— А, — сказал он наконец, — мой отец в моем возрасте тоже был во Франции. Он сражался.

Я немало удивилась, услышав это. Я знала, конечно, что старший Иэн какое-то время был солдатом во Франции, но мне и в голову не приходило, что он пошел служить таким молодым… или что он пробыл во Франции так долго. Младшему Иэну было сейчас пятнадцать. Выходило, что старший Иэн служил наемником в иностранных войсках с такого же возраста и по меньшей мере до двадцати двух лет, когда крупной картечью ему так сильно раздробило ногу, что ее пришлось ампутировать до колена, и он уже окончательно вернулся домой.

Джейми мгновение-другое смотрел на племянника, слегка хмурясь. Потом он шагнул вперед и встал рядом с Иэном, опершись на поручень.

— Я ведь это знаю, а? — сказал он негромко. — Потому что через четыре года и я последовал за ним, когда меня объявили вне закона.

Иэн удивленно вскинул голову.

— Так вы что, были вместе во Франции?

Лишь наши движения создавали ощущения какого-то шевеления воздуха, но на самом деле он был спокоен, а день уж слишком жарок. Возможно, именно температура окружающей среды привела Джейми к мысли, что тему высшего образования можно ненадолго оставить, — потому что он кивнул, приподнимая длинный хвост своих волос, чтобы хоть немножко остудить шею.

— Да, во Фландрии. Больше года, прежде чем Иэна ранило и он был отправлен домой. Мы там входили в состав шотландского наемного полка, под командованием Фергюса Маклеода.

Глаза Иэна вспыхнули жгучим любопытством.

— Это там Фергюс… наш Фергюс — получил свое имя, да?

Его дядя улыбнулся.

— Ну да, я назвал его в честь Маклеода; это был отличный человек и искусный солдат, вот так. Он был очень высокого мнения о Иэне. А что, твой папа никогда не рассказывал тебе о нем?

Иэн покачал головой, его лицо заметно омрачилось.

Поскольку перед моим внутренним взором все еще стояла яркая картина ампутации, нарисованная доктором Роулингсом, я подумала, что у старшего Иэна были причины как можно реже вспоминать те события.

Джейми пожал плечами, отдирая насквозь мокрую рубашку от своей груди.

— Ну, ладно. Полагаю, он решил раз и навсегда забыть прошлое, раз уж он вернулся домой и осел в Лаллиброхе. И потом… — он было умолк, но Иэн решил не отступать.

— И что потом, дядя Джейми?

Джейми внимательно посмотрел на своего племянника, и уголок его губ слегка изогнулся.

— А, ладно… Я думаю, он не хотел слишком много рассказывать о войне и сражениях, чтобы ты, малыш, не начал постоянно думать об этом и не решил бы сам тоже податься в солдаты. Они с твоей матерью хотели для тебя лучшего будущего, понимаешь?

Я подумала, что старший Иэн проявил завидную мудрость, храня молчание о своем прошлом, — ведь стоило только глянуть сейчас на лицо Иэна-младшего, и сразу становилось ясно, что для него нет более заманчивой перспективы, нежели участие в войнах и сражениях.

— Ну, это, я думаю, маминых рук дело, — заявил Иэн с явным неодобрением. — Она бы вообще завернула меня в шерстяную пеленку и связала лямками от своего фартука, дай ей только волю.

Джейми усмехнулся.

— Вот как, дай ей только волю? А как ты думаешь, если бы ты прямо сейчас оказался дома, она бы заключила тебя в объятия и осыпала поцелуями?

Всю надменность с Иэна как рукой сняло.

— Ну, нет, пожалуй, — признал он. — Думаю, она бы с меня шкуру спустила.

Джейми расхохотался.

— Ты кое-что знаешь о женщинах, Иэн, хотя и не так много, как тебе кажется.

Иэн перевел полный скептицизма взгляд с Джейми на меня и обратно.

— А ты о них все знаешь, да, дядя?

Я повела бровью, предлагая Джейми ответить, но он только рассмеялся.

— Мудр тот человек, который понимает ограниченность собственных знаний, вот так, Иэн. — Джейми наклонился ко мне и поцеловал во влажный лоб, потом снова повернулся к племяннику и добавил небрежно: — Но мне бы хотелось, чтобы твоя ограниченность стала чуть-чуть шире.

Иэн пожал плечами, и вид у него сразу стал скучающий.

— Я же не собираюсь становиться джентльменом, — сказал он. — В конце концов, младший Джейми и Мишель тоже не читают по-гречески, и ничего, прекрасно обходятся!

Джейми потер кончик носа, задумчиво рассматривая непутевого родственника.

— У младшего Джейми есть Лаллиброх. А малютка Мишель прекрасно чувствует себя в Париже с Джаред. Они там и устроятся. Мы сделали для них обоих все, что могли, но когда им следовало бы учиться, у нас не было достаточно денег на путешествия или обучение. Так что у них и выбора особого не было, так?

Он оторвался от поручня и выпрямился во весь рост.

— Но твои родители не хотят для тебя того же, Иэн, если есть варианты получше. Они стараются изо всех сил, чтобы ты стал человеком образованным и влиятельным, возможно даже, duine uasal.

Это было гэльское выражение, и я уже слышала его прежде; буквально оно означало «достойный человек». Так называли в Горной Шотландии лэрдов и арендаторов, людей состоятельных и честных, которые ставили выше себя только вождей своих кланов.

И именно таким человеком был сам Джейми до восстания Стюарта. Но не теперь…

— Ну… ну а ты, дядя Джейми, ты стал именно таким, каким тебя хотели видеть твои родители? — Иэн вежливо смотрел на своего дядю, и только легкое подрагивание уголков его глаз выдавало его замыслы; парнишка отлично понимал, что ступает на скользкую почву. Да, действительно, для Джейми предназначалась роль duine uasal; Лаллиброх по праву принадлежал ему. Но вместо того Джейми официально передал его младшему Иэну — чтобы спасти от конфискации в пользу короны.

Джейми некоторое время молчал, глядя на племянника и машинально потирая костяшками пальцев верхнюю губу.

— Я ведь уже говорил тебе, что у тебя светлый ум, да? — произнес он наконец, очень сухо. — Ну, раз уж ты спросил… Меня растили для двух дел, Иэн. Я должен был заботиться о своей земле и людях и опекать свою семью. Я и делал и то, и другое, насколько мог хорошо, — и буду делать впредь, тоже прилагая все силы.

Похоже, младшего Иэна наконец-то проняло, он устыдился всерьез.

— Ну, ладно, я же не хотел сказать… — промямлил он, уставясь на собственные ноги.

— Ладно, не мучайся, парень, — перебил его Джейми, хлопая племянника по плечу. И зловеще ухмыльнулся. — Но ты все-таки обязан кое-чему научиться ради своей матери — даже если это убьет нас обоих. Ну, а теперь, я думаю, мне пора встать к шесту.

Он посмотрел на корму, где блестели плечи Троклуса — похожие на смазанную маслом темную бронзу; крепкие мускулы напрягались от тяжелой работы. Джейми распустил шнурки своих штанов — в отличие от других мужчин, он предпочитал не снимать рубашку, становясь к шесту, а наоборот, стягивал с себя штаны ради прохлады, а рубашку завязывал узлом между ног, на шотландский манер, — и кивнул Иэну:

— Ты подумай об этом, парень. Младший ты сын или нет, тратить жизнь впустую совершенно ни к чему.

Он одарил меня сверкающей улыбкой, от которой у меня упало сердце, и бросил мне свои штаны. А потом торжественно выпрямился и продекламировал:

Увы, увы, влюблен я в красотку!
Она как кедр высока и стройна
Нежна, как цветок,
Кожа — как лепесток,
И вообще — feminine gender.

Джейми церемонно поклонился в сторону Иэна, который тут же отчаянно захихикал, а потом поднес к губам мою руку, хитро скосив темно-голубые глаза.

Смогу ли я соблазнить эту нимфу?
Ведь голос ее, как у флейты, dulcis[18]
И яркие oculus[19], marins бела[20],
И вся она, словно морская волна.

О, как прекрасна моя puella[21],
Ее поцелую in secula seculorum[22];
Если мне повезет — она моя uxor[23],
Божественная benedictorum[24].

Он элегантно шаркнул ножкой, серьезно подмигнул мне — и отправился к рулевому шесту в одной рубашке.

Глава 9
На две трети призрак

Поверхность реки блестела, как пролитая нефть, вода мягко скользила мимо нас, и на ее поверхности не оставалось даже самой слабой ряби. Почти на самом носу по правому борту висел одинокий фонарь, обозначавший нашу лодку; сидя на низкой скамеечке в носовой части палубы, я видела огонек внизу, — он казался не столько отражением, сколько другим фонариком, плывущим под водой бок о бок с нашим плавательным средством.

Луна пока что являла собой тончайший серп, с трудом пробиравшийся сквозь вершины деревьев. За густой полосой леса, окаймлявшего реку, широко раскинулись в темноте обработанные земли — рисовые плантации и поля, засеянные табаком.

Дневной жар впитывался в землю, отдавая невидимую энергию верхним слоям почвы, — да, это была богатая, плодородная земля, мерцающая в черном жаре ночи за завесой сосен и амбровых деревьев, творящая чудеса алхимии из воды и пойманных ею солнечных лучей.

При каждом движении мы обливались потом. Воздух был плотным, осязаемым, каждое его прикосновение я ощущала как ласку на своих руках и лице.

Позади меня послышался в темноте легкий шорох, и я протянула руку, не оглядываясь. Большая ладонь Джейми коснулась моих пальцев, слегка сжала их и отпустила. И даже от этого легкого прикосновения моя кожа моментально повлажнела.

Джейми со вздохом опустился рядом со мной, дергая шнурок, стягивавший ворот его рубашки.

— Мне кажется, я вообще не вдохнул ни глотка настоящего воздуха с тех пор, как мы покинули Джорджию, — сказал он. — Как только я пытаюсь вздохнуть, мне тут же кажется, что я тону.

Я засмеялась, чувствуя, как между моими грудями тут же проскользнула новая струйка пота.

— В Кросскрике будет прохладнее; все так говорят. — Я тоже глубоко вздохнула — просто чтобы доказать самой себе, что это возможно. — Но зато какие тут царят ароматы, а?

И действительно, темнота испускала запахи пряной зелени деревьев, трав и кустов, растущих вдоль воды, и все это смешивалось с влажным духом ила, покрывавшего берег, и сюда же добавлялся запах прогретых солнцем досок палубы.

— Похоже, мы обзавелись отличной собакой, Сассенах, — сообщил Джейми, прислоняясь спиной к стенке каюты. — Можно не сомневаться, эта тварь восхищается тобой почти как я.

Костяной стук когтей по доскам известил о прибытии Ролло; зверь осторожно подошел к поручням, остановился в футе от них и неторопливо опустился на палубу. Он величаво уложил большую голову на передние лапы и глубоко вздохнул. Ролло не одобрял лодки почти так же сильно, как Джейми.

— Привет, зверюга! — сказала я. Потом протянула к нему руку, и пес вежливо позволил мне почесать себя за ухом. — А где же твой хозяин?

— В каюте, учится новым карточным штучкам, — ответил Джейми. — Одному господу известно, что вообще ждет этого парнишку; если его не подстрелят или не расшибут башку в какой-нибудь таверне, то он, пожалуй, в один прекрасный день явится с каким-нибудь страусом, которого он выиграет в «фараон».

— Ну, в этих горах вряд ли есть страусы, да и в «фараон» тут едва ли кто умеет играть, — возразила я. — И поскольку поблизости нет ни одного поселения, которое молено было бы назвать городом, то и подходящую таверну он, пожалуй, не сумеет найти.

— Да, скорее всего так, — согласился Джейми. — Но если уж человек решил пойти по кривой дорожке, он эту дорожку всяко отыщет, куда ты его ни упрячь. Никакая глушь не спасет.

— Я уверена, Иэн вовсе не идет по кривой дорожке, — сказала я мягко, стараясь успокоить Джейми. — Он хороший мальчик.

— Он мужчина, — поправил меня Джейми. Он повернул голову и настороженно прислушался к тому, что происходило в каюте; я различила приглушенный смех и вырвавшееся у кого-то весьма непристойное ругательство. — Конечно, он еще чертовски молод, а потому ужасный болван… — Джейми посмотрел на меня, и в свете фонаря я увидела на его лице полную сожаления улыбку. — Если бы он и в самом деле был еще мальчишкой, я бы его просто-напросто выпорол. Но, увы… — Джейми развел руками. — Он достаточно взрослый, чтобы самому отвечать за свои дела, и он уж никак не скажет мне «спасибо», если я начну совать в них нос.

— Он всегда прислушивается к тебе, — возразила я.

— Мм… Погоди, пока я не скажу ему что-нибудь такое, чего он не желает слышать. — Джейми откинул назад голову, прислонившись затылком к стенке каюты, и закрыл глаза. Капли пота поблескивали на его высоких скулах, а одна капелька медленно сползала сбоку по шее.

Я протянула руку и осторожно, одним пальцем, смахнула ее, прежде чем она успела добраться до ворота рубашки и внести свой вклад в общее увлажнение одежды Джейми.

— Ты два месяца подряд твердил ему, что он должен вернуться домой, в Шотландию; разве он не слушал тебя?

Джейми приоткрыл один глаз и насмешливо глянул на меня.

— А разве он сейчас в Шотландии?

— Ну…

— Ага, — и Джейми снова закрыл глаз.

Некоторое время я сидела молча, промокая влагу с лица подолом влажной юбки. Река здесь стала намного уже; ближайший берег был не более чем в десяти футах от нас. Я вдруг заметила какое-то движение в кустах, и пара глаз на мгновение сверкнула красным, отразив свет нашего фонаря.

Ролло поднял голову и испустил низкий угрожающий рык, насторожив мохнатые уши. Джейми открыл глаза и посмотрел на берег, потом резко оттолкнулся от стенки и выпрямился.

— О Господи! В жизни не видывал такой огромной крысы!

Я засмеялась.

— Это не крыса, это опоссум, самка. Видишь, у нее на спине детеныши?

Джейми и Ролло окинули опоссума одинаковыми взглядами — явно прикидывая что-то, оценивая, возможно, вес и упитанность зверька, а также скорость движения. Четыре маленьких опоссума, устроившиеся на горбатой спине мамаши, серьезно смотрели на нас, подергивая носами, принюхиваясь. Видимо, решив, что лодка не представляет для них угрозы, мадам опоссум еще несколько раз лакнула воду, повернулась и неторопливо исчезла в густом кустарнике, и кончик ее толстого, голого розового хвоста прощально мелькнул в темноте.

Два охотника разом испустили одинаковые вздохи и снова расслабились.

— Майерс говорил как-то, что эти звери очень вкусные, — с тоской в голосе произнес Джейми.

Я тоже вздохнула и, запустив руку в карман юбки, достала небольшой холщовый мешочек и вложила его в руку Джейми.

— Что это такое? — Джейми с любопытством заглянул в мешочек, потом высыпал на ладонь горстку маленьких, бугристых коричневых штучек.

— Это жареные земляные орехи, арахис, — объяснила я. — Они тут кругом растут под землей. Я нашла одного фермера, он продает такие орехи на корм свиньям, и хозяйка постоялого двора поджарила немного для меня. Только с них нужно сначала содрать кожуру, — я усмехнулась, наслаждаясь тем, что наконец-то знаю об окружающем нас мире что-то такое, чего не знает Джейми.

Он бросил на меня плотоядный взгляд и раздавил скорлупу ореха двумя пальцами, обнажив сразу три ореха.

— Я невежествен, Сассенах, — сказал он. — Но отнюдь не дурак. Это совсем разные вещи, а? — Он бросил один орех в род и осторожно раскусил. Скептицизм в его глазах сменился сначала удивлением, а потом и вовсе откровенной радостью, и он уже без сомнений раскусил следующие орешки.

— Ну как, нравится? — спросила я, радуясь выражению удовольствия, которое расплылось по его лицу. — Я буду делать из этих орехов масло для бутербродов, как только мы где-нибудь устроимся и я смогу распаковать мою новую ступку.

Джейми улыбнулся в ответ, проглотил лакомство и раздавил скорлупу следующего ореха.

— Да, земля тут благодатная, особенно там, где вода рядом. В жизни не видел, чтобы столько всякой всячины росло просто так, без труда! — И он отправил в рот еще один орех. — Я вот что подумал, Сассенах, — осторожно сказал он, глядя на орехи, лежавшие в его ладони. — А что, если мы вообще останемся здесь… как ты к этому отнесешься?

Не могу сказать, что этот вопрос застал меня врасплох. Я ведь давно наблюдала за тем, как Джейми озирал жадным фермерским взглядом жирную черную землю полей и буйную растительность, как менялось выражение его лица, когда он видел лошадей губернатора и завистливо восхищался ими.

Да и в любом случае, мы ведь не могли прямо сейчас вернуться в Шотландию. Молодой Иэн — да, мог, но не Джейми и не я, учитывая многие и многие проблемы… не последней из которых была и проблема, связанная с именем Лири Маккензи.

— Я не знаю, — медленно произнесла я. — Индейцы и множество хищных зверей прямо под боком…

— О, это! — тут же перебил меня Джейми, слегка смутившись. — Ну, Майерс говорил мне, что с этим не возникнет никаких трудностей, если не лезть слишком глубоко в горы.

Я с трудом удержалась от того, чтобы не напомнить Джейми: губернаторское предложение как раз ведь и подталкивало нас именно в те самые горы.

— Да, но ты, надеюсь, не забыл, что я тебе рассказывала? О революции. Сейчас 1767 год, и ты слышал разговоры за столом у губернатора. Еще девять лет, Джейми, и все полетит к чертовой матери! — Мы оба прошли через войну, и ни один из нас не мог вспоминать о ней без боли. Я положила пальцы на руку Джейми, ища его взгляда. — Я ведь и раньше была права… ты помнишь.

Да, я ведь заранее знала о том, что случится у Калодена; я рассказала Джейми о судьбе Карла Стюарта и всех, кто его поддерживал.

Но несмотря на то, что и я, и Джейми знали о предстоящем, это нас не спасло. Двенадцать мучительных лет разлуки — и призрак дочери, которой он так никогда и не увидел — лежали за этим знанием.

Джейми неторопливо кивнул, поднял руку, коснулся моей щеки.

Мягкий свет маленького фонаря привлек облака зловредных насекомых; потревоженные движением Джейми, они метнулись в разные стороны.

— Да, все верно, ты знала, — мягко сказал он. — Но мы… мы ведь считали, что должны что-то изменить. Ну, по крайней мере, попытаться. Но здесь… — Он повернулся и взмахнул рукой, показывая на невидимые во тьме просторы, раскинувшиеся за деревьями. — Не думаю, чтобы эта буря меня коснулась, — просто сказал он. — Чтобы она чем-то помогла или помешала.

Я взмахнула рукой, отгоняя от лица москитов.

— Она может коснуться нас, если мы здесь останемся.

Он потер пальцем нижнюю губу, размышляя. Джейми давным-давно не брился, и при свете фонаря в его густой рыжей щетине поблескивали серебром седые волосы. Он был крупным человеком, красивым и сильным с юности, но теперь-то он уже был немолод, — и я вдруг осознала это с неожиданной радостью.

Шотландские горцы рождались для борьбы; мальчишки с гор становились мужчинами, как только они оказывались в состоянии поднять свои мечи и отправиться в бой. Джейми никогда не страдал глупым безрассудством, однако он был воином и солдатом большую часть своей жизни. Когда ему было всего-навсего двенадцать, уже никто не мог удержать его от того, чтобы вмешаться в схватку, — и неважно было, имела ли она отношение к нему лично, или нет. Теперь же, когда ему было за сорок, разум вполне мог преобладать над чувствами… во всяком случае, я на это надеялась.

Да кроме того, Джейми был прав в главном. Кроме его тетушки, с которой он пока что даже не был знаком, он не обладал тут никакими связями, способными втянуть его в грядущие события. И, может быть, зная о том, что грядет, мы сумеем как-то избежать самого худшего?

— Это очень большая страна, Сассенах… — Джейми смотрел через нос лодки на бесконечную тьму, укрывшую бескрайние просторы. — Только после того, как мы уехали из Джорджии, мы проехали столько миль, сколько не наберется, если пересечь вместе Шотландию и Англию.

— Да, верно, — согласилась я. В Шотландии, даже среди высоких пиков Горной Страны, невозможно было отыскать местечко, чтобы спрятаться от ужасов войны. А здесь — совсем другое дело; если бы мы постарались выбрать для себя территорию поукромнее, мы, пожалуй, смогли бы скрыться от всевидящего ока Марса.

Джейми склонил голову набок, улыбаясь мне.

— Я так и вижу тебя в роли хозяйки плантации, Сассенах. Если губернатор найдет мне покупателей на остальные камушки, у меня будет, я думаю, достаточно денег, чтобы послать Лири все, что я ей обещал, и еще останется на то, чтобы устроить отличный дом… такой, в котором мы жили бы припеваючи.

Он взял мою правую руку, его большой палец нежно погладил мое серебряное обручальное кольцо.

— Возможно, в один прекрасный день я увешаю тебя с ног до головы кружевами и драгоценностями, — тихо сказал он. — Я никогда прежде ничего тебе не дарил, просто не мог, — только вот это серебряное колечко да жемчуга моей матушки.

— Ты дал мне куда больше, чем вся та мишура, — ответила я, сжимая его палец. — И прежде всего ты дал мне Брианну.

Он чуть заметно улыбнулся, уставившись в палубу.

— А, да, верно. Наверное, у нее были серьезные причины… чтобы остаться там, я хочу сказать.

Я притянула его к себе, и он положил голову мне на колени.

— Но ведь она и родилась там, разве не так? — продолжил Джейми. Он поднял руку, обвел широким жестом реку, лес, небо… — Родись она здесь — она и жила бы здесь.

— Да, это так, — тихо сказала я, гладя мягкие локоны, так похожие на волосы Брианны. — Тогда это была бы ее страна.

Да, если бы она родилась здесь, эта страна стала бы ее настоящей родиной… чего никогда не будет со мной и Джейми, как бы долго мы ни прожили тут.

Джейми кивнул, потерся щетиной о мою юбку.

— Мне вовсе не хочется снова лезть в драку или как-то еще навлекать на тебя опасность, Сассенах, но если бы я мог что-то сделать… ну, что-то построить, например, ради ее безопасности, или создать настоящий рай на земле… — он чуть заметно вздрогнул. — Мне было бы приятно работать для нашей девочки, — тихо закончил он.

Мы долго сидели молча, прижавшись друг к другу, следя за медленным движением едва различимой воды, отражающей маленький тусклый фонарь…

— Я оставлю эти жемчужины ей, — сказала я наконец — Это, по-моему, справедливо; они ведь и были предназначены ей. — Пальцем правой руки я осторожно провела по губам Джейми. — А мне самой нужно только вот это кольцо, и ничего больше.

Он поймал обе мои руки и поцеловал их по очереди — сначала левую, на которой я все еще носила золотое кольцо Фрэнка, а потом правую, на которой красовалось серебряное колечко, надетое им самим.

— Da mi basia mille, — прошептал он с улыбкой. «Даруй мне тысячу поцелуев». Так было написано на внутренней стороне моего кольца, — всего лишь небольшая цитата из любовной песни Катулла. Я наклонилась и тут же даровала ему один из тысячи поцелуев.

— Dein mille altera, — сказала я. «А потом еще тысячу».

* * *

Было уже около полуночи, когда мы наконец пришвартовались возле небольшой, но густой рощицы. Погода наконец начала меняться; жара и влажность пока что не отступили, но в воздухе возникло ощущение грозы, и подлесок время от времени шелестел, когда по нему пробегали редкие всплески воздушных волн, или когда сквозь него мчались со всех лап всякие мелкие ночные зверюшки, спешившие укрыться в своих норах до начала шторма.

Мы уже почти добрались до той части реки, где больше не ощущалось влияние приливов, и дальше нам предстояло плыть под парусом либо при помощи шеста, и капитан Фриман весьма надеялся хорошо продвинуться вперед на крыльях грозы. И если бы нам действительно так повезло, мы смогли бы наконец немного отдохнуть от жары. Я улеглась на корме, но далеко не сразу смогла уснуть, хотя и было уже очень поздно.

По расчетам капитана, мы должны были добраться до Кросскрика к вечеру следующего дня — или, в крайнем случае, через день. Я и сама удивилась, обнаружив, как сильно мне хочется добраться наконец до места; два месяца жизни в дороге, когда мы перебивались как могли, вызывали страстное желание обрести надежную крышу над головой, пусть даже и ненадолго.

Будучи отлично знакомой со щедрым гостеприимством шотландских горцев, с их привязанностью к любому, самому дальнему родственнику, я ничуть не сомневалась, что встретят нас отлично. Джейми, похоже, вообще не принимал в расчет тот факт, что с данной тетушкой он не встречался сорок с лишним лет, и полагал, что это нисколько не может помешать сердечной встрече, — и я была абсолютно уверена в его правоте. И в то же время я не могла справиться со все нараставшим любопытством — мне хотелось узнать как можно больше о Джокасте Камерон.

Вообще-то на свете существовало пять отпрысков фамилии Маккензи, пятеро детей старого Рыжего Якоба, построившего замок Леох. Мать Джейми, Элен, была старшей, Джокаста — самой младшей из этих детей. Джанет, другая их сестра, умерла, как и Элен, еще до нашей встречи с Джейми, но я была знакома с двумя их братьями, Колумом и Дугалом, и довольно хорошо, и потому не могла удержаться от размышлений о том, что же представляет собой последняя представительница семейства Маккензи из Леоха.

Наверное, она высока ростом, думала я, поглядывая на Джейми, мирно растянувшегося на палубе рядом со мной. Высокая и, пожалуй, рыжеволосая. Они все были высокими — даже Колум, жертва дегенеративных изменений в спинном мозгу, согнувших его, был высоким до начала болезни; да, большинство их них были светлокожими викингами, сиявшими всеми оттенками рыжины — от огненно-красных волос Джейми до шевелюры цвета темной ржавчины, которой обладал его дядя Дугал. Только у Колума были по-настоящему темные волосы.

Припоминая Колума и Дугала, я вдруг ощутила легкий укол тревоги. Колум умер еще до Калодена, умер от своей болезни. Дугал тоже умер, накануне битвы — его убил Джейми. Это было связано с защитой… защитой меня, если уж на то пошло… и оказалось одной из многих смертей, случившихся в том проклятом кровавом апреле. Я понятия не имела, думал ли вообще Джейми о том, что он может сказать, когда после первых радостных приветствий в Речной Излучине милая домашняя болтовня дойдет до неизбежных вопросов: «О, а когда ты в последний раз видел такого-то и такого-то?..»

Джейми вздохнул и вытянулся во сне. Он был способен — и использовал эту свою способность вовсю — спать на чем угодно, и ему приходилось лёживать и на сыром вереске, и в душных заплесневелых пещерах, и на каменном полу тюремной камеры. Я даже подумала, что теплая деревянная палуба после всего этого могла показаться ему отличной постелью.

Однако я-то не была ни настолько эластичной, ни настолько твердой, чтобы наслаждаться подобным ложем; и тем не менее усталость постепенно брала свое, и лишь острое любопытство, направленное на наше ближайшее будущее, довольно долго не давало мне заснуть.

* * *

Проснулась я от непонятной суеты. Было еще темно, однако вокруг раздавался шум, чьи-то крики, лай… а палуба подо мной дрожала от топота ног. Я резко села, едва не выпрыгнув за борт с перепугу, — мне показалось, что на нас напали пираты.

Потом я окончательно пробудилась, туман в глазах растаял, мои мысли несколько упорядочились, и я обнаружила, что на нас действительно напали пираты. Незнакомые голоса выкрикивали ругательства и приказы, чьи-то чужие ноги грохотали по палубе. Джейми исчез.

Я с трудом поднялась на четвереньки, не обращая внимания на свое платье или что-либо еще. Близился рассвет; небо еще было темным, но каюта на его фоне уже казалась по-настоящему черным пятном.

Когда я наконец окончательно встала на ноги и вцепилась в крышу каюты (меня охватила легкая слабость), меня чуть не сшибли сцепившиеся в драке тела, перелетевшие через эту самую крышу.

Это было нечто вроде вихря из шерсти и белых лиц, криков и выстрелов, и ужасных ударов, и в результате на палубу грохнулся бледный, как пепел, Иэн, — прямо на тяжелую тушу Ролло. Какой-то чужак, без шляпы и взъерошенный, пролетевший следом за ними, тут же вскочил на ноги.

— Черт бы его побрал! Он чуть не убил меня! — Явно выбитый из колеи тем, что кому-то едва не удалось отправить его на тот свет, грабитель схватился за пистолет, торчавший у него из-за пояса, и рука его при этом заметно дрожала. Вытащив оружие, он направил его на пса: — Я тебя прикончу, тварь кусачая!

Но тут невесть откуда появился другой человек, повыше ростом, и ударил по дулу пистолета, прежде чем его сотоварищ успел выстрелить.

— Побереги заряды, дурак! — он жестом приказал Троклусу и капитану Фриману подойти поближе ко мне (капитан что-то яростно прошипел сквозь зубы). — Как ты собираешься удерживать их на месте с пустым пистолетом?

Человек пониже бросил на Ролло злобный взгляд, но пистолет сунул к животу Фриману.

Ролло издал странный звук — низкий короткий рык смешался с визгом боли, — и я увидела влажное темное пятно на палубе под его извивавшимся телом. Иэн склонился над псом, беспомощно гладя зверя по голове. Он поднял голову и посмотрел на меня; щеки парнишки были мокрыми от слез.

— Тетя, помоги, пожалуйста! — попросил он. — Помоги!

Я непроизвольно качнулась в их направлении, и высокий бандит тут же шагнул вперед и выбросил вперед руку, чтобы остановить меня.

— Я просто хочу помочь собаке, — объяснила я.

— Что? — переспросил коротышка, и в его голосе нетрудно было услышать самое настоящее бешенство.

Лицо высокого человека скрывала маска… они все были в масках, только в этот момент осознала я, оглядываясь по сторонам. Мои глаза уже освоились с предрассветными сумерками. Но сколько их? К тому же… конечно, лицо под маской рассмотреть было невозможно, однако у меня создалось отчетливое впечатление, что высокий человек улыбается. Он ничего не сказал, но коротко взмахнул пистолетом, разрешая мне сойти с места.

— Привет, старина, — тихонько сказала я, опускаясь на колени рядом с собакой. — Не кусайся, ладно? Хороший песик… Куда его зацепило, Иэн, ты знаешь?

Иэн покачал головой, глотая слезы.

— Где-то внизу рана, я не могу его перевернуть…

Мне самой тем более и пытаться было нечего перевернуть огромное собачье туловище. Я попыталась найти пульс на шее Ролло, но мои пальцы утонули в густой шерсти, не добравшись до кожи. Тут меня осенило, и я схватила переднюю лапу пса, вытянула ее во всю длину и нащупала место, где лапа соединялась с телом.

И точно, в выемке под лапой бился пульс — ровный, наполненный, приятный для пальцев. Я по привычке начала было считать, но тут же оставила это бессмысленное занятие, поскольку не знала, что является нормой для собак, какое количество ударов в секунду. В конце концов, пульс был ровным; никаких мерцаний, аритмии, слабости. А это само по себе было хорошим признаком.

Другим хорошим признаком я сочла то, что Ролло не лишился сознания (если так позволительно говорить о собаке); огромная лапа, которую я держала, легко подрагивала от напряжения — ведь я сильно тянула за нее, — а вовсе не висела безжизненно. Потом пес снова издал протяжный звук, нечто среднее между рычанием и поскуливанием, и начал дергаться, пытаясь вырвать лапу из моих рук и подтянуть под себя.

— Не думаю, что дело обстоит так уж плохо, Иэн, — облегченно сказала я. — Смотри, он уже переворачивается.

Ролло встал, покачиваясь. Он сильно встряхнул головой, встрепанная шкура взволновалась от холки до хвоста, — и капли крови посыпались на палубу со звуком моросящего дождя. Большие желтые глаза остановились на невысоком пирате с выражением, понятным даже последнему дураку.

— Эй, ты! Останови эту тварь, или я ее пристрелю, клянусь! — в голосе грабителя прозвучала самая настоящая паника, а мушка пистолета неуверенно задергалась между маленькой группой пленников и оскалившейся мордой Ролло.

Иэн, который как раз начал торопливо стаскивать с себя рубашку, тут же набросил этот предмет своей одежды на голову Ролло, ненадолго ослепив пса, — и тот тут же бешено замотал головой, рыча все более озлобленно. На желтой льняной ткани проявились кровавые пятна — и теперь я видела, что течет кровь из раны на плече собаки; похоже было, что пуля только слегка оцарапала Ролло.

Иэн повис на шее пса, вынудив того присесть на задние лапы, беспрерывно бормоча что-то в ухо, накрытое рубашкой.

— Сколько их всего на борту? — Острые, внимательные глаза высокого пирата сквозь прорези маски сначала оглядели капитана Фримана (тот сжал губы настолько крепко, что они казались просто тонкой линией на его сером лице), потом меня.

Я узнала его; я узнала его голос. И, должно быть, это сразу отразилось на моем лице, потому что он на мгновение замер, потом повертел головой и позволил шейному платку, превращенному в маску, упасть с его лица.

— Так сколько? — повторил свой вопрос Стефан Боннет.

— Шестеро, — ответила я. Не было никакого смысла молчать; я уже видела на берегу Фергюса с поднятыми руками, а рядом с ним третьего пирата, направившего ружье на лодку; и Джейми вдруг материализовался из темноты рядом со мной, мрачный, как никогда.

— Мистер Фрейзер! — вежливо произнес Боннет, взглянув на Джейми. — Как приятно возобновить наше знакомство! Но разве у вас нет еще одного компаньона, сэр? Однорукого джентльмена?

— Он не здесь, — коротко ответил Джейми.

— Я проверю, — пробормотал пират-коротышка, поворачиваясь, но Боннет жестом остановил его.

— Ах, ну как можно сомневаться в слове такого джентльмена, как мистер Фрейзер? Нет, ты лучше присмотри за теми, что здесь находятся, Робертс; а уж я тут сам осмотрюсь. — И, кивнув своему подельнику, он исчез.

Поскольку я вместе с Иэном была вынуждена заниматься Ролло, это отвлекло меня ненадолго от прочих шумов и событий на лодке. Но потом из каюты донесся треск, и я вскочила, вспомнив о своем медицинском ящике.

— Эй! Куда это ты? Стой! Стрелять буду! — В голосе грабителя слышались отчаяние и неуверенность. Я даже не оглянулась на него, а ворвалась в каюту, и тут же налетела на четвертого бандита, который и в самом деле рылся в моих медицинских сокровищах.

Я чуть не упала в обморок при виде учиненного им разгрома, потом вцепилась в его руку и заорала от ярости. Он бесцеремонно открывал футляры и бутылочки, успев разбить многие из них, и осколки сиротливо поблескивали на полу, среди разоренного собрания инструментов доктора Роулингса.

— Не смей это трогать! — завизжала я, и, выхватив из ящика первый попавшийся флакон, выдернула пробку и выплеснула содержимое в физиономию пирата.

Как и большинство микстур Роулингса, этот флакон тоже был наполнен чем-то, в основном состоявшим из спирта. Пират задохнулся, когда жгучий состав попал ему в глаза, и отшатнулся назад.

Я продолжила атаку, схватив на этот раз каменный флакон, и изо всех сил ударила пирата по голове.

Звук получился просто отменный, но удар вышел немного слабоват; пират покачнулся, но устоял на ногах и протянул ко мне руки.

Я замахнулась, чтобы врезать ему еще раз, но кто-то, подкравшийся сзади, схватил меня за запястье, — и моя рука как будто оказалась в железном кольце.

— Приношу свои извинения, дорогая миссис Фрейзер, — вежливо произнес знакомый ирландский голос. — Но я и в самом деле не могу позволить вам расколоть его голову на части. Она не бог весть какого качества, правда, но нужна этому человеку, чтобы было на чем носить шляпу.

— Бешеная сука! Она меня ударила! — Бандит, которому досталось по голове, держался за лоб, его лицо искривилось от боли.

Боннет выволок меня на палубу, с силой завернув руку за спину, от чего мне, само собой, стало отчаянно больно. Снаружи уже почти рассветало; река расстилалась вокруг, как огромная серебряная плоскость. Я внимательно всмотрелась в лица бандитов, намереваясь как следует запомнить их, чтобы узнать везде и всегда, увижу ли я их в масках или без оных.

К несчастью, свет приближавшегося дня позволил и бандитам тоже видеть лучше. Тип, которого я ударила, и который, похоже, был этим недоволен, вдруг схватил меня за руку и вцепился пальцами в кольцо.

— Эй, это надо забрать!

Я выдернула руку и попыталась дать ему по физиономии, но была остановлена многозначительным покашливанием Боннета, — он подошел к Иэну и держал пистолет в дюйме от левого уха парнишки.

— Лучше отдайте ему вашу безделушку, миссис Фрейзер! — вежливо произнес он. — Боюсь, мистер Робертс желает получить компенсацию за все те повреждения, которые вы ему нанесли.

Я сняла золотое кольцо, и руки мои дрожали от страха и от ярости. Снять серебряное оказалось труднее; оно застряло на суставе, как будто не хотело расставаться со мной. Оба кольца были влажными и скользкими от пота, металл казался намного теплее, чем мои похолодевшие пальцы.

— Давай сюда! — Пират грубо толкнул меня в плечо, а потом подставил широкую, грубую ладонь, чтобы я положила в нее кольца. Я протянула руку, весьма неохотно, зажав оба кольца в кулаке, — а потом, поддавшись импульсу, который я даже не успела толком осознать, я вдруг быстро поднесла кулак к своему рту.

Моя голова ударилась о стенку каюты, когда пират злобно толкнул меня. Его корявые жесткие пальцы вцепились в мои щеки и полезли ко мне в рот, бесцеремонно добираясь до колец. Я дернулась и с силой сглотнула, мой рот наполнился слюной с металлическим привкусом — это мог быть либо вкус серебряного кольца, либо крови.

Я стиснула зубы, и пират с криком отдернул руку; должно быть, одно кольцо выпало из моего рта, потому что услышала легкий металлический звон где-то поблизости, а потом я закашлялась и задохнулась, и второе кольцо проскользнуло в мою глотку, твердое и круглое.

— Сука! Я разрежу твое поганое горло! Ты отправишься в ад без своих колечек, ты, оборванная шлюха! — Я видела лицо бандита, перекошенное от бессильной злобы, и внезапный блеск лезвия ножа. Потом что-то сильно ударило меня и сбило с ног, и я обнаружила, что лежу на палубе, а поверх меня распластался Джейми.

Я была слишком ошеломлена, чтобы двигаться, хотя, впрочем, я и не смогла бы шевельнуться: грудная клетка Джейми крепко прижалась к моему затылку, расплющив мое лицо о палубу. Затем последовали беспорядочные крики, топот и прочее, но я плохо слышала все это, потому что моя голова была накрыта рубашкой Джейми. А дальше раздался мягкий удар — и я почувствовала, как Джейми дернулся и зарычал.

О, Боже, да они его ранили! Эта мысль вызвала во мне судорогу ужаса. Однако следующий глухой удар и более громкий рык обозначили всего лишь пинок в ребра. Джейми не шевельнулся; он лишь еще крепче прижался к палубе, накрывая меня, будто я была начинкой сэндвича.

— Хватит! Робертс! Кому говорят, оставь его! — голос Боннета прозвучал властно, резко и достаточно громко, чтобы я расслышала его сквозь все, что меня укрывало.

— Да она… — начал было Робертс, но его сварливая жалоба была прервана звучным, смачным ударом.

— Вставайте, мистер Фрейзер. Вашей жене ничто не угрожает… хотя и не потому, что она того заслуживает. — В хрипловатом баритоне Боннета смешивались веселье и раздражение.

Тело Джейми медленно сползло с меня, и я села, чувствуя головокружение и легкую тошноту от того, что сильно ударилась затылком. Стефан Боннет стоял рядом, глядя на меня сверху вниз, изучающе и в то же время с легким отвращением, как будто я была завшивевшим куском старой шкуры, которую ему предлагали купить. Рядом с ним топтался Робертс, обозленный донельзя, вытиравший кровь, сочившуюся из солидной ссадины на его лбу, у самых волос.

Наконец Боннет моргнул и перевел взгляд на Джейми, который уже утвердился в вертикальном положении.

— Глупая вы женщина, — равнодушным тоном произнес Боннет. — Но я думаю, вы просто не предвидели всех последствий. — Он кивнул, на его губах заиграла легкая улыбка — Я рад, что мне подвернулась возможность рассчитаться с вами и вернуть вам должок, сэр. Жизнь за жизнь, как говорится в Святой Библии.

— Рассчитаться с нами? — зло повторил Иэн. — После всего, что мы сделали для вас, вы нас ограбили и перепортили вещи, вы посмели коснуться моей тети, вы ранили мою собаку, и у вас еще хватает наглости заявлять, что вы с нами рассчитались?!

Светлые глаза Боннета остановились на лице Иэна. На одной щеке у Боннета была глубокая вмятина, как будто сам Господь коснулся его пальцем, чтобы пометить, а пиратские глаза были бледно-зелеными, цвета незрелого винограда, и холодными, как речная вода перед рассветом.

— Ну, парень, ты, похоже, плохо учил Священное Писание, а? — Боннет укоризненно покачал головой и щелкнул пальцами. — Добродетельная женщина стоит куда дороже рубинов, ее цена выше, чем цена жемчугов.

Он разжал кулак, язвительно улыбаясь, и мы увидели, что на его ладони лежат три большие драгоценные камня: изумруд, сапфир и черный бриллиант.

— Уверен, мистер Фрейзер ничего не будет иметь против… что скажете, сэр? — Он сунул руку во внутренний карман своей куртки — и камни исчезли. — И в конце концов, — продолжил он, снова обратив холодный неподвижный взгляд на Иэна, — существуют разные способы расчета. — Он улыбнулся весьма неприятной улыбкой. — Впрочем, не думаю, чтобы ты был достаточно взрослым, чтобы разбираться в таких вещах. И радуйся, что мне не вздумалось преподать тебе урок на эту тему.

Он отвернулся от нас и обратился к своим приятелям.

— Мы нашли то, что искали, — резко сказал он. — Все, пошли отсюда.

Он перешагнул через поручень и прыгнул, шумно приземлившись на мокрый илистый берег реки. Его подельники последовали за ним, но Робертс еще окатил меня злобным взглядом, прежде чем свалиться в мелкую воду и выбраться на берег.

Четверо бандитов мгновенно исчезли в густом кустарнике, и я услышала высокое приветственное ржание лошади, скрывавшейся где-то неподалеку. Но на борту нашей лодки стояла полная тишина.

Небо над нами было цвета серого угля, вдалеке слабо погромыхивало, тонкая линия молнии сверкнула у горизонта.

— Ублюдки.

Капитан Фриман послал вслед пиратам крепкое ругательство, сплюнул через борт и повернулся к своей команде.

— Давай-ка, Троклус, берись за шест, — сказал он и, шаркая ногами, направился к хитроумному моторно-рулевому устройству, по пути поддергивая штаны.

Постепенно и все остальные начали возвращаться к жизни. Фергюс, обменявшись взглядом с Джейми, зажег маленький фонарь и исчез в каюте, где, как я поняла по звукам, начал раскладывать по местам все, что разбросали грабители. Иэн устроился рядом с Ролло, и темноволосая голова парнишки склонилась к лохматой морде пса; Иэн промокал кровь на шее собаки скомканной рубашкой.

Мне не хотелось смотреть на Джейми. Я поднялась на четвереньки и подползла к молодому Иэну. Ролло следил за моим приближением, его желтые глаза смотрели настороженно, однако он, похоже, ничего не имел против моего присутствия.

— Как он? — спросила я довольно-таки хриплым голосом. Я чувствовала кольцо, застрявшее в моем горле, оно мешало мне, и я несколько раз с трудом сглотнула.

Молодой Иэн сразу же поднял голову и уставился на меня; он был отчаянно бледен, но его глаза были полны внимания.

— Да с ним все в порядке, по-моему, — негромко произнес парнишка. — Тетя… тетя, что с тобой? Тебе ничего такого не сделали?

— Нет, — ответила я, изо всех сил стараясь улыбнуться. — Все в порядке. — Впрочем, в затылке и в ушах у меня все еще слегка звенело; желтый круг света фонаря казался ослепительным и невыносимо резал глаза, усиливая и ускоряя и без того напряженный ритм биения моего сердца. На одной щеке у меня была ссадина, и еще я ободрала локоть и загнала здоровенную занозу в ладонь, — но в целом я была действительно в полном порядке, если говорить о физическом состоянии. Но в остальном у меня были кое-какие сомнения.

Я так и не оглянулась на Джейми, стоявшего в шести футах за моей спиной, но я ощущала его присутствие, зловещее и гнетущее. У Иэна, который видел Джейми, поскольку сидел лицом ко мне, мелькнуло в глазах явное опасение.

Палуба слегка покачнулась и заскрипела, и напряжение Иэна ослабело.

Я услышала голос Джейми, зазвучавший в каюте, — он вроде бы совершенно спокойно задал Фергюсу несколько незначащих вопросов, потом уже в каюте слышались только звуки толчков и передвигаемых предметов, — мужчины возвращали на места предметы обстановки и подбирали разбросанное. Я медленно перевела дыхание.

— Да не мучайся ты, тетя, — сказал Иэн, пытаясь утешить меня. — Дядя Джейми не из тех, кто мог бы поднять на тебя руку, это точно.

Я вовсе не была так уж уверена в этом, поскольку просто всем своим существом чувствовала вибрацию, исходящую от Джейми, — но я надеялась, что парнишка прав.

— Как ты думаешь, он очень сильно рассержен? — тихонько спросила я.

Иэн неуверенно пожал плечами.

— Ну, когда он в последний раз вот так посмотрел на меня, он сшиб меня с лошади на землю и врезал как следует. Но уверен, с тобой он не станет так делать, — поспешил добавит мальчик.

— Ну, в общем я тоже этого не думаю, — уныло кивнула я. Может, оно и лучше было бы, если бы Джейми дал выход своему гневу?

Я жалобно посмотрела на Иэна и склонилась над собакой.

— Да, событий более чем достаточно для одного дня… Кровотечение остановилось?

Иэн кивнул. Но я уже и сама видела, что кровь больше не вытекает из пострадавшего пса. Да и вообще рана оказалась на удивление легкой — это был всего лишь глубокий, но короткий разрез в шкуре и мышце около плеча. Ролло прижал уши и оскалил зубы, пока я осматривала его, но не стал выражать свой протест слишком громко.

— Хорошая собачка, — бормотала я, занимаясь делом. Если бы у меня была возможность сделать местный наркоз, я бы, конечно, наложила швы или скрепки, но нам приходилось обходиться без подобной роскоши. — Надо втереть в рану мазь, чтобы на нее мухи не садились.

— Я все сделаю, тетя; я знаю, где твоя маленькая коробка, — Иэн мягко убрал нос Ролло со своего колена и встал. — Это та самая зеленая мазь, которой ты мазала ногу Фергюса, когда он палец натер?

Я кивнула, и парнишка исчез в каюте, оставив меня наедине с моим трепещущим желудком, больной головой и вздутым горлом.

Я снова сглотнула несколько раз подряд, но без особых результатов. Потом осторожно провела пальцами по горлу, гадая, которое из колец осталось при мне.

Из-за каюты вышел Этруклус, тащивший длинный толстый шест из белой древесины, сильно перепачканный на одном конце, — это были следы постоянного использования данною предмета. Подойдя к краю борта и опустив шест в воду, чернокожий с силой налег на него.

Я чуть не подпрыгнула, когда из-за каюты вдруг бесшумно появился Джейми с точно таким же шестом в руках. Я не слышала его шагов, поскольку на лодке продолжалось наведение порядка. Джейми не посмотрел на меня, просто сбросил рубашку и по команде негра опустил в воду свой шест.

После четвертой попытки я почувствовала дрожь корпуса нашего судна, легкую вибрацию, как будто что-то сдвинулось. Ободренные, Джейми и матрос удвоили усилия, и внезапно лодка вырвалась из захвата ила и глины и скользнула на воду с громким, гулким плеском, — заставившим Ролло вскинуть морду и гавкнуть во все горло.

Этруклус кивнул Джейми, его лицо сияло под сплошным блестящим слоем влаги, — а потом забрал у Джейми шест. Джейми кивнул в ответ, поднял с палубы рубашку и повернулся ко мне.

Я замерла, Ролло настороженно поднял уши, — но Джейми вроде бы не выказывал расположенности к тому, чтобы либо немедленно высечь меня, либо выбросить за борт. Вместо того он наклонился ко мне, поднес к моему лицу маленький фонарь и, хмурясь, внимательно всмотрелся.

— Как ты себя чувствуешь, Сассенах? Не могу понять, то ли ты в самом деле такая зеленая, то ли это фонарь виноват.

— Все в порядке. Немножко еще трясет, пожалуй. — Меня трясло совсем не немножко; мои руки просто-таки ходили ходуном, и я знала, что встать сейчас я ни за что не смогу, потому что коленки у меня обязательно подогнутся. Я в очередной раз тяжело сглотнула и постучала себя по груди.

— Может, мне это просто кажется, — пробормотала я, — но у меня такое ощущение, будто кольцо застряло в горле.

Джейми задумчиво опустился рядом со мной на корточки, потом оглянулся на Фергюса, который как раз появился из-за каюты и топтался неподалеку.

— Фергюс, пойди, спроси капитана, можно ли позаимствовать на пару минут его трубку.

Он тут же снова отвернулся от меня, стянул через голову рубашку и ушел на корму; но через минуту вернулся с чашкой воды.

Я радостно потянулась к ней, но он отвел мою руку.

— Не сейчас, Сассенах, — сказал он. — Ну что, есть? Вот спасибо, Фергюс. Найди-ка теперь пустую корзинку, хорошо?

Получив из заскорузлой руки Фергюса капитанскую трубку, Джейми тут же запустил палец в ее замусоленную чашечку и начал выковыривать оттуда обгоревшие, смолистые крошки табака.

Потом он перевернул трубку и стукнул ею по краю чашки, — и в воду обрушилась маленькая лавина коричневого нагара и влажных крошек полусгоревшего табака; Джейми хорошенько размешал их своим почерневшим от процедуры пальцем. Закончив эти приготовления, он через край чашки посмотрел на меня, и в его глазах явственно сверкнуло нечто зловещее.

— О! — в ужасе выдохнула я. — Ох, нет!

— Ох, да! — ответил он. — Давай-ка, Сассенах, вперед! Это вылечит твою болезнь.

— Я только… ой, погоди, — пробормотала я и прижала руки к груди. — Но в любом случае — спасибо.

Как раз в этот момент вернулся Фергюс с корзинкой, и удивленно вздернул брови. Джейми забрал у него корзину и поставил на палубу передо мной.

— Мне уже приходилось пользоваться этим средством, Сассенах, — сообщил он. — И оно действует куда лучше, чем ты могла бы подумать. Оно, конечно, не слишком приятно, особенно на лодке, да еще при всем честном народе, но что же делать, а? — Он положил ладонь мне на затылок и поднес чашку к моим губам. — Давай, глотай сразу, быстро. Ну же, тебе хватит одного глотка!

Я крепко-накрепко сжала губы; одного запаха, исходившего от чашки, было вполне достаточно, чтобы мой желудок вывернулся наизнанку, — тем более, что к острой табачной вони добавлялось еще и отвратительное зрелище противных коричневых крошек, плававших на поверхности жидкости (которую уже никто не решился бы назвать водой), и воспоминания о густых струях темно-коричневой слюны, которые капитан Фриман пускал за борт.

Но Джейми ничуть не интересовался моими возражениями и не намеревался меня убеждать. Он просто убрал руку с моего затылка и двумя пальцами зажал мне нос, и когда я поневоле разинула рот, чтобы вдохнуть, влил в него эту гадость из чашки.

— Мм…

— Глотай! — потребовал он, придавив ладонью мои губы и не обращая ни малейшего внимания на мои судорожные подергивания… ну, и… Он ведь был несравнимо сильнее меня, и не собирался отступать. Мне оставалось или проглотить эту дрянь, или задохнуться.

Ну, я и проглотила.

* * *

— Совсем как новое! — Джейми, полировавший серебряное колечко подолом своей рубахи, закончил работу и поднял кольцо вверх, любуясь его блеском в свете фонаря.

— Ну, зато обо мне такого не скажешь, — холодно откликнулась я. В данный момент я лежала на палубе, как безжизненная куча тряпок, — а палуба, несмотря на спокойную воду, упорно покачивалась подо мной. — Ты, Джейми Фрейзер, есть не кто иной, как первосортный двуличный чертов долбаный садист и выродок, вот ты кто!

Он наклонился ко мне и отвел влажные волосы с моего лба.

— Ну, другого я от тебя и не ожидал. Однако если ты способна уже вот так ругаться, Сассенах, значит, пришла в себя. Отдохни немножко, ладно? — Он нежно поцеловал меня в лоб и сел на прежнее место.

Все еще слишком возбужденные, да к тому же уставшие от наведения порядка на разграбленном судне, остальные мужчины спустились в каюту, чтобы восстановить свои силы при помощи бутылки яблочной водки из запасов капитана Фримана, — он спас эту драгоценную бутылку от пиратов, опустив ее в бочку с водой. Маленькая чашка этого напитка стояла на палубе возле моей головы; но я пока что была слишком слаба, чтобы умудриться проглотить хоть что-то. Однако теплый фруктовый дух, исходящий от водки, действовал на меня утешающе.

Мы теперь шли под парусом; каждый из нас страстно желал как можно скорее удалиться от проклятого места, как будто поблизости от него на нас снова могли напасть. Лодка двигалась куда быстрее, чем при помощи шеста; облака мерзких насекомых, что постоянно роились вокруг фонаря, рассеялись, оставив после себя лишь отдельных полупрозрачных златоглазок, закрепившихся на верхушке мачты; их нежные зеленые тельца отбрасывали тонкие черточки теней. Из каюты донесся взрыв смеха, и Ролло, лежавший неподалеку от меня на палубе, отозвался на него низким рыком, — жизнь возвращалась в привычную колею.

Легкий, давно ожидаемый ветерок гулял по палубе, заставляя испаряться пот на моем лице и шевеля волосы Джейми, упавшие ему на лицо. Я видела маленькую вертикальную морщинку, залегшую между его бровями; Джейми по-особому склонил голову, что говорило о глубокой задумчивости.

Тут нечему было удивляться, причины для размышлений у него были. Ведь мы, если говорить честно, скатились от богатства — ну, по крайней мере, потенциального богатства, — к полной нищете, и все снаряжение нашей экспедиции сводилось теперь к мешку бобов и разгромленному ящику с медицинскими инструментами. И вопреки желанию Джейми явиться к дверям Джокасты Камерон отнюдь не нищими, мы именно в таком качестве и должны были до нее добраться.

У меня просто горло сжалось от сострадания к Джейми, раздражение тут же уступило место жалости. Ведь даже если забыть о сиюминутном, об оскорбленной гордости, — перед нами еще лежала и пугающая пустотой неведомая территория, именуемая «Будущее». Будущее и без того представлялось нам не слишком определенным, но все самые острые углы вопроса несколько сглаживались утешающим знанием того, что у нас достаточно денег, чтобы так или иначе достичь наших целей — даже если мы пока и сами толком не знали, в чем они состоят.

Пусть даже мы добирались до северных земель, как последние оборванцы, мы все равно ведь знали, что обладаем целым состоянием, вне зависимости от того, можно обратить его в деньги или нет. Я прежде никогда не считала себя особой, придающей слишком большое значение деньгам, но когда мое чувство безопасности, обеспеченности было сметено столь яростным ураганом, я ощутила совершенно неожиданный приступ отчаянного головокружения, как будто провалилась в глубокий-преглубокий темный колодец и летела вниз, не видя, за что тут можно зацепиться.

А что же теперь мог чувствовать Джейми, который опасался не только за мою и свою жизнь, но на котором лежала также ответственность за многих других людей? Иэн, Фергюс, Марсали, Дункан, жители Лаллиброха… да даже эта чертова зануда Лири! Я не знала, плакать мне или смеяться, вспоминая о деньгах, которые Джейми отослал ей; эта мстительная тварь теперь была в куда лучшем положении, чем мы!

При мысли о мести я ощутила новый укол в сердце, заставивший меня забыть все остальное. Хотя Джейми и не был особенно мстителен (для шотландца), все равно ни один житель Горной Страны не смог бы отнестись к подобной истории с молчаливым смирением; здесь ведь шла речь не столько о потере денег, сколько об оскорблении чести. И что он чувствовал, вынужденный отступить?

Джейми уставился на темную воду неподвижным взглядом, его рот был крепко сжат; может быть, он видел перед собой то самое кладбище, где, уступив опьяняющей сентиментальности Дункана, он согласился помочь Боннету сбежать?

И только теперь, с некоторым запозданием, мне пришла в голову мысль, что финансовый аспект неприятной истории едва ли уже был осознан Джейми, — его занимали куда более горькие размышления; ведь и в самом деле, он сам содействовал побегу Боннета от веревки палача, дал ему свободу, чтобы тот начал охоту на ни в чем не повинных людей. И сколько еще народу, кроме нас самих, может пострадать из-за этого?

— Тебе незачем винить себя, — сказала я, легко касаясь его колена.

— Кого же еще? — тихо откликнулся он, не глядя на меня. — Я ведь знал, кто он таков. Я мог предоставить этого человека его собственной судьбе, той, которую он заслужил, — но я этого не сделал. Я был просто дураком.

— Ты просто проявил доброту. Это не одно и то же.

— Почти одно.

Джейми глубоко вздохнул; воздух посвежел, насытился озоном… вот-вот должен был хлынуть дождь. Джейми потянулся к чашке с яблочной водкой и отпил, потом наконец в первый раз посмотрел прямо на меня, вопросительно подняв чашку.

— Да, спасибо, — я попыталась сесть, но Джейми обхватил меня за плечи и приподнял, прислонив к себе. Он поднес к моим губам чашку, и согревающая кровь жидкость мягко скользнула по моему языку, потом огнем прокатилась по горлу, сжигая все следы тошноты и табака, оставляя на их месте устойчивый ромовый привкус жженого тростникового сахара.

— Теперь лучше?

Я кивнула и протянула ему правую руку. Он надел кольцо на мой палец, и металл оказался теплым, согретым его ладонью. Потом Джейми осторожно сжал мою руку — осторожно, но крепко.

— Неужели он следил за нами от самого Чарльстона? — высказала я вслух возникшее у меня подозрение.

Джейми покачал головой. Его волосы все еще не были связаны, и их тяжелые волны то и дело падали вперед, закрывая ему лицо.

— Нет, не думаю. Если бы он знал, что у нас есть драгоценные камни, он бы постарался напасть на нас на дороге, еще до того, как мы добрались до Велмингтона. Нет, он, скорее всего, узнал о них от кого-то в доме Лиллингтона, от какого-нибудь слуги. Я полагал, что нам ничто не грозит, потому что мы выехали к Кросскрику еще до того, как кто-то мог прослышать о камнях. Но все же кто-то успел проболтаться… лакей, возможно; а может быть, та портниха, которая шила твое платье.

Его лицо выглядело совершенно спокойным, но оно всегда бывало таким, если Джейми старался скрыть слишком сильные чувства. Внезапный порыв горячего ветра пронесся по палубе; дождь приближался. Ветром волосы Джейми разбросало по щекам, и он смахнул их и отвел за спину, запустив пальцы в плотные пряди.

— Мне очень жаль, что пропало второе твое кольцо, — сказал он через несколько секунд.

— О! Но… — я запнулась. — Все в порядке. — Но слова застряли у меня в горле, и я задохнулась, внезапно осознав потерю.

Я носила это золотое кольцо почти тридцать лет; оно было знаком принесенных клятв, забытых, возобновленных, наконец возвращенных. Оно было знаком брака, семьи; знаком немалого куска моей жизни. И наконец, оно было последней памятью о Фрэнке — которого, несмотря ни на что, я все-таки любила.

Джейми промолчал, но взял мою левую руку и стал нежно поглаживать пальцы. Я тоже ничего не сказала. Я просто глубоко вздохнула и повернулась лицом к корме; деревья, стеной стоявшие вдоль воды, шелестели в предвкушении грозы, и их листва разговаривала настолько громко, что заглушала все звуки, доносившиеся из каюты.

Маленькая капля упала на мою щеку, но я не шелохнулась. Моя рука, безвольная и бледная, лежала в руке Джейми, и выглядела до странности хрупкой; меня даже испугал ее вид.

Вообще-то обычно я уделала большое внимание своим рукам, всячески ухаживая за ними. Руки были моим рабочим инструментом, средством соприкосновения с болезнью, они были нежными и сильными для тех, кого я лечила. Они были даже красивыми, и я несколько отстраненно оценивала их красоту, — но главным были их сила и умелость, и уверенность, с которой они работали.

И вот я видела ту же самую собственную руку — но почему-то она была бледной, с вялыми пальцами, со слегка набухшими суставами… и странно голая без привычного кольца; и все же это определенно была моя рука. Просто когда она лежала в огромной и грубой ладони, она в сравнении с ней казалась уж слишком хрупкой.

Другая рука Джейми сжалась чуть сильнее, вдавив металл серебряного кольца в мою плоть, напоминая мне о том, что осталось со мной. Я в ответ обхватила кулак Джейми и прижала его к своему сердцу. Дождь наконец хлынул по-настоящему, обрушив на нас крупные теплые капли, — но ни один из нас не тронулся с места.

Дождь превратился в ливень, занавесив сплошной вуалью воды берега, он шумно колотил по листьям, по палубе, по реке, на мгновение создав иллюзию нашей полной невидимости. Прохладный и мягкий, дождь омыл мою кожу, как бальзам, исцеляющий все раны и боль утрат.

Я почувствовала себя одновременно и ужасающе уязвимой, и абсолютно защищенной. И я знала — я всегда буду чувствовать себя так рядом с Джейми Фрейзером.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
РЕЧНАЯ ИЗЛУЧИНА

Глава 10
Джокаста

Кросскрик, Северная Каролина,

июнь 1767 г.

Поместье Речная Излучина располагалось на берегу реки Кейпфир, как раз над местом слияния двух рек, — которое, собственно, и дало название Кросскрику («Слияние ручьев»). Кросскрик оказался довольно большим городом, с шумной товарной пристанью и несколькими большими складами, выстроившимися вдоль воды. Когда «Салли-Энн» начала медленно пробираться мимо городских пристаней, лавируя между стоявшими на якорях судами, на нас навалился сильный смолистый запах, повисший над городом и рекой, насквозь пропитавший горячий, влажный, тяжелый воздух.

— Господи Иисусе, да это все равно, что дышать скипидаром! — задохнувшись, прохрипел Иэн, когда на нас накатила очередная волна резкого запаха, сведя на нет наши попытки набрать в легкие свежего воздуха.

— А ты и в самом деле дышишь скипидаром, парень, — по лицу Этруклуса скользнула редкая для него улыбка, и тут же растаяла. Чернокожий кивком головы показал на баржу, привязанную канатами к сваям одного из причалов. Баржа была нагружена бочками; на многих бочонках нетрудно было заметить потеки густой черной жидкости, сочившейся сквозь стыки между досками. На других бочках, более крупных, виднелись клейма их владельцев, а под клеймами была выжжена на сосновой древесине большая буква «Т» — «терпентин».

— Да, все правильно, — подтвердил капитан Фриман. Он прищурился, спасая глаза от слишком ярких солнечных лучей, и медленно помахал рукой перед собственным носом, как будто это могло хоть в какой-то мере уменьшить пронзительную вонь. — В это время года здесь собираются из глубины штата сборщики смолы. Смола, деготь, скипидар — все это отправляется баржами в Велмингтон, а оттуда уже уходит на юг, в торговый порт Чарльстона.

— Не думаю, чтобы тут был один только терпентин, — усомнился Джейми. Он промокнул шею своим платком и показал на самый большой из складов, возле распахнутых дверей которого стояли по обе стороны солдаты в красных мундирах. — Чуешь, Сассенах?

Я осторожно втянула воздух. Да, действительно, в воздухе присутствовал еще какой-то запах… горячий, знакомый…

— Ром? — вопросительно произнесла я.

— И бренди, пожалуй. И еще немножко портвейна. — Длинный нос Джейми шевелился, чуткий, как у мангусты. Я удивленно уставилась на него:

— Эй, так ты не потерял чутье?

Двадцать лет назад он управлял винным делом своего двоюродного брата Джареда в Париже, и его уникальный нюх и чувствительность вкусовых пупырышков вызывали благоговейный восторг дегустаторов вина.

Джейми усмехнулся.

— Ну, полагаю, я и сейчас смогу отличить мозельское от лошадиной мочи, если ты все это сунешь прямо мне под нос. Но что-то мне кажется, что отличить скипидар от рома — невелик подвиг, а?

Иэн хватил ртом воздуха — и тут же резко выдохнул его, закашлявшись.

— По-моему, ничем, кроме скипидара, не пахнет, — сообщил он, отчаянно тряся головой.

— Отлично, — ехидно сказал Джейми. — Значит, в следующий раз в качестве выпивки я тебе налью скипидара. Это, кстати, и обойдется намного дешевле. Тем более, — добавил он под смех, вызванный его словами у остальных, — я сейчас ничего другого и не могу себе позволить, кроме терпентина. — Он выпрямился, отряхивая и расправляя пальто. — Мы скоро будем на месте. Как я выгляжу, Сассенах, не слишком похож на нищего бродягу?

Видя, как играет солнце в его аккуратно расчесанных и связанных лентой волосах, глядя на его чеканный, медальный профиль, обрисованный ярким светом, я вообще-то подумала, что выглядит он просто ошеломляюще, — но в его голосе слышалась легкая озабоченность, и я отлично понимала, что было ее причиной. У него не было в кармане ни пенни, однако он не желал, чтобы хоть кто-то об этом догадался.

Я знала также, что ему совершенно не хотелось являться к дверям дома своей тетушки в качестве бедного родственника, — это слишком ранило его шотландскую гордость. И тот факт, что данная роль была ролью вынужденной, ничуть не облегчало положения дел.

Я внимательно осмотрела его. Сюртук, похожий на пальто, и жилет были, возможно, не слишком эффектными, но вполне приемлемыми, — это был дар кузена Эдвина; пошитые из весьма хорошего серого тонкого сукна, с отличной отделкой; пуговицы хотя и не серебряные, но и не деревянные или костяные, — это был сплав олова со свинцом, немного мрачноватый на вид, как было принято у преуспевающих квакеров.

Но в остальном в Джейми не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего квакеров, тут же подумала я. Льняная рубашка, правда, была довольно грязной, но если Джейми плотно застегнется, никто этого и не заметит, а недостаток пуговиц на жилете с успехом маскировался пышным водопадом кружевного жабо, — единственным экстравагантным предметом гардероба, который позволил себе Джейми.

С чулками был полный порядок: бледно-голубой шелк, ни одной заметной дырки. Белые льняные бриджи плотно облегали ноги, но не… не так, чтобы уж совсем неприлично, и были в достаточной мере чистыми.

Вот только обувь несколько портила общее благоприятное впечатление; мы не успели найти ему что-нибудь изысканное. Ботинки Джейми были вполне доброкачественными и крепкими, и я приложила все усилия, чтобы скрыть при помощи смеси сажи и жира все потертые места, — но все равно это были фермерские башмаки, а не туфли джентльмена, — на толстой подошве, из грубо выделанной кожи, со скромными пряжками из рога. Впрочем, я сильно сомневалась в том, что тетушка Джокаста первым делом начнет рассматривать ноги Джейми.

Я приподнялась на цыпочки, чтобы поправить ему жабо, и заодно смахнула едва заметную пылинку с его плеча.

— Все будет в порядке, — прошептала я с улыбкой. — Ты великолепен.

Он сначала испуганно вздрогнул, но тут же его мрачное лицо расслабилось и расцвело улыбкой.

— Это ты великолепна, Сассенах, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Светишься, как наливное яблочко; очень аппетитно! — Он выпрямился, посмотрел на Иэна и вздохнул. — А вот что касается Иэна, то его, пожалуй, можно будет представить как крепостного, купленного для того, чтобы пасти свиней.

Иэн принадлежал к тем людям, одежда на которых, вне зависимости от ее первоначального вида и качества, моментально начинала выглядеть так, как будто они только что вытащили ее из старой мусорной кучи. К тому же половина его волос успела выбиться из-под новой зеленой ленты, один костлявый локоть торчал в прорехе рукава — а рубашка-то была новой; что же касается манжет, то они успели украситься серыми полосками грязи у запястий.

— Капитан Фриман сказал, нам тут недалеко добираться, просто рукой подать! — воскликнул Иэн. Его глаза сияли от радостного волнения, и он то и дело перегибался через поручни, чтобы получше видеть, скоро ли мы наконец выберемся из этой толкотни. — Как ты думаешь, мы успеем к ужину?

Джейми оглядел своего племянника с явным и нескрываемым неудовольствием.

— Мне что-то кажется, тебя усадят где-нибудь в углу кухни, вместе с собаками. У тебя что, вообще нет сюртука, Иэн? Или гребешка, чтобы привести в порядок волосы?

— Ой, ну… — откликнулся Иэн, рассеянно оглядываясь по сторонам, как будто ожидал, что названные предметы сами собой возникнут где-нибудь по соседству. — У меня есть с собой сюртук. Где-то там… мне кажется.

Сюртук в конце концов был найден под одной из скамей и с некоторыми усилиями отбит у Ролло, который успел превратить его в удобную постель для себя. Несколько раз проведя по нему щеткой, чтобы стряхнуть хотя бы малую часть собачьей шерсти, Иэн с трудом втиснулся в него и на некоторое время замер на месте, пытаясь расчесать и пригладить волосы, а Джейми тем временем преподавал ему краткий урок хороших манер, — содержание наставлений заключалось в основном в категорическом приказе держать рот на замке и открывать его как можно реже.

Иэн добродушно кивал головой в ответ на его слова.

— Так ты сам будешь рассказывать двоюродной бабуле про пиратов, да? — спросил он наконец.

Джейми бросил короткий взгляд на спину капитана Фримана. Тщетно было надеяться, что эта история не прозвучит в каждой таверне Кросскрика, как только капитан Фриман расстанется с нами. И понадобится совсем немного дней — или, скорее, часов, — чтобы она собралась до плантации Речная Излучина.

— Да, я сам ей расскажу, — ответил Джейми. — Но не сразу, Иэн, не в первый момент. Давай сначала дадим Джокасте немного познакомиться с нами.

* * *

Причал, принадлежавший плантации Речная Излучина, лежал немного выше по течению, и его отделяли от шумного и вонючего городского порта несколько миль безмятежной реки, по обоим берегам которой плотно стояли деревья. Посмотрев на Джейми, Иэна и Фергюса, умиротворенных, как река, и принарядившихся, причесанных и с лентами в волосах, я удалилась в каюту. Сняв грязное муслиновое платье, я наскоро обтерлась влажной губкой и скользнула в кремовое шелковое платье — то самое, которое я надевала на обед у губернатора.

Мягкая ткань легла на мою кожу — нежная, прохладная. Возможно, это платье выглядело несколько неуместным среди белого дня, но для Джейми было очень важно, чтобы мы выглядели прилично, — в особенности теперь, после нашего столкновения с пиратами, — а мне приходилось выбирать между старым грязным муслином и чистым, но сильно поношенным камлотовым платьем, прибывшим со мной из Джорджии.

С волосами я не могла сделать ничего особенного; я просто наскоро расчесала их и связала лентой на шее, позволив локоном падать и виться, как им вздумается. О драгоценностях беспокоиться не приходилось, с грустью подумала я, и потерла свое серебряное обручальное кольцо, чтобы оно лучше блестело. Я все еще старалась не смотреть на свою левую руку, такую жалкую и голую без кольца; но когда я ее не видела, я по-прежнему ощущала воображаемую тяжесть золота на пальце.

К тому времени, когда я вышла из каюты, нужный нам причал уже показался вдали. В противоположность большинству принадлежавших другим плантациям причалов, мимо которых мы проплывали, — рахитичным конструкциям, кое-как сколоченным из чего попало, — причал Речной Излучины похвалялся своей солидностью и надежностью; это была настоящая пристань, построенная из толстых досок. Маленький чернокожий мальчишка сидел на его краю, от скуки болтая в воде босыми ногами. Когда он увидел приближавшуюся «Салли-Энн», он тут же вскочил и со всей скоростью припустил куда-то — видимо, докладывать о нашем прибытии.

Наше скромное суденышко остановилось и прижалось бортом к причалу. Из-за стены деревьев, росших у самой реки, виднелась выложенная кирпичом дорожка, вившаяся между широкими, аккуратно подстриженными лужайками и партерными садиками, — потом она разделялась на две, огибая парные мраморные скульптуры, стоявшие каждая посреди своей собственной цветочной клумбы, а дальше эти две линии вновь сливались и бежали к широкой площадке перед внушительным двухэтажным зданием, с колоннадой и множеством каминных труб. Немного в стороне от клумб стояло некое маленькое строение из белого мрамора — и я подумала, что это нечто вроде мавзолея. Я тут же изменила мнение по поводу собственного наряда, решив, что кремовый шелк выглядит в данном случае более чем уместно, и нервно пригладила волосы.

Я сразу увидела ее среди всех тех людей, что торопливо выбежали из дома и направились навстречу нам по кирпичной дорожке. Я бы сразу признала в ней одну из Маккензи, даже если бы понятия не имела, кто она такая. Крепкая, с широкими скулами викингов и высоким, гладким лбом, как у ее братьев, Колума и Дугала. И, как и ее племянник и внучатый племянник, она была очень высокой, что сразу выдавало ее принадлежность к их роду.

На голову возвышаясь над толпой черных слуг, окружавших ее, она выплыла из дома, опираясь на руку дворецкого, хотя эта женщина выглядела абсолютно не нуждавшейся поддержке, мне вообще не приходилось прежде видеть столь уверенной осанки.

Да, она была высокой и она была подвижной, и шагала твердо, что казалось даже странным при ее совершенно седых волосах. Безусловно, когда-то она была такой же рыжей, как Джейми; ее волосы и до сих пор хранили легкий оттенок рыжины, — густая мягкая шевелюра женщины казалась покрытой той маслянистой патиной, какая остается на старых позолоченных ложках.

Кто-то из мальчишек, несшихся в авангарде процессии, завопил во все горло, и сразу несколько пацанов галопом припустили по дорожке к причалу и окружили нас, визжа, как щенки. Сначала я вообще не поняла ни слова из их выкриков, — и только когда Иэн что-то весело бросил им в ответ, я сообразила, что они говорят на гэльском.

Уж не знаю, была ли у Джейми заготовлена речь для первой встречи, но при данных обстоятельствах он просто вышел вперед, подошел к Джокасте Маккензи и обнял ее со словами: «Тетя, это я… Джейми…»

И только когда он разжал объятия и отступил на шаг назад, я наконец по-настоящему увидела ее лицо, — и на нем было выражение, никогда не виданное мною прежде: это было нечто среднее между радостью и страхом. Меня вдруг встряхнуло от неожиданной мысли, что Джокаста вполне может оказаться слишком похожей на свою старшую сестру — мать Джейми.

И еще я подумала, что у нее, наверное, темно-голубые глаза, хотя наверняка я не могла этого сказать; глаза Джокасты наполнились слезами, женщина разом и смеялась, и плакала, держа Джейми за рукав, то и дело поглаживая его по щеке, словно отводя с его лица невидимые пряди волос.

— Джейми, Джейми! — повторяла она снова и снова. — Джейми, малыш Джейми! Ох, как же я рада, что ты приехал, милый! — Она снова подняла руку и дотянулась до его волос, — и на ее лице промелькнуло легкое удивление. — Дева Мария, да он гигант! Да ты почти такой же высокий, каким был мой брат Дугал, пожалуй!

Радость, светившаяся на лице Джейми, несколько померкла при этих словах, но он продолжал улыбаться, поворачивая Джокасту ко мне лицом.

— Тетушка, ты позволишь представить тебе мою жену? Это Клэр.

Джокаста тут же протянула мне руку, сияя улыбкой, и я взяла ее в свои ладони, ощутив мгновенный укол боли — слишком знакомы были мне эти длинные, сильные пальцы; и хотя суставы у Джокасты слегка увеличились с возрастом, кожа оставалась мягкой, а пожатие уж слишком напомнило пожатие Брианны…

— Я так рада встрече с тобой, дорогая! — сказала Джокаста, и притянула меня к себе, чтобы поцеловать в щеку. От ее платья сильно пахнуло мятой и вербеной, и у меня на мгновение закружилась голова, и мне почудилось, будто надо мной вдруг простерло руку некое благосклонное ко мне божество.

— Как красиво! — восхищенно произнесла она, проводя длинными пальцами по рукаву моего платья.

— Спасибо, — сказала я, но тут настала очередь представления Иэна и Фергюса. Джокаста и их приветствовала объятиями и ласковыми словами, засмеявшись, когда Фергюс поцеловал ей руку на свой неподражаемый французский манер.

— Идемте же, — сказала она, покончив наконец с процедурой знакомства, и отерла влажную от слез щеку тыльной стороной ладони. — Идемте же, мои дорогие, пора уже и выпить чаю, и перекусить с дороги. Вы наверняка умираете с голоду после такого путешествия. Улисс! — Она оглянулась, ища кого-то, и ее дворецкий тут же с поклоном выступил из толпы прочих.

— Мадам, — отвесил он отдельный поклон мне. — Сэр! — поклон в сторону Джейми. — Все уже приготовлено, мисс Джо, — мягко сказал он своей хозяйке, предлагая ей руку.

Когда они ступили на кирпичную дорожку, Фергюс повернулся к Иэну и торжественно поклонился, передразнивая чопорного дворецкого, а потом насмешливо предложил парнишке руку. Иэн дал ему пинка в зад и пошел следом за остальными, причем его голова без остановки вращалась из стороны в сторону, а глаза жадно исследовали окружающее. Зеленая лента, стягивавшая его волосы, уже развязалась и болталась на спине, готовая вот-вот свалиться на землю.

Джейми фыркнул, окинув Иэна и Фергюса сердитым взглядом, но тем не менее продолжая улыбаться.

— Мадам? — он согнул руку в локте, и я положила на нее пальцы, и мы весьма торжественно двинулись по широкой дорожке к дверям Речной Излучины, широко распахнутым навстречу нам.

* * *

Внутри дом оказался просторным и полным воздуха, с высокими потолками и широкими французскими дверями в нижних комнатах. Я заметила, как сверкнуло серебро и хрусталь, когда мы проходили через большую парадную столовую, и подумала, что Гектор Камерон был явно весьма преуспевающим плантатором.

Джокаста привела нас в свою личную гостиную — небольшую и уютную, но обставленную ничуть не менее тщательно, чем комнаты больших размеров; однако здесь среди сверкающей полировкой мебели и золоченых завитушек можно было увидеть и простые домашние вещи. Большая корзинка для ниток, полная разноцветных клубков, стояла на маленьком столике полированного дерева, рядом со стеклянной вазой, в которой красовался букет летних цветов, и маленьким резным серебряным колокольчиком; колесо прялки медленно вращалось само собой, отзываясь на легкий ветерок, проникавший сквозь распахнутую французскую дверь.

Дворецкий сопроводил нас в эту комнату, помог хозяйке сесть, а потом отошел к буфету, содержавшему в себе целую коллекцию графинов и бутылок.

— Выпьем чуть-чуть, чтобы отпраздновать твое прибытие, а, Джейми? — Джокаста плавным жестом длинной худощавой руки указала на буфет. — Не думаю, что тебе довелось пробовать настоящий виски с тех пор, как ты уехал из Шотландии, а?

Джейми рассмеялся, садясь напротив тетушки.

— Действительно, нет, тетя. А у вас-то оно откуда?

Джокаста пожала плечами и улыбнулась, и видно было, что она польщена удивлением Джейми.

— Твоему дяде повезло, ему несколько лет назад досталась неплохая партия виски. Он выменял половину корабельного трюма вин и прочих спиртных напитков на равный объем табака, предполагая продать все, — но тут как раз Парламент издал акт, объявляющий незаконной любую торговлю спиртным в колониях; ты помнишь, это стало привилегией короля, а все прочие не могут теперь продавать напитки крепче пива. Так что мы остались с двумя сотнями бутылок в своем винном погребе!

Она протянула руку к столику, стоявшему рядом с ее креслом, не потрудившись даже посмотреть в ту сторону. Да ей это было и ни к чему; дворецкий уже бесшумно поставил хрустальный бокал как раз на то место, где оказались пальцы хозяйки. Джокаста взяла бокал и поднесла к лицу, вдохнув запах напитка, — и ее глаза закрылись от наслаждения.

— Там этих бутылок еще довольно много. Гораздо больше, чем я могу выпить сама, уж можешь мне поверить! — Она открыла глаза и улыбнулась, поднимая бокал. — За тебя, племянник, и за твою замечательную супругу… и пусть тот дом станет вашим домом! Slàinte!

— Slàinte mhar![25] — произнес в ответ Джейми, и мы выпили…

Это было действительно хорошее виски; мягкое, как маслянистый шелк, и согревающее, как солнечный свет. Я почувствовала, как оно проникло в мой желудок, пустило корни и растеклось ростками по всему моему телу.

Похоже, на Джейми напиток оказал сходное воздействие. Я заметила, как разгладилась легкая морщинка между его бровями, как расслабились напряженные мышцы лица.

— Я скажу Улиссу, чтобы он сегодня же вечером написал письмо твоей сестре и сообщил, что вы благополучно добрались сюда, — заговорила Джокаста. — Она наверняка тревожится за своего парнишку, я уверена, и воображая всякие ужасы и несчастья, которые могли бы случиться с вами в дороге.

— Ну, что касается несчастий, тетя, боюсь, мне придете сказать тебе…

Я отвернулась, не желая смотреть на Джейми во время рассказа о столкновении с пиратами и тем самым усиливать его смущение; ему и без того было более чем неловко говорит о печальном состоянии наших финансов. Джокаста слушала с предельным вниманием, время от времени тихонько вскрикивая от ужаса.

— Как это грешно, как это безнравственно! — повторил она несколько раз. — Так отплатить тебе за твою доброту! Этого человека непременно следует повесить!

— Ну, как бы то ни было, мне некого винить, кроме самого себя, тетя, — уныло произнес Джейми. — Его бы и действительно повесили, если бы я не вмешался. Ну, а если я с самого начала знал, что этот человек — преступник, то нечего было удивляться тому, что он на меня самого напал с преступно целью.

— Мм… — Джокаста шевельнулась, усаживаясь в кресло поглубже, и заговорила, глядя в некую точку над левым плечом Джейми. — Ну, что было, то было, племянник. Я уже сказала тебе — ты должен считать Речную Излучину своим домом. Ты и все, кто прибыл с тобой, — желанные гости здесь. И я уверена, мы придумаем что-нибудь, чтобы поправить твои дела.

— Спасибо, тетя, — пробормотал Джейми, явно не желая встречаться с ней взглядом. Он уставился в пол, и я видела, как его пальцы стиснули бокал с виски, — так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

К счастью, после этого беседа повернула в сторону Дженни и ее семейства в Лаллиброхе, и смущение Джейми несколько ослабело. Обед, похоже, был уже готов; до меня время от времени доносился дразнящий запах жареного мяса, — его приносил вечерний ветерок, пролетавший не только над аккуратными газонами и пышными клумбами, но и мимо кухни.

Фергюс тихонько встал и деликатно удалился, зато Иэн бродил туда-сюда по гостиной, рассматривая разные предметы; он брал их, внимательно изучал и ставил на место. Ролло, заскучав в помещении, устроился у окна и деловито принюхивался к чему-то, положив большую голову на подоконник; при этом он не забывал время от времени с откровенным неодобрением поглядывать на изысканного дворецкого.

Дом Джокасты обладал простой, но изысканной архитектурой, и такой же была обстановка в нем, — за красотой скрывалось нечто большее, чем просто хороший вкус. И я вдруг осознала, что именно кроется за элегантными пропорциями и изяществом мебели, когда Иэн остановился вдруг перед большой картиной, висевшей на стене.

— Тетя Джокаста! — воскликнул он, взволнованно поворачиваясь к хозяйке дома. — Это что, вы нарисовали? Тут ваше имя написано!

Мне почудилось, что по лицу Джокасты пробежала тень, но женщина тут же снова улыбнулась.

— Вид на горы? Ну, я всегда любила смотреть на них. Я как-то ездила с Гектором, когда он отправился в глубь страны, выменивать шкуры. Мы встали лагерем прямо в горах, и развели огромный костер, и наши слуги поддерживали в нем огонь днем и ночью, — это был условный знак. И через несколько дней из леса начали появляться краснокожие, и они усаживались у огня, чтобы поговорить, выпить немного виски и заняться обменом… ну, а я могла целыми днями сидеть со своим альбомом для эскизов и угольными карандашами, рисуя все, что видела.

Она повернулась, кивком указывая в дальний угол комнаты.

— Пойди-ка, посмотри на то, что в том углу, малыш. Посмотрим, сумеешь ли ты разглядеть индейцев, которые прячутся среди деревьев.

Джокаста допила виски и поставила свой бокал на столик. Дворецкий шагнул к ней, чтобы налить еще, но Джокаста небрежным жестом отпустила его, даже не повернув головы. Дворецкий осторожно поставил графин на место и бесшумно исчез в холле.

— Да, мне нравилось смотреть на горы, — снова мягко немного грустно повторила Джокаста. — Они здесь совсем не такие темные и голые, как в Шотландии, нет, здесь на скалах играет солнце, а туман между деревьями напоминал мне Леох…

Она покачала головой и слишком старательно улыбнулась Джейми.

— Но это место уже давно стало моим домом, племянник, и я надеюсь, что и твоим домом оно тоже станет.

Собственно, нам все равно больше некуда было деваться, однако Джейми вежливо кивнул и начал бормотать в ответ какие-то дежурные благодарственные слова… но тут его перебил Ролло, настороживший уши и громко гавкнувший.

— В чем дело, псина? — спросил Иэн, подходя к огромном зверю, уж слишком похожему на волка. — Ты что-то учуял?

Ролло негромко поскуливал, словно пытаясь рассмотреть прищуренными желтыми глазами нечто, затаившееся за цветочными клумбами, и шерсть на его холке встревоженно шелохнулась.

Джокаста повернулась лицом к открытой двери и довольно звучно принюхалась, ее тонкие ноздри расширились.

— Это скунс, — сказала она.

— Скунс! — Иэн стремительно обернулся и уставился на нее, испуганный. — Они что, подходят прямо к самому дому?

Джейми быстро встал, тоже подошел к окну и стал всматриваться в вечерний полумрак.

— Я пока что ничего не вижу, — сказал он. Его рука машинально потянулась к поясу, но, конечно, кинжала под его лучшим костюмом не было. Джейми повернулся к Джокасте. — А у вас вообще в доме есть оружие, тетя?

Рот Джокасты приоткрылся от удивления.

— О, — сказала она, — масса всего… но…

— Джейми, — попыталась вмешаться я, — скунсы не…

Но прежде чем кто-либо из нас успел произнести еще хотя бы звук, плотная масса трав и цветов неподалеку внезапно взволновалась, цветки львиного зева задрожали, высокие стебли закачались в разные стороны. Ролло зарычал, по всей его спине шерсть встала дыбом.

— Ролло! — Иэн нервно оглянулся по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить оружием, схватил стоявшую у камина кочергу и занес ее над головой, глядя в открытую дверь.

— Погоди, Иэн! — Джейми поймал руку племянника. — Смотри! — Широкая усмешка появилась на его лице, когда он кивнул в сторону цветочного бордюра вдоль дорожки. Стебли львиного зева раздвинулись, и симпатичный толстенький скунс вышел на дорожку, — нарядный, разрисованный черными и белыми полосками, и явно уверенный, что в его личном маленьком мире все обстоит как надо.

— Вот это — скунс? — недоверчиво спросил Иэн. — Да эта маленькая вонючка не крупнее черного хорька! — И тут же Иэн сморщил нос, и на его лице отразились разом и смех, и отвращение. — Фу! А я-то думал, что это огромная опасная зверюга!

Безмятежное спокойствие скунса оказалось совершенно невыносимым для Ролло, и пес рванулся вперед, испустив короткий резкий лай. Он перемахнул через подоконник и прыгнул в сторону от террасы, рыча, приседая и всячески показывая скунсу, что намерен с ним разобраться. Скунсу, похоже, не понравился поднятый собакой шум.

— Иэн, — воскликнула я, становясь поближе к Джейми, — поскорее, позови свою собаку! Скунсы действительно опасны!

— Правда? — Иэн удивленно посмотрел на меня. — Но что он…

— Черные хорьки просто плохо пахнут, и все, — пояснила я, — а скунсы… о, нет. Прекрати, оставь его в покое! — Иэн, заинтересованный, высунулся в окно и попытался достать скунса кочергой. Скунс, рассерженный тем, что его отвлекли от каких-то глубоких мыслей, топнул лапой и задрал хвост.

Я услышала позади шум отодвигаемого кресла и оглянулась. Джокаста встала, вид у нее был встревоженный, но она даже шага не сделала к двери.

— В чем дело? — спросила она. — Что они делают?

К моему огромному удивлению, смотрела она в комнату, поворачивая голову из стороны в сторону, как будто пытаясь найти что-то в темноте.

И тут мне внезапно открылась правда, и все встало на свои места: ее рука на руке дворецкого, ее прикосновение к лицу Джейми при встрече, стакан, поставленный прямо под ее пальцы, и тень на ее лице, когда Иэн заговорил о написанной ею картине.

Джокаста Камерон была слепа.

Сдавленный вскрик и отчаянный визг заставили меня вновь обратиться к событиям, происходившим на террасе. Густая волна невыносимой вони ворвалась в гостиную, растеклась по полу и заклубилась вокруг меня, как темное облако, выпущенное грибом-дождевиком.

Кашляя и задыхаясь, ничего не видя от выступивших на глазах слез, я схватилась за руку Джейми, который с трудом бормотал что-то энергичное на гэльском. Сквозь безумную какофонию стонов, кашля и жалобного визга снаружи я едва расслышала короткий звон серебряного колокольчика Джокасты.

— Улисс? — произнесла она тоном грустного смирения. — Поди, скажи повару, что обед немного задержится.

* * *

— Ну, по крайней мере, нам повезло в том, что сейчас лето, — сказала Джокаста за завтраком на следующее утро. — А представьте, что стояла бы зима, и нам пришлось бы держать двери и окна закрытыми! — Она засмеялась, продемонстрировав зубы, неожиданно хорошие для ее возраста.

— Ох, ну да, — пробормотал Иэн. — Можно мне еще поджаренного хлеба, мэм?

Его и Ролло прежде всего окунули в реку и хорошенько прополоскали, а потом тщательно обтерли молодыми побегами помидоров, — естественно, операцию эту поневоле пришлось проводить на заднем дворе, возле огородных грядок.

Сок этого замечательного растения удаляет самые разнообразные запахи, неприятные для людей, и следы струи скунса он тоже в общем удалил, но, к сожалению, полностью нейтрализовать эффект все же не удалось. Поэтому Иэн сидел в одиночестве на дальнем конце длинного стола, возле открытой французской двери, но я отлично видела, как горничная, подававшая ему тосты, невольно сморщила нос, ставя перед парнишкой тарелку.

Возможно, именно в результате близости Иэна и желания подышать свежим воздухом, Джокаста предложила нам прокатиться в лес над Речной Излучиной, туда, где рабочие извлекали из смолы скипидар.

— Правда, на это понадобится целый день, но я думаю, погода будет хорошей, — сказала Джокаста и повернулась к открытому окну, за которым громко жужжали пчелы, трудолюбиво хлопотавшие над золотарником и флоксами. — Слышите? — она немного неуверенно улыбнулась Джейми. — Пчелы утверждают, что день предстоит жаркий и ясный.

— У вас острый слух, мадам Камерон, — вежливо сказал Фергюс. — Но если мне будет позволено позаимствовать лошадку из ваших конюшен, я лично предпочел бы отправиться в город.

Я знала, что он просто умирает от желания поскорее отправить письмо Марсали на Ямайку; как раз накануне вечером я помогла ему сочинить длинное-предлинное послание, с полным описанием всех наших приключений и с докладом о благополучном прибытии на место.

Фергюсу не хотелось дожидаться, пока раб отправит его письмо вместе с остальной почтой, он предпочел бы сделать это собственноручно.

— Конечно же, вы можете взять лошадь, мистер Фергюс, — любезно ответила Джокаста. — Она одарила улыбкой всех сидевших за столом. — Я ведь сказала, вы должны считать Речную Излучину своим собственным домом.

Джокаста твердо решила отправиться на прогулку вместе с нами. Она спустилась вниз в амазонке из темно-зеленого муслина, а следом за ней шла девочка по имени Федра, — она несла шляпу, украшенную бархатной лентой в тон платья. Джокаста ненадолго задержалась в холле, но вместо того, чтобы сразу надеть шляпу, она подождала, пока Федра не обвяжет вокруг ее головы белую льняную повязку, плотно закрывшую глаза.

— Я не вижу ничего, кроме света, — пояснила Джокаста. — Я совсем не различаю предметы вокруг себя. Но солнечный свет причиняет мне боль, поэтому мне приходится прятать глаза, когда я отправляюсь на прогулку по окрестностям. Вы готовы, мои дорогие?

Ее объяснения отчасти дали мне ответ на вопросы, касающиеся ее слепоты, но далеко не на все. Что случилось с ее глазами? Возможно, это retinitis pigmentosum? Я с любопытство размышляла об этом, шагая следом за Джокастой через просторный холл. А может быть, это перерождение роговицы… хотя больше, пожалуй, это походило на глаукому. Не в первый раз — и не в последний, тут уж я ничуть не сомневалась, — мои пальцы сжались на рукоятке невидимого офтальмоскопа, который помог бы мне увидеть то, что невозможно рассмотреть невооруженным глазом.

К моему немалому удивлению, когда мы подошли к конюшням, я увидела вовсе не коляску для Джокасты, — как я того ожидала, — а оседланную кобылку. Дар очаровывать и привязывать к себе лошадей был общим даром всего клана Маккензи; кобыла вскинула голову и радостно заржала, увидев свою хозяйку, и Джокаста поспешила подойти к лошади, сияя от удовольствия.

— Ciamar a tba tu?[26] — произнесла Джокаста, поглаживая бархатную лошадиную морду. — Это моя любимица Коринна. Разве она не чудо как хороша? — Сунув руку в карман амазонки, Джокаста достала оттуда маленькое зеленое яблоко, которое лошадь приняла со сдержанной благодарностью. — Можно им посмотреть твою коленку, mo chridhe?[27] — Джокаста, наклонившись, провела ладонью по лошадиной ноге от плеча вниз, опытными пальцами нашла и ощупала шрам. — Что скажешь, племянник? Нога достаточно окрепла? Выдержит она целый день ходьбы?

Джейми прищелкнул языком, и Коринна послушно шагнула к нему, явно признав в Джейми человека, умеющего говорить на ее собственном языке.

Джейми всмотрелся в ее ногу, взялся за уздечку и мягко произнес несколько слов на гэльском, понуждая лошадь пройтись с ним. Потом он остановил лошадь, вскочил в седло и сделал два больших круга по двору конюшни, остановившись возле ожидавшей Джокасты.

— Да, — сказал Джейми, спрыгивая на землю. — Она в полном порядке, тетя. А что с ней случилось?

— Да это все змея, сэр, — сказал конюх, молодой чернокожий, стоявший чуть поодаль и напряженно следивший за тем, как Джейми обращается с лошадкой.

— Но это же не змеиный укус? — удивленно спросила я. — Выглядит как порез… как будто она напоролась ногой на что-то.

Конюх удивленно вздернул брови, посмотрев на меня, но тут же уважительно кивнул.

— Да, мэм, так оно и есть. Это с месяц назад было, я услышал, как эта красотка уж очень вдруг громко ржать начала, и так, знаете, сильно копытами колотила по стенкам, вроде как собралась денник расколотить вдребезги. Я побежал посмотреть, что там случилось, ну, и увидел раздавленную змею, огромная такая была, ядовитая, — лежала в соломе, под яслями. Кормушку-то красавица разнесла в щепки, а сама забилась в угол, и в ноге у нее кусок деревяшки застрял, и кровь лилась ну просто рекой! — Конюх взглянул на лошадь с откровенной гордостью. — Ну до чего же ты у нас храбрая, красотка! — Больше всего меня поразило в этом рассказе то, что в речи чернокожего слышался явственный шотландский акцент.

— Ну, эта «огромная ядовитая змея» была примерно в фут длиной, — негромко сказала Джокаста, обращаясь ко мне. — И скорее всего это был простой зеленый уж. Но моя глупая лошадка ужасно боится вообще всяких змей, вот она и потеряла голову, увидев эту тварь в собственном деннике. — Джокаста вскинула голову и, повернувшись к молодому конюху, улыбнулась. — Но ведь и малыш Джош тоже змей не боится, правда?

Конюх ухмыльнулся в ответ.

— Нет, мэм, я их терпеть не могу, это верно, но и спускать им не намерен, вот как наша красотка.

Иэн, внимательно слушавший этот обмен репликами, уже не в силах был далее сдерживать свое любопытство.

— Откуда ты явился, парень? — спросил он конюха, восторженно рассматривая чернокожего.

Джош наморщил лоб.

— Откуда я… да ниоткуда… а, ну да, я понял, о чем это вы. Я родился выше по реке, в поместье мистера Джорджа Барнета. А мисс Джо меня купила два года назад, вот как.

— А я думаю, — тихо сказал Джейми, — что мы вполне можем предположить: мистер Барнет прибыл сюда прямиком из Абердина, что в Шотландии. А?

* * *

Поместье Речная Излучина занимало очень большую территорию, и включало в себя не только земли вдоль реки, но и немалый участок леса, состоявшего в основном из болотной, или южной сосны, который сам по себе занимал едва ли не треть территории колонии. И в дополнение к этому Гектор Камерон поступил весьма практично и предусмотрительно, купив заодно и участок, по которому протекал широкий полноводный ручей, один из многих, впадавших в Кейпфир.

Все это вместе взятое обеспечивало владельцев поместья не только такими ценными товарами, как пиленый лес, смола, скипидар, но и возможностью доставлять их прямиком на рынок без особых издержек, так что нечего было и удивляться тому, что Речная Излучина процветала, хотя ее плантации давали довольно скромный урожай табака и индиго; впрочем, это не мешало аромату полей зеленого табака преследовать нас во время всего нашего пути. Это породило во мне мысль, что, возможно, площади посевов тут не такие уж и скромные… ну, по моим представлениям.

— Там у меня небольшое производство, лесопилка и мельница, — пояснила Джокаста, когда мы выехали со двора. — Это как раз над местом слияния ручья и реки. Там распиливают деревья и снимают с них кору, чтобы размолоть и извлечь смолу, и оттуда же доски и бочонки отправляют вниз по течению, на баржах — до самого Велмингтона. По воде путь туда немножко короче, если есть желание грести против течения, но я подумала, что вам захочется вместо того немного осмотреться в наших краях. — Она с удовольствием вдохнула воздух, пахнущий соснами. — Давненько я не выбиралась из дома!

Края тут были воистину чудесными. Когда мы въехали в сосновый лес, сразу стало намного прохладнее, солнечные лучи застревали в густых иглах над нашими головами. Стволы сосен уходили вверх на двадцать или тридцать футов, и лишь тогда на них появлялись ветки, — так что нечего было удивляться тому, что основной продукцией «маленького производства» Речной Излучины были корабельные мачты и рангоутное дерево, поставляемые для нужд Королевского Военно-морского флота.

Похоже, Речная Излучина и еще много чем снабжала военный флот, судя по тому, что перечисляла Джокаста: мачты, рангоуты, реи, шпангоуты и крепежный лес, смола и скипидар, а также деготь. Джейми держался рядом с тетушкой, внимательно прислушиваясь к ее подробным объяснениям, и предоставив нам с Иэном делать, что нам заблагорассудится. Мы ехали сзади. Я подумала, что Джокаста явно много работала вместе с мужем, благоустраивая Речную Излучину; и мне непонятно было, как она управлялась со всеми делами теперь, когда Гектор Камерон умер.

— Смотри-ка! — вскрикнул вдруг Иэн. — Что это такое?

Я придержала свою лошадь и заставила ее подойти поближе к Иэну, а точнее, к дереву, на которое он показывал. С дерева был содран большой кусок коры, так, что ствол с одной стороны оголился на длину фута в четыре, или даже больше. А на желтовато-белой поверхности виднелись глубокие насечки, лежавшие «елочкой», — как будто кто-то хорошенько помахал тут ножом вправо-влево.

— Уже совсем близко, — сказала Джокаста. Джейми заметил, что мы с Иэном остановились, и они оба вернулись к нам. — Вы, должно быть, увидели терпентинное дерево, я чувствую его запах.

Мы все его почувствовали; ароматы раненной древесной плоти и сочащейся из нее смолы были настолько острыми и сильными, что даже я смогла бы отыскать это дерево с закрытыми глазами.

Когда мы остановились, и стук лошадиных копыт умолк, я различила вдали звуки пилы и топора, глухие удары, перекликавшиеся мужские голоса. А потом, потянув носом воздух, я уловила запах чего-то жареного.

Джокаста подвела Коринну вплотную к надрезанному дереву.

— Вот оно, — сказала тетушка, прикасаясь к нижней части разреза, где из древесины был грубо вынут целый кусок. — Мы называем это ящиком; сюда стекает смола, скапливается необработанный, сырой терпентин. Этот «ящик» почти полон; скоро должен подойти раб, чтобы опустошить его.

Она еще и сказать это не успела, как между деревьями появился человек; это был раб, одетый всего лишь в нечто вроде набедренной повязки. Он вел с собой крупного белого мула, на котором были навьючены два бочонка; они крепились к широкой кожаной полосе, перекинутой через спину мула. Мул, увидев нас, тут же остановился, вскинул голову и истерически заорал.

— Это, должно быть, Кларенс, — сказала Джокаста достаточно громко, чтобы ее можно было услышать сквозь поднятый мулом шум. — Он любит вот так здороваться. А с ним кто? Это ты, Помпеи?

— Да, мм. Эт я. — Раб, недолго думая, ухватил мула за верхнюю губу и с силой завернул ее наверх. — А ну, нись, блюдо! — (Я для себя перевела это странное выражение как «Заткнись, ублюдок!»).

Высказавшись таким образом в адрес животного, чернокожий повернулся к нам, и я увидела, что невнятность его речи имеет серьезные причины. Нижняя левая половина его подбородка отсутствовала; собственно, вся левая часть лица ниже скулы была снесена, а мышечные ткани подтянуты и сшиты, так что вместо щеки у мужчины был большой белый шрам.

Джокаста, должно быть, услышала, как я судорожно вздохнула, — или заранее ожидала подобной реакции, — потому что она тут же повернула ко мне свое слепое лицо.

— Это результат взрыва смолы, — пояснила она. — К счастью, его не убило. Ну, вперед, мы уже почти на месте.

И, не дожидаясь помощи конюха, Джокаста опытной рукой повернула лошадь и направила ее вперед, сквозь редкую стену деревьев, — туда, откуда доносился запах жаркого.

Контраст между тишиной леса и шумом производственной площадки был ошеломляющим; на огромной поляне собралось множество людей, и каждый из них занимался делом. Большинство были рабами, и одежды на них был лишь необходимый минимум, а все конечности и тела основательно перепачканы древесным углем.

— Кто-нибудь есть под навесами? — спросила Джокаста, поворачиваясь ко мне.

Я приподнялась на стременах, чтобы посмотреть в нужную сторону, и на дальнем конце поляны, рядом с несколькими ветхими навесами, заметила цветные пятна: это были трое мужчин в форме британского Военно-морского флота, и еще один, в бутылочно-зеленом сюртуке.

— Это, должно быть, мой лучший друг, — с улыбкой сказала Джокаста, выслушав мой отчет об увиденном. — Мистер Фархард Кэмпбелл. Давай-ка, племянник, я тебя познакомлю с ним, мне этого очень хочется.

Вблизи мистер Кэмпбелл оказался человеком лет шестидесяти или около того, не слишком упитанным, но обладавшим той особой жилистой силой и темной натянутой кожей, которой отличаются шотландцы, вошедшие в возраст, — эта кожа походила на поверхность тугого щита, способного отразить удар даже самого острого лезвия, — причем это совершенно не зависело от пребывания на воздухе или загара.

Кэмпбелл радостно приветствовал Джокасту, вежливо раскланялся со мной, дернул бровью, когда ему представили Иэна, а уж потом обратил все внимание своих проницательных серых глаз на Джейми.

— Весьма, весьма рад тому, что вы сюда приехали, мистер Фрейзер, — сказал он, протягивая Джейми руку. — В самом деле рад. Я уже много о вас слышал с тех пор, как ваша тетушка узнала о вашем намерении посетить Речную Излучину.

Похоже, он был вполне искренен в своих восторгах по поводу приезда Джейми, и это показалось мне странным. Не то чтобы появление Джейми не могло кого-то обрадовать само по себе, — он всегда производил на людей благоприятное впечатление и располагал к себе, — но в пылких словах и тоне Кэмпбелла звучало нечто вроде облегчения, что казалось необъяснимым, поскольку в целом мистер Кэмпбелл казался человеком сдержанным и не слишком разговорчивым.

Но если Джейми и заметил что-то странное, он этого не показал, укрывшись за щитом подчеркнутой любезности.

— Я польщен, что у вас нашлось время подумать обо мне, мистер Кэмпбелл, — вежливо улыбнулся Джейми и поклонился морским офицерам. — Джентльмены? Рад буду познакомиться и с вами.

Последовала процедура взаимных представлений; коренастый, низенький, хмурый лейтенант, носивший фамилию Вульф, и два прапорщика обменялись с нами несколькими обязательными фразами, и после финального поклона выбросили нас обоих из головы, вернувшись к обсуждению куда более интересных для них предметов — погонных футов досок и галлонов смолы и скипидара.

Джейми глянул на меня, чуть приподняв одну бровь, и едва заметно кивнул в сторону Джокасты, подавая понятный лишь нам двоим знак: мне следовало отвлечь тетушку и парнишку, пока мужчины будут что-то обсуждать.

Но Джокаста не изъявила ни малейшего желания куда-то удаляться от этой парочки, скорее наоборот.

— Пойди погуляй, дорогая, — сказала она мне. — Джош покажет тебе все. А я пока подожду здесь, в тени, пока джентльмены разговаривают. Боюсь, я уже слишком долго была на солнце.

Мужчинам поневоле пришлось усесться под навесом, за стоявший там простой стол, окруженный множеством табуретов; можно было не сомневаться, что за этим столом рабы едят, — об этом говорило невероятное количество черных мух круживших в воздухе. Другой навес служил складом; третий имевший стены, то есть представлявший собой уже не навес, а настоящий сарай, я определила как спальню для рабочих.

Перед сараями, ближе к центру поляны, горели два или три больших костра, над которыми висели на мощных треногах огромные котлы, испускавшие пар, казавшийся в солнечных лучах упавшими на поляну облаками.

— Они так вываривают терпентин, кипятят в котлах с водой, — объяснил Джош, подводя меня поближе к одной из этих чудовищных емкостей. — Туда помещается несколько бочек живицы, вон таких, — он махнул рукой в сторону навеса, где как раз остановился фургон, нагруженный множеством бочонков. — Но не всю живицу перегоняют, что-то остается просто в бочках. Те джентльмены из морского флота говорят, сколько им будет нужно скипидара, мы столько и делаем.

Мальчонка лет семи или восьми сидел возле котла на высоченном неустойчивом табурете, помешивая кипящее содержимое длинной палкой; другой мальчик, повыше ростом, стоял рядом с ним с огромным черпаком в руках, — он снимал с поверхности кипящего варева тонкий слой очистившегося терпентина, переправляя его в бочонок, установленный чуть поодаль.

Пока я наблюдала за ними, из леса вышел какой-то раб, ведя в поводу мула, и направился к котлу, возле которого я стояла. Другой мужчина поспешил ему на помощь, и вместе они сняли со спины мула бочонки — явно очень тяжелые, — и по одному опрокинули их в котел, и желтоватая сосновая живица с громким плеском влилась в кипящую массу.

— Ох, лучше вам отойти чуток назад, мэм, — сказал Джош, хватая меня за руку и поспешно оттаскивая подальше от костра. — Видите, немного смолы пролилось, так что огонь может сильно вспыхнуть, а мне ни к чему, чтобы вы тут обожглись.

После того, как я увидела в лесу человека с половиной лица, у меня и самой не было ни малейшего желания сгорать в костре. Я поспешно отошла подальше от огня и оглянулась на навес. Джейми, мистер Кэмпбелл и морской офицер сидели на табуретах вокруг стола под навесом, а между ними я без труда заметила какую-то бутылку и несколько бумажных листов, в которые мужчины то и дело заглядывали.

А снаружи, прислонившись к боковой стенке навеса, стояла Джокаста Камерон, явно остававшаяся вне поля зрения мужчин. Похоже, она покинула компанию, сославшись на усталость или еще что-нибудь, и занялась самым бесцеремонным подслушиванием разговора, который, без сомнения, был ей очень интересен.

Джош заметил промелькнувшее на моем лице удивление и обернулся, чтобы выяснить, что я там такое увидела.

— А… мисс Джо ужасно мучается от того, что не может сама за всем присматривать, — пробормотал он с жалостью в голосе. — Я-то сам с ней ни о чем таком не говорил, конечно, но ее девушка, Федра, говорила, как мистрис иной раз злится, если не может сама с чем-то управиться, — говорила, что и ругается просто ужас как, и колотит все, что под руку подвернется.

— Должно быть, спектакль получается отменный, — буркнула я. — Но с чем именно она не может управиться?

Судя по тому, что я видела до этого момента, Джокаста Камерон весьма успешно держала в руках дом, плантации и всех своих людей, вне зависимости от собственной слепоты.

На этот раз удивился Джош.

— А, да с этими проклятыми военными, конечно. Разве она не говорила, зачем мы сегодня сюда приехали?

Прежде чем я успела углубиться в интереснейшую тему взаимоотношений Джокасты Камерон и Британским Военно-морским флотом, в этот ли день, или в какой-либо другой, до нас донесся громкий тревожный крик, раздавшийся на дальнем конце поляны. Я быстро повернулась в ту сторону, и меня тут же чуть не сбили с ног несколько полуобнаженных мужчин, рванувшихся в панике под навесы.

Там, на другой стороне поляны, я давно уже заметила нечто вроде искусственного холма, но у меня пока что не было времени расспросить о нем и узнать, что это такое. Всю расчищенную для работы площадь покрывала сплошная грязь, но холм, в отличие от поляны, зарос травой, хотя трава эта выглядела весьма своеобразно, пестро: отчасти она была зеленой, а отчасти пожухла, и тут и там были видны продолговатые грязно-коричневые пятна окончательно погибшей зелени.

Прежде чем я сообразила, что этот странный эффект бы результатом того простого факта, что холм укрыли срезанным где-то дерном, вся эта гора взлетела в воздух. При этом звук взрыва не последовало, а раздался лишь какой-то приглушенный шум, похожий на чих великана, — и легкий удар вздрогнувшего воздуха донесся до моей щеки.

Но даже если по звуку это и не походило на взрыв, выглядело это именно так; куски торфа и обломки горящего дерев дождем посыпались на поляну. Рабочие подняли отчаянный крик, и Джейми со своими собеседниками стремительно выскочили из-под навеса, как стайка перепуганных фазанов.

— Сассенах, тебя не задело? — первым делом спросил Джейми, встревоженно хватая меня за руку.

— Нет, я в порядке, — ответила я, ошеломленная происшедшим. — Да что, черт побери, случилось?

— Будь я проклят, если знаю, — сердито бросил Джейми точно так же, как и я, озираясь по сторонам. — Где Иэн?

— Не знаю. А тебе не кажется, что он может иметь отношение ко всему этому, а? — осторожно поинтересовалась я, широким жестом обводя поляну, — но тут же поспешила смахнуть несколько крошек тлеющего угля, приземлившихся мне на грудь. Разукрашенная черными следами на декольте, я следом за Джейми отправилась на поиски Иэна, мимо небольшой группы рабов, энергично обсуждавших что-то на адской смеси гэльского и английского языков, с вкраплениями различных африканских диалектов.

Иэна мы обнаружили в компании с одним из молодых военных моряков. Оба с интересом всматривались в почерневшую, обугленную яму, образовавшуюся на месте недавно стоявшего здесь холмика.

— Такое нередко случается, насколько мне известно, — сказал прапорщик, когда мы подошли поближе. — Только самому мне видеть не приходилось… просто удивительно, насколько был мощный взрыв, правда?

— Что нередко случается? — спросила я, из-за спины Иэна осторожно заглядывая в яму. Она была наполнена массой сосновых поленьев, изначально, похоже, уложенных крест-накрест, но превращенных в хаотическую мешанину силой взрыва. Основание земляного холма пребывало на месте, окружая яму, как бортики круглого пирога окружают начинку.

— Смола взрывается, — пояснил молодой военный моряк, поворачиваясь ко мне. Он был невысок ростом и краснощек, а по возрасту едва ли старше Иэна. — Видите, мэм, в яме устраивают что-то вроде печи, складывают древесный уголь под большим котлом смолы, и все это накрывают землей и дерном, чтобы сохранить жар, но оставляют щели для притока достаточного количества воздуха. Смола там кипит, испаряется и стекает по деревянным желобам в бочонок для вара, гудрона… вон там, видите, на самом дне? — он показал, куда надо смотреть. Да, действительно, расщепленный взрывом желоб повис над жалкими остатками разбитого вдребезги бочонка, по которым медленно стекало что-то черное. Запахи горящего дерева и густого вара заполнили воздух, и я постаралась дышать только носом.

— Трудность тут состоит в том, чтобы регулировать приток воздуха, — продолжал тем временем свои объяснения молодой моряк, явно гордясь своими знаниями. — Если воздуха слишком мало — горение прекратится; если воздуха много — вспыхнет настоящий сильный огонь, и с такой силой, что его уже не удержать, и тогда воспламеняется смола и все взлетает на воздух. Как вы и сами видели, мэм, — он с важным видом махнул рукой в сторону ближайших деревьев, на которых повисли куски дерна и клочья торфа, выброшенные из холма с такой силой, что они прилипли к стволам, как какие-то странного вида лохматые желтые лишайники.

— Все это вопрос правильной регулировки, — сообщил молодой моряк и приподнялся на цыпочки, с интересом оглядывая поляну. — Интересно, а где тот раб, который должен был следить за огнем? Надеюсь, этого беднягу не убило.

Раба не убило. Пока моряк распинался перед нами, я осторожно оглядывала толпу, ища, нет ли там раненных, но, похоже, всем до единого удалось вовремя удрать — на этот раз.

— Тетя! — внезапно позвал Джейми, ища взглядом Джокасту. Он резко повернулся к навесам, но тут же остановился и заметно расслабился. Джокаста была там, хорошо заметная в своем зеленом платье, — она стояла, выпрямившись, возле одного из навесов.

Она просто окоченела от ярости, поняли мы, когда подошли к ней. Забытая всеми в суматохе взрыва, она не могла двинуться с места, слепая и беспомощная, и ей только и оставалось, что стоять, прислушиваясь к шуму и крикам, — но она не в силах была что-то предпринять.

Я вспомнила, что говорил Джош о характере Джокасты, — она была слишком благородной леди, чтобы позволить себе топать ногами и бушевать при посторонних, как бы ее ни обуревал гнев.

Джош уже возник рядом с ней, отчаянно извиняясь на богатом абердинском диалекте за то, что его не оказалось рядом и он ничем не помог ей, но Джокаста бесцеремонно и нетерпеливо перебила его:

— Придержи язык, парень. Ты делал то, что я тебе велела. — Она настороженно повернула голову в одну сторону, в другую, как будто пыталась рассмотреть что-то сквозь окружавшую ее вечную ночь. — Фархард, где вы?

Мистер Кэмпбелл подошел к ней и продел ее руку в свой согнутый локоть, попутно легонько похлопав по пальцам Джокасты.

— Ничего страшного на этот раз не случилось, дорогая, — заверил он ее. — Никто не обжегся, и только один бочонок вара погиб.

— Хорошо, — сказала Джокаста, и напряжение, державшее ее, чуть отступило. — Но где Бирнес? — тут же спроси она. — Я что-то не слышу его голоса.

— Это ваш здешний надсмотрщик? — Лейтенант Буль вытирал пятна сажи с влажного от пота лица большим льняным шейным платком. — Я и сам хотел бы это знать. Когда мы сегодня утром приехали сюда, нас никто не встретил. К счастью, мистер Кэмпбелл прибыл почти сразу вслед за нами.

Фархард Кэмпбелл издал горлом неопределенный звук, с таким видом, словно просил его извинить за неуместное вмешательство.

— Бирнес, как мне кажется, должен быть на лесопилке, — сообщил он. — Один из рабов говорил мне, что там вроде бы что-то случилось с большой пилой. Можно не сомневаться, он отправился туда, чтобы разобраться во всем самому.

Вульф надулся так, словно считал, что всякие там сломанные пилы никак не могут служить оправданием несвоевременного прибытия к основному месту службы. И, судя по сжатым в нитку губам Джокасты, она придерживалась того же мнения.

Джейми кашлянул, поднял руку и извлек из моих волос маленький клочок травы.

— Что-то мне помнится, тетя, будто я еще дома видел краем глаза, как упаковывали корзину с ленчем, а? Может, ты предложишь лейтенанту немного перекусить и выпить, пока я там наведу какой-никакой порядок?

Предложение прозвучало как нельзя более вовремя. Губы Джокасты разжались, а Вульф просто-таки просиял при упоминании о ленче.

— И в самом деле, племянник. — Джокаста вскинула голову, самообладание полностью вернулось к ней, и она кивнула в ту сторону, откуда раздавался голос Вульфа. — Лейтенант, вы не будете так любезны составить мне компанию?

* * *

Во время ленча я пришла к выводу, что приезд лейтенанта Вульфа на место выработки терпентина был обычным ежеквартальным визитом, во время которого подписывался некий договор на поставку определенных припасов для военно-морского флота.

В обязанности лейтенанта входило также заключение подобных договоров с владельцами плантаций от Кросскрика до границы Виргинии, и лейтенант Вульф не делал секрета из того, какой части колонии он отдает предпочтение.

— Если вообще существует сфера деятельности, в которой я согласился бы признать превосходство шотландцев, — несколько напыщенно заговорил лейтенант, сделав солидный глоток из третьего по счету бокала виски, — так это, конечно же, производство спиртных напитков.

Фархард Кэмпбелл, с одобрительным видом цедивший виски из своего бокала, сухо улыбнулся и промолчал. Джокаста сидела рядом с ним на шаткой скамье. Ее пальцы лежали на руке Фархарда, чувствительные, как сейсмограф, улавливая малейшие подводные течения.

Вульф, безуспешно попытавшись сдержать отрыжку, безмятежно повернулся ко мне, решив излить свое обаяние на мою персону.

— Но почти во всех других отношениях, — продолжил он, доверительно наклоняясь ко мне, — это народ одновременно и ленивый, и упрямый, и эти черты, вместе взятые, делают шотландцев совершенно непригодными для…

В этот момент младший из военных моряков, пунцовый от смущения, уронил вазу с яблоками, и сумел произвести достаточно шума, чтобы не дать лейтенанту закончить высказывание — но, к сожалению, ему все-таки не удалось заставить старшего офицера сбиться с основной мысли.

Лейтенант промокнул струи пота, стекавшие из-под его парика, и уставился на меня налитыми кровью глазами.

— Но, насколько мне известно, вы, мадам, не шотландка? И голос у вас куда более мелодичный и хорошо поставлен, уж в этом я разбираюсь. У вас нет и следа этого варварского акцента, несмотря на ваше окружение.

— А… благодарю вас, — пробормотала я, гадая, почем здесь оказался Вульф — в результате простой ошибки военно-морских штабистов, или в результате чьей-то ужасающей некомпетентности? Кто мог послать этого человека в долин реки Кейпфир, бывшую, пожалуй, единственным местом в колониях Нового Света, где проживали почти одни только уроженцы Горной Шотландии? Теперь мне стало понятным, что имел в виду Джош, воскликнув: «Эти проклятые моряки!»

Улыбка, похоже, просто-напросто прилипла к лицу Джокасты. Мистер Кэмпбелл едва заметно повел в мою сторону седыми бровями, на его лице держалось суровое выражение. Ясно было, что мне вряд ли удастся пронзить сердце лейтенант ножом для очистки яблок, — по крайней мере, этого нельзя было делать, пока он не подписал акт о приемке продукции, поэтому я сделала то, что сочла наилучшим в данный момент, взяла бутылку с виски и наполнила бокал лейтенанта до самых краев.

— Потрясающий напиток, вы согласны? Еще капельку глотнете, лейтенант?

Напиток и в самом деле был хорош — мягкий и согревающий. А заодно ужасно дорогой. Я повернулась к младшему составу, тепло улыбаясь и предоставив лейтенанта его собственной судьбе; пусть себе добирается вплавь до дна бутылки.

Разговор продолжался, пусть несколько вяло, но все же без дальнейших неприятных инцидентов, — хотя два прапорщика и посматривали с заметной тревогой на сидевшего напротив них пьяницу, наблюдая за быстрой эволюцией его состояния. Удивляться тут было нечему; ведь именно этим молодым морякам предстояло погрузить тело лейтенанта в седло и доставить к Кросскрику в целости и сохранности. Теперь уже мне было ясно, почему при Вульфе находилось двое сопровождающих. Одному тут просто нечего было делать.

— Мистер Фрейзер, похоже, более чем успешно справился с последствиями взрыва, — промямлил старший из прапорщиков, кивая в сторону поляны и слабой попытке вернуть разговор к делам сиюминутным. — Вам не кажется, сэр?

— А? А… Без сомнения! — Вульф успел утратить интерес к чему бы то ни было, кроме содержимого собственного бокала, но его ответ вполне соответствовал истинному положению вещей. Джейми — с помощью Иэна — успел восстановить порядок на поляне, заставив варщиков смолы и сборщиков живицы взяться за работу и собрать в кучу все обломки, разлетевшиеся по поляне при взрыве. В настоящий момент он находился на дальней стороне рабочего пространства; он снял рубашку и бриджи и помогал другим сваливать полуобгоревшие бревна обратно в гудроновую яму. Я даже позавидовала ему: его занятие выглядело куда более привлекательным, нежели сидение за столом с лейтенантом Вульфом.

— Да, он неплохо все устроил.

Внимательные глаза Фархарда Кэмпбелла быстро обежали большую поляну и вернулись к столу. Мистер Кэмпбелл оценил состояние лейтенанта Вульфа и легонько сжал руку Джокасты. Она, не поворачивая головы, обратилась к Джошу, который тихонько притулился на углу стола.

— Будь добр, парень, положи ту вторую бутылку в седельную сумку лейтенанта, — сказала она. — Мне бы не хотелось, чтобы она пропала зря. — И Джокаста одарила лейтенанта чарующей улыбкой, выглядевшей вполне убедительно, поскольку глаз Джокасты лейтенант видеть не мог.

Мистер Кэмпбелл откашлялся.

— Ну, поскольку вы вскоре покинете нас, сэр, возможно, мы могли бы прямо сейчас закончить все дела с бумагами?

Вульф вроде бы слегка удивился, услышав, что он собирается уезжать, но оба его подчиненные тут же с готовностью вскочили и начали собирать седла и документы. Один из них схватил дорожный письменный прибор и отлично заточенное перо и положил их перед лейтенантом; мистер Кэмпбелл извлек из кармана сюртука сложенный лист бумаги, развернул и тоже подсунул Вульфу, ожидая подписи.

Лейтенант Вульф нахмурился, глядя на исписанный лист, и вроде бы слегка заколебался.

— Вот тут, сэр, — шепнул ему на ухо старший из подчиненных, вкладывая перо в руку командира и устанавливая его точно на том месте, где следовало расписаться.

Вульф, державший бокал в левой руке, поднес его ко рту и, запрокинув голову, влил в рот последние капли виски. Потом со стуком поставил бокал на стол, бессмысленно улыбнулся, и его глаза разъехались в разные стороны. Младший моряк в ужасе зажмурился.

— Ну, а почему бы и нет? — неосторожно брякнул лейтенант — и поставил свою подпись.

* * *

— Но почему ты не хочешь прямо сейчас искупаться и сменить одежду, племянник? — спросила Джокаста, и ее ноздри слегка раздулись. — От тебя просто ужас как пахнет смолой и углем.

Я тут же подумала, что она, к счастью, не видит Джейми. Дело не ограничивалось одним только запахом; руки у него были совершенно черными, новая рубашка превратилась в грязную ветошь, а лицо так перепачкалось сажей, как будто он весь день чистил каминные трубы.

Те части Джейми, что не были черными, светились красным. Он бросил где-то свою шляпу и работал под палящими лучами полуденного солнца, так что его нос приобрел оттенок вареного рака. Впрочем, мне показалось, что не одно лишь солнце тому виной.

— С омовением можно и подождать, — ответил он. — Во-первых, я хочу разобраться в смысле всей этой шарады, — и он уставился на мистера Кэмпбелла потемневшими от усталости голубыми глазами. — Меня затащили в этот лес под тем предлогом, что мне интересно будет взглянуть на выработку терпентина, — и не успел еще я понять, куда это я попал, как вдруг оказалось, что я сижу за столом вместе с британским морским офицером и вякаю что-то бессвязное, поскольку речь идет о делах, в которых я ровно ничего не смыслю, — а ты меня при этом лягаешь в лодыжку под столом, как дрессированную обезьянку! В чем дело, тетя?

Джокаста лишь улыбнулась в ответ.

Кэмпбелл вздохнул. Несмотря на изнурительный день, на его аккуратном сюртуке не было ни пылинки, а старомодный парик сидел на голове, как влитой.

— Примите мои извинения, мистер Фрейзер, за то, что вашей честной натуре могло показаться чудовищным мошенничеством. Но так уж получилось, что ваш приезд оказался как нельзя более кстати, — вот только не осталось времени на то, чтобы познакомить вас со всеми проблемами. Я вплоть до вчерашнего вечера находился в Аверсборе, и к тому моменту, когда получил сообщение о вашем прибытии, уже просто не мог встретиться с вами заранее, чтобы разъяснить здешние обстоятельства.

— В самом деле? Насколько я понимаю, сейчас у нас времени достаточно, так что предлагаю вам изложить все безотлагательно, — твердо произнес Джейми, и я услышала, как слегка щелкнули его зубы, когда он произнес свое «безотлагательно».

— Почему бы тебе не сесть сначала, племянник? — подала голос Джокаста, делая величественный жест тонкой рукой. — В двух словах этого не расскажешь, а у нас ведь был довольно утомительный день, не так ли?

Тут же прямо из воздуха материализовался Улисс с льняной простыней, перекинутой через руку; он торжественно накрыл этой простыней стул и жестом показал Джейми, что тот может сесть.

Джейми, прищурившись, обозрел дворецкого… но день был и в самом деле утомительным; я отлично видела под сажей на руках Джейми водяные мозоли, а струйки пота промыли относительно чистые дорожки на его лице и шее. Он медленно опустился на предложенный ему стул и позволил вложить в свою руку серебряную чашку.

Точно такая же чашка волшебным образом вдруг очутилась и в моей руке, и я улыбкой поблагодарила дворецкого. Конечно, мне не пришлось перетаскивать с места на место обгорелые бревна, но долгая верховая езда по жаре окончательно вымотала меня.

Я сделала большой глоток, довольная до невозможности; это был чудесный прохладный сидр, он чуть-чуть пощипывал язык и мгновенно утолял жажду.

Джейми тоже основательно приложился к чашке и немного успокоился.

— Итак, мистер Кэмпбелл?

— Это касается Британского Военно-морского флота, — начал Кэмпбелл, и Джокаста фыркнула.

— Вы хотели сказать, это касается лейтенанта Вульфа, — уточнила она.

— Ну, в данном случае это одно и то же, Джо, и тебе это отлично известно, — с некоторой резкостью отозвался мистер Кэмпбелл. И повернулся к Джейми, чтобы приступить к подробным объяснениям.

Джокаста уже говорила нам, что большая часть доходов Речной Излучины получается от продажи лесоматериалов и продуктов переработки смолы, и что самый крупный и наиболее надежный покупатель этого товара — Британский Военно-морской флот.

— Но Военно-морской флот нынче не тот, что был прежде, — сказал мистер Кэмпбелл, с сожалением качая головой. — Во время войны с Францией флотские изо всех сил старались поддерживать боевую форму, и любой человек, имеющий надежную лесопилку, был богачом. Но в последние десять лет царит мир, и корабли гниют без дела, — Адмиралтейство уже пять лет не обновляло кили, например. — Мистер Кэмпбелл вздохнул над печальным для экономики мирным периодом.

Но все же Военно-морскому флоту Великобритании требовались такие вещи, как смола и скипидар, и рангоутное дерево, — для того, чтобы хотя бы удержать давшие течь суда наплаву, да и смоляной вар всегда находил покупателей. Тем не менее рынок ныне стал слишком тесен, и военные моряки могли капризничать и ломаться, выбирая того владельца плантации, которому давали большой заказ.

Адмиралтейство предъявляло весьма высокие требования к качеству продукции, их столь желанные для всех контракты заключались только на одну четверть года, а потом должны были возобновляться — после инспекторского осмотра места работ и продукции и одобрения их старшим офицером, в данном случае — Вульфом.

Хотя с Вульфом всегда было трудно управиться, тем не менее Гектор Камерон всегда находил искусные ходы, — но потом он умер.

— Гектор пил с ним, — сдержанно вставила Джокаста. — А когда лейтенант уезжал, у него в седельной сумке всегда лежала бутылка, ну, и еще кое-что, кроме нее.

Я поняла, что смерть Гектора Камерона тяжело отразилась на делах плантации и поместья.

— Но вообще дело не только в том, что взяток стало меньше, — сказал Кэмпбелл, бросая осторожный взгляд на Джокасту. И тщательно прокашлялся, прежде чем продолжить рассказ.

Оказалось, что лейтенант Вульф явился выразить свои соболезнования вдове Гектора Камерона по поводу смерти ее супруга, по всей форме — в парадном мундире, в сопровождении двух своих подчиненных. Но уже на следующий день он вернулся один — с предложением руки и сердца.

Джейми, захваченный этим сообщением на середине глотка, подавился своим виски.

— Этого человека не моя персона интересовала, — резко сказала Джокаста, впервые вмешавшись в рассказ. — Ему нужна была моя земля.

Джейми мудро отказался от комментариев, однако посмотрел на свою тетушку с совершенно иным выражением; его явно заинтересовало услышанное.

Да, подоплека всех сегодняшних событий стала совершенно ясной, и я подумала, что Джокаста, скорее всего, права, — Вульф жаждал завладеть доходным имением, учитывая, что контракты с военными моряками, полученные при его помощи, могут сильно увеличить доходы производства и плантаций. И в то же время, сама Джокаста Камерон была отнюдь не той женщиной, которая не способна привлечь мужчину.

Слепая или нет, но она была поразительно эффектна. И дело не ограничивалось просто красотой лица и тела, нет; она излучала некую жизненную силу, заставлявшую вспыхивать даже такой старый пень, как Фархард Кэмпбелл, стоило тому оказаться рядом с Джокастой.

— Наверное, этим и объясняется столь отвратительное агрессивное поведение лейтенанта Вульфа во время ленча, сказала я, охваченная любопытством. — Ярость оскорбленно женщины самого черта напугает… но ведь и мужикам не нравится, когда их посылают подальше.

Джокаста повернулась ко мне, словно испугавшись, — думаю, она просто забыла о моем присутствии, — но Фархард Кэмпбелл расхохотался.

— Да уж, им это не нравится, миссис Фрейзер, — заверил он меня, моргая глазками. — Мы очень хрупкие существа, бедны мужчины; а вы, дамы, играете нашими чувствами и привязанностями, и иной раз сильно при этом рискуете.

Джокаста совсем не по-дамски фыркнула в ответ на эти слова.

— Чувства, как же! — сказала она. — Да этот человек вообще не имеет никаких чувств и привязанностей, кроме привязанности к бутылке.

Джейми, похоже, уловил что-то для себя интересное в словах мистера Кэмпбелла.

— Ну, раз уж мы заговорили о чувствах, тетя, — сказал он подчеркнутым смирением в голосе, — то могу ли я поинтересоваться вашим отношением вот к этому конкретному другу?

Мистер Кэмпбелл ошеломленно вытаращил глаза.

— У меня дома жена, сэр! — сухо произнес он. — И восемь детей, старший из который ненамного моложе вас самого, сэр. Но я был знаком с Гектором Камероном более тридцати лет, и я сделаю все, что в моих силах, для его жены, — ради нашей с ним дружбы… и ради нее самой.

Джокаста положила пальцы на его руку и повернулась к Кэмпбеллу лицом.

Если она и не могла больше выражать свои мысли глазами, она отнюдь не забыла о том, какой эффект можно произвести, просто опустив ресницы.

— Фархард оказал мне неоценимую помощь, Джейми, — сказала она с легким порицанием в голосе. — Без него я просто не смогла бы управиться со всеми делами после смерти бедного Гектора.

— О, да! — откликнулся Джейми — всего лишь с легким намеком на скептицизм в тоне. — И я уверен, я должен быть вам точно так же благодарен, как и моей тетушке, сэр. Но я все равно не понимаю, какую роль отвели мне за тем столом?

Кэмпбелл громко хмыкнул и продолжил рассказ.

Джокаста наотрез отказала лейтенанту, сделала вид, что полностью обессилена тяжелой утратой, и заперлась в своей спальне, откуда и не выходила до тех пор, пока лейтенант Вульф не закончил свои дела в Кросскрике и не отбыл в Велмингтон.

— В тот раз всеми вопросами по контракту занимался Бирнес, и очень многое напутал, — вставила Джокаста.

— А, да, мистер Бирнес, невидимый надсмотрщик. А где он был сегодня утром?

В этот момент появилась горничная — с тазом теплой душистой воды и полотенцем. Не говоря ни слова, она опустилась на колени возле стула, на котором сидел Джейми, и, взяв его руку, начала осторожно отмывать с нее сажу. Джейми сначала несколько удивился такому вниманию, но он был слишком увлечен разговором, чтобы прогнать усердную работницу.

По лицу Кэмпбелла проскользнула сухая улыбка.

— Боюсь, что мистер Бирнес, хотя в целом он и неплохой, опытный надсмотрщик, разделяет с лейтенантом Вульфом одну маленькую слабость. Я первым делом послал за ним человека на лесопилку, но тот раб вернулся очень быстро и доложил мне, что мистер Бирнес лежит в абсолютно бесчувственном состоянии у себя дома, от него несет спиртным, и поднять его невозможно.

Джокаста издала очередной не дамский звук, что заставило Кэмпбелла нежно и внимательно посмотреть на нее, прежде чем снова обратиться к Джейми.

— Ваша тетушка более чем хорошо может справляться со всеми делами имения, ей нужна лишь помощь Улисса при работе с документами. И тем не менее, как вы и сами видели, — мистер Кэмпбелл деликатным жестом показал на таз с водой, который теперь куда больше походил на таз с чернилами, — есть еще и некоторые чисто технические стороны, также нуждающиеся во внимании и присмотре.

— И именно на это нажимал лейтенант Вульф, пытаясь воздействовать на меня, — сказала Джокаста, и ее губы гневно сжались при этом воспоминании. — Говорил, что я не могу рассчитывать, что справлюсь со всем в одиночку, что я не только женщина, а еще и слепая женщина. И еще он говорил, что не могу положиться на Бирнеса, а самой мне нечего и думать том, чтобы постоянно ездить на производство и на лесопилку чтобы проверять, что там этот тип делает. Или не делает. — Она внезапно замолчала после этих слов.

— И это в общем совершенно правильно, — печально произнес Кэмпбелл. — Не зря же говорят — счастлив тот, кому есть, на кого положиться. А если уж дело касается денег или рабов, то никому нельзя доверять, кроме близкой родни.

Я нервно вздохнула и посмотрела на Джейми, а он кивнул в ответ на мой взгляд. Наконец-то мы дошли до главного…

— И тут, — сказала я, — как нельзя кстати появляется Джейми. Я угадала?

Да, Джокаста уже уговорила Фархарда Кэмпбелла заняться лейтенантом Вульфом во время его следующего визита, рассчитывая также, что мистер Кэмпбелл заодно постарается проследить, чтобы Бирнес не натворил очередных глупостей с контрактом. Когда же вдруг появились мы, Джокаста разработала другой план, лучший.

— Я поспешила написать Фархарду, — сказала Джокаста. — Он должен был сообщить лейтенанту Вульфу, что ко мне приехал племянник, чтобы полностью взять на себя управление Речной Излучиной. Это заставило бы Вульфа вести себя более осторожно, — пояснила она, — он не осмелился бы давить на меня в присутствии заинтересованных родственников.

— Понятно. — Несмотря ни на что, Джейми, похоже, понемногу развеселился, история начинала его смешить. — Итак, лейтенант должен был решить, что все его надежды на то, чтобы основаться в этих местах, рушатся из-за моего приезда. Ну, тогда не удивительно, что я ему так сильно не понравился, я-то подумал, что он просто ненавидит всех шотландцев вообще, судя по его словам.

— Думаю, так оно и есть… теперь, — сказал мистер Кэмпбелл, осторожно промокая губы льняной салфеткой.

Джокаста протянула через стол ищущие пальцы, и рука Джейми инстинктивно потянулась навстречу.

— Ты меня простишь, племянник? — спросила Джокаста. Теперь, ощущая пожатие Джейми, она как бы смотрела прямо ему в лицо; никому бы и в голову не пришло, что она слепая, при виде этих прекрасных синих глаз, наполненных мольбой.

— Я ничего не знала о тебе, о твоем характере, о твоих взглядах, ты же понимаешь… не знала, потому что слишком давно тебя не видела. И я не могла рисковать и рассказывать тебе все заранее, ты ведь мог и отказаться играть свою роль в нашем маленьком представлении. Скажи, Джейми, что ты не держишь на меня зла, ну хотя бы ради милой Элен.

Джейми мягко сжал ее руку и поклялся, что он ничуть не рассердился. И что на самом деле он очень рад тому, что приехал вовремя и сумел оказать хотя бы небольшую помощь тетушке, и тетушка может всегда рассчитывать на него, в любом деле, какое только ей вздумается ему поручить.

Мистер Кэмпбелл просиял и позвонил в колокольчик. Улисс принес бутылку особого виски, на подносе, уставленном хрустальными фужерами, добавив к этому и блюдо с острыми закусками; и мы выпили за посрамление Британского Военно-морского флота.

Глядя на чистые и прекрасные черты Джокасты, на ее столь выразительное, несмотря на слепоту, лицо, я поневоле вспомнила некую краткую характеристику, данную однажды Джейми, когда он вкратце описывал представителей своей родни.

— Фрейзеры упорны и тверды, как скалы, — сказал тогда он. — А Маккензи очаровательны, как жаворонки, — но при том и хитры, как лисы.

* * *

— И где же ты был? — спросил Джейми, энергично встряхивая Фергюса. — Не думаю, что у тебя было достаточно денег для того, чем ты, похоже, занимался.

Фергюс пригладил растрепавшиеся волосы и сел, преисполненный благородного негодования.

— Я просто встретился в городе с парочкой французских торговцев мехами! Они слишком плохо говорили по-английски, а я владею им достаточно свободно, и я просто не мог не согласиться помочь им в их делах. Ну, а если они потом решили пригласить меня поужинать с ними, то… — Он пожал одним плечом, чисто по-французски отметая все возражения, и обратился к более насущным вопросам, достав из-за ворота своей рубашки какое-то письмо. — Вот, это пришло в Кросскрик для тебя, — сообщил он, протягивая конверт Джейми. — На почте попросили, чтобы я его тебе передал.

Это был толстый пакет, с раскрошившейся сургучной печатью, и выглядел он ненамного лучше, чем сам Фергюс. Лицо Джейми просветлело при виде пакета, хотя он и вскрыл его с некоторым беспокойством. Внутри лежали три письма в отдельных конвертах; одно из них, как я сразу поняла по почерку, было написано его сестрой, но два другие писал кто-то еще.

Джейми сначала взял письмо сестры, осмотрел его так, словно внутри могло прятаться что-то взрывчатое, и аккуратно положил на стол, рядом с вазой, наполненной фруктами.

— Пожалуй, начну-ка с письма Иэна, — сказал Джейми, с усмешкой беря второе письмо. — Я не уверен, что мне захочется читать сообщение Дженни без стаканчика виски в руках.

Кончиком серебряного фруктового ножа он небрежно сковырнул печать со второго конверта и, развернув письмо, бегло пробежал первую страницу.

— Интересно, что он… — пробормотал Джейми и умолк, углубившись в чтение.

Охваченная любопытством, я подошла к нему и встала за спинкой его стула, через плечо Джейми заглядывая в написанное. Иэн Мюррей обладал крупным отчетливым почерком, и читать его письмо было легко, даже издали.

«Дорогой брат!

У нас тут все в порядке, и мы благодарим Господа за сообщение о твоем благополучном прибытии в колонии. Я посылаю это письмо в поместье Джокасты Камерон; и если она будет где-то неподалеку, когда ты его получишь, то Дженни умоляет тебя передать наилучшие пожелания ее тетушке.

Ты уже понял по надписям на конвертах, что моя жена вернула тебе свое благорасположение; она уже перестала говорить о тебе таким тоном, будто ты сам нечистый собственной персоной, и довольно давно не высказывала пожелания, чтобы тебя кастрировали, — если, конечно, тебя это утешит.

Ну, а если оставить в стороне все эти шутки, то, конечно, у нее стало куда как легче на сердце, когда она узнала, что Иэн-младший находится в безопасности; меня это тоже весьма успокоило. Ты поймешь, я думаю, наши чувства и нашу благодарность за его освобождение и спасение; но я не хочу надоедать тебе повторениями уже сказанного, хотя, если по правде, я мог бы написать обо всем этом целый роман.

У нас тут все в общем сыты, хотя ячмень сильно побило градом, да еще случилась такая напасть как дизентерия в деревне, — и в этом месяце от нее умерли двое детишек, к немалому горю их родителей. Это Анни Фрейзер и Аласдайр Кибри, их мы потеряли, да будет Господь милостив к их невинным душам.

Ну, а если вспомнить о вещах более радостных, так мы получили письмо от Мишеля из Парижа; он продолжает расширять свое винное дело и надеется вскоре обзавестись семьей.

И еще я с удовольствием сообщаю тебе, что у меня родился еще один внук, Энтони-Брайан-Монтгомери-Лайл. Я на этом и остановлюсь, об остальном ты узнаешь из письма Дженни, уж она опишет все во всех подробностях. Она просто обожает малыша, как и все мы, — он для нас желанное дитя. Его отец, Поль, муж Мэгги, — солдат, поэтому Мэгги и крошка Энтони сейчас живут с нами в Лаллиброхе. Поль в настоящее время во Франции; мы каждый вечер молимся о том, чтобы он там и оставался, в относительной безопасности, и чтобы его не послали в такие опасные американские колонии или в дикие леса Канады.

На этой неделе у нас были гости: Саймон, лорд Ловат, и его друзья. Он снова объявил набор, ища рекрутов для полка шотландских горцев, которым он командует. Ты, возможно, слышал о них там, в колониях, — насколько я понимаю, они там уже завоевали кое-какую известность. Саймон рассказывает разные сказки о чудесах храбрости, которые его солдаты демонстрируют в схватках с дикими краснокожими и французскими бандитами, — но, думаю, часть этих историй все-таки правдива».

Джейми усмехнулся, прочитав эти слова, и перевернул страницу.

«Он совсем вскружил головы Генри и Маттью этими рассказами, а заодно и девочкам тоже. Джозефина («Это старшенькая Китти», — пояснил Джейми, чуть повернув голову ко мне) настолько воодушевилась, что возглавила дерзкий налет на курятник, откуда она и ее двоюродные братишки появились сплошь утыканные перьями, и еще они сбегали на капустные грядки и хорошенько измазались влажной землей, чтоб уж совсем походить на индейцев в боевой раскраске.

Поскольку всем сразу захотелось включиться в игру, Джейми-младший, муж Китти, Джорди, и я сам немедленно вступили в ряды шотландского полка и начали отражать атаку вооруженных томагавками краснокожих (в роли томагавков выступали кухонные ложки и черпаки), — но в итоге нам пришлось самым позорным образом отступить, хотя мы изо всех сил размахивали нашими палашами (рейками и ветками ивы).

Я объявил капитуляцию после того, как прозвучала угроза поджечь соломенную крышу голубятни горящими стрелами, но в конце концов был вынужден признать, что я побежден и с меня следует снять скальп.

Я просто удивлен, что после этой операции остался в живых, потому что обращались со мной, честно говоря, как с цыпленком, предназначенным для супа, то есть просто-напросто пытались ощипать…»

Письмо продолжалось в том же духе, в нем сообщались самые разнообразные домашние новости, но немало говорилось и о делах фермы, и об обстановке во всем крае. Эмиграция, писал Иэн-старший, превратилась «почти в эпидемию», и практически все жители деревни Шегли, например, решили, что это дело стоящее, и надо ехать.

Джейми дочитал письмо и отложил его в сторону. Он улыбался, его глаза слегка затуманились, как будто он видел перед собой холодные туманы и камни Лаллиброха, а не насыщенные влажной жарой джунгли, что окружали нас.

Второе письмо также было надписано рукой Иэна-старшего, но на нем стояла еще и пометка «Личное!», как раз над печатью голубого воска.

— Интересно, а это что такое? — пробормотал Джейми ломая печать и разворачивая письмо.

«Теперь, брат, я хочу сообщить тебе о некоторых своих опасениях, — и пишу об этом отдельно, чтобы то письмо, что подлиннее, ты мог дать почитать Иэну-младшему.

В своем последнем письме ты сообщил, что собираешься посадить Иэна на корабль в Чарльстоне. Если это и в самом деле произошло, мы будем, конечно, рады его возвращению. Но если вдруг, случайно, он и по сей день остается рядом с тобой, — то мы бы хотели, чтобы он с тобой и оставался, если только его общество не слишком неприятно тебе и Клэр».

— Не слишком неприятно! — сердито пробормотал Джейми, раздувая ноздри и переводя взгляд от письма к окну. Иэн и Ролло устроили вольную борьбу на газоне — с двумя молодыми рабами. В результате их энергичной деятельности рассмотреть можно было только отдельные конечности, взлетавшие в воздух над клубком тел, да мощный лохматый хвост, радостно болтавшийся туда-сюда. — Н-да, — сообщил Джейми, возобновляя чтение.

«Я уже упомянул о Саймоне Фрейзере и о причине его появления здесь. Нас некоторое время очень тревожили военные налоги, хотя сборщики добирались к нам нечасто, мы живем уж слишком далеко, к нам трудно добраться. Но тут-то уже совсем другое дело!

Лорду Ловату не пришлось встретиться с особыми трудностями, убеждая здешних парней принять королевские шиллинги в оплату за будущую службу; и в самом деле, что, собственно, ждет этих ребят здесь? Нужда и унижения, без всякой надежды на лучшее. С какой стати им оставаться здесь, если им запрещают надевать клетчатые пледы, если их лишили права носить настоящее оружие, как то положено мужчинам? Почему бы им не воспользоваться шансом и не попытаться вернуть себе мужскую честь — даже если это значило бы, что они наденут тартары и возьмут мечи, чтобы служить немецким завоевателям?

Но мне иногда думается, что это и есть наихудшая сторона дела: убивать во имя несправедливого дела означает, что люди могут забыть о сдержанности и осторожности, что у них не останется надежды вырваться из этого замкнутого круга, — но также это означает еще и то, что наши юноши, наше будущее, покинут родные места навсегда, ради выгоды стать конкистадорами, получив малую монетку за свою гордость…»

Джейми посмотрел на меня, вздернув по обыкновению одну бровь.

— А тебе не кажется, что это письмо свидетельствует о том, что наш Иэн — поэт в глубине души?

Дальше в письме было оставлено небольшое пространство чистой бумаги, как бы означавшее некий период размышлений, и текст возобновлялся уже в самой нижней части листа, — и если вверху буквы разбегались и клонились набок, и были украшены многочисленными чернильными брызгами как если бы писавший сильно нажимал на перо, пребывая в сильном гневе, то далее письмо выглядело более аккуратным.

«Я должен попросить прощения за излишнюю страстность своих слов. Я совсем не хотел сказать так много лишнего, но не устоял перед искушением открыть тебе мое сердце, как я всегда делал в минуты сильных волнений. Просто я не могу поговорить об этом с Дженни, хотя и догадываюсь, что она сама все прекрасно видит и понимает.

Но — к делу; что-то я стал уж слишком болтлив. Младший Джейми и Мишель в настоящее время в полном порядке, — по крайней мере, мы не боимся, что кто-то из них соблазнится солдатской жизнью.

Но о Иэне того же не скажешь; ты знаешь этого парня, и тебе известна его страсть к приключениям, весьма похожая на твою собственную. Здесь для него нет настоящего дела, если только он не надумает вдруг стать ученым, например. Как ему выжить в мире, где тебе приходится выбирать между нищетой и профессией военного? Больше-то ничего, по сути, не остается.

Нам, конечно, хотелось бы, чтобы он остался с тобой, если ты не против. Наверное, в Новом Свете у него будет куда больше возможностей, чем он нашел бы здесь. Да даже если это не так, его мать была бы, по крайней мере, избавлена от страшного зрелища, и не увидела бы, как ее сын марширует прочь вместе с другими новобранцами.

Я не смог бы найти лучшего опекуна для него, чем ты, или человека, который мог бы послужить лучшим примером в жизни. Я знаю, что прошу слишком многого, это было бы огромное одолжение. Но тем не менее я надеюсь, что и для тебя подобная ситуация окажется не без выгоды, даже если не считать того, что тебе всегда доставляло удовольствие общество Иэна-младшего».

— Да он не только поэт, он еще и насмешник! — замет Джейми, еще раз посмотрев на мальчишек, творивших безобразия на лужайке.

Тут в тексте письма снова следовал перерыв, после чего буквы вновь легли на бумагу, но на этот раз их писало заново отточенное перо, и слова ложились ровно и неторопливо, отражая неспешный ход мыслей, которые они выражали.

«Я отложил на время письмо, брат мой, желая, чтобы мои мысли обрели ясность и прямолинейность, и избавились от усталости, прежде чем я изложу некоторые свои опасения. На самом деле я уже раз десять брался за перо — и снова откладывал его, не будучи уверенным, что вообще стоит говорить об этом… я боюсь обидеть тебя, в то время как нуждаюсь в твоем благорасположении. Но все же я должен сказать.

Я выше писал о Саймоне Фрейзере. Он человек уважаемый и достойный, и сын своего отца… но он жестокий человек. Я знаю его с тех пор, как мы были подростками (иной раз кажется, что это было только вчера, а иной — что лет сто прошло с тех пор, если не больше), — и вижу, что теперь в нем появилась жесткость, металлический блеск в глубине глаз, — и всего этого не было до Калодена.

Что тревожит меня — и о чем только моя бесконечная любовь к тебе заставляет меня говорить, как это ни трудно для меня, — так это то, что я видел то же самое и в твоих глазах, брат.

Мне слишком хорошо знакомы признаки холода, охватившего сердце мужчины, ожесточившего вот таким образом его взгляд. Я верю, что ты простишь мне мою откровенность, но я много раз после Калодена испытывал страх за твою душу.

Я никогда не говорил об этом с Дженни, но она и сама все это видит. Она женщина, в конце-то концов, и понимает многое такое, что мне совершенно недоступно. И думаю, именно страх за тебя заставил ее подтолкнуть тебя к Лири. Но я думаю, что это было ошибкой, хотя… (дальше несколько строк были густо замазаны чернилами) Тебе повезло с Клэр».

— Мм… — промычал Джейми, дойдя до этого места письма, и покосился на меня. Я легонько сжала его плечо и наклонилась, чтобы прочесть остальное.

«Уже поздно, и мысли у меня разбегаются. Но я хочу еще кое-что сказать о Саймоне. Забота о своих людях — вот все, что теперь связывает его с жизнью. У него нет ни жены, ни детей, он живет без крыши над головой, у него нет своего очага, — и все, что у него осталось в душе, отдано службе. В таких людях горит испепеляющее сердце пламя. Надеюсь, что мне никогда не придется сказать такого же о тебе — или о Иэне-младшем.

Я желаю тебе самого лучшего, и молю Господа благословить тебя — и меня, — чтобы мы снова оказались вместе.

Напиши, как только сможешь. Мы жаждем новостей, нам хочется знать, как твои дела, и как тебе нравятся экзотические края, в которых ты ныне пребываешь.

Твой в высшей степени любящий брат Иэн Мюррей».

Джейми аккуратно свернул письмо и спрятал его в карман.

— Н-да, — только и сказал он.

Глава 11
Закон кровопролития

Июль 1767 г.

Я начала понемногу привыкать к ритму жизни Речной Излучины. Постоянное присутствие рабов беспокоило меня, но тут уж я ничего не могла поделать, так что просто старалась прибегать к их услугам как можно реже, справляясь со своими делами самостоятельно, если это только было возможно.

Предметом особой гордости в Речной Излучине была так называемая «лечебная комната», по сути представлявшая собой небольшой чулан, где хранились сухие травы и кое-какие лекарства. Но я нашла там не особо богатый набор — всего лишь несколько глиняных горшков с сушеными корнями одуванчика да ивовой корой, а еще немного патентованных горчичников и состава для припарок, — и все это давным-давно покрылось пылью. Джокаста по-настоящему обрадовалась, когда я сообщила, что хотела бы использовать эту кладовку по назначению, — сама она медицинскими способностями не обладала, сообщила она мне, сопроводив свои слова легким пожатием плеч, да и среди рабов такого человека не нашлось.

— Впрочем, у меня есть одна новая женщина, которую ты могла бы попробовать чему-нибудь научить, — сказала Джокаста, и ее длинные пальцы при этом продолжали ловко скручивать шерстяную нить, а колесо прялки, вращаясь, тихо жужжало. — Но она не из домашних рабов; ее лишь несколько месяцев назад привезли из Африки, так что она ни вести себя толком не умеет, ни даже говорить правильно… о, кажется, нитка у меня становится уж слишком тонкой, тебе не кажется?

В то время как я по несколько часов в день проводила с Джокастой, обучаясь у нее искусству прядения шерсти, Джейми проводил час или два с дворецким Улиссом, который не только служил глазами Джокасты и успевал присматривать за всеми домашними делами, но еще и, после смерти Гектора Камерона, принял на себя дела по плантации.

— И, между прочим, он неплохо с этим справляется, — сообщил мне Джейми после одной из бесед с дворецким, когда мы остались наедине. — Если бы он был белым, у тетушки не было бы проблем с делами управления. Но ты же понимаешь… — он пожал плечами.

— Но и ты понимаешь, как ей повезло, что ты теперь здесь, — ответила я, наклоняясь к нему поближе и принюхиваясь. Он провел день в Кросскрике, занимаясь неким невообразимо сложным обменом товаров, в число которых входили тюки индиго, пиленый лес, три пары мулов, пять тонн риса и расписка, позволяющая получить с некоего склада золоченые часы, — и в результате его сюртук и волосы вобрали в себя множество чарующих запахов.

— Я делаю то, что могу, — сказал Джейми, сосредоточенно глядя на свои ботинки, которые он в этот момент чистил. Его губы на мгновение сжались. — Тем более, что мне все равно нечем больше заняться, верно?

* * *

— У нас будет прием, — заявила Джокаста через несколько дней. — Я должна дать настоящий бал, чтобы представить вас, мои милые, всем местным жителям.

— Но в этом нет необходимости, тетя, — мягко возразил Джейми, поднимая взгляд от книги. — Думаю, я уже познакомился с большинством здешнего народа на прошлой неделе, на товарных складах. Ну, по крайней мере, с мужской частью населения, — добавил он, улыбаясь мне. — Хотя, если подумать, то, наверное, бал был бы кстати, чтобы Клэр могла перезнакомиться со всеми окрестными дамами.

— Мне совсем не хочется знакомиться со многими, мне достаточно лишь нескольких, — сказала я. — То есть вообще-то мне хватило бы и тех, кто живет в доме, — сообщила я Джокасте, — но…

— Но здесь нет таких, кто мог бы тебя особенно заинтересовать, — ответила она с улыбкой, смягчившей невольную резкость ее слов. — Видишь ли, мне кажется, у тебя нет особой склонности к домашним делам, — ее рука плавным жестом указала на большую корзину с клубками крашеной шерсти, а заодно подхватила большой зеленый клубок, которому предстояло превратиться в часть шали, которую она вязала.

Эти клубки каждое утро самым тщательным образом укладывала в корзину одна из горничных, располагая строго по цветам спектра, так что Джокаста, отсчитав нужное количество от ручки корзины, всегда могла взять клубок необходимого ей оттенка.

— Ну, да, уж такие дела точно не для Клэр, я хочу сказать, вязание, — вставил Джейми, откладывая книгу и улыбаясь мне. — Ей куда больше нравится сшивать живую плоть. Мне кажется, она не будет иметь покоя, пока ей не подвернется разбитая голова или запущенный геморрой, которыми она могла бы заняться.

— Ха-ха! — язвительно произнесла я, но вообще-то Джейми был абсолютно прав. С одной стороны, мне приятно было видеть, что все обитатели Речной Излучины пребывали в полном здравии и о каждом тут отлично заботились, но с другой… что тут было делать врачу? И хотя я искренне желала, чтобы никто ничем не заболел, нельзя было отрицать и того, что меня действительно обуревало беспокойство. То же самое происходило и с Джейми, но я подумала, что сейчас неподходящий момент для обсуждения причин его тревоги.

— Надеюсь, у Марсали все в порядке, — сказала я, меняя тему разговора. Фергюс, убедившись, что какое-то время Джейми вполне может обойтись и без его помощи, за два дня до этого разговора уехал, чтобы спуститься вниз по реке до Велмингтона, а оттуда отправиться на корабле на Ямайку. Если путешествие будет благополучным, он должен был вернуться весной вместе с Марсали и — если на то будет Божья воля — с их ребенком.

— Я тоже надеюсь, — кивнул Джейми. — Я говорил Фергюсу, что…

Джокаста вдруг резко повернулась лицом к двери.

— Кто там, Улисс?

Увлеченная беседой, я и не слышала шагов, прозвучавших в холле. И не в первый раз была поражена остротой слуха Джокасты.

— Мистер Фархард Кэмпбелл, — негромко доложил дворецкий и отступил в сторону от двери.

Я подумала, что это свидетельствует о близком знакомством Фархарда Кэмпбелла с домом и царящими в нем порядками, — ведь он не стал дожидаться, пока Улисс вернется за ним в холл, чтобы проводить в гостиную. Нет, он вошел почти сразу за дворецким, небрежно держа шляпу под мышкой.

— Джо, миссис Фрейзер… — он коротко поклонился Джокасте и мне, и повернулся к Джейми. — Рад видеть вас, сэр…

Мистер Кэмпбелл явно прибыл верхом, и явно скакал долго; полы его сюртука густо покрывала пыль, а по лицу струился пот, стекая из-под криво натянутого парика.

— В чем дело, Фархард? Что-то случилось? — резко спросила Джокаста, выпрямляясь в своем кресле и подаваясь вперед, и на ее лице отразилась сильная тревога.

— Да, — коротко ответил Кэмпбелл. — Несчастный случай на лесопилке. Я приехал, чтобы попросить миссис Фрейзер…

— Да, разумеется, — перебила его я. — Я только возьму свою сумку с инструментами. Улисс, вы не оседлаете для меня какую-нибудь лошадь? — Я быстро встала, ища взглядом домашние туфли, которые сбросила с ног за ненадобностью. Одета я была совсем не для верховой езды, но, судя по виду мистера Кэмпбелла, не стоило тратить время на перемену платья. — Там что-то серьезное?

Он взмахнул рукой, как бы возражая, но я как раз наклонилась, чтобы поскорее надеть туфли.

— Да, дело плохо, но вам ни к чему самой туда ехать, миссис Фрейзер. Если ваш супруг может взять ваши инструменты и что там еще нужно, то…

— Я сама поеду! — воскликнула я.

— Нет! — резко произнес он, и мы все изумленно уставились на него. Он посмотрел прямо в глаза Джейми и как-то странно скривился, поджав губы. — Этот случай не для леди, — пояснил Кэмпбелл. — Но я был бы весьма признателен, если бы вы составили мне компанию, мистер Фрейзер.

Джокаста вскочила на ноги, прежде чем я успела открыть рот, и, стремительно бросившись к Кэмпбеллу, схватила его за руку.

— В чем дело? — почти выкрикнула она. — Пострадал кто-то из моих негров? Это Бирнес что-то натворил?

Джокаста была выше Кэмпбелла на дюйм, а то и на два; ему пришлось посмотреть немного вверх, отвечая ей. И я увидела, как напряглись мышцы его лица, да и весь он был, как натянутая струна; пальцы Джокасты стиснули серый лацкан его сюртука.

Кэмпбелл бросил взгляд на Улисса, потом снова посмотрел на Джокасту. И, как будто получив некий беззвучный, но понятный ему приказ, дворецкий бесшумно, как всегда, вышел из гостиной.

— Это случай кровопролития, Джо, — тихо сказал Кэмпбелл. — Я не знаю, кто это сделал, или как, или даже насколько серьезным может быть причиненное увечье. Сынишка Макнейла и сам ничего не знает. Но в целом… — он запнулся, потом закончил, пожав плечами: — Это дело закона.

— А ты — судья! — взорвалась Джокаста. — Бога ради, неужели ты ничего не можешь сделать? — Ее голова сильно дернулась, слепые глаза как будто мучительно старались увидеть Кэмпбелла, внушить ему свою волю…

— Нет! — твердо ответил он, и повторил куда мягче: — Нет. — Он снял руки Джокасты со своих лацканов и крепко сжал. — Ты знаешь, что я не могу, — сказал он. — Если бы я мог…

— Если бы ты и мог, ты бы ничего не стал делать, — с горечью произнесла она. Вырвав у него свои руки, Джокаста отступила назад, стиснув кулаки. — Ну, так иди! Тебя позвали потому, что ты судья, так иди и твори свое правосудие! — Джокаста резко повернулась и вышла из комнаты, и ее юбки шуршали гневно и озлобленно.

Кэмпбелл смотрел ей вслед, пока не хлопнула громко дверь в конце коридора, после чего тяжело вздохнул, скривил губы и повернулся к Джейми.

— Я сомневался, стоит ли обращаться к вам, мистер Фрейзер, учитывая, сколь недолгое время мы с вами знакомы. Но мне было бы в высшей степени полезно ваше присутствие во время этой неприятной поездки. Поскольку сама миссис Камерон не может там присутствовать, то вы могли бы выступать от ее лица, как полномочный представитель по делу…

— По какому делу, мистер Кэмпбелл? — перебил его Джейми.

Кэмпбелл посмотрел на меня, явно желая, чтобы я удалилась. Но поскольку я и не подумала этого сделать, он пожал плечами и, достав из кармана большой носовой платок, вытер лицо.

— В этой колонии, сэр, существует закон, гласящий, что если негр нападет на белого человека, и в результате такового нападения будет пролита кровь, — негр должен умереть за свое преступление. — Кэмпбелл немного помолчал, явно сомневаясь, продолжать ли, но все-таки продолжил: — Такие происшествия чрезвычайно редки, сэр. Но если уж подобное случается…

Он замолчал и крепко сжал губы. Потом вздохнул и, еще раз проведя платком по щекам, спрятал его в карман.

— Я должен ехать туда. Вы поедете со мной, мистер Фрейзер?

Джейми на мгновение-другое застыл, словно окаменев, но его глаза внимательно исследовали лицо Кэмпбелла.

— Я поеду, — резко бросил наконец Джейми. Он подошел к буфету и выдвинул верхний ящик, в котором покойный Гектор Камерон хранил свои дуэльные пистолеты.

Видя это, я повернулась к Кэмпбеллу.

— Там может быть опасно?

— Не могу сказать наверняка, миссис Фрейзер, — ответил Кэмпбелл, ссутулившись. — Дональд Макнейл только и сказал мне, что на лесопилке вышла какая-то ссора, и что нарушен закон о кровопролитии. И попросил приехать туда как можно скорее, чтобы совершить правосудие и присмотреть за исполнением приговора, а потом сразу отправился собирать плантаторов, так что я и не успел расспросить о подробностях.

Мистер Кэмпбелл выглядел несчастным, но решительным.

— Исполнение приговора? Вы что, хотите сказать, что готовы казнить человека, даже не узнав толком, что он сделал? — в волнении я наткнулась на тетушкину корзинку с шерстью. Маленькие клубки, подпрыгивая, раскатились по ковру.

— Я знаю, что он сделал, миссис Фрейзер! — Кэмпбелл вздернул подбородок, его лицо слегка порозовело, но он постарался, хотя и без особого успеха, скрыть свое раздражение. — Вы меня извините, мэм… Мне известно, что вы совсем недавно приехали к нам; многие из наших порядков могут показаться вам неприятными и даже варварскими, но…

— Да уж конечно, я считаю это варварством! Что это за закон, который наказывает человека…

— Раба, мэм.

— Человека! Наказывает без судебного рассмотрения, даже без простого расследования? Что это за закон?

— Плохой закон, мадам! — рявкнул Кэмпбелл. — Но это тем не менее закон, а я отвечаю за его соблюдение. Мистер Фрейзер, вы готовы? — Он нахлобучил шляпу на голову и повернулся к Джейми.

— Да, готов. — Джейми уже рассовал по карманам сюртука пистолеты и припасы к ним и выпрямился, разглаживая полы. — Сассенах, ты не могла бы…

— Джейми, умоляю тебя! Не езди туда! Ты не должен с этим связываться!

— Тихо, тихо! — Он взял мою руку и крепко сжал. Его взгляд встретился с моим, заставив меня замолчать. — Я уже связался с этим. Речь идет о собственности моей тетушки, и в дело вовлечены ее люди. Мистер Кэмпбелл прав — я ее родственник. И я просто обязан поехать… ну, хотя бы для того, чтобы все толком выяснить. — Он слегка замялся, как будто хотел добавить что-то еще, но потом просто вновь крепко сжал мою руку и отпустил.

— В таком случае я еду с тобой, — я произнесла это ровным, спокойным голосом, но с той зловещей отстраненностью, какая всегда нападала на меня при ощущении близкого несчастья.

Широкий рот Джейми слегка дрогнул.

— Я так и думал, что ты это скажешь, Сассенах. Пойди и возьми свою медицинскую сумку, да? Я велю подать лошадей к крыльцу.

Я не стала задерживаться и выслушивать увещевания мистера Кэмпбелла, а просто помчалась к кладовке, где держала свои инструменты, теряя на бегу тапочки и задыхаясь от сумасшедшего сердцебиения.

* * *

Мы встретились с Эндрю Макнейлом на дороге; он остановил свою лошадь под укрытием старого каштана. Он ждал нас; заслышав топот копыт наших коней, он выступил из тени. Когда мы остановились, он кивнул Кэмпбеллу, но его глаза остановились на мне, и он нахмурился.

— Вы ему разве не сказали, Кэмпбелл? — спросил он, и так же хмуро повернулся к Джейми. — Это дело уж совсем не женское, мистер Фрейзер.

— Нас вызвали, чтобы разобраться со случаем кровопролития, не так ли? — сказал Джейми, и в его голосе прозвучала непривычная жесткость. — Моя жена — ban-lighiche, она была вместе со мной на войне, и не только. Если вы хотите, чтобы я туда поехал, поедет и она, со мной.

Губы Макнейла сжались в тонкую линию, но больше он не стал возражать. Он просто резко отвернулся и вскочил в седло.

— Познакомьте нас, Макнейл, с историей этого неприятного случая, — потребовал Кэмпбелл, заставляя свою кобылу втиснуться между Макнейлом и Джейми, причем нос его лошадки чуть не уткнулся при этом в холку жеребца Джейми. — Мистер Фрейзер у нас тут новичок, как вы и сами знаете, а вы мне только и сказали, что произошло кровопролитие. Мне нужны подробности.

Широкие плечи Макнейла слегка приподнялись, заставив чуть шевельнуться связанные в хвост волосы металлического оттенка, свисавшие точно посередине его воротника. Шляпа крепко сидела на его голове, и ее поля располагались параллельно плечам, настолько точно, что можно было подумать: он использовал плотницкий уровень, когда ее надевал. В общем, он был грубоватым, туповатым и весьма консервативным человеком — истинным Макнейлом, что внешне, что внутренне.

Мы пустили лошадей рысью, и он на ходу рассказал на все, — впрочем, история оказалась простой. Надсмотрщик на лесопилке, Бирнес, поскандалил с одним из рабов, добывавших живицу. Этот раб, вооруженный широким ножом, необходимым ему для дела, попытался решить вопрос, отрубив Бирнес голову. Но, промахнувшись, с успехом снес надсмотрщику одно ухо.

— Ободрал его, как молодую сосенку, — сказал Макнейл, некое мрачное удовлетворение прозвучало в его голосе. — Срубил ему ухо и немного кожи с лица. Ну, нельзя сказать, чтобы этот мешок дерьма стал намного хуже выглядеть.

Я посмотрела на Джейми, и он в ответ повел бровью. Можно было не сомневаться, что среди местных землевладельцев Бирнес не пользовался популярностью.

Надсмотрщик завизжал, зовя на помощь, и при поддержке двух местных жителей и их рабов сумел поймать того, кто на него напал. Кровотечение остановили, раба заперли в сарае, молодого Дональда Макнейла — который вообще-то приехал на лесопилку, чтобы заточить свою пилу, а вместо этого угодил в самую гущу драматических событий, — немедленно отправили с сообщением ко всем ближайшим плантаторам.

— Вы не знаете, — сказал Кэмпбелл, поворачиваясь в седле, чтобы видеть Джейми, — но это обязательное правило. Когда какого-то раба должны наказать, рабов с соседних плантаций приводят, чтобы они это видели… ну, это средство устрашения, вы понимаете? Чтобы на будущее знали, что им грозит в случае чего.

— Да, я понимаю, — вежливо откликнулся Джейми. — Я уверен, что именно с той же самой целью королевский суд казнил моего деда в Тауэре, после восстания. Весьма эффективно, скажу я вам; все мои родственники с тех пор ведут себя очень хорошо.

Я достаточно долго прожила среди шотландцев, чтобы в должной мере оценить эффект, произведенный этим маленьким уколом. Некий Джейми — просто Джейми — мог, конечно, согласиться с требованиями некоего Кэмпбелла и куда-то поехать с ним; но внук Старого Лиса был не тем человеком, которому можно приказывать, — а также и не тем, кто счел бы необходимым признавать английские законы.

Макнейл отлично понял сказанное, более чем отлично; его шея, видимая из-под шляпы, побагровела, как свекла, — но Фархарда Кэмпбелла это, похоже, всего лишь позабавило. Он издал короткий сухой смешок и отвернулся от Джейми.

— Чей это раб, вам известно? — спросил он старшего Макнейла. Тот покачал головой.

— Дональд не сказал. Но вы это знаете так же хорошо, как и я: это тот самый мерзавец Руфус.

Кэмпбелл понимающе повел плечами.

— Джо будет неприятно это услышать, — пробормотал он, грустно покачивая головой.

— Она сама виновата, — заявил Макнейл, злобно прибив слепня, имевшего наглость сесть на его ляжку. — Этого Бирнеса нельзя даже со свиньями наедине оставлять, не то что с неграми. Я ей уж сколько раз об этом говорил, да и вы тоже.

— Да, но его нанял Гектор, а не Джо, — мягко возразил Кэмпбелл. — И она не могла его уволить, пока не было замены. Что бы она тогда делала, сама бы отправилась на лесопилку, да?

В ответ послышалось лишь ворчание, Макнейл, не сказав ни слова, поудобнее устроил свой широкий зад в седле. Я посмотрела на Джейми; лицо у него было непроницаемым, глаза скрылись в тени широких полей шляпы.

— Ничего нет хуже, чем упрямая женщина, — послышался наконец голос Макнейла, звучавший несколько громче необходимого. — Но им некого винить, кроме самих себя, когда случается беда.

— Но это значит, — вставила я, чуть подгоняя лошадь и повышая голос настолько, чтобы меня было слышно сквозь топот копыт и конское фырканье, — что если беда случается по вине какого-то мужчины, то и ему останется лишь винить самого себя, и никого больше!

Джейми коротко хмыкнул, явно слегка развеселившись; Кэмпбелл закудахтал и ткнул Макнейла под ребра кнутовищем своего хлыста.

— Тебя побили, Эндрю! — сказал он.

Макнейл не ответил, но его шея стала еще более красной. После этой маленькой перепалки мы какое-то время скакали молча, и Макнейл сгорбился так, что его плечи почти доставали до ушей.

Хотя стычка и принесла мне некоторое удовлетворение, она все же никак не привела в порядок мои нервы; мой желудок сжался в тугой комок от страха перед тем, что должно было произойти после нашего прибытия на лесопилку. Несмотря на общую неприязнь к Бирнесу и на то, что всем и каждому было совершенно ясно, что во всем случившемся виноват, скорее всего, сам надсмотрщик, — это ни в малейшей мере не могло повлиять на судьбу негра и как-то изменить ее.

«Плохой закон», — сказал Кэмпбелл… но тем не менее это был закон.

Однако вовсе не гнев и не ужас при мысли о жестокости правосудия заставляли дрожать мои руки, и не от этой мысли поводья выскальзывали из моих пальцев, став скользкими от пота; меня пугало то, что может сделать Джейми.

По его лицу невозможно было что-то прочесть. Он скакал спокойно, держа поводья левой рукой, а правая небрежно лежала на бедре, как раз возле пистолета, скрывавшегося в кармане сюртука.

Я даже не могла понять, утешает ли меня хоть в какой-то мере тот факт, что Джейми позволил мне ехать с ним. Это могло означать, что он не собирается применять силу, — но в таком случае не означало ли это, что он будет просто стоять и смотреть, как совершается казнь?

А если и правда?.. Во рту у меня пересохло, нос и горло забило мягкой красновато-коричневой пылью, вздымавшейся из-под копыт наших лошадей и облаками повисавшей в воздухе.

«Я уже связался с этим». С чем? Частью чего он стал? Он — часть клана, семьи, — это верно, да, но такое? Шотландские горцы всегда были готовы драться насмерть, если оказывалась задетой их гордость или в них просыпался воинственный энтузиазм, — но они же по большей части оставались совершенно равнодушными ко всему постороннему. Многие века изоляции от мира, многие века жизни в горных цитаделях научили их не вмешиваться в чужие дела, — но горе было тому, кто совал нос в их дела!

Безусловно, и Кэмпбелл, и Макнейл считали, что в данном случае дело касается Джейми, — но думал ли так он сам? Я пыталась успокоить себя мыслью, что Джейми вовсе не дикий горец. Он много путешествовал, он хорошо образован, он культурный человек. И он чертовски хорошо знает, каково мое мнение по данному вопросу. Но все равно меня не оставляло пугающее чувство, что мое мнение в ходе событий нынешнего дня ровно ничего не значит.

День был жарким и безветренным, в траве вдоль дороги громко распевали цикады, — но мои пальцы, державшие поводья, были холодными и едва шевелились. Мы обогнали одну-две небольшие группы людей; это были рабы, пешком шагавшие в сторону нашей лесопилки. Они даже не подняли головы, чтобы посмотреть на нас, а просто поспешно отошли с дороги и вжались в кусты, чтобы пропустить быстро скачущий отряд.

Когда мы проезжали под деревьями, низко нависшая ветка сбила шляпу с голову Джейми; он небрежным жестом поймал свой головной убор и вернул его на место, — но за этот краткий миг я успела рассмотреть его лицо, лишившееся прикрытия, — лицо напряженное и встревоженное. И тут вдруг меня ошеломила новая мысль: а что, если Джейми и сам не знает, что ему делать там, на этой чертовой лесопилке? И это, надо признаться, напугало меня куда больше, чем все предыдущие предположения.

Мы как-то вдруг очутились в сосновом лесу; желтовато-зеленая пестрота листвы орешника гикори и серебристое мерцание ольхи внезапно сменились легким сумраком и прохладной темной зеленью, как будто с залитой солнцем поверхности океана мы резко нырнули в его безмятежные глубины.

Я обернулась назад, чтобы потрогать деревянный ларец, притороченный к моему седлу, стараясь не думать о том, что может ждать меня впереди, мысленно готовясь к той единственной роли, которую я могла бы осмысленно играть в приближающемся кошмаре. Скорее всего, я не смогу предотвратить того, что должно произойти; но я, по крайней мере, могу попытаться поправить то, что уже случилось. Дезинфекция и промывание… да, у меня есть бутылка чистого спирта, и есть смесь свежих соков чеснока и мяты. Потом перевязать рану… конечно, у меня есть льняные бинты, — но, наверное, там такая рана, которую будет необходимо зашить?

На середине размышлений об исчезнувшем ухе Бирнеса меня прервали. Звук, проникший в мои уши, не был звоном цикад. Кэмпбелл, ехавший впереди, резко остановил лошадь, прислушиваясь, и все остальные тоже замерли рядом с ним.

Это были отдаленные голоса, множество голосов, звучавших низко и гневно, как гудение роя пчел, внезапно потревоженных, разозленных. Потом до нас донесся крик, визг… и неожиданно громкий выстрел.

Мы пустили лошадей галопом, спеша преодолеть последний отрезок пути, лавируя между деревьями, и бурей ворвались на поляну. Все открытое пространство было заполнен людьми; рабы и рабочие по контракту, женщины и дети, — все они в панике метались между кучами пиленого леса, как муравьи, на чей муравейник внезапно обрушился топор дровосека.

Но потом я перестала слышать крики обезумевших людей. Все мое внимание сосредоточилось на той части лесопилки, где стоял высокий подъемник, с огромным изогнутым крюком, — при помощи этого устройства бревна укладывали на ложе пилы.

На крюке висело тело чернокожего, пронзенное насквозь гнутым железом, — оно дергалось и извивалось, как некий чудовищный червяк. Запах крови, горячий и приторный, наполнил воздух; на платформе под крюком крови была целая лужа.

Моя лошадь встала, испуганная шумом и не имея возможности сделать хоть шаг вперед, не наткнувшись на кого-нибудь из людей. Крики затихли, теперь слышались лишь стоны и короткие нервные всхлипывания женщин. Я видела, как Джейми соскользнул с седла и, расталкивая людей, бросился вперед, к платформе. Кэмпбелл и Макнейл спешили за ним, словно не замечая толпы. Шляпа Макнейла слетела с его головы, но он не обратил на это внимания, и ее тут же растоптали чьи-то ноги.

Я застыла в седле, не в силах шевельнуться. Теперь я была уже в состоянии заметить, что на платформе неподалеку от крюка находились какие-то люди: низкорослый мужчина, чья голова выглядела неким гротескным шаром из-за множества бинтов, с одной стороны пропитанных кровью… еще несколько мужчин, белых и мулатов, вооруженных дубинками и мушкетами… они время от времени угрожающе взмахивали всем этим, отпугивая толпу.

Но что-то непохоже было, чтобы кто-то рвался залезть к ним на платформу; наоборот, люди скорее старались держаться как можно дальше от нее. Я посмотрела на окружавших меня людей. На их лицах выражение менялось от откровенного страха до отвращения, смешанного с испугом, — и лишь изредка можно было заметить лицо гневное… или удовлетворенное.

Фархард Кэмпбелл вырвался наконец из толчеи, взобрался на платформу, опираясь на крепкое плечо Макнейла, и тут же накинулся на одного из людей, вооруженных дубинками, — Кэмпбелл что-то кричал, но я, конечно, не могла расслышать его слова сквозь вздохи и выкрики, раздававшиеся вокруг меня, — хотя и эти всплески чувств постепенно утихли, сменившись потрясенным молчанием. Джейми схватился за край платформы и одним прыжком очутился рядом с Кэмпбеллом, — но задержался, чтобы подать руку Макнейлу.

Кэмпбелл стоял лицом к лицу с Бирнесом, его тщательно выбритые щеки подергивались от ярости. И теперь уже все слышали его.

— …невообразимая жестокость! — кричал он. Не все его слова доносились до меня, кое-что заглушал шорох топчущихся ног и перешептывания людей вокруг, но я видела, как его палец тыкал в сторону крюка и его чудовищного груза. Раб уже перестал дергаться и висел неподвижно, как куль с мукой.

Лица Бирнеса я ни видела, но по всей его напряженной фигуре было явно, что он не просто в бешенстве, а еще и готов бросить вызов всему свету. Один или два его приятеля медленно подошли поближе, очевидно, намереваясь поддержать его в случае необходимости.

Я видела, как Джейми на мгновение замер, оценивая обстановку. Он достал из карманов оба пистолета и хладнокровно проверил заряды. Потом вышел вперед и приставил один из пистолетов к забинтованной голове Бирнеса. Зрители замерли от изумления.

— Снимите его, быстро! — приказал Джейми ближайшему головорезу. — Или я разнесу вдребезги то, что осталось от башки вашего приятеля. — А потом… — он поднял второй пистолет и направил его дуло прямо в грудь наглецу. — Выражение лица Джейми весьма недвусмысленно говорило о его намерениях.

Мужчина неохотно тронулся с места, его прищуренные глаза не отрывались от пистолета. Он подошел к ручной лебедке, при помощи которой поднимался и опускался крюк, и снял ее с тормоза, придержав поворотную ручку. Крюк медленно опустился, канат натянулся под весом страшного груза. Когда безжизненное тело коснулось земли, по толпе пронесся глубокий вздох.

Я как-то умудрилась провести свою лошадь сквозь это пестрое сборище, и наконец очутилась в футе или двух от конца платформы.

Но тут лошадка заржала и взбрыкнула, вскинув голову храпя, — она почуяла запах крови, но была слишком хорошо обучена, чтобы просто встать на дыбы. Я соскочила на землю, приказав кому-то из стоявших поблизости взять мой медицинский ларец и нести за мной.

Доски платформы, на которую я ступила, вызвали у меня странное ощущение; такое бывает, когда входишь с корабля на сушу. До того места, где лежал раб, нужно было пройти всего несколько шагов; и к тому времени, как я их сделала, мой ум полностью прояснился, настроившись на выполнение чисто хирургической задачи. Я уже не слышала ссорящихся голосов за спиной, не замечала огромной толпы зрителей.

Он был еще жив; его грудь слабо поднималась в коротких, прерывистых вздохах. Крюк пронзил желудок и, пройдя сквозь нижнюю часть грудной клетки, вышел через спину, на уровне почек. Кожа пострадавшего имела странный голубовато-серый оттенок, губы побледнели и стали похожими на светлую глину.

— Так, тихо, — сказала я, хотя раб и не думал издавать никаких звуков, лишь слабо шипел, дыша. Но его глаза были открыты — и смотрели непонимающе, их зрачки расширились чуть ли не до краев радужки, и показались мне озерами, полными тьмы.

Первым делом я отметила, что на губах нет крови; это значило, что легкие остались неповрежденными. Дыхание было поверхностным, но довольно ровным; диафрагму крюк не проткнул. Мои руки осторожно двигались, ощупывая черное тело, мой ум вникал в то, что находили пальцы, оценивая повреждения. Кровь медленно вытекала из обеих ран, и казалась черным маслом, пока прокладывала себе путь по коже спины и живота, — но становилась красной, как рубин, попадая на полированную сталь крюка. Но она именно медленно вытекала, а не била фонтаном; значит, металл каким-то чудом миновал и брюшную аорту, и почечную артерию.

Позади меня раздались громкие голоса; некая маленькая, незначительная часть моего ума отметила, что приятелями Бирнеса оказались надсмотрщики с двух соседних плантаций, на которых сейчас энергично нападал Фархард Кэмпбелл.

— …столь вопиющее неуважение закона! Вы все ответите за это перед судом, джентльмены, будьте в этом уверены!

— Да в чем дело-то? — раздался в ответ чей-то угрюмый, хриплый голос. — Это кровопролитие… и нанесение увечья! Бирнес имел право!

— Вот уж не ваше дело решать, имел или нет, — теперь это был голос Макнейла. — Вы просто сброд, вот вы кто такие, не лучше, чем…

— Да кто ты такой, старое чучело, чтобы совать свой длинный шотландский нос туда, куда не положено, а?

— Тебе что-нибудь нужно, Сассенах?

Я не слышала, как Джейми подошел ко мне, но он стоял рядом. Джейми присел на корточки рядом со мной, возле открытого ларца с инструментами и медикаментами. Он по-прежнему держал в одной руке заряженный пистолет, и настороженно следил за компанией, топтавшейся за моей спиной на помосте.

— Я не знаю пока, — ответила я. Я вроде бы слышала голоса спорщиков, но смысл их слов не доходил до моего сознания. Весь мир сосредоточился в кончиках моих пальцев.

Медленно, очень медленно до меня доходило, что лежавший передо мной человек, пожалуй, ранен не смертельно, несмотря на ужасный вид крюка, торчавшего из его тела. Из того, что я видела и чувствовала под пальцами, можно было сделать вывод, что изгиб крюка, скорее всего, задел правую почку, и, возможно, зацепил слегка тонкий кишечник или желчный пузырь, — но ни одна из этих внутренних травм не могла бы мгновенно убить пострадавшего.

А вот шок мог его прикончить, и без труда. Однако я видела пульс, бьющийся на мокрой от пота коже живота, — как раз над пронзившей ее сталью; я ощутила это биение кончиками пальцев, когда коснулась руки негра. Он терял кровь — ее запах был густым, он перекрывал запахи пота и страха, — но крови ушло не настолько много, чтобы убить его.

В моем уме вдруг вспыхнула мысль, совершенно выбившая меня из колеи, — я поняла, что могла бы удержать этого человека среди живых. Но… но я не могла этого сделать; я сразу представила весь шлейф последствий. Если я вытащу крюк — сразу же начнется обильное кровотечение. Итак: внутреннее кровоизлияние, вторичный шок, перфорация кишечника, перитонит… и так далее.

У Престонпанса мне пришлось видеть человека, насквозь пронзенного мечом, примерно в той же области, через какую прошел вот этот крюк. Все лечение того воина состояло из повязки вокруг его тела… и тем не менее он поправился.

— Беззаконие! — возмущался тем временем Кэмпбелл, и его голос перекрывал бормотание спорящих. — Такое нельзя допускать, и неважно, по какой причине вы так поступили! Я всех вас арестую, уж будьте уверены!

Никто не обращал ни малейшего внимания на подлинный предмет спора. Прошло лишь несколько секунд… но у меня и было только несколько секунд, чтобы начать действовать. Я коснулась руки Джейми, отвлекая его от вновь разгоревшихся дебатов.

— Если я спасу его, они оставят его в живых? — спросила я негромко.

Глаза Джейми быстро обежали мужчин, стоявших за моей спиной, оценивая возможность положительного исхода.

— Нет, — мягко ответил он наконец. Его взгляд встретился с моим; глаза Джейми потемнели, он все понял. Его плечи слегка напряглись, он чуть поднял пистолет. Я не могла помочь ему сделать выбор; а он не мог помочь мне решить, что делать… но он готов был защищать меня, какое бы решение я ни приняла.

— Дай мне третий флакон слева, из верхнего ряда, — сказала я, кивком показав на откинутую крышку медицинского ящика, на которой изнутри крепились три ряда прозрачных стеклянных бутылочек, надежно закрытые пробками; в них находились разнообразные препараты.

Кроме всего прочего, в моих запасах были два флакона чистого спирта и бутылочка бренди. Я всыпала в бренди хорошую порцию растертого в порошок коричневатого корня, встряхнула как следует, потом подползла к голове негра и прижала бутылочку к его губам.

Его глаза остекленели; я попыталась заглянуть в них, заставить его увидеть меня. Зачем? Я и сама этого не знала, даже когда наклонилась к нему поближе и окликнула его. Я не могла задать ему вопрос, не знала, что решил бы он сам, — я все решила за него. А решив, уже не могла просить разрешения или прощения.

Он глотнул раз, другой. Мускулы вокруг побледневших губ дергались; капли бренди потекли по его коже. Еще один глубокий конвульсивный глоток, и его напряженное тело расслабилось, голова тяжело придавила мои руки.

Я сидела рядом, закрыв глаза, поддерживая его голову, мои пальцы ощущали пульс за ухом. Пульс стал неровным; то и дело возникали паузы. Потом по телу негра пробежала дрожь, бледная кожа сморщилась, как будто по ней помчались тысячи муравьев…

В моей памяти вспыхнул текст из медицинского учебника:

«Онемение. Мурашки. Подергивание кожи, как при укусах насекомых. Тошнота, боль в надчревной области. Затрудненное дыхание, кожа холодная и липкая, лицо бледное. Пульс слабый, нерегулярный, но сознание остается ясным».

Все, что можно было увидеть в соответствии с этим текстом, я видела. И боль в надчревной области у него была, можно не сомневаться.

Одна пятнадцатая грана убьет воробья за несколько секунд. Одна десятая грана — и через пять минут мертв кролик. Говорят, именно аконит был тем ядом, который Медея положила в чашу Тесея.

Я старалась ничего не слышать, ничего не чувствовать, ничего не знать, я только ощущала беспорядочный пульс под своими пальцами. Я изо всех сил старалась отсечь, отбросить от себя голоса, звучавшие совсем рядом, почти над моей головой, забыть о жаре и пыли, и о запахе крови, забыть, где я нахожу и что я делаю.

«Но сознание остается ясным».

О, милостивый Боже… оно и вправду оставалось ясным.

Глава 12
Возвращение Джона Куинси Майерса

Несмотря на то, что Джокаста была глубоко потрясена происшествием на лесопилке, она тем не менее заявила, что назначенный бал не отменяется.

— Это отвлечет нас от печальных мыслей, — твердо сказала она. И, повернувшись ко мне, протянула руку и критически ощупала муслиновую ткань моего рукава — Я распоряжусь, чтобы Федра начала шить тебе новое платье. Эта девочка неплохая портниха.

Я подумала, что для отвлечения моего ума от печальных мыслей нужно нечто большее, нежели новое платье и прием с обедом, но поймала предостерегающий взгляд Джейми и покрепче закрыла рот, чтобы удержать рвущиеся наружу слова.

Несколько позже, обнаружив, что ни времени не хватает, ни подходящей ткани в наличии не имеется, Джокаста решила, что нужно подогнать по моей фигуре одно из ее собственных платьев.

— Подойдет это, Федра? — Джокаста нахмурилась в мою сторону, как будто и вправду могла рассмотреть что-то одним лишь усилием воли. — Хорошо будет?

— Будет премило, — ответила горничная сквозь булавки, которые она держала в зубах. Она быстро воткнула три из них в какие-то складки, всмотрелась в меня, подтянула ткань вокруг талии и закрепила еще двумя булавками.

— Будет просто чудо, — сообщила она, теперь уже внятно. — Она немного ниже вас ростом, мисс Джо, и немножко тоньше в талии. Но в груди зато пополнее будет, — негромко добавила Федра, хитро поглядывая на меня.

— Да, я знаю, — раздраженно бросила Джокаста, уловив шепот горничной. — Надрежь лиф; мы можем сделать вставку из валансьенских кружев, а под них подложить зеленый шелк… отрежь лоскут от старого халата моего мужа; цвет должен как раз подойти. — Она подошла и коснулась рукава платья, сшитого из ткани в яркую зеленую полоску. — И нужно еще проложить по швам лифа зеленую шелковую тесьму; это подчеркнет ее грудь.

Длинные бледные пальцы показали, как именно должна лечь отделка, проплыв над выпуклостью моей груди почти машинально. Их прикосновение было прохладным, отстраненным, Джокаста едва задела мою кожу, — но я едва удержалась от того, чтобы не отпрянуть.

— У вас отличная память на цвета, — сказала я, удивившись и чуть занервничав.

— О, просто я слишком хорошо помню это платье, — ответила Джокаста. Она снова дотронулась до пышного рукава. — Некий джентльмен сказал мне однажды, что в нем я напоминаю ему Персефону; я в нем как олицетворение весны, так он сказал. — Она чуть заметно улыбнулась при этом воспоминании, но улыбка растаяла, когда Джокаста повернулась ко мне. — Какой у тебя цвет волос, дорогая? Я как-то забыла спросить. Ты говоришь иной раз как блондинка, но я не думаю, что это действительно так. Вот только умоляю — не говори мне, что волосы у тебя черные и с сединой! — Она снова улыбнулась, но шутка прозвучала слишком похоже на приказ.

— Ну, волосы у меня более или менее каштановые, — ответила я, бессознательно касаясь головы. — Немного потускнели, пожалуй; и седые волосы, наверное, можно найти.

Джокаста нахмурилась, как бы прикидывая, подходит ли каштановый к выбранному платью. Не в состоянии решить этот важный вопрос самостоятельно, она повернулась к горничной.

— Как она выглядит, Федра?

Федра отступила на шаг и внимательно оглядела меня. Я поняла, что она давно приучена — как и все домашние слуги Джокасты — давать самые подробные описания чего бы то ни было по первому требованию хозяйки. Темные глаза быстро обежали меня, оценивающе задержавшись на моем лице. И, прежде чем ответить, вынула изо рта две оставшиеся булавки.

— Очень симпатично выглядит, мисс Джо, — сообщила Федра. И кивнула в подтверждение собственных слов. — Очень симпатично, — повторила горничная. — Кожа у нее белая, очень белая, как снятое молоко; очень хорошо с таким ярким зеленым.

— Мм… Но нижняя юбка цвета слоновой кости; если она такая светлая, не будет юбка выглядеть линялой, а кожа — слишком бледной?

Мне не слишком нравилось, что меня обсуждают так, будто я была неким произведением искусства, над которым следует еще хорошенько поработать, — но проглотила свои возражения.

Федра отрицательно встряхнула головой.

— Ох, нет, мэм! — воскликнула она. — Она не будет! Она же немножко напудрится и нарумянится. И карие глаза… но не подумайте, что они тусклого оттенка. Вы помните ту книгу, что у вас была, ну, где картинки с разными странными зверями?

— Если ты имеешь в виду «Отчеты об исследовании Индийского субконтинента» — да, помню, — ответила Джокаста. — Улисс только в прошлом месяце читал ее мне. Ты хочешь сказать, что миссис Фрейзер напомнила тебе одну из иллюстраций? — со смехом спросила она.

— Ну… ну… — Федра и не подумала отводить от меня взгляд. — Она похожа на тех больших кошек, — мягко пояснила девушка, продолжая всматриваться в меня. — Как тот тигр на картинке, что выглядывал из кустов.

По лицу Джокасты проскользнуло изумление.

— Вот как? — она снова засмеялась. Но прикасаться ко мне на этот раз не стала.

* * *

Я стояла в нижнем холле, разглаживая на груди зеленый полосатый шелк. Репутация Федры в качестве портнихи полностью подтвердилась. Платье сидело на мне как влитое, и пышные воланы изумрудного атласа сияли на фоне бледной слоновой кости и травяной зелени.

Джокаста, гордившаяся собственными роскошными волосами, не носила париков, так что, на мое счастье, ей нечего было предложить мне в этом смысле. Федра попыталась в качестве компенсации напудрить мои собственные волосы рисовой пудрой, но я решительно воспротивилась ее посягательствам. Не в силах скрыть свое мнение о моем полном непонимании требований моды, Федра в конце концов удовлетворилась тем, что переплела мои локоны белой шелковой лентой и заколола их повыше на затылке.

Я и сама хорошенько не знаю, почему я воспротивилась попытке Федры приукрасить меня кое-какими драгоценностями; возможно, мне просто надоела вся эта суета. А может быть, у меня были и более глубокие причины для возражений, может быть, мне не захотелось быть некой вещью, которой другие должны восхищаться, потому что так зачем-то был нужно Джокасте. Как бы то ни было, я отказалась наотрез, не стала надевать других украшений, кроме моего обручального кольца и маленьких жемчужных серег, добавив к этому бархатную зеленую ленту на шею.

На площадку лестницы надо мной вышел Улисс — необычайно внушительный в своей ливрее. Я колыхнула юбкам и он повернул голову, заметив движение.

Глаза дворецкого расширились, когда он увидел меня, — и в них вспыхнуло самое искреннее восхищение, и я в ответ чуть кокетливо улыбнулась, — как улыбается любая женщина, вызывающая восторг, и повернулась вокруг. А в следующую секунду услышала, как дворецкий судорожно, испуганно вздохнул, — и вскинула голову, не понимая, что случилось. Глаза Улисса были так же расширены, но теперь уже от страха, и он так крепко сжал перила лестницы, что костяшки его пальцев посветлели.

— Простите, мэм, — придушенно пробормотал он и бросился вниз по лестнице, мимо меня, низко наклонив голову; кухонная дверь чуть не слетела с петель, когда он прорвался сквозь нее.

— Какого черта… — начала было я, но тут вдруг вспомнила, где — и в каком времени — мы находимся.

Улисс, слишком долго находясь в доме без мужчины, рядом со слепой хозяйкой, Улисс утратил осторожность. Он на мгновение забыл то основное правило, которое служит защитой раба, его единственной настоящей защитой: его лицо всегда должно быть пустым и невыразительным, он должен скрывать свои мысли.

Нечего было и удивляться тому, что он перепугался до полусмерти, когда понял, что сделал. Если бы на моем месте оказалась какая-нибудь другая женщина, и если бы она перехватила этот его восторженный взгляд… мои руки внезапно похолодели и стали влажными, и я нервно сглотнула, вспомнив запах крови и терпентина, застрявшие в моем горле…

Но в холле была я, напомнила я себе, а не кто-то другой, и никто ничего не видел. Дворецкий мог испугаться, но ему ничто не грозило. Я буду себя вести так, как будто ничего не случилось… ничего плохого… и тогда… ну, тогда все обойдется. Звуки шагов на галерее нарушили мои мысли. Я посмотрела наверх — и задохнулась, и все напрочь вылетело из моей головы.

Шотландец с гор, когда он надевает свой национальный костюм, выглядит потрясающе… любой горец, вне зависимости от того, сколько ему лет, красив ли он лицом или уродлив. Высокий, подтянутый и не слишком некрасивый горец в расцвете сил — это вообще нечто захватывающее.

Джейми не надевал килт со времен Калодена, однако его тело не забыло, как настоящий мужчина носит юбку.

— Ох! — сказала я.

Он увидел меня, и его белые зубы сверкнули в улыбке, когда он расшаркивался передо мной, — и серебряные пряжки на его башмаках мягко вспыхнули. Выпрямившись, он стремительно повернулся на каблуках, заставив плед взлететь в воздух, а потом начал медленно спускаться вниз, не сводя глаз с моего лица.

На мгновение я вдруг увидела его таким, каким он был в то утро, когда я выходила за него замуж. Клетки его тартана были тогда почти такими же, как сейчас: черное на малиновом фоне. Плед удерживался на плечах Джейми благодаря серебряной броши, и спадал до середины стройных икр, обтянутых чулками.

Но рубашка на нем была теперь более тонкая и дорогая, и куртка куда лучше; рукоятка кинжала, висевшего у талии, была украшена золотыми ободками. Duine uasal, вот как он сейчас выглядел, — «достойный человек».

Однако дерзкое лицо над кружевами оставалось прежним, разве что стало немного старше, а заодно мудрее, — хотя наклон великолепной головы и изгиб широкого твердого рта, и разрез чуть раскосых глаз, смотревших сейчас в мои глаза, уж точно ничуть не изменились. Это был человек, который всегда осознавал свое достоинство.

— К вашим услугам, мадам, — сказал он. И тут же расхохотался, перепрыгнув несколько оставшихся ступенек и очутившись рядом со мной.

— Ты выглядишь великолепно! — сообщила я, с трудом проглатывая комок, застрявший где-то в глубине моего горла.

— Ну, в общем неплохо, я думаю, — согласился он, и не думая изображать фальшивую скромность. Он тщательно расправил плед на плече. — Конечно, это в основном из-за пледа, — в нем нетрудно выглядеть хорошо.

— Чей это, Гектора Камерона? — спросила я, глупо стесняясь прикоснуться к столь нарядному и фантастическому мужчине, и вместо того потрогала пальцем рукоятку кинжала; она заканчивалась маленькой золотой шишечкой, слегка напоминавшей летящую птицу.

Джейми глубоко вздохнул.

— Теперь он мой. Мне его принес Улисс — с наилучшими пожеланиями от моей тетушки.

Я уловила странный полутон в голосе Джейми и посмотрела ему в лицо. Несмотря на то, что он явно испытывал немалое удовольствие, снова надев килт, его что-то тревожило. Я осторожно коснулась его руки.

— Что случилось?

Он мельком улыбнулся мне, но его брови озабоченно сдвинулись.

— Не могу сказать, чтобы что-то действительно случилось. Просто…

Шаги, раздавшиеся наверху лестницы, заставили его замолчать, и он быстро обнял меня и отвел чуть в сторону, чтобы я не оказалась на дороге у спешившего вниз раба, нагруженного целой горой скатертей и салфеток. Дом был наполнен шумом последних приготовлений; до меня доносились звуки колес, шуршавших по гравию с задней стороны дома, в воздухе плыли аппетитные запахи, из кухни и обратно галопом носились негры, таская большие блюда и прочие необходимые предметы.

— Мы не можем говорить здесь, — тихо произнес Джейми. — Сассенах, ты действительно готова к этому обеду? Если я вдруг подам тебе вот такой знак… — он подергал себя за мочку уха, — ты сможешь как-то отвлечь на себя общее внимание, сразу? Я не знаю, что ты там сделаешь… ну, прольешь вино, упадешь в обморок, воткнешь вилку в соседа по столу… — Он усмехнулся, и у меня просто сердце упало от этой усмешки; зато я поняла, что предмет его тревоги — вовсе не вопрос жизни и смерти.

— Я могу провернуть все это сразу, — заверила я его, — но что…

Одна из дверей, выходящих на галерею над нами, распахнулась, и мы услышали голос Джокасты, отдававшей Федре последние приказания. Услышав ее, Джейми быстро наклонился и поцеловал меня, и тут же умчался прочь, взметнув малиновый плед и сверкнув серебряными пряжками, проскочив точнехонько между двумя рабами, тащившими в столовую подносы, нагруженные хрустальными бокалами. Я ошарашенно посмотрела ему вслед, едва успев убраться с дороги рабов, — пожалуй, не заметив меня за подносами, они вполне могли бы со мной столкнуться.

— Это ты, милая Клэр? — окликнула Джокаста, остановившись у нижней ступени лестницы и повернув голову в мою сторону. Ее слепые глаза смотрели чуть поверх моего плеча. Иной раз меня просто пугала ее сверхъестественная чуткость.

— Да, это я, — и я коснулась ее руки, чтобы она могла более точно определить мое местонахождение.

— Я почувствовала запах камфары от платья, — ответила она на мой молчаливый вопрос, беря меня под руку. — Мне показалось, я слышала голос Джейми. Он где-то здесь?

— Нет, — вполне честно ответила я. — Наверное, он вышел, чтобы встречать гостей.

— А! — Пальцы Джокасты легонько сжали мой локоть, и она вздохнула, чуть нетерпеливо, чуть удовлетворенно. — Я не из тех, кто жалуется на то, что невозможно изменить, но, клянусь, я отдала бы один глаз за то, чтобы другой смог сегодня вечером увидеть этого парня в пледе и килте!

Она покачала головой, отбрасывая бесполезные сожаления, и бриллианты в ее ушах вспыхнули яркими огоньками. На Джокасте было платье из темно-голубого шелка, удивительно подходившее к ее блестящим снежно-белым волосам. Туалет был отделан вышивкой, изображавшей стрекоз, которые, казалось, порхали между воланами, когда Джокаста двигалась, — и каждая стрекоза словно стремилась умчаться к висевшим на стенах бра или к ярко горевшим канделябрам.

— А, ладно. Где Улисс?

— Здесь, мэм.

Дворецкий вернулся в холл совершенно бесшумно, я и не заметила, как он вдруг возник рядом со своей хозяйкой.

— Ну, идем, — сказала Джокаста и взялась за его руку. Я не знала, относился ли этот приказ к Улиссу или ко мне, но послушно зашагала рядом с Джокастой, с трудом увернувшись от двух кухонных мальчишек, волочивших в столовую главное блюдо — целиком зажаренного хряка, голова которого была пристроена к туловищу в ее первозданном виде — с громадными клыками и выпученными глазами; зато румяная жирная спина так и просила, чтобы в нее поскорее вонзили нож. Пахло это блюдо просто божественно.

Я поправила волосы и приготовилась встречать гостей Джокасты, — чувствуя себя так, словно меня тоже уложили на серебряное блюдо и засунули мне в рот моченое яблоко.

* * *

Список гостей можно было бы читать, как книгу «Кто есть кто в долине реки Кейпфир», существуй такая книга в восемнадцатом веке. Кэмпбелл, Максвелл, Бакхэн, Макнейл, Макэйхерн… это все были имена Горной Шотландии, имена с Островов. Макнейл из Ягодной Поляны, Маклеон из Ислея… названия многих плантаций сохраняли привкус тех мест, откуда явились их владельцы, а сами плантаторы говорили так, что невозможно было ошибиться в их происхождении; от высоких расписных потолков эхом отдавалась гэльская речь.

Некоторые из мужчин явились в килтах, или хотя бы накинули пледы поверх смокингов и шелковых бриджей; но я не видела ни одного, кто мог бы выдержать сравнение с Джейми, — чье отсутствие уже начало бросаться в глаза. Я слышала, как Джокаста что-то негромко сказала Улиссу; тот сразу махнул рукой, подзывая к себе какую-то маленькую девочку-служанку, и отправил ее в полутемный сад, скупо освещенный фонарями, — видимо, на поиски Джейми.

Не меньше, чем отсутствие племянника хозяйки, в глаза бросались гости, не бывшие шотландцами: широкоплечий, мягко улыбающийся квакер с выразительной фамилией — Герман Хазбэнд, высокий костлявый джентльмен по имени Гунтер, и — к моему немалому удивлению, — Филипп Уайли, безупречно одетый, в напудренном парике.

— Вот мы и встретились снова, миссис Фрейзер! — заметил он, удерживая мою руку несколько дольше, чем это позволяли приличия. — Должен признать, я просто пришел в полный восторг, когда вас увидел!

— Что вы здесь делаете? — спросила я, пожалуй, чересчур грубо.

Он нахально усмехнулся.

— Меня привез мой гостеприимный друг, благородный и влиятельный мистер Макнейл из Ягодной Поляны, — у которого я только что приобрел великолепную пару лошадок серой масти. Но, если уж на то пошло, эти дикие прекрасные животные не смогли бы меня задержать здесь и явиться на этот прием, — однако я услышал, что я могу тут увидеться с вашей милостью.

Его глаза медленно оглядели меня, с несколько отрешенным выражением знатока, оценивающего редкостное произведение искусства.

— Позволено ли мне будет заметить, мадам, что вам невероятно к лицу этот оттенок зеленого?

— Вряд ли я могу запретить вам это.

— А что уж говорить об игре света на вашей коже! «Твоя шея — как башня из слоновой кости», — процитировал он, вкрадчиво проводя большим пальцем по моей ладони. — «Твои глаза как озера…»

— Твой нос, как башня ливанская, что смотрит на Дамаск, — перебила я, подчеркнуто уставившись на его аристократически длинный нос, похожий на слоновий хобот.

Он расхохотался, но не отошел от меня. Я бросила взгляд на Джокасту, стоявшую в нескольких футах от нас; она, похоже, была поглощена беседой с каким-то вновь прибывшим гостем, но мой опыт подсказывал, что она вполне может держать ушки на макушке.

— Вам сколько лет? — спросила я, прищурившись на него и пытаясь вырвать у него свою руку так, чтобы это не выглядело как драка.

— Двадцать пять, мэм, — ответил он, явно удивленный. И пальцем свободной руки ткнул себя в щеку, как раз в то место, где рядом с губами была наклеена мушка, вырезанная в форме звездочки. — А что, я выгляжу непристойно изможденным?

— Нет. Я просто хотела быть уверенной, что скажу чистую правду, когда объясню вам, что по годам вполне гожусь вам в матери!

Похоже, эта новость ни в малейшей мере его не поразила. Он просто поднес мою руку к губам и с пылом поцеловал.

— Я в восторге, я очарован! — с придыханием воскликнул он. — Могу ли я называть вас «маман»?

Улисс стоял позади Джокасты, его темные глаза внимательно следили за гостями, поднимавшимися от реки к дому по ярко освещенной дорожке. Как раз в этот момент он наклонился к хозяйке и что-то шепнул ей на ухо. Я наконец вырвала руку из клешни мистера Уайли, бесцеремонно рванувшись, и воспользовалась ею, чтобы похлопать дворецкого по плечу.

— Улисс, — сказала я, нежно улыбаясь Уайли, — не можешь ли ты как-нибудь устроить, чтобы мистер Уайли за обедом сидел рядом со мной?

— Конечно, мэм, я обязательно это сделаю, — заверил меня дворецкий, и тут же вернулся к своему прежнему занятию.

Мистер Уайли демонстративно поклонился, изображая бесконечную благодарность, и наконец-то позволил одному из лакеев увести себя в дом. Я наилюбезнейшим образом помахала ему ручкой, представляя, с каким наслаждением я воткну в него вилку, когда Джейми подаст мне знак устроить маленькую заварушку.

* * *

Не знаю, в чем там была причина, — то ли мне просто не повезло, то ли кто-то подстроил это умышленно, — однако за столом я обнаружила, что по одну сторону от меня сидит мистер Уайли, а по другую — квакер, мистер Хазбэнд, и при этом напротив меня находится мистер Гунтер, еще один человек, ни слова не понимающий по-гэльски. Так что мы, можно сказать, образовали небольшой английский островок в море волнующихся шотландцев.

Джейми появился в самый последний момент, и теперь сидел во главе стола, а по правую руку от него восседала Джокаста. Уже в сотый, наверное, раз я пыталась угадать, куда же его носило. Я внимательно следила за ним, чистая вилка, приготовленная для диверсии, лежала возле моей тарелки, но уже подали третью перемену блюд, а мне все еще не пришлось воспользоваться моим оружием.

— Я несколько удивлен, мистер Хазбэнд, видя человека ваших убеждений на приеме по подобному поводу. Разве вам дозволительны подобные вольности? — Мистер Уайли, так и не сумев привлечь к себе мое внимание во время двух первых перемен, решил теперь испробовать новый прием, и, наклонившись прямо перед моим носом, обратился к квакеру, сидевшему по другую сторону от меня.

Герман Хазбэнд улыбнулся.

— Даже квакеры должны есть, друг мой Уайли. А мне к тому же не раз уже приходилось наслаждаться гостеприимством миссис Камерон; мне бы и в голову не пришло на этот раз отказаться от ее приглашения, лишь потому, что ее внимание направлено не на меня, а на других. — Он снова повернулся ко мне, возобновляя прерванный из-за Уайли разговор. — Так вы спрашивали о регуляторах, миссис Фрейзер? — Он кивком головы указал на нашего визави. — Я бы переадресовал ваш вопрос к мистеру Гунтеру; сколько бы ни говорили о регуляторах, что они слишком стремятся к власти, они на самом деле похожи вот на этого джентльмена.

Мистер Гунтер ответил на комплимент легким поклоном. Высокий, с очень худым лицом, этот человек был одет куда проще, чем большинство из присутствующих, хотя и не так, как квакер. Они с мистером Хазбэндом приехали вместе, и оба возвращались из Велмингтона домой, на окраину колонии. Помня о предложении губернатора Триона, я хотела выяснить, как вообще обстоят дела в тех местах.

— Мы ничто иное, как свободное объединение, — скромно сказал он, ставя на стол свой бокал. — По правде говоря, мне бы не хотелось принимать на себя какое-либо звание; просто мне настолько повезло, что моя ферма оказалась вполне подходящим местом для собраний.

— Но поговаривают, что регуляторы — просто-напросто сборище черни, — Уайли промокнул губы салфеткой, стараясь не сдвинуть с места мушку. — Не подчиняются законам и склонны к насилию по отношению к представителям королевской власти.

— Разумеется, мы не таковы, — сказал мистер Хазбэнд, все так же мягко. Я удивилась, услышав, что он причисляет себя к этим самым регуляторам; возможно, это движение и вправду было не таким уж грозным и опасным, как то казалось мистеру Уайли? — Мы всего лишь добиваемся правосудия, а разве его можно достичь грубыми средствами, насилием? Там, где появляется насилие, нет места подлинному правосудию.

Уайли засмеялся неожиданно глубоким, низким, мужским смехом, отбросив свое фатовство.

— Да уж конечно, там нет места правосудию! Именно такое впечатление и создалось у меня после разговора с судьей Додсоном, я встречался с ним на прошлой неделе. А может быть, он ошибся, сэр, и просто не разобрал, кто были те головорезы, которые ворвались в его приемную, сбили его на пол и за ноги вытащили на улицу?

— Судья Додсон, — отчетливо произнес Гунтер, — просто пьяница и вор, позорящий звание юриста, и…

До меня уже некоторое время доносился снаружи какой-то шум, но я полагала, что это на большой кухне случился очередной кризисный момент, — эта кухня отстояла от главного дома метров на пятьдесят. Но теперь шум стал громче, и я уловила некий знакомый голос, тут же отвлекший меня от поучительный рассуждений мистера Гунтера.

— Дункан! — Я приподнялась с места, и головы сидевших вокруг меня гостей вопросительно повернулись в мою сторону.

И тут же на террасе раздался топот, в открытых французских дверях мелькнули тени, зазвучали громкие голоса, кого-то в чем-то убеждающие.

Все разговоры в столовой стихли, все глаза уставились на окна, пытаясь понять, что происходит снаружи. Я увидела, как Джейми отодвинул свой стул, но прежде чем он успел встать, в дверном проеме появилось нечто.

Вообще-то это был Джон Куинси Майерс, человек-гора, заполнивший собой распахнутую дверь сверху донизу и во всю ширину, — он был наряжен все в тот же потрясающий костюмчик, в котором я его увидела впервые. Он тяжело прислонился к косяку, оглядывая собравшихся налитыми кровью глазами.

Лицо у него было красным, дыхание тяжелым и прерывистым, и в руке он держал стеклянную бутылку с длинным горлышком.

Наконец глаза мистера Майерса остановились на мне, и лицо человека-горы чудовищно искривилось, пытаясь изобразить улыбку.

— Вот вы где, — сообщил он удовлетворенным тоном. — Ну, мне так и говорили. Дункан не врет. Да. Сказал — сначала ты выпьешь, а потом миссис Клэр будет тебя резать. Ну, вот я и выпил. Напился… — он умолк, угрожающе покачиваясь, и поднял вверх бутылку. — Как скунс! — торжественно закончил он. А потом шагнул в комнату, грохнулся на пол, растянувшись во весь свой невообразимый рост, и затих.

В дверях появился Дункан, выглядевший как последний оборванец или еще хуже.

Рубашка на нем была разорвана в клочья, сюртук свалился с плеч, а под глазом красовался уже начинавший темнеть синяк.

Дункан взглянул на бесчувственное тело у своих ног, потом посмотрел на Джейми и виновато развел руками.

— Я пытался остановить его, Mac Dubh[28].

Я выбралась из-за стола и очутилась возле павшего одновременно с Джейми, провожаемая удивленными взглядами и шепотом. Джейми скосился на меня, вздернув брови.

— Ну, ты действительно говорила, что для операции он должен лишиться сознания, — весело сказал он. Потом наклонился к человеку-горе и пальцем приподнял его веко, обнажив белый край глазного яблока. — Я бы сказал, что он неплохо потрудился, а?

— Но, но я вовсе не имела в виду, что он должен напиться до бесчувствия! — Я присела на корточки рядом с недвижной массой и осторожно коснулась пальцем сонной артерии. Пульс был ровным и сильным. Но…

— Алкоголь вовсе не является хорошим анестезирующим средством, — сказала я, грустно качая головой. — По сути, это яд. Он подавляет центральную нервную систему. Если добавить операционный шок к алкогольной интоксикации… ну, это самый верный способ просто-напросто убить человека.

— Невелика потеря, — сказал кто-то из гостей, но это ядовитое замечание потонуло в потоке осуждающих шиканий.

— Просто стыд — впустую потратить такое количество бренди! — сказал кто-то другой, вызвав общий смех. Это оказался Филипп Уайли; я увидела его напудренное лицо за плечом Джейми, и мистер Уайли хитро посмеивался.

— Мы уже немало слышали о вашем искусстве, миссис Фрейзер, а теперь вам подвернулся шанс подтвердить слухи — причем в присутствии свидетелей! — он широким жестом обвел гостей, уже собравшихся вокруг нас.

Я встала, обуреваемая сомнениями. А ведь это и вправду могло сработать…

Операция в техническом смысле была очень простой и требовала всего нескольких минут… если я не столкнусь с чем-нибудь нестандартным. Нужно сделать всего лишь небольшой надрез… но ведь вполне может начаться перитонит, со всеми вытекающими из него последствиями.

Однако вряд ли мне позже удастся привести его в более подходящее состояние, нежели то, в каком он пребывал сейчас, да и условия были недурными — масса спиртного для дезинфекции и масса добровольных помощников. Все равно других средств для анестезии у меня нет… а резать пациента, находящегося в полном сознании, — это не для меня. Кроме того, Майерс сам попросил меня оперировать его.

Я оглянулась в поисках Джейми, надеясь получить совет. Джейми был тут, конечно, стоял рядом со мной и вопросительно смотрел на меня. Ну, он же хотел, чтобы я чем-то отвлекла гостей, черт побери.

— Лучше займись им прямо сейчас, Сассенах, — сказал Джейми, оглядывая распростертое тело. — Может, у него никогда больше не наберется столько храбрости или столько денег, чтобы вот так напиться.

Я наклонилась и снова проверила пульс — отличный пульс, сильный и ровный, как топот копыт ломовой лошади.

Полное достоинства лицо Джокасты появилось наконец среди прочих лиц, горевших любопытством; оно возвышалось над плечом Макнейла.

— Перенесите его в приемную, — коротко произнесла Джокаста. И тут же исчезла, оставив окончательное решение на меня.

* * *

Мне и прежде приходилось оперировать в очень странных условиях, подумала я, торопливо опуская руки в миску с уксусом, доставленную с кухни, но все-таки не настолько странных.

Освобожденный от излишков одежды, Майерс был со всем тщанием уложен на стол красного дерева, — как жареный фазан, из которого вынули все кости. Вместо блюда под него подложили конскую попону, а на столе вокруг его оголенного живота красовался гарнир из флаконов, корпии и бинтов.

У меня не было времени на то, чтобы переодеться; из коптильни принесли кожаный фартук, который обычно надевал мясник, и надели на меня, а Федра быстро заколола булавками длинные, пышные рукава моего платья, оголив мои руки до локтей.

Принесли еще множество свечей, чтобы мне хватило света; канделябры расставили на шкафчиках, столах — везде, где только было можно.

Воздух наполнился ароматным запахом горячего пчелиного воска. Но заглушить ароматы Майерса воску оказалось не под силу. Не колеблясь, я схватила с буфета графин и щедро выплеснула немалую порцию бренди в заросшую темными курчавыми волосами промежность.

— Дороговатый способ уничтожать вшей, — критическим тоном заметил кто-то из стоявших рядом со мной, видя, как эти крошечные существа поспешно бросились в разные стороны, спасаясь от обжигающего потока спиртного.

— Ну, зато они умрут счастливыми, — произнес другой голос, голос Иэна. — Я принес твою маленькую шкатулочку, тетя.

Он водрузил ящик с хирургическим набором на стол, возле моего локтя, и открыл его.

Я выхватила мою драгоценную бутылочку с чистым спиртом и прямой скальпель. Держа лезвие скальпеля над чашкой, я полила его спиртом, в то же время обшаривая глазами гостей в поисках подходящего помощника. Впрочем, желающих было более чем достаточно; зрители бурлили сдержанным смехом и всячески комментировали происходящее; обед был напрочь забыт в предвкушении зрелища.

Из кухни привели двоих крепких кучеров, чтобы держать ноги пациента; Эндрю Макнейл и Фархард Кэмпбелл вызвались держать его руки, а молодой Иэн встал рядом со мной, держа в руках здоровенный подсвечник, дававший мне дополнительный свет. Джейми занял место главного анестезиолога — у головы пациента, — держа наготове полный стакан виски, чтобы в случае необходимости влить спиртное в рот Майерсу.

Я проверила, в порядке ли иглы и прочее, глубоко вздохнула и кивнула своему храброму войску:

— Ну, начнем.

Пенис Майерса, смущенный таким вниманием, застенчиво скрылся в темных волосяных зарослях. Когда ноги пациента были должным образом подняты и раздвинуты, Улисс лично осторожно отвел в сторону обвисшую мошонку, и тогда стала отлично видна грыжа — гладкая выпуклость размером с куриное яйцо, багрово-красная там, где она терлась о кожу паха.

— Боже милостивый! — воскликнул один из кучеров, вытаращив глаза при этом зрелище. — Да у него и вправду три яйца!

Зрители разом издали изумленный вздох и захихикали, но я уже была слишком занята, чтобы объяснять им их ошибку. Я смочила промежность чистым спиртом, погрузила скальпель в чашку с этой драгоценной жидкостью, потом провела лезвием над огнем свечи, чтобы окончательно быть уверенной в его стерильности, и быстро сделала разрез.

Не слишком длинный, не слишком глубокий. Такой, чтобы только отодвинуть кожу и увидеть розовато-серую петлю кишки, вывалившейся в щель между мышцами. Потекла кровь — тонкой темной струйкой, медленно закапала на одеяло.

Я расширила разрез, тщательно прополоскала пальцы в чашке со спиртом, потом двумя пальцами прижала кишечную петлю и мягко вдавила ее внутрь живота. Майерс внезапно конвульсивно дернулся, чуть не оттолкнув меня от стола, и так же внезапно расслабился. Потом вновь напрягся, приподняв ягодицы над столом, и мои ассистенты чуть не выпустили его ноги.

— Он просыпается! — крикнула я Джейми, заглушая раздавшиеся вокруг встревоженные голоса. — Быстро, влей в него порцию!

Все мои сомнения относительно использования алкоголя в качестве обезболивающего вспыхнули вновь, — но теперь уже было слишком поздно раздумывать на эту тему.

Джейми ухватил человека-гору за подбородок, резким движением открыл ему рот и влил туда виски. Майерс закашлялся и зафыркал, как тонущий кит, но тем не менее в его горло попало достаточно спиртного, — огромное тело затихло. Человек-гора впал в прострацию и почти сразу громко, смачно захрапел.

Я каким-то чудом сумела удержать пальцы на месте; кровотечение было куда сильнее, чем полагалось бы, и мне это не нравилось, но кишечная петля не выпала снова, несмотря на дерганья Майерса. Я схватила чистый лоскут, пропитанный бренди, и наложила его на разрез, промокая кровь; вот теперь мне стал хорошо виден мышечный слой, такой же тощий, как весь Майерс; лишь чрезвычайно тонкий слой желтоватого жира лежал под кожей, отделяя, ее от темно-красных внутренних тканей.

Я ощущала как движется при дыхании кишечник, темное, влажное тепло тела охватило мои обнаженные, без перчаток пальцы — с той странной неосознанной интимностью, какая знакома только хирургам. Я закрыла глаза и отогнала от себя все лишнее: и чувство тревоги и торопливости, и ощущение глазеющей толпы.

Я несколько раз медленно вдохнула, настраиваясь на ритм отчетливо слышимого храпа. Над волнами запаха бренди и слабыми ароматами еды, доносящимися из столовой, властвовал сейчас запах тела Майерса: запах конского пота, запах грязной кожи и мочи, и медный запах крови. Другим эта смесь могла бы показаться отвратительной, но не мне, не сейчас.

Это тело жило. Ни плохо, ни хорошо, — просто жило. Я ощущала это; и оно было моим.

Оно все целиком принадлежало мне; бесчувственное тело в моих руках, открывшее мне все свои тайны. Мужчины, державшие его, не сводили с меня глаз. Такое чувство далеко не всегда возникает во время операций, но если уж оно возникло — забыть его невозможно; как будто ум вселяется разом в два тела, превращая их в единый организм. Я сейчас властвовала над чужим телом, я стала его частью, я забыла о себе.

Время остановилось. Я остро ощущала каждую долю мгновения, каждый вздох, упругое сопротивление игле, шорох кетгута, протягивавшегося сквозь ткани, когда я накладывала швы и затягивала грыжевые ворота, — но при этом мои руки словно бы не принадлежали мне, они жили своей собственной жизнью. Мой голос звучал резко и отчетливо, давая указания, которым ассистенты повиновались мгновенно, — и одновременно в каком-то дальнем уголке моего ума сидел маленький наблюдатель, с отстраненным любопытством следивший за ходом операции.

Но наконец все кончилось, и время тронулось с места. Я отступила от стола на шаг, прервав связь с телом, и тут же у меня слегка закружилась голова от охватившего меня чувства одиночества.

— Готово, — сказала я, и тихо жужжавшие зрители взорвались аплодисментами. Все еще ощущая себя так, словно я слегка отравилась, — а может, я просто надышалась парами спиртного, исходившими от Майерса? — я развернулась на каблуках и присела в глубочайшем реверансе, в упор глядя на гостей Джокасты.

Часом позже я была уже вусмерть пьяна, пав жертвой десятков тостов в мою честь. Но мне удалось ускользнуть из-за стола под тем предлогом, что я должна проверить состояние моего пациента, и я сумела как-то вскарабкаться по лестнице наверх и дошла до комнаты для гостей, где его уложили.

Мне пришлось задержаться на площадке, и я несколько минут стояла, вцепившись в перила лестницы, чтобы обрести равновесие. Снизу доносились громкие голоса и смех; прием продолжался, набирая обороты, и гости уже разбрелись небольшими компаниями по холлу и нижним гостиным. Издали они казались похожими на рой пчел, с пушистыми головами (совсем как в париках) и полупрозрачными крылышками, — похожими, соответственно, на газовые рукава дамских платьев, — и они непрерывно жужжали, носясь туда-сюда возле своих шестигранных сот, хлопотливо опуская хоботки в ячейки, наполненные нектаром бренди и портера…

Ну, если Джейми хотел, чтобы я устроила какую-нибудь диверсию и привлекла к себе всеобщее внимание, смутно подумала я, — то вряд ли он мог пожелать чего-то лучшего. Что бы там он ни затеял — никто ни на что не обратит внимания. Но о чем, собственно шла речь… и как долго мне следует удерживать на себе внимание гостей? Я встряхнула головой, чтобы мысли хоть чуть-чуть прояснились, — впрочем, безрезультатно, — и продолжила трудный путь к комнате пациента.

Майерс все еще глубоко и безмятежно спал, дыша медленно и так глубоко, что хлопчатый полог над кроватью колыхался. Чернокожая Бетти, сидевшая подле него, с улыбкой кивнула мне.

— Он в порядке, миссис Клэр, — прошептала она. — Пожалуй, его и выстрелом не разбудишь, так я думаю.

Мне незачем было проверять его пульс; голова Майерса была повернута вбок, и я отлично видела толстую вену на его шее, вздымавшуюся и опадавшую с мерной уверенностью кузнечного молота. Но я все же прикоснулась к пациенту; его кожа была прохладной и чуть влажной. Никакой лихорадки, никаких признаков операционного шока. Все его огромное существо излучало мир и благополучие.

— Ну, как он?

Будь я не так пьяна, я бы испугалась. Но я просто повернулась вокруг собственной оси и обнаружила, что рядом со мной стоит Джейми.

— С ним все в порядке, — ответила я. — Его и из пушки не убить. Как и тебя, — добавила я, и тут же вдруг непонятно почему покачнулась и обхватила его за талию, а мое пылающее лицо уткнулось в прохладную ткань его рубашки. — Неуничтожимая персона.

Джейми поцеловал меня в макушку, потом поправил мою прическу, несколько растрепавшуюся во время операции, а может быть, после нее.

— Ты отлично это сделала, Сассенах, — шепнул он. — Просто отлично, красавица ты моя!

От него пахло вином и свечным воском, и пряными травами, и шотландской шерстяной тканью. Мои руки сами собой скользнули вниз, к выпуклостям его ягодиц, гладким и свободным под килтом. Он чуть подвинулся, на мгновение прижав свои бедра к моим.

— Тебе надо глотнуть немножко воздуха, Сассенах, — решил он. — Ну, и… нам нужно поговорить. Ты можешь его оставить на какое-то время?

Я посмотрела на кровать и на ее тяжелую ношу.

— Да. Надо полагать, пока Бетти сидит рядом с ним, ему не грозит погибнуть во сне, захлебнувшись собственной блевотиной. — Я посмотрела на рабыню, и она, хотя и явно удивленная моими словами, согласно кивнула.

— Встретимся там, где растут целебные травы… и постарайся не свалиться с лестницы и не сломать себе шею, ладно? — Джейми подцепил пальцем мой подбородок, заставив меня поднять голову, и поцеловал — быстро и крепко, — и тут же исчез, оставив меня наедине с головокружением. Я вдруг стала в сто раз пьянее, чем до того.

Глава 13
Испытание совести

Что-то темное шлепнулось на дорожку прямо перед нами со смачным звуком, и я резко остановилась, вцепившись в руку Джейми.

— Лягушка, — безмятежно произнес он. — Ты что, не слышишь, как они распелись?

Слово «распелись» вряд ли подходило к той какофонии скрипа, хрипа и хрюканья, которая доносилась со стороны реки, из зарослей тростника. Но, с другой стороны, Джейми был напрочь лишен музыкального слуха, и ничуть этим не беспокоился.

Джейми осторожно подтолкнул темную толстенькую лягушку носком ботинка.

— Бре-ке-ке, ква, ква, — передразнил он «певунью».

— Бре-ке-ке, ква! — Лягушка подпрыгнула и уплюхала с дорожки во влажную траву.

— Я всегда знала, что у тебя особый дар к языкам! — весело сообщила я. — Вот только мне не было известно, что ты и по-лягушачьи тоже говоришь.

— Ну, не слишком бегло, — скромно ответил он. — Но зато у меня хорошее произношение, и я сам постиг эту премудрость.

Я рассмеялась, и он, сжав мою руку, повел меня дальше. Краткая вспышка веселья угасла, не сумев зажечь огонь доверительного разговора, и мы продолжили путь, шагая рядом, но как будто удаленные друг от друга на многие мили.

Я очень устала, но адреналин все еще насыщал мою кровь. Я ощущала некое особое ликующее возбуждение, рожденное пусть небольшой, но успешной хирургической операцией, не говоря уж о легком алкогольном отравлении.

Совместный эффект, произведенный этими двумя факторами, лишил мои ноги уверенности, и я слегка пошатывалась на ходу, — но зато я с особой остротой и живостью воспринимала все окружающее.

Под деревьями недалеко от причала стояла резная мраморная скамья, и именно к ней привел меня Джейми, в густую тень листвы.

Он с глубоким вздохом опустился на сиденье, тем самым напомнив мне, что не только у меня вечер был наполнен событиями.

Я оглянулась по сторонам с преувеличенным вниманием, потом села рядом с ним.

— Мы одни, нас никто не видит, — сказала я. — Ты не хочешь наконец сказать мне, за каким чертом мы сюда притащились?

— Ох, да, — он выпрямился, пытаясь снять напряжение со спины. — Я бы сказал тебе и раньше, но я ведь не ожидал, что ты отмочишь такую штуку. — Он нашел в темноте мою руку. — Я уже говорил тебе, ничего страшного не случилось. Просто когда Улисс принес мне этот плед и кинжал, и брошь, он сказал, что Джокаста намерена сегодня за обедом сообщить всем, что… что намерена завещать мне… ну, все это.

Он чуть повернулся и широким жестом обвел дом и поля, что были у нас за спиной, и все остальное тоже: речной причал, оранжереи, сады, конюшни, бесконечные акры смолистых сосен, лесопилку и поляну, где вываривали терпентин… а заодно и четыре десятка рабов, которые здесь трудились.

Я вдруг как наяву увидела во всех подробностях замышлявшуюся картину, наверняка точно так же, как видела ее Джокаста: Джейми сидит во главе стола, одетый в клетчатый плед Гектора Камерона, при кинжале и броши… при той самой броши, на которой был начертан безыскусный девиз клана Камеронов: «Объединяйтесь!» — в окружение старых боевых товарищей и прочих друзей Гектора, готовых радостно принять в свой круг младшего члена клана.

Если бы ей удалось сообщить о своем решении, в этом кругу верных ей шотландцев, к тому же хорошо разогретых отличным виски покойного Гектора, — они бы тут же возвели его на трон владельца Речной Излучины, перемазали бы с ног до головы свиным салом и короновали бы восковыми свечами.

Я подумала, что этот план наверняка целиком и полностью принадлежит Маккензи; эффектно, драматично — и с полным безразличием к чувствам участников представления.

— А если бы она это сделала, — сказал Джейми, откликаясь на мои мысли со сверхъестественной чуткостью, — мне было бы уж слишком неловко отклонять такую честь.

— Да, очень…

Он резко встал, слишком встревоженный, чтобы усидеть на месте. Не говоря ни слова, он протянул мне руку; я тоже поднялась, и мы вернулись во фруктовый сад, окружавший партерные садики.

— Но почему Улисс предупредил тебя? — высказала я вслух свои недоумения.

— Подумай хорошенько, Сассенах, — ответил Джейми. — Кто сейчас настоящий хозяин в Речной Излучине?

— А? — пробормотала я, а потом: — О!..

— Вот то-то, — сухо сказал Джейми. — Моя тетушка слепа, кто занимается счетами, кто управляет всем домашним хозяйством? Она может решить, что следует сделать то-то и то-то, но кому она должна сказать об этом? Кто всегда рядом с ней, кто рассказывает обо всем случившемся, важном и не очень, к чьим словам она прислушивается, кому она доверяет больше, чем другим?

— Понимаю… — я уставилась в землю, задумавшись. — А тебе не кажется, что он жульничает со счетами, или еще как-то плутует? — Я надеялась, что это не так; мне нравился дворецкий Джокасты, очень нравился, и мне казалось, что между ним и хозяйкой наладились очень хорошие отношения, уважительные и даже нежные… мне не хотелось даже и вообразить, что Улисс может хладнокровно надувать ее.

Джейми покачал головой.

— Нет, конечно. Я уже проверил учетные книги и счета, там все в полном порядке — в безупречном порядке, если уж на то пошло. Нет, я уверен, что он честный человек и преданный слуга… но он не был бы нормальным человеком, если бы с охотой уступил свое место чужаку. — Он громко фыркнул. — Моя тетушка может быть слепой, но ее черный помощник видит отлично. Он ведь не пытался меня как-то отговорить, нет; он просто сообщил мне, что именно намерена сделать моя тетушка, и оставил все на мое собственное усмотрение. Я мог сделать, что угодно. Или не сделать.

— Так ты полагаешь, он знал, что ты бы не стал… — я умолкла на полуслове, потому что вообще-то я сама не была уверена в окончательном решении Джейми. Гордость или осторожность, или и то и другое вместе, могли заставить его помешать торжественной церемонии, задуманной Джокастой, — но это совсем не значило, что он решил в принципе отвергнуть ее предложение.

Джейми не ответил, и по моей спине пробежал легкий холодок. Я содрогнулась, несмотря на теплый летний воздух, и взяла его под руку, пока мы шли между фруктовыми деревьями, — ища утешения в его крепком теле, которого коснулись мои пальцы.

Стоял конец июля, и аромат зреющих на деревьях фруктов насыщал воздух — так сильно, что я почти ощущала на языке прохладную хрусткую кислинку молодых яблок. Я подумала об искушении… и о червяках, скрывающихся под блестящей нарядной кожурой.

Это было искушением не только для Джейми, но и для меня. Для него это был шанс стать тем, кем он был по своей природе, — но в чем судьба ему отказала. Он родился и был воспитан именно для этого: для управления большим поместьем, для заботы о своих людях, он должен был занимать высокое место и пользоваться уважением равных ему. И что было куда более важным, он ведь желал возродить клан и семью. «Я уже связался с этим», — так он сказал.

Нет, богатство само по себе его не интересовало, и мне это было хорошо известно. Не думала я и того, что ему захотелось бы стать влиятельным и могущественным. И знала, что он вообще-то предполагал в будущем отправиться на север, подыскать место, где можно осесть.

Но ведь он уже был когда-то лэрдом. Он почти ничего не рассказывал мне о том времени, которое провел в тюрьме, но кое-что все же говорил, и это засело в моей памяти. Он сказал о тех людях, которые делили с ним заключение: «Они были моими. И необходимость заботиться о них привязывала меня к жизни». И еще я помнила, что Иэн-старший написал о Саймоне Фрейзере: «Забота о своих людях — вот все, что теперь связывает его с жизнью».

Да, Джейми нуждался в людях. В людях, которыми можно руководить, о которых можно заботиться, которых можно защищать и вместе с которыми бороться. Но не владеть ими.

Мы наконец миновали фруктовый сад, все еще молча, и пошли по длинной дорожке, окруженной с обеих сторон бордюром из душистых трав и цветов, и нас окутали запахи лилий и лаванды, анемонов и роз, настолько опьяняющие, что хотелось упасть на это пышное ложе, состоящее из душистых лепестков.

Ох, да, Речная Излучина была воистину садом земных наслаждений… но я слишком хорошо помнила своего чернокожего друга, на попечение которого оставила дочь.

Мысли о Джо Абернати и Брианне породили во мне странное чувство, будто в глазах у меня начало двоиться, будто я нахожусь сразу в двух местах. В моей памяти отчетливо всплыли лица Джо и Брианны, мой внутренний слух улавливал их голоса. И в то же время я видела человека, шедшего рядом со мной, и килт, колыхавшийся при каждом его шаге, и его голову, склонившуюся под грузом тяжких мыслей.

И он был моим искушением. Джейми. Для меня не имели значения мягкие постели и нарядные комнаты, шелковые туалеты или социальное положение. Только он, Джейми, имел для меня смысл.

Если он не примет предложения Джокасты, он должен будет заняться чем-то другим. А «что-то другое» было, скорее всего, опасным и завлекательным предложением губернатора Триона дать ему земли и людей. Но в определенном смысле это было лучше, чем щедрый дар Джокасты: ведь тогда Джейми сможет строить мир по собственному плану, и создавать наследство для Брианны. Если, конечно, он проживет достаточно долго, чтобы осуществить задуманное.

Я все еще продолжала пребывать на двух уровнях. На одном уровне я слышала шорох килта, задевавшего мое платье, ощущала влажный жар тела Джейми, — оно было даже горячее окружавшего нас раскаленного воздуха. Я ощущала пряный запах Джейми, и этот запах вызывал во мне желание вырвать Джейми из его глубокой задумчивости, снять с него пояс, бросить на траву плед — и прижаться к его груди, вдавить в нее мою грудь, и слиться с ним среди пышной сочной зелени… и заставить его думать обо мне.

Но на другом уровне, на уровне воспоминаний, я ощущала запах тисовых деревьев и свежий морской ветер, и под моими пальцами была не теплая кожа, а холодный, гладкий гранит надгробия с его именем.

Я продолжала хранить молчание. Джейми тоже.

Мы уже сделали полный круг и снова вернулись к берегу реки, где серые каменные ступени вели вниз, исчезая в мягко плескавшихся волнах. Даже так высоко по течению ощущались слабые отзвуки прилива.

У ступеней была привязана лодка; маленькая весельная лодка, весьма подходящая для рыбалки в одиночестве или для неторопливой прогулки.

— Не хочешь прокатиться по реке?

— Конечно, почему бы и нет? — Я подумала, что Джейми, похоже, испытывает то же самое желание, что и я: уйти подальше от дома и Джокасты, на такое расстояние, чтобы можно было наконец разобраться в собственных мыслях, не опасаясь, что кто-то тебе помешает.

Я спустилась следом за Джейми вниз, держась за его руку, чтобы не поскользнуться.

У самой воды он повернулся ко мне и обнял. Поцеловав меня, очень нежно, он ненадолго замер, прижавшись подбородком к моей голове.

— Я не знаю, — сказал он тихо, отвечая на мой молчаливый вопрос. А потом спрыгнул в лодку и протянул мне руку.

* * *

Джейми продолжал молчать и тогда, когда мы уже плыли по реке. Ночь была темная, безлунная, но звезды, отражавшиеся в воде, давали достаточно света, чтобы различать окружающее, — после того, как глаза привыкли к мерцанию серебристых огоньков в воде и шевелению теней, отбрасываемых деревьями на берегу.

— Ты ничего не хочешь сказать? — спросил наконец Джейми, довольно резким тоном.

— Но ведь не мне решать, — ответила я, чувствуя, как у меня что-то сжимается в груди… и корсет был тут совершенно ни при чем.

— Не тебе?

— Это твоя тетушка. Это твоя жизнь. И ты должен сам сделать выбор.

— А ты останешься простым наблюдателем, так? — он хмыкнул при этих словах и резко взмахнул веслами. — Разве это и не твоя жизнь тоже? Или ты не намерена остаться со мной, в конце концов?

— О чем ты? — пораженная, спросила я. — Как это — не намерена остаться?

— Возможно, для тебя это уж слишком… — Он низко наклонил голову, налегая на весла, и я не видела его лица.

— Если ты имеешь в виду то, что случилось на лесопилке…

— Нет, не это, — теперь он откинулся назад, плечи под рубашкой напряглись, Джейми несколько кривовато улыбнулся мне. — Смерть и великие катастрофы тебя не слишком пугают, Сассенах, я это знаю. Но вот мелочи… изо дня в день, изо дня в день… Я ведь вижу, как ты морщишься, когда чернокожая горничная расчесывает твои волосы, или когда мальчишка-раб забирает твои туфли, чтобы почистить. А есть еще рабы на производстве терпентина. Это тебя тревожит, разве нет?

— Да. Тревожит. Я… я не могу владеть рабами. Я ведь объясняла тебе…

— А, конечно! — Он ненадолго перестал работать веслами, отбросил с лица упавшие волосы, и прямо, твердо посмотрел мне в глаза. — Но если я решу остаться здесь Сассенах… останешься ли ты со мной, чтобы просто наблюдать, ничего не предпринимая, — потому что изменить что-либо невозможно, пока моя тетушка не умрет. А это, возможно, произойдет не скоро.

— Что ты хочешь сказать?

— Она ни за что не даст свободу своим рабам… да и как бы она это сделала? И я не смогу этого сделать, пока она жива.

— Но если ты унаследуешь это имение… — я замолчала, полная сомнений. Тема смерти Джокасты была, безусловно, отвратительной, но… но тут я подумала еще и о том, что тетушке лишь слегка перевалило за шестьдесят, и если не считать слепоты, здоровье у нее просто отменное, а значит, в ближайшие годы нечего и думать о каких-то переменах.

Я вдруг поняла по-настоящему, что именно подразумевал Джейми… Смогу ли я принять такую жизнь, жизнь рабовладелицы — день за днем, месяц за месяцем, год за годом? Ведь невозможно вечно делать вид, что я тут ни при чем, прятаться за уютной мыслью, что я здесь всего лишь гость, посторонний наблюдатель…

Я быстро прикусила губы, чтобы у меня не вырвалось мгновенное отрицание.

— Да и потом, это не так-то легко вообще, — продолжил Джейми, как бы отвечая на мои возражения. — Разве ты не знаешь, что рабовладелец не может отпустить своих рабов на волю без письменного разрешения Законодательного собрания?

— Он что?.. — я тупо уставилась на Джейми. — Почему не может?

— Владельцы плантаций постоянно боятся вооруженного восстания чернокожих, — пояснил Джейми. — Ты их за это осуждаешь? — язвительно добавил он. — Рабам запрещено иметь оружие, кроме того, что является инструментом для работы, — ну, вроде ножа для подсечки деревьев, да и то закон о кровопролитии охраняет от, так сказать, неправильного использования подобных предметов. — Он грустно покачал головой. — Нет уж, последнее, что может позволить Законодательное собрание, так это освобождение большой группы чернокожих, которые тут же разбегутся по всем штатам. И даже если кто-то действительно захочет отпустить на волю хотя бы одного из своих рабов, и получит на это разрешение, — этому освобожденному рабу прикажут в кратчайшие сроки покинуть колонию… или же его вправе задержать и вновь обратить в рабство любой, кому только это вздумается.

— Так ты уже думал обо всем этом, — медленно произнесла я.

— А ты разве нет?

Я промолчала. Я опустила руку в воду, и невысокая мягкая волна вспухла у моего запястья. Нет, я не думала о подобной перспективе. Во всяком случае, не обдумывала ее намеренно, сознательно, — потому что не желала встать лицом к лицу с тем решением, которое мне теперь предстояло принять.

— Я думаю, это могло бы стать великим шансом, — сказала я наконец, и мне самой показалось, что мой голос звучит слишком напряженно и неестественно. — Если ты будешь отвечать здесь за все…

— Моя тетушка отнюдь не дура, — с легким раздражением в тоне перебил меня Джейми. — Она сделает меня наследником, но отнюдь не владельцем имения. Она будет использовать меня для таких дел, с которыми не может справиться сама… но я останусь просто мышкой в ее коготках. Конечно, она будет интересоваться моим мнением, выслушивать мои советы; но ничего не произойдет, если она того не пожелает. — Джейми резко встряхнул головой, словно пытаясь избавиться от какой-то навязчивой мысли. — Ее муж умер. Любила она его или нет, теперь не имеет значения, — она стала хозяйкой имения и ни перед кем не обязана держать ответ. И она слишком наслаждается вкусом власти, чтобы вот так запросто взять, да выплюнуть лакомый кусочек.

Он с абсолютной точностью оценил характер Джокасты Камерон, а соответственно и те мотивы, что таились за ее планами. Ей нужен был какой-нибудь мужчина; кто-нибудь, кто может поехать в те части ее владений, куда ей самой не добраться, кто-то, кто будет договариваться с британскими военными моряками, кто управится с рутинными делами большого имения, которые ей самой не под силу из-за ее слепоты.

И в то же время она не имела ни малейшего желания обзаводиться новым мужем; она не желала, чтобы кто-то лишил власти и указывал ей, что делать. Если бы Улисс не был рабом, он мог бы действовать от ее имени, — но он, хотя и мог быть глазами и ушами, не вправе был стать ее руками.

Таким образом Джейми представлял собой безупречную кандидатуру: он был сильным, опытным человеком, способным завоевать уважение общества, умеющим добиться послушания подчиненных. Он знал, как управляться с землей и людьми. Более того, это был человек, связанный с Джокастой родственными узами и обязательствами, так что он мог бы выполнять ее приказания, сам оставаясь абсолютно безвластным. Он бы пребывал в рабской зависимости от ее милостей, ожидая щедрой взятки в виде Речной Излучины; но это был бы такой долг, который незачем платить, пока все земное не перестанет касаться Джокасты Камерон.

Я слушала Джейми, и в моем горле постепенно распухал огромный ком. Я не смогу, думала я. Мне с этим не справиться. Но я не могла пойти и на другое; я не могла потребовать, чтобы он отказался от предложения Джокасты, потому что тогда бы он отправился в Шотландию, навстречу неминуемой смерти.

— Я не могу тебе советовать, я не знаю, что тебе делать, — сказала я наконец, и мой голос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать сквозь плеск весел.

Впереди показался небольшой водоворот, и в нем кружилось упавшее в воду дерево; его ветви цеплялись за всякую ерунду, плывшую вниз по течению. Джейми сосредоточил свое внимание на веслах и осторожно вывел лодку на спокойную воду. Потом перестал грести, вынул весла из воды и промокнул рукавом вспотевший лоб, тяжело дыша от напряжения.

Над землей царила тихая ночь; лишь негромко плескалась вода, да время от времени дно лодки с шорохом задевало ветки затонувших деревьев.

Наконец Джейми поднял руку и коснулся моего подбородка.

— Ты — мое сердце, Сассенах, — мягко сказал он. — И твоя любовь — моя душа. Но ты права; ты не можешь быть моей совестью.

Несмотря ни на что, я почувствовала внезапный подъем духа, как будто некая невыносимая ноша свалилась с моих плеч.

— О, как хорошо! — невольно воскликнула я. — Для меня бы это было просто ужасно.

— А, вот как? — Он вроде бы слегка удивился. — Так ты меня считаешь ужасным злодеем, да?

— Ты лучший из всех людей, с какими я вообще встречалась в жизни, — заявила я. — Просто я хотела сказать… ну, это очень трудно — когда пытаешься жить среди чужого народа. Пробуешь объяснить им свои идеи насчет того, что правильно, а что — нет… Конечно, ты делаешь это ради ребенка, и ты прав, но все равно, это чудовищно тяжелый труд. Я не могу сделать это за тебя — даже и попытаться было бы ошибкой.

Похоже, я сумела его озадачить. Он довольно долго сидел молча, повернувшись в сторону.

— Ты в самом деле считаешь меня хорошим человеком? — спросил он наконец. И в его голосе прозвучала некая странная нота, смысла которой я не поняла.

— Да, — ответила я без колебаний. — И добавила, полушутя: — А ты не такой?

И снова последовала долгая пауза, а потом Джейми чрезвычайно серьезно сказал:

— Нет, я, пожалуй, не такой.

Я уставилась на него, утратив дар речи, не обращая внимания на то, что мой рот сам собой открылся.

— Я человек, склонный к насилию, и это дело у меня отлично получается, — негромко произнес Джейми. Он положил руки на колени; крупные руки, умевшие с легкостью держать меч и кинжал, способные вышибить дух из любого человека. — И ты такая же… или могла бы стать такой.

— Но ты никогда не делал ничего такого, если тебя не вынуждали обстоятельства!

— Нет?

— Ну, мне так кажется… — пробормотала я, но пока я произносила эти слова, меня уже охватили сомнения. Ведь даже если он убивал по необходимости, разве на его душе не остался отпечаток всех этих деяний?

— Ну, надеюсь, ты все-таки не ставишь меня на одну доску с таким человеком, как Стефан Боннет? — спросил Джейми. — А он ведь тоже может заявить, что действовал по необходимости.

— Ну, если ты думаешь, что у тебя есть хоть капля общего со Стефаном Боннетом, ты здорово ошибаешься, — твердо сказала я.

Джейми с оттенком нетерпения пожал плечами, поерзал на узкой лодочной скамье.

— Я и Боннет не так уж и отличаемся друг от друга, если не считать того, что у меня есть чувство чести, а у него — нет. Иначе что удержало бы меня от того, чтобы стать вором? — довольно резко произнес он. — От ограбления тех, кого я мог бы ограбить? А ведь у меня это в крови; один из моих дедов построил Леох на золото, которое он добыл грабежом на горных дорогах. А другой построил свое благополучие на костях женщин, которых брал силой из-за их богатства и титулов.

Он выпрямился и расправил плечи, и его крупное тело закрыло от меня мерцающую воду по другую сторону лодки. Потом вдруг схватил весла, лежавшие у него на коленях, и швырнул их на дно лодки с таким грохотом, что я подпрыгнула.

— Мне уже перевалило за сорок пять! — воскликнул он. — В таком возрасте человек уже должен осесть на одном месте, правда? Ему следует иметь дом, и клочок земли, чтобы прокормиться, и немножко денег, отложенных на старость, так? — Он глубоко вздохнул; я видела, как натянулась ткань белой рубашки на его груди. — Ну так вот, у меня нет дома. Или земли. Или денег. Ни фермы, ни кусочка леса, нет даже коровы или овцы, свиньи или хотя бы козы! У меня нет крыши над головой, у меня нет даже собственного ночного горшка!

Он хлопнул себя ладонями по бедрам, заставив лодку вздрогнуть.

— У меня нет даже собственной приличной одежды!

После этого мы долго-долго молчали, и тишину нарушала лишь далекая песня одинокой цикады.

— У тебя есть я, — едва слышно сказала я. Но мне и самой показалось, что это не слишком много.

Из глубины горла Джейми вырвался непонятный сдавленный звук — то ли смех, то ли рыдание.

— Вот то-то, — сказал он. Его голос слегка дрогнул, но я не смогла бы сказать с уверенностью, по какой причине — от страсти или от смеха. — В том-то и дело, черт побери, что у меня есть ты.

— Как это?..

Он нетерпеливо взмахнул руками.

— Если бы речь шла только обо мне одном, так о чем было бы беспокоиться? Я могу жить, как Майерс; ушел бы в лес, построил себе хижину да ловил рыбу, а когда бы слишком состарился — лег бы мирно под деревцем, да и помер, и пусть бы лисицы обгладывали мои косточки. Не все ли равно? — Он с раздражением повел плечами, как будто рубашка вдруг стала ему слишком тесна — Но речь ведь не только обо мне, — продолжил он. — Есть еще ты, и есть Иэн, и Дункан, и Фергюс с Марсали… и даже, господи помилуй, Лири! И я должен подумать о каждом.

— Ох, ничего ты не должен! — возразила я.

— Разве ты не понимаешь? — В его голосе зазвучало уже нечто похожее на отчаяние. — Я хотел бы положить к твоим ногам целый мир, Клэр, — но у меня нет ничего!

Похоже, он и в самом деле думал, что это имеет для меня какое-то значение.

Я сидела, глядя на Джейми, подыскивая правильные слова. Он повернулся ко мне почти в профиль, его плечи опустились, словно под невыносимым грузом.

За какой-то час я успела пройти через целую гамму чувств: от мучительной боли при мысли о том, что могу потерять Джейми в Шотландии, через страстное желание очутиться с ним в постели прямо сию секунду — к настоятельной потребности двинуть его как следует веслом по голове. Но теперь меня вновь охватила нежность.

Наконец я взяла его большую, мозолистую руку и соскользнула со скамейки, встав коленями на дно лодки и очутившись между ногами Джейми. Я прижалась головой к его груди и почувствовала, как его дыхание коснулось моих волос. У меня не было подходящих слов, но я сделала свой выбор.

— Куда ты пойдешь, — сказала я, — туда же и я, и где ты остановишься, там и я остановлюсь. Твой народ станет моим народом, и твой бог — моим богом. Где ты умрешь, там и я умру, и там меня похоронят… — и пусть то будут хоть шотландские холмы, хоть американские леса — Делай то, что ты должен делать. Я буду рядом.

* * *

В этом месте ближе к середине речушки было неглубоко, но течение было сильным, — видела черные камни, выступавшие над мерцающей поверхностью воды. Джейми тоже их видел, и несколькими сильными взмахами весел отвел лодку к противоположному берегу, к отлогому участку, где образовалась небольшая заводь, над которой нависали ивы. Я забросила носовой канат за одну из мощных ветвей и привязала лодку.

Я думала, мы вернемся в Речную Излучину, но, очевидно, у нашей экспедиции была и еще какая-то цель, кроме отдыха от толпы гостей. Немного погодя мы продолжили путь вверх по течению, и Джейми с силой выгребал против медленного течения.

Оставшись наедине со своими мыслями, я прислушивалась к его дыханию и гадала, что же он в конце концов изберет. Если он решит остаться здесь… ну, возможно, это окажется не так тяжело, как он предполагает. У меня не было склонности недооценивать Джокасту Камерон, но точно так же не было склонности недооценивать и Джейми Фрейзера. И Колум, и Дугал Маккензи пытались его подчинить своей воле — и оба потерпели поражение.

Меня на мгновение охватил испуг, когда я вспомнила Дугала Маккензи таким, каким я его видела в последний раз, — захлебываясь в собственной крови, он посылал беззвучные проклятия, а рукоятка кинжала Джейми торчала из его горла… «Я человек, склонный к насилию, — сказал мне Джейми, — и ты это знаешь».

И все же он ошибался; между ним и Стефаном Боннетом была кое-какая разница, и я думала о ней, наблюдая, как его тело напрягается, заставляя лодку двигаться, любуясь силой и красотой его рук… У него было и еще кое-что, кроме чувства чести, о котором он упоминал: в нем были доброта, храбрость… и совесть.

Я поняла, куда мы направляемся, когда Джейми поднял одно весло и развернул лодку поперек течения — к устью широкого ручья, над которым сплошным шатром сплелись осины. Мне пока что не приходилось добираться до лесопилки и производственной поляны по воде, но Джокаста говорила, что этот путь короче, нежели через лес.

Вообще-то тут нечему было удивляться; если уж Джейми вознамерился этой ночью сразиться со своими демонами, то лучшего места ему было не найти.

Мы совсем недолго шли вверх по течению ручья, и вот уже впереди обрисовался силуэт лесопилки, темной и молчаливой. Где-то позади нее разливался слабый свет; он явно исходил от хижин рабов, стоявших у самого леса. Вокруг нас слышались обычные ночные звуки, и в то же время все здесь казалось странно затихшим, несмотря на шелест деревьев, кваканье лягушек, плеск воды. И несмотря на ночную тьму, казалось, что громада лесопилки отбрасывает тень — хотя, разумеется, это было всего лишь мое воображение.

— Те места, где днем много шума и суеты, ночами кажутся особенно зловещими, — сказала я, пытаясь нарушить гнетущую тишину.

— Разве? — рассеянно откликнулся Джейми. — Мне тут и днем не слишком нравится.

Я вздрогнула при воспоминании о происшедшем.

— Мне тоже. Я просто хотела сказать…

— Бирнес мертв, — бросил Джейми, не глядя на меня; его лицо было обращено к лесопилке, полускрытой за старыми ивами.

Я уронила причальный канат.

— Что? Надсмотрщик? Когда?.. — забормотала я, потрясенная внезапностью сообщения. — И как?

— Сегодня днем. Младший сын Кэмпбелла доставил сообщение как раз перед закатом.

— Но как? — повторила я, вцепившись пальцами в собственные колени, скручивая в жгут гладкий шелк цвета слоновой кости.

— У него случились судороги. — Голос Джейми прозвучал небрежно, невыразительно. — Паршивая смерть, совсем паршивая.

Насчет этого он был прав. Мне самой ни разу не приходилось видеть умирающих от столбняка, но я достаточно хорошо знала симптомы этой болезни: сначала онемение лица, затрудненное сглатывание, а потом все мышцы рук и ног коченеют, а в шее начинаются судороги. Судороги и онемение быстро усиливаются, и тело больного становится твердым, как дерево, и в агонии изгибается дугой, и это повторяется снова и снова, и бесконечные мучения останавливает только смерть.

— Ронни Кэмпбелл сказал, что Бирнес умер с усмешкой на губах, — сказал Джейми. — Но что-то я не думаю, что он был в тот момент счастлив.

Это была мрачная шутка, но в голосе Джейми все же прозвучало легкое веселье.

Я выпрямилась, сидя на скамье, и по моей спине пробежали ледяные мурашки, несмотря на то, что воздух был очень теплым.

— Но это не слишком быстрая смерть, вообще-то говоря, — пробормотала я. В моем, уме вспыхнули самые черные подозрения. — От столбняка не умирают за один час, и даже за один день.

— Ну, вообще-то Бирнесу понадобилось на это пять дней от начала болезни и до ее конца.

Если до того в голосе Джейми слышались хотя бы легкие отзвуки юмора, то теперь они исчезли.

— Ты его видел, — уверенно заявила я, чувствуя, как внутренний холод начинает таять во мне, отступая перед зарождающимся гневом. — Ты его видел! И ты ничего мне не сказал!

Тогда, сразу после ужасных событий, я перевязала рану Бирнеса — страшную с виду, но не угрожающую жизни, — объяснила ему, что он должен оставаться где-нибудь в «безопасном месте», пока поверхность раны не затянется как следует. И, потрясенная случившимся, больше я не пыталась разузнать, как обстоят дела со здоровьем надсмотрщика; и именно понимание моей собственной вины, собственной небрежности вызвало во мне гнев, и я прекрасно это понимала, — вот только от этого мне не стало ничуть легче.

— А ты могла что-то сделать? Мне помнится, будто ты говорила когда-то, что судороги — это такая болезнь, которую нельзя вылечить, даже в твоем времени.

Джейми не смотрел на меня; я видела его профиль, обращенный к лесопилке, — черный силуэт головы на фоне чуть более светлой листвы окружавших нас деревьев.

Я заставила себя выпустить из судорожно сжатых пальцев волан юбки. Разгладила оборки, расправила их на коленях. И смутно подумала, что Федре понадобиться ужасно много времени, чтобы разутюжить их.

— Да, — с некоторым усилием произнесла я. — Да, я не могла его спасти. Но мне все равно нужно было его увидеть; я могла немного облегчить его страдания.

Теперь Джейми посмотрел на меня; я видела, как медленно повернулась его голова, ощутила движение его тела.

— Ты могла, — ровным тоном произнес он.

— А ты не дал мне такой возможности… — и вдруг я замолчала, припомнив отсутствующий вид Джейми в течение последней недели, и его уклончивые ответы, когда я спрашивала, где он был. Я как будто собственными глазами увидела эту картину: тесная, душная комнатка в доме Фархарда Кэмпбелла, где я перевязывала рану Бирнеса. Изгибающееся в судорогах тощее тело на кровати, медленно умирающее под взглядами тех, кого закон сделал своими невольными союзниками… и при этом Бирнес понимал, что умирает, презираемый всеми. Меня снова пробрало холодом, по коже побежали мурашки.

— Да, я не позволил Кэмпбеллу послать за тобой, — мягко сказал Джейми. — Есть закон, Сассенах, и есть правосудие. Я слишком хорошо знаю разницу между этими двумя словами.

— Но есть еще и такая вещь, как милосердие…

Если бы меня спросили, я бы поклялась, что Джейми Фрейзер — милосердный человек. То есть он был таким когда-то. Но с тех пор прошло много лет, и это были трудные и жестокие годы… а сострадание — нежное чувство, оно легко поддается разрушению. Но я все равно думала, что он сохранил свою доброту; и теперь, при мысли о том, что он ее утратил, меня пронзила острая боль. Я не должна так думать, сказала я себе. Разве его поступок не был просто честным поступком?

Лодку развернуло течением, так что нависавшие над водой ветви оказались теперь между мной и Джейми. И из-за темной массы листвы до меня донеслось короткое фырканье.

— Благословенны милосердные, — произнес Джейми, — ибо и к ним будут милосердны. Бирнес милосердным не был, так что и к себе милосердия не нашел. А что касается меня, то я считаю: Господь уже высказал когда-то свое мнение по поводу людей, и я не собираюсь его оспаривать.

— Ты думаешь, это Господь наслал на него столбняк?

— Я вообще ничего не думаю о таких вещах, которые требуют воображения. Но на самом деле, — рассудительно продолжил он, — откуда еще можно ждать настоящего правосудия?

Я попыталась найти подходящие слова, но мне это не удалось. Оставив эти бесплодные попытки, я вернулась на более твердую и устойчивую почву фактов, несмотря на легкую тошноту, начавшую мучить меня.

— И все равно ты должен был мне сообщить. Даже если ты был уверен, что я не в силах помочь, все равно… Ты не врач, ты не мог решать в таком случае.

— Я не хотел, чтобы ты туда ходила, — голос Джейми звучал по-прежнему ровно, однако теперь в нем слышалась стальная нотка.

— Знаю, что не хотел! Но твои желания тут ни при чем, и что бы ты там ни думал — заслуживает ли Бирнес страдания, или же…

— Только не он! — Лодка чуть не перевернулась, когда Джейми резко встал на ноги, и я схватилась за борта, чтобы не упасть на дно. А Джейми заговорил с яростью: — Да меня ни на вот столько не интересует, помер этот Бирнес легко или тяжко, но я все же не монстр! Я тебя не пустил туда не потому, что не хотел облегчения его страданий, я тебя держал подальше, чтобы защитить тебя!

Мне стало легче, когда я услышала это, но почти сразу же во мне вновь вскипел гнев, — когда я осознала, что и почему он сделал.

— Ты не вправе был решать это! Это не твое дело! Если я не могу быть твоей совестью, то и ты не можешь быть моей! — Я сердито оттолкнула завесу ивовых ветвей, пытаясь увидеть Джейми.

Внезапно из листьев выскочила рука и схватила меня за запястье.

— Это мое дело — охранять тебя от опасности!

Я попыталась вырваться, но Джейми держал меня крепко и вовсе не намеревался отпускать.

— Я не маленькая девочка, которая нуждается в защите, и не идиотка! Если ты считаешь, что я чего-то не должна делать, объясни мне, и я тебя выслушаю! Но ты не можешь решать за меня, как мне поступать и куда ходить, если не хочешь меня оскорбить, — я не желаю этого терпеть, и ты чертовски хорошо это знаешь!

Лодка снова сильно покачнулась, листва ивы громко зашуршала, ветка треснула — и голова Джейми высунулась из-за зеленой завесы, свирепо сверкая глазами.

— Я и не пытаюсь тебе указывать, куда ходить!

— Ты решил за меня, куда мне не следует идти, а это точно так же дерьмово!

Листья соскользнули с плеч Джейми, лодка тронулась с места, сотрясаясь от накала наших чувств, — и мы медленно закружились, выплывая из-под нависшего над нами дерева.

Джейми нависал надо мной, огромный, как лесопилка, его плечи и голова закрывали большую часть пейзажа за его спиной. Длинный прямой нос оказался в дюйме от моего носа, глаза сузились. Глаза у Джейми были хотя и голубыми, но достаточно темными, чтобы при подобном освещении казаться совершенно черными, и смотреть в них с такого близкого расстояния было не слишком-то приятно.

Я моргнула Он — нет.

Прорываясь сквозь листву, Джейми выпустил мое запястье. Но зато теперь он ухватил меня за обе руки выше локтей. Сквозь рукава я ощущала жар его кожи. Ладони у Джейми были очень большие и очень твердые, и я как-то вдруг осознала, какие у меня самой хрупкие кости. «Я человек, склонный к насилию».

Когда-то прежде ему уже случалось меня встряхивать, раз или два, и мне это сильно не понравилось. На тот случай, если у него и теперь было на уме нечто в этом роде, я просунула колено между его ногами и приготовилась врезать ему как следует по самому уязвимому месту.

— Я был неправ, — сказал Джейми.

Охваченная напряжением, я уже двинула колено вверх, и только после этого до меня дошел смысл его слов. Но прежде чем я успела остановиться сама, Джейми зажал мою ногу между своими ногами.

— Я сказал, что я был неправ, Сассенах, — повторил он с легким раздражением в голосе. — Соображаешь?

— А… ну да, — пробормотала я, чувствуя себя несколько глуповато. И попыталась осторожно высвободить коленку, но Джейми по-прежнему крепко сжимал бедра.

— Ты не хотел бы меня отпустить, а? — вежливо спросила я. Мое сердце все еще бешено колотилось.

— Нет, не хотел бы. Теперь ты будешь слушать?

— Полагаю, да, — все так же вежливо ответила я. Не похоже, чтобы я сейчас могла заняться чем-нибудь другим.

Я находилась достаточно близко к нему, чтобы даже в темноте заметить, как изогнулись его губы — слегка, совсем чуть-чуть. Он на мгновение еще сильнее сжал мое колено, а потом отпустил.

— Это ужасно глупая ссора, и ты знаешь это не хуже меня.

— Нет, я не знаю. — Мой гнев отчасти утих, но я совсем не намеревалась позволять Джейми вообще спустить на тормозах всю эту историю. — Может быть, для тебя это и не важно, а вот для меня — другое дело. И это не глупо. И ты это понимаешь, иначе бы не согласился признать собственную неправоту.

На этот раз губы Джейми изогнулись сильнее. Он глубоко вздохнул и положил руки мне на плечи.

— Ладно, хорошо. Мне следовало рассказать тебе о Бирнесе; это я действительно признаю. Но если бы я это сделал, ты бы туда поехала, даже если бы я тебе объяснил, что это судороги… а я хорошо знаю, что это такое, мне уже приходилось их видеть. Но ты, даже зная, что помочь нельзя, все равно бы туда отправилась, верно? Или нет?

— Верно. Даже если… ну да, я бы обязательно поехала.

На самом деле я вообще ничего не смогла бы сделать для Бирнеса. Тот тип обезболивающего, который использовал Майерс, не помог бы в случае столбняка. И ничто, кроме инъекции кураре, не смогло бы ослабить эти судороги. Я ничего не могла дать Бирнесу, кроме своего собственного присутствия, но весьма сомнительно, чтобы он смог это оценить… или просто заметить. И все равно я чувствовала себя обязанной быть рядом с больным.

— Я должна была бы пойти, — сказала я, уже несколько мягче. — Я врач. Неужели ты не понимаешь?

— Конечно, понимаю, — проворчал он. — Или ты думаешь, что я тебя совсем не знаю, Сассенах? — И, не дожидаясь ответа, он продолжил: — Там, на лесопилке, много было разговоров о том случае… ну, так оно и должно быть, правильно? И если бы этот человек умер в твоем присутствии вот такой смертью… ну, никто бы не решился, пожалуй, прямо заявить, что ты его убила… но люди вполне могли такое подумать. То есть не то, что ты его убила намеренно, а просто — решили бы, что ты позволила ему умереть самому, чтобы, так сказать, избавить его от веревки.

Я положила руки на колени и уставилась на них; мои пальцы были почти такими же бледными, как атласная ткань под ними.

— Вообще-то мне такое приходило в голову.

— Я отлично это знаю, — сухо произнес Джейми. — Я же видел твое, лицо, Сассенах.

Я втянула в грудь побольше воздуха, — как будто чтобы убедить саму себя, что вокруг не витает больше густой запах крови. Но пахло только смолой, чудесной сосновой смолой, — и это был чистый и живой аромат, немножко вяжущий, слегка щекочущий ноздри. Я вдруг очень живо припомнила свой госпиталь и хвойный дезодорант для воздуха, которым все пропиталось насквозь, но который все равно не мог уничтожить затаенный запах болезней.

Я сделала еще один освежающий вздох и подняла голову, чтобы посмотреть на Джейми.

— А ты удивился бы, если бы я убила его?

Он немного удивился.

— Ты могла бы это сделать, если сочла бы, что это к лучшему. — Сам по себе вопрос о том, могла ли я убить человека, он просто отмел, как несущественный, поскольку посчитал куда более важным другое. — Но мне кажется, не слишком мудро было бы с твоей стороны, так сказать, руководить обеими смертями, если ты понимаешь, о чем я.

Я поняла, и уже не в первый раз ощутила ту невидимую сеть связей, частью которой он был, а я не могла стать никогда. Эта страна и ее обычаи были такими же чужими для него, как и для меня; однако он не только знал, о чем говорят люди вокруг, — в конце концов, это можно было без труда выяснить, посидев в таверне или погуляв по рынку, — но и то, о чем они думают.

Но что меня раздражало куда сильнее, так это то, что ему прекрасно были известны и мои мысли.

— Значит, поняла, — сказал он, всматриваясь в мое лицо. — Я знал, что Бирнес наверняка умрет, и ты ему ничем не поможешь. Но если бы ты узнала о его болезни, ты бы обязательно отправилась к нему. А потом он бы умер, а люди… ну, может, они и не стали бы вслух рассуждать о том, как это странно, что оба мужика скончались, так сказать, под твоими руками, но…

— Но они бы об этом подумали, — закончила я за него. Теперь он уже улыбнулся по-настоящему.

— Люди за тобой наблюдают, Сассенах.

Я закусила губы. К добру ли, к худу ли, но на меня и в самом деле обращали внимание, и это внимание стало бы куда более пристальным, если бы я позволила себе совершить еще одно убийство.

Джейми выпрямился во весь рост и, ухватившись за ветку, чтобы не свалиться в воду, шагнул из лодки на берег и поплотнее завернулся в плед.

— Я обещал миссис Бирнес, что заберу вещи ее мужа с лесопилки, — сказал он. — Ты можешь не ходить со мной, если не хочешь.

Лесопилка мрачной глыбой вырисовывалась на фоне звездного неба. Она не могла бы выглядеть более зловещей, даже если бы очень постаралась. «Куда ты пойдешь, туда же и я».

Я подумала, что теперь знаю, что именно он делает. Он хотел увидеть все в целом, прежде чем принять решение; увидеть, осознавая, что все это может принадлежать ему. Шагая между цветочными клумбами и через фруктовый сад, проплывая в лодке мимо обширных сосновых лесов, посещая лесопилку — он оглядывал все это хозяйство, предложенное ему, взвешивал и подсчитывал, решая, с какими трудностями ему придется столкнуться и может ли и должен ли он принять этот вызов.

В конце концов, мрачно подумала я, дьявол тоже настоял на том, чтобы показать Иисусу все. Он постарался изо всех сил, и возвел Его на крышу храма, чтобы Он увидел все города мира и все его соблазны. Единственной проблемой в нашем случае было то, что если бы Джейми решил сигануть вниз, ему на помощь вряд ли явился бы легион ангелов, готовых поддержать его, чтобы он не сломал ноги — а заодно и все остальное — о плиту шотландского гранита.

Рядом с ним была только я.

— Погоди, — сказала я, выбираясь из лодки. — Я с тобой.

* * *

Горы пиленого леса по-прежнему лежали рядом с лесопилкой; никто не увез отсюда ни бревнышка с того дня, как я в последний раз была здесь. Ночная тьма поглотила все расстояния, лишив окружающее перспективы; кучи не так давно распиленных бревен, казалось, плыли над невидимой землей, то где-то вдалеке, то вдруг совсем рядом, так что я задевала их юбкой. В воздухе пахло опилками и сосновой живицей.

Я совершенно не видела, куда ступают мои ноги, — и из-за темноты, и из-за воланов собственной юбки цвета слоновой кости. Джейми держал меня за руку, чтобы я не споткнулась и не расшибла себе нос. Сам он, разумеется, никогда не спотыкался. Возможно, это было результатом того, что он всю свою жизнь прожил в глубоком убеждении: после захода солнца просто не может быть никакого света, и от этого в нем возникло нечто вроде радара. Ну да, подумала я, как у летучей мыши.

Где-то впереди, за хижинами рабов, горел костер. Было уже очень поздно; почти все должны были уже спать. В Вест-Индии в такой час стучали бы барабаны (впрочем, они стучали там все ночи напролет) и звучали бы ритмичные напевы; рабы причитали бы над каким-нибудь умершим, — такими причитаниями заканчивалась каждая неделя. А здесь было совершенно тихо. Ни звука, кроме шороха сосен, ни огонька, кроме костра на опушке леса.

— Они напуганы, — мягко сказал Джейми, останавливаясь на мгновение и прислушиваясь; я последовала его примеру.

— Чему тут удивляться, — пробормотала я. — Я тоже боюсь.

Он издал негромкий звук, как будто то ли хмыкнул, то ли коротко вздохнул, — и мне показалось, что в его голосе прозвучала усмешка.

— Ну, вообще-то и я тоже, — негромко произнес он. — Но только не привидений.

Он крепко взял меня за руку и толкнул небольшую дверь, которая вела в помещение под платформой лесопилки, — и я не успела спросить, чего же тогда он боится.

Тишина внутри была плотной, осязаемой. Поначалу я подумала, что это похоже на мертвую тишину поля битвы после сражения, но тут же поняла, что здесь все иначе. Эта тишина была живой. И что бы там ни скрывалось в ее мягкой массе это «что-то» не хранило полного молчания. И мне даже показалось, что я чувствую запах крови, все еще витавший в воздухе…

Я вдохнула поглубже — и холодный ужас охватил меня, заставив съежиться. Я действительно чувствовала запах крови. Свежей крови.

Я вцепилась в руку Джейми, но он и сам уже почуял кровь; его мышцы внезапно отвердели под моими пальцами, настороженно, как при близкой опасности. Не сказав ни слова, он высвободился из моих рук и растаял в темноте.

На мгновение мне показалось, что он и в самом деле растаял, и уже готова была удариться в панику, шаря в воздухе на том месте, где он только что стоял. Потом до меня дошло, что он просто набросил на голову свой темный плед, мгновенно скрыв светлые пятна лица и льняной рубашки. Я услышала его шаги, быстрые и легкие, — он едва касался ногами грязного пола, — но потом и шаги затихли.

Под платформой было жарко, неподвижный воздух насквозь пропах кровью. Жирный, сладкий запах, оставляющий на языке металлический привкус. И точно так же, как неделю назад, он вызывал видения. Все еще в тисках холодного ужаса, я повернулась и напрягла глаза, всматриваясь в дальний конец похожего на пещеру помещения, почти ожидая увидеть ту самую сцену, что впечаталась в мою память, как будто она могла вот-вот возникнуть в темноте… огромный крюк, раскачивающийся под страшным грузом…

Где-то неподалеку раздался тихий стон, и я чуть не откусила себе язык. В моем горле набух ком, готовый прорваться отчаянным визгом; и лишь испугавшись, что на мой крик кто-то выскочит из ниоткуда, заставил меня молчать.

Но куда подевался Джейми? Мне страшно хотелось позвать его, но я не решалась. Мои глаза уже немного освоились с темнотой, и я рассмотрела очертания пилы, — неопределенное пятно футах в десяти от меня, — но противоположный конец помещения по-прежнему оставался стеной непроницаемой тьмы. Я изо всех сил напрягла глаза, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть, и тут с некоторым запозданием сообразила, что мое светлое платье может без труда заметить кто угодно, если этот кто угодно прячется где-то неподалеку.

Стон повторился, и я непроизвольно дернулась. Мои ладони стали мокрыми от пота. «Да нет же, нет! — яростно повторяла я в мыслях. — Этого не может быть, так не бывает!»

Меня просто парализовало страхом, и мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать то, что услышали мои уши. Стон раздался вовсе не из темноты в противоположной стороне помещения, где находилось основание подъемника с тем самым чудовищным крюком. Стон слышался за моей спиной.

Я стремительно развернулась. Дверь, через которую мы с Джейми вошли сюда, была все еще открыта, и я увидела бледный прямоугольник на фоне чернильной тьмы. Но в дверях никого не было, и ничто не шевелилось между мной и дверью. Я сделала шаг к выходу и остановилась. Каждая мышца моих ног была напряжена, меня так и подмывало броситься в паническое бегство… но я не могла оставить здесь Джейми.

И снова я услышала звук — все тот же рыдающий вздох, вздох физического страдания; в нем звучала невыносимая боль. И тут в моем уме вспыхнула новая мысль: а что, если эти вздохи издает Джейми?

Потрясенная до того, что забыла об осторожности, я повернулась на звук и громко выкрикнула его имя, загрохотавшее в замкнутом пространстве.

— Джейми! — еще раз крикнула я. — Где ты?!

— Я здесь, Сассенах. — Приглушенный голос Джейми раздался где-то слева от меня, ровный, но несколько напряженный и настойчивый. — Иди сюда, сможешь?

Значит, стонал не он. Чуть не заплакав от радости, я побрела сквозь темноту, не особо тревожась о том, кто же там дышал, — ведь это был не Джейми…

Моя рука натолкнулась на деревянную стену, я вслепую зашарила по доскам, а потом наконец нащупала открытую дверь. Джейми был там, в помещении, принадлежавшем надсмотрщику.

Я шагнула сквозь проем — и сразу ощутила перемену. Здесь воздух был еще плотнее, еще горячее, чем под остальной частью платформы. Пол здесь был деревянный, а не земляной, но моих шагов не было слышно: слишком неподвижная и плотная атмосфера глушила звуки, заставляла задыхаться. А запах крови стал еще сильнее.

— Где ты? — спросила я снова, на этот раз совсем тихо.

— Здесь, — последовал ответ, прямо рядом со мной, — у кровати. Подойди, помоги мне; здесь девушка.

Джейми был в крошечной спальне; помещение не имело окон, да и фонаря или свечи тут тоже не было. Я ощупью отыскала Джейми, стоявшего на коленях на дощатом полу, рядом с узкой кроватью, — а на кровати кто-то лежал.

Это действительно была женщина, как и сказал Джейми; понять это было нетрудно, стоило лишь прикоснуться к ней. Но то же самое прикосновение дало мне знать, что эта женщина почти полностью обескровлена. Щека, по которой я провела пальцами, оказалась холодной и липкой. А все остальное было влажным и теплым — одежда женщины, постель, матрас…

И когда я опустилась на колени рядом с кроватью, я почувствовала, как влага впитывается в мою юбку.

Я поискала пульс на шее — и не нашла его. Единственным признаком еще не до конца ушедшей жизни было едва заметное движение груди, слабо вздохнувшей под моей рукой.

— Все в порядке, — услышала я собственный голос, ровный и спокойный, без малейших следов недавней паники, — хотя, по правде говоря, как раз теперь-то и следовало бы запаниковать. — Мы здесь, ты не одна. Что с тобой случилось, ты можешь сказать?

Пока я говорила это, мои руки словно сами собой скользили по голове, горлу, груди и животу, отводя промокшую насквозь одежду, отчаянно, вслепую пытаясь отыскать рану, чтобы остановить кровотечение. Ничего… ни фонтанирующей артерии, ни какого-либо разреза… И все это время я слышала слабое, но постоянное: кап-кап, кап-кап… как будто где-то рядом топали чьи-то крохотные лапки.

— Расскажите… — Это было даже не столько слово, сколько негромкий выдох. И тут же за ним последовал судорожный вдох.

— Кто сделал это с тобой, детка? — бестелесный голос Джейми прозвучал низко и настойчиво. — Скажи мне, кто?

— Расскажите…

Я проверила все точки, где крупные сосуды подходили близко к коже, — но тут все было в порядке. Потом взяла женщину за безжизненную руку и чуть приподняла, чтобы прощупать спину. Все тепло, еще оставшееся в ее теле, скопилось там; платье было мокрым от пота, но не от крови.

— Все будет в порядке, — повторила я. — Ты не одна Джейми, подержи ее руку. — Меня охватило чувство полной безнадежности; теперь я знала, что это должно быть такое.

— Уже держу, — откликнулся Джейми. — Не тревожься, детка, — теперь он обращался к женщине. — Все будет в порядке, ты слышишь?

Кап-кап, кап-кап… Крошечные лапки замедлили бег.

— Расскажите…

Я ничем не могла ей помочь, но тем не менее снова просунула руку под ее юбку, на этот раз глубже, позволив пальцам добраться до выпуклости, разделяющей бедра. Кровь мягко хлынула по моей руке, потекла между пальцами, горячая и влажная, как воздух вокруг нас… и неудержимая, как вода, вырвавшаяся из открытого шлюза.

— Я… умираю…

— Я думаю, тебя убили, детка, — очень мягко произнес Джейми. — Ты не скажешь нам, кто тебя убил?

Ее дыхание стало немного громче, в горле что-то булькнуло. Кап. Кап. Кап. Кап. Лапки топали уже едва слышно.

— Сер… жант… расскажи… ему…

Я убрала руку из-под юбки женщины и сжала ее пальцы, не беспокоясь о том, что запачкаю их кровью. Вряд ли теперь это могло иметь значение.

— …расскажи… — с неожиданной силой вырвалось у нее — и наступила тишина. Долгая, долгая тишина, а потом — еще один длинный вздох. И снова тишина — еще более долгая. И вздох.

— Расскажу, — проговорил Джейми. Его голос был как легкий шелест во тьме. — Я это сделаю. Обещаю тебе.

Кап.

Кап.

В Горной Шотландии это называют «каплями смерти»; в доме, где кому-то предстоит умереть, начинают слышаться звуки капающей откуда-то воды. Но никакой воды на самом деле нет; это просто знак, но знак безошибочный.

Теперь уже из темноты не доносилось ничего. Я не видела Джейми, но почувствовала его легкое движение, когда он наклонился над кроватью.

— Да будет Господь милостив к тебе, — прошептал он. — Покойся в мире.

* * *

Когда на следующее утро мы вошли в жилище надсмотрщика, первым делом я услышала громкое жужжание. В большом, пыльном помещении под платформой лесопилки все звуки глохли, впитываясь в опилки. Но здесь, в маленьком замкнутом объеме, разделенном перегородками, каждый звук словно попадал в тупик и не мог никуда уйти, а потому невольно возвращался назад; эхо наших шагов отскакивало от деревянного пола и улетало к деревянному потолку. Я ощущала себя мошкой, попавшей внутрь барабана, и на мгновение даже поддалась чувству клаустрофобии, — тем более, что я была зажата между двумя мужчинами.

В жилище надсмотрщика было всего две комнатки, разделенных коротким коридором, через который в это обиталище можно было попасть с наружной стороны платформы. Справа находилась комната побольше, служившая Бирнесу разом и гостиной, и кухней, а слева — маленькая спальня, откуда и доносился раздражавший меня шум. Джейми глубоко вздохнул, прижал к лицу край пледа и толчком распахнул дверь спальни.

Это выглядело так, будто на кровать набросили покрывало, — покрывало, отливавшее синим металлом с зелеными искрами. Потом Джейми вошел в комнату, и мухи с гудением поднялись в воздух, громко возмущаясь тем, что им помешали продолжать пир.

Я вскрикнула от отвращения, вскинула ладони и отступила назад, пытаясь увернуться от мерзкой тучи. Но жирные медлительные насекомые все равно ударялись о мое лицо и руки, выплывая из спальни, лениво кружась в плотном воздухе. Фархард Кэмпбелл издал чисто шотландское восклицание, выражавшее крайнюю степень отвращения, нечто вроде: «Охоч!» а потом, наклонив голову, протолкнулся мимо меня, прищурив глаза и крепко сжав губы; его ноздри побелели от напряжения.

Спальня по размерам едва ли намного превосходила гроб, в который она поневоле превратилась. Окон здесь не было, и лишь сквозь щели между досками наружной стены сочился тусклый, неуверенный свет. В воздухе, жарком и сыром, как в тропическом лесу, висел сладковатый, гнилостный запах смерти. Я почувствовала, как по моему телу потекли струйки пота, щекочущие, как мушиные лапки, и постаралась дышать ртом.

Она была совсем невелика; ее тело казалось лишь едва заметной выпуклостью под одеялом, которое мы набросили на нее прошлой ночью, как это принято делать, оберегая таинство смерти. Зато голова выглядела непропорционально крупной по сравнению со съежившейся плотью, — как будто это была фигурка, нарисованная ребенком… несколько прутиков — и большой шар.

Отогнав нескольких мух, слишком обожравшихся, чтобы улететь, Джейми отбросил одеяло с головы и груди покойной. Одеяло, как и все остальное, было покрыто коркой свернувшейся, засохшей крови, и все еще влажным у ног трупа. В среднем человеческое тело содержит восемь пинт крови, но когда она выливается из вас, всегда кажется, что ее гораздо больше.

Накануне ночью я мельком видела лицо этой женщины — мертвые черты, заострившиеся в неровном свете горящей сосновой щепки, которую Джейми держал над ней. Теперь она лежала, бледная и осклизлая, словно покрытая плесенью, и ее грубоватые черты проступали сквозь путаницу чудесных каштановых волос. Невозможно было определить возраст этой женщины, — ну, разве что понятно было, что она не старуха. И привлекательной ее нельзя было назвать; лицо не было красивым… но, впрочем, при жизни она вполне могла очаровывать мужчин живостью, свежим румянцем, блеском глаз… Или какого-то одного мужчину, подумала я. Для такого дела и одного более чем достаточно.

Мужчины уже некоторое время что-то негромко обсуждали, склонившись над неподвижным телом. Но теперь мистер Кэмпбелл повернулся ко мне; его лицо, выглядывавшее из-под судейского парика, хмурилось.

— Миссис Фрейзер, вы вполне уверены в причине смерти?

— Да. — Стараясь не вдыхать ядовитый, зловонный воздух, я взялась за край одеяла и отодвинула его, открывая ноги трупа. Ноги слегка посинели и уже начали распухать. — Мне пришлось завернуть ее юбку, но все прочее осталось, как было, — Пояснила я, возвращая юбку на место.

Мой желудок автоматически сжался, когда я коснулась окровавленной ткани. Мне, конечно же, и прежде приходись видеть мертвые тела, и в куда худшем состоянии, но здесь было слишком жарко и отсутствовало даже малейшее движение воздуха, способное немного охладить труп, так что плоть умершей была почти такой же теплой, как моя собственная вот только в ней полностью отсутствовала жизнь…

Я оставила это там, где мы его обнаружили, — на постели, между ногами женщины. Простой кухонный вертел, чуть больше фута длиной. Он был покрыт засохшей кровью, как и все остальное, но заметить его было нетрудно.

— Я… э-э… не обнаружила ни одной раны на теле, — пояснила я, стараясь как можно деликатнее довести до сознания Кэмпбелла суть происшедшего.

— А, понимаю, — морщины на лице мистера Кэмпбелла слегка разгладились. — Ну, хорошо, по крайней мере, мы не имеем здесь преднамеренного убийства.

Я совсем было собралась возразить и уже открыла рот, но поймала предостерегающий взгляд Джейми. Ничего не заметив, мистер Кэмпбелл продолжил:

— Но остается вопрос: сделала ли бедная женщина это сама, или же смерть наступила благодаря чьему-то содействию. Как вы полагаете, миссис Фрейзер?

Джейми из-за плеча Кэмпбелла прищурился на меня, но он мог бы и не стараться, — эту часть темы мы уже обсудили ночью и сделали кое-какие собственные выводы, — но заодно и решили, что знакомить с этими выводами представителей закона в Кросскрике нет необходимости; во всяком случае, не сейчас. Я чуть сморщила нос, якобы страдая от ужасного запаха, но вообще-то желая, чтобы Кэмпбелл не смог ничего понять по выражению моего лица. Я совершенно не умела врать.

— Я уверена, что она это сделала сама, — твердо заявила я. — При подобных кровотечениях смерть наступает очень быстро, а она, как уже говорил вам Джейми, была еще жива, когда мы обнаружили ее. Мы стояли рядом с лесопилкой, разговаривали некоторое время, прежде чем вошли сюда; никто не смог вы выйти незамеченным.

Но ведь, с другой стороны, этот «никто» запросто мог спрятаться во второй комнате и тихонько выбраться наружу под покровом темноты, пока мы занимались умирающей женщиной. Однако такая возможность не пришла в голову мистеру Кэмпбеллу, и я не сочла нужным привлекать к ней его внимание.

К тому времени, как мистер Кэмпбелл обернулся назад, Джейми уже состроил на своем лице мрачное выражение, подходящее к случаю. Судья с глубочайшим сожалением покачал головой.

— Ох, бедная невезучая девочка! Полагаю, нам следует вздохнуть с облегчением при мысли, что никто больше не разделил с ней ее грех.

— А как насчет того мужчины, который сделал ей того самого ребенка, от которого она пыталась избавиться? — спросила я довольно едким тоном.

Мистер Кэмпбелл изумленно глянул на меня, но тут же взял себя в руки.

— Э-э… в общем, конечно, — сказал он и откашлялся. — Хотя мы даже не знаем, была ли она замужем…

— Так вам неизвестно, кто она такая? — выпалил Джейми, прежде чем я успела произнести следующую необдуманную фразу.

Кэмпбелл покачал головой.

— Она не из прислуги мистера Бакхэна или Макнейлов, тут я уверен. И не из дома судьи Элдердайса. Так что она могла явиться только с одной из ближайших плантаций. Хотя это заставляет меня задуматься о том, почему она пришла именно сюда, именно в это место, чтобы совершить столь отчаянный поступок…

Нас с Джейми это тоже заставило задуматься. Чтобы не дать мистеру Кэмпбеллу сделать следующий логический шаг по линии расследования, Джейми снова перебил его:

— Она почти ничего не успела сказать, но упомянула какого-то сержанта. «Расскажите сержанту», вот ее слова. Как вы думаете, кого она могла подразумевать, сэр?

— Ну, я думаю, это вполне может быть какой-нибудь сержант из тех военных, что охраняют королевские пакгаузы. Да, я уверен в этом! — Лицо мистера Кэмпбелла слегка просветлело. — А! Можно не сомневаться, эта женщина была как-то связана с военным ведомством! Уж будьте уверены, это и есть объяснение! Но я все-таки не понимаю, почему она…

— Мистер Кэмпбелл, прошу меня извинить… боюсь, у меня немножко кружится голова, — поспешно сказала я, хватаясь за его рукав. И это не было ложью; я ведь не спала и не ела со вчерашнего дня. В голове у меня просто звенело от жары и вони, и я знала, что должна выглядеть жутко бледной.

— Вы не могли бы проводить мою жену наружу? — попросил Джейми. И показал на кровать и то, что лежало на ней. — Я, пожалуй, мог бы вынести бедняжку отсюда.

— О, умоляю, не беспокойтесь, мистер Фрейзер! — возразил мистер Кэмпбелл, уже повернувшийся, чтобы сопровождать меня. — Мой слуга вполне справится с этим делом.

— Но это лесопилка моей тетушки, сэр, так что это дело — мое, — вежливо, но твердо произнес Джейми. — Я сам этим займусь.

* * *

Федра ждала нас снаружи, у фургона.

— Я же вам говорила, тут полным-полно привидений, — сказала она, с мрачным удовлетворением оглядывая меня. — Вы вся белая, мэм, как простыня! — Она протянула мне фляжку с вином, приправленным пряностями, и деликатно сморщила нос, когда до нее донесся запах, исходивший от моего платья.

— Вы пахнете еще хуже, чем прошлой ночью, а уж тогда-то вы так выглядели, будто явились со скотобойни. Сядьте-ка вот тут, в тенечке, да выпейте это, чтобы у вас настроение немного получше стало. — Она посмотрела на что-то через мое плечо. Я оглянулась, и увидела, что Кэмпбелл уже стоит в тени кленов у ручья и о чем-то говорит со своим слугой.

— Узнала, кто она, — тут же сообщила Федра, понизив голос. Ее взгляд скользнул в сторону, туда, где толпились маленькие хижины рабов, едва видимые с этой стороны лесопилки.

— Ты уверена? Немного же тебе времени понадобилось. — Я набрала в рот вина и стала перекатывать на языке чудесную влагу, радуясь острому букету, постепенно проникавшему в горло, смывавшему с нёба вкус смерти.

Федра кивнула, ее взгляд вернулся к мужчинам, стоявшим под деревьями.

— Да не больно-то это и трудно было. Прошлась вдоль вон тех домишек, увидела, что одна дверь стоит открытая настежь, а внутри всякое разбросано, как будто кто-то очень торопился и не прибрал все на место. Я нашла учетчика, да и спросила, кто там живет, а он сказал — Полина там живет, только ее сейчас нет, и он не знает, где она. Я спросила, когда она ушла, а он говорит — была на ужине вчера вечером, а утром никто ее не видал. — Федра посмотрела на меня, в ее потемневших глазах светился вопрос. — Вы теперь знаете, что делать-то?

Это был чертовски хороший вопрос, и как раз такой, на который у меня не было даже приблизительного ответа. Я проглотила вино, а вместе с ним и возникшее было чувство паники.

— Все здешние рабы должны были знать, что она куда-то подевалась. Когда же они спохватились бы и начали ее искать? Кто тут вообще отвечает за такие вещи, теперь, когда Бирнес умер?

Федра выразительно пожала одним плечом.

— Ну, кто-нибудь спохватился бы и пошел выяснить. А чье это дело — расспрашивать… — Федра кивнула в сторону лесопилки. Маленькая дверь, ведущая в жилище надсмотрщика, оставалось открытой, и сейчас из нее вышел Джейми, неся на руках нечто, завернутое в одеяло. — Наверное, это его дело.

«Я уже связался с этим».

Он это знал еще до того, как попросил меня устроить диверсию во время обеда. Без официального объявления, без предложения или согласия взять на себя эту роль, он сразу стал частью этого места, он вписался в него, как вписывается в рисунок кусочек сборной картинки. Он уже был хозяином Речной Излучины — хотел он того или нет.

Слуга Кэмпбелла поспешил навстречу Джейми, чтобы помочь; Джейми опустился на одно колено возле желоба лесопилки, и мягко опустил свою ношу на землю. Я вернула Федре фляжку и кивком поблагодарила девушку.

— Ты не достанешь из фургона вещи?

Не сказав ни слова, Федра забралась в фургон и через минуту вернулась, нагруженная тем, что я собрала для этого случая, — там было одеяло, ведро, куча чистых тряпок и большой кувшин с душистыми травами; а я направилась к Джейми.

Он стоял на коленках у ручья и отмывал руки, чуть выше по течению от того места, где лежало тело. Мне же, перед тем, что я собиралась сделать, мыть руки было просто глупо, однако привычка оказалась сильнее меня; я опустилась на колени рядом с Джейми и тоже опустила ладони в воду, позволив прохладной воде смыть с них воспоминания о липкой плоти.

— Я была права, — тихо сказала я. — Ту женщину звали Полиной; она ушла из дома ночью.

Джейми поморщился и резко потер ладони одну о другую, потом быстро оглянулся через плечо. Кэмпбелл теперь стоял возле трупа, и на его лице все еще держалась гримаса легкого отвращения.

Джейми сосредоточенно нахмурился и снова уставился на собственные руки.

— Ну, значит, с этим все ясно, так? — Он наклонился еще немного ниже и плеснул водой себе в лицо, потом с силой встряхнул головой, разбрасывая капли, как собака. После этого кивнул мне и встал, вытирая лицо краем перепачканного пледа. — Разберись с этой малышкой, а, Сассенах?

И решительно зашагал к мистеру Кэмпбеллу, и плед развевался за его плечами.

* * *

Ее собственную одежду пришлось выбросить до последней нитки, и не просто выбросить, а предварительно разрезав, потому что иначе все это было просто не снять. Раздетая, она выглядела едва на двадцать. Явно плохо питалась; все ребра выступали отчетливо, руги и ноги были тонкими и бледными, как лишенные коры ветки.

Но при всем при том она была на удивление тяжелой, а поскольку трупное окоченение еще не прошло, то ворочать ее было трудновато. Мы с Федрой пропотели насквозь, пока справились с делом, а мои волосы выбились из узла и прилипли к мокрой шее и к щекам.

Ну, по крайней мере, из-за того, что труд был слишком тяжек, мы не разговаривали, и я осталась наедине со своими мыслями. Но мысли эти никак нельзя было назвать спокойными.

Если некая женщина пытается «скинуть ребенка», по выражению Джейми, то она, скорее всего, сделает это в своем собственном жилище, в своей собственной кровати, — если займется этим сама. И только по одной-единственной причине женщина могла уйти куда-то подальше, в некое тайное убежище: по той причине, что там ждал ее некто, предложивший ей свои услуги в этом деле… некто, кто не мог открыто явиться в ее дом.

Мы должны поискать среди рабов, приписанных к лесопилке, сказала я Джейми, — поискать некую женщину, которая слывет повитухой, о которой другие женщины говорят шепотом, рекомендуя друг другу обратиться к ней.

Но то, что я оказалась права, не доставило мне ни малейшего удовлетворения. Специалистка по абортам ускользнула от нас, испугавшись, что умирающая успела сказать нам, кто стал причиной ее смерти. Но если бы она осталась и промолчала, Фархард Кэмпбелл вполне мог поверить моим словам о том, что женщина, должно быть, сделала это сама, — вряд ли ему удалось бы доказать обратное. Но когда кто-то бы обнаружил, что рабыня по имени Полина сбежала, — а это, само собой, вскоре обнаружилось бы, — то за ней пустятся в погоню… Ее поймают и допросят, и все это дело, без сомнения, выплывет наружу. А потом что?

Я вздрогнула, на мгновение похолодев. Применим ли в этом случае закон о кровопролитии? Скорее всего, да, подумала я, мрачно выплескивая очередное ведро воды на мертвое тело… и вряд ли тут будут учитывать количество этой самой пролитой крови.

Чертова баба, думала я о покойнице, стараясь скрыть раздражение под бесполезной жалостью. Я ничего не могу сделать для нее, разве что немного прибрать тот беспорядок, что она оставила за собой, — во всех смыслах этого слова. И, возможно, я могу еще попробовать защитить другую участницу этой трагедии: несчастную женщину, невольно совершившую убийство, в то время как она хотела всего лишь помочь, и которая теперь могла заплатить за ошибку собственной жизнью.

Я видела, как в руках Джейми появилась откуда-то винная фляжка; они с Фархардом Кэмпбеллом время от времени передавали ее друг другу, погруженные в какое-то обсуждение; они поглядывали то в сторону лесопилки, то в сторону реки или города.

— У вас нет ли какого ненужного гребешка, мэм, чтобы я могла ее расчесать?

Вопрос Федры вернул мое внимание к тому делу, которым мы с ней занимались. Федра сидела возле трупа на корточках, пытаясь пальцами расправить перепутанные волосы.

— Уж наверное, ей бы не понравилось, что ее закопают в землю в таком вот виде, этой бедной девочке! — сказала Федра, покачивая головой.

Я подумала, что Федра едва ли намного старше покойницы, и что для трупа в общем-то не имеет значения, хорошо ли его причешут и обмоют. И тем не менее я достала из кармана маленькую расческу из слоновой кости, и Федра принялась расчесывать волосы трупа, что-то негромко приговаривая.

Мистер Кэмпбелл собрался уезжать. Я слышала, как скрипнула его коляска, как зазвенела сбруя лошадей, а потом некое недовольное фырканье, когда кучер взбирался на свое место. Мистер Кэмпбелл взглядом нашел меня и отвесил глубокий поклон, сняв шляпу. Я в ответ присела в реверансе, и с облегчением посмотрела вслед экипажу.

Федра тоже ненадолго бросила свое занятие и таращилась на удалявшуюся коляску.

Потом она что-то едва слышно проворчала и плюнула в пыль. Она сделала это не со зла; это было всего лишь нечто вроде заклинания для защиты от черных сил, мне уже приходилось такое видеть. Потом она посмотрела на меня.

— Мистеру Джейми лучше бы найти эту самую Полину до заката. В сосновых лесах дикие звери водятся, а мистер Улисс говорил, что за эту женщину мисс Джокаста выложила две сотни фунтов, когда ее покупала. А она же совсем здешнего леса не знает, эта Полина, ее ведь прямо из Африки привезли, года еще не прошло.

И без дальнейших комментариев Федра склонила голову и вернулась к делу; ее пальцы, темные и подвижные, мелькали, как паучьи лапы, в светлых шелковых волосах покойной.

Я тоже возобновила работу, с некоторым ужасом осознав, что сеть событий, в которую угодил Джейми, захватила и меня тоже. Я не стояла в стороне, как мне до того казалось, да и не смогла бы, если бы даже захотела.

Федра помогла мне разузнать насчет Полины не потому, что она мне доверяла или любила меня, а потому, что я была женой хозяина. Полину необходимо было найти и спрятать. И Джейми, как полагала Федра, конечно же найдет Полину и спрячет, — она ведь была его собственностью; ну, или собственностью Джокасты, что в глазах Федры было в общем одно и то же.

И вот наконец незнакомку, вымытую и причесанную, уложили на старую льняную простыню, которую я специально прихватила с собой, чтобы использовать в качестве савана. Федра не только расчесала волосы умершей, но и заплела их в косы. Я взяла большой каменный кувшин с травами. Я прихватила их скорее по привычке, чем осознанно, но теперь была рада, что они тут; и не столько потому, что они могли замедлить процесс разложения, а потому, что они были единственным из доступных — и необходимым — элементом ритуала.

Мне теперь трудно было соотнести вот этот окоченевший, воняющий ком мертвой плоти с маленькой холодной рукой, цеплявшейся за мою руку; с тем горячечным шепотом, что раздавался в пышущей жаром тьме: «Расскажи…» Но мне никуда было не деться от воспоминаний о ней, от ощущения последних капель живой крови, обжегших мою руку, — все это куда более живо вставало передо мной, чем лишенное мыслей и ощущений тело, обнаженное руками чужаков.

Священника ближе, чем в Галифаксе, было не найти; ей предстояло лечь в землю без отпевания… да и зачем оно было ей? Похоронные ритуалы существуют для того, чтобы хоть отчасти утешить тех, кто понес потерю. Но вряд ли кто-то станет горевать по этой женщине, подумала я; ведь если бы у нее был кто-то близкий — родители, муж, или хотя бы возлюбленный, — она не лежала бы сейчас вот тут, мертвая.

Я не была с ней знакома, мне не будет ее не хватать, — но я ее оплакивала; ее и ребенка. И, скорее ради себя самой, чем ради умершей, я опустилась на колени возле тела и разбросала по нему травы: душистые и горькие, листья душистой руги и цветки иссопа, и розмарин, и тмин, и лаванду… Подношение от живых — мертвому… маленький знак памяти.

Федра в молчании наблюдала за мной, также стоя на коленях. Потом протянула руку и нежно, осторожно накрыла саваном лицо женщины. Джейми подошел ближе и наблюдал за нами. Когда все было закончено, он, не говоря ни слова, нагнулся и поднял ее, чтобы отнести в фургон.

Он молчал и тогда, когда я взбиралась на сиденье впереди и усаживалась рядом с ним. Потом дернул за поводья и прищелкнул языком.

— А теперь нам надо отыскать этого сержанта, — сказал он.

* * *

Но, конечно, сначала нужно было решить другие проблемы. Мы вернулись в Речную Излучину, и Джейми тут же исчез, отправившись на поиски Дункан, а заодно чтобы переодеться, — а я пошла проверить своего пациента и доложить Джокасте об утренних событиях.

Но оказалось, что мне ни к чему было беспокоиться по обоим поводам; Фархард Кэмпбелл уже сидел в утренней гостиной, попивая чай с Джокастой. Джон Майерс, чья филейная часть была укутана в плед Камерона, растянулся во весь свой рост в зеленом бархатном шезлонге, бодро перемалывая лепешки. Судя по непривычной чистоте голых ног, торчавших из пледа, кто-то набрался храбрости и, воспользовавшись бессознательным состоянием Майерса прошлой ночью, устроил ему хорошую ванну.

— О, дорогая! — Голова Джокасты повернулась на звук моих шагов, тетушка улыбнулась, — но я заметила тонкие тревожные морщинки, залегшие между ее бровями. — Садись детка, перекусить немножко. Тебе совсем не пришлось отдохнуть этой ночью… да и утро было страшноватым, похоже.

Я могла в равной степени и развеселиться, и почувствовать себя оскорбленной, услышав, что при всех нынешних обстоятельствах меня называют «деткой», — это звучало уж слишком странно.

Но я просто с благодарностью опустилась в кресло и позволила Улиссу налить мне чашку чая, гадая тем временем, что именно Фархард успел рассказать Джокасте — и что именно знает он сам.

— Ну, как вы себя чувствуете сегодня? — спросила я своего пациента. Он, похоже, пребывал в удивительно хорошем состоянии, особенно если учесть количество спиртного, выпитого им накануне. Цвет лица у него был отличный, аппетит — тоже, судя по количеству крошек на тарелке, стоявшей рядом с ним.

Майерс сердечно кивнул мне, щелкнув челюстью, и проглотил непрожеванный кусок.

— Просто чудо как хорошо, мэм! Уж я вам так благодарен! Вот только немножко побаливает тут, — он осторожно похлопал ладонью по пострадавшей части своего тела. — А всего приятнее было увидеть, что там теперь ничего лишнего нет. Мистер Улисс был так добр, что принес мне зеркало, — пояснил Майерс. И покачал головой, соорудив благоговейное выражение лица. — В жизни не видал себя с той стороны! Волос-то сколько, можно подумать, мой папаша был медведем!

Он благодушно расхохотался при этих словах, а Фархард Кэмпбелл постарался скрыть улыбку, поднеся к лицу чашку с чаем. Улисс отвернулся, собираясь унести поднос, но я заметила, как дернулся уголок его рта.

Джокаста громко рассмеялась, слепые глаза весело прищурились.

— Говорят, мудр тот ребенок, который способен узнать своего отца, Джон Куинси. Но я хорошо знала твою матушку и не думаю, что твоим папашей мог быть медведь.

Майерс покачал головой, но его глаза хитро прищурились, когда он погладил свой изрядно обросший подбородок.

— Ну, все равно мама восхищалась волосатыми мужчинами. Говорила, с ними на редкость уютно в холодные зимние ночи. — Он заглянул в расстегнутый ворот своей рубахи, с явным удовлетворением посмотрев на густую поросль на собственной груди. — Может, это и вправду так. И индейским женщинам это тоже вроде бы нравится… хотя, если подумать, им это просто в новинку. Их-то собственным мужикам даже яйца прикрыть нечем, не говоря уж о заднице.

Мистер Кэмпбелл подавился куском лепешки и громко раскашлялся, прижав ко рту салфетку. Я едва сдержала улыбку и поспешила сделать большой глоток чая. Чай был крепким и душистым — смесь нескольких индийских сортов, и, несмотря на утреннюю жару, доставлял немалое наслаждение. По моему лица скатилась тонкая струйка пота, но растревоженный желудок с благодарностью принял успокаивающее тепло, а аромат чая смыл запах крови и экскрементов, застрявший в моем носу, — так же, как болтовня Майерса помогла стереть из памяти мрачные утренние сцены.

Я задумчиво уставилась на коврик перед камином. Мне казалось, что я могла бы сейчас улечься на него и проспать неделю. Но вряд ли это могло мне помочь.

В гостиную вошел Джейми, побрившийся и причесавшийся, одетый в легкий сюртук и чистую рубашку. Он кивнул Фархарду Кэмпбеллу, ничуть не удивившись его присутствию; должно быть, Джейми услышал его голос еще из холла.

— Тетушка… — он наклонился и поцеловал Джокасту в щеку, потом улыбнулся Майерсу. — Ну, как ты? Или мне следует спросить — как они?

— Лучше не бывает! — заверил его Майерс. Он с важным видом возложил ладонь на соответствующее место. — Хотя, пожалуй, мне придется обождать денек-другой, прежде чем забираться на лошадь.

— Наверняка придется, — согласился Джейми. И снова повернулся к Джокасте. — Тетя, вы сегодня не видели Дункан?

— А, да. Я ему дала одно маленькое поручение, он отправился вместе с вашим парнишкой. — Джокаста улыбнулась и потянулась к Джейми; я видела, как ее пальцы обхватили его запястье. — Он такой любезный человек, этот мистер Гиннес. Такой обязательный. И весьма сообразительный, хотя и себе на уме; говорить с ним — истинное наслаждение. Ты согласен, что он именно таков, племянник?

Джейми посмотрел на нее несколько озадаченно, потом его взгляд скользнул в сторону Фархарда Кэмпбелла. Однако мистер Кэмпбелл, прихлебывая чай, внимательно рассматривал большую картину, висевшую над камином.

— Да, безусловно, — сухо ответил Джейми. — Дункан — очень полезный человек. Так молодой Иэн уехал вместе с ним?

— Да, чтобы получить небольшую посылку для меня, — безмятежно произнесла его тетушка. — А что, Дункан тебе нужен прямо сейчас?

— Нет, — протянул Джейми, глядя на тетушку сверху вниз. — Нет, это может подождать.

Ее пальцы наконец выпустили его руку, Джокаста взяла свою чашку. Чашка стояла так, чтобы Джокасте не пришлось нашаривать ее тонкую ручку.

— Вот и хорошо, — сказала тетушка. — И не пора ли тебе позавтракать? А вы, Фархард… может быть, еще одну лепешку?

— О, нет, Cha ghabh mi'n còrr, tapa leibh[29]. У меня есть дело в городе, и лучше я поспешу. — Кэмпбелл аккуратно поставил чашку на блюдце, встал, поклонился мне, потом Джокасте. — Всегда к вашим услугам, леди. Миссис Фрейзер… — добавил он, чуть приподняв одну бровь, и, еще раз поклонившись, вслед за Улиссом вышел из гостиной.

Джейми сел, храня на лице слегка недоумевающее выражение, и взял кусок поджаренного хлеба.

— Твое поручение, тетя… что, Дункан отправился искать рабыню?

— Да, — Джокаста, нахмурившись, повернула слепое лицо к Джейми. — Ты ведь не будешь возражать, Джейми? Я понимаю, Дункан — твой человек, но дело было безотлагательным, а я не знала, когда ты вернешься.

— И что же рассказал тебе Кэмпбелл?

Я просто слышала, о чем думает сейчас Джейми; уж очень это казалось непохоже на Кэмпбелла, такого несгибаемого и сурового, судью по своей природе, который и пальцем бы не шевельнул, чтобы предотвратить какое-нибудь чудовищное линчевание… и чтобы такой человек вдруг вступил в тайный сговор с целью спасти какую-то рабыню, да к тому же еще и специалистку по тайным абортам? Нет, в это невозможно было поверить. И тем не менее… тем не менее, он мог, например, рассматривать это как компенсацию за то, что он не смог предотвратить совсем недавно.

Красивые плечи Джокасты чуть заметно приподнялись в небрежном жесте, в уголке рта дернулся крошечный мускул.

— Я знакома с Фархардом Кэмпбеллом двадцать лет, а mhic mо pheathar[30]. Я гораздо лучше слышу то, о чем он умалчивает, нежели то, о чем он говорит.

Майерс весьма заинтересовался этим словесным пассажем.

— Ну, про мои уши такого не скажешь, — мягко заметил он. — А я только и слыхал, что он говорил о какой-то бедняжке, которая сама себя нечаянно убила, пытаясь избавиться от бремени. И сказал, что не знает, кто она такая. — И Майерс вежливо улыбнулся мне.

— И этого, кстати, достаточно, чтобы понять: эта женщина не здешняя, — сказала Джокаста. — Фархард знает и всех жителей вверх по реке, и всех горожан, не хуже, чем я знаю своих людей. Она не дочь никому и не служанка из какого-то дома.

Джокаста поставила чашку на блюдце и со вздохом откинулась на спинку стула.

— Все будет в порядке, — сказала она — Поешь-ка лучше, парень. Ты, должно быть, умираешь с голоду.

Джейми секунду-другую пристально смотрел на нее, держа в руке нетронутый хлеб. Потом положил его обратно на тарелку.

— Что-то у меня аппетита нет, тетушка. Из-за этой покойницы у меня брюхо пучит. — Он встал, расправил сюртук. — Может, она и не дочь никому, и не чья-то служанка, но сейчас она лежит во дворе, а вокруг нее вьются мухи. Я подыщу ей имя, прежде чем похоронить. — Он развернулся на каблуках и вышел из гостиной.

Я одним глотком допила чай и поставила на стол тихо звякнувшую китайскую чашку костяного фарфора.

— Извините, — жалобным тоном сказала я, — мне тоже что-то есть не хочется.

Джокаста не шевельнулась, выражение ее лица ничуть не изменилось. Когда я выходила из комнаты, я видела краем глаза, как Майерс потянулся к столу и аккуратно сцапал оставшиеся лепешки.

* * *

Был уже почти полдень, когда мы добрались до королевского пакгауза на Хай-стрит. Он стоял на северном берегу реки и имел собственный причал, немного выше городского. Похоже, сейчас на этих складах охранять было нечего, потому что вокруг здания не было видно ни души, и только несколько зеленовато-желтых бабочек, невзирая на отчаянную жару, без устали порхали над цветущими кустами, что росли сплошной массой вдоль берега.

— Что они тут хранят? — спросила я Джейми, с удивлением оглядывая мощное, массивное строение. Огромные двустворчатые двери были заперты на замки и засовы, и один-единственный часовой в красном мундире, неподвижный, как оловянный солдатик, стоял перед ними. Рядом с собственно пакгаузом стояло здание поменьше, и над ним красовался английский флаг, повисший в безветренном воздухе, как мокрая тряпка; видимо, под флагом и следовало искать того сержанта, который был нам нужен.

Джейми пожал плечами и отмахнулся от назойливой мухи, пытавшейся сесть ему на лоб. Мух вокруг нас собиралось все больше и больше, по мере того, как солнце поднималось выше и жара нарастала, — они слетались к нам, несмотря на то, что фургон двигался. Я принюхалась, но уловила только слабый запах чабреца.

— Что-то такое, что кажется весьма ценным королевским властям. Меха, привезенные из глубины страны, или военно-морские припасы — вар и терпентин. Но стража тут стоит из-за спиртных напитков.

Хотя при каждом постоялом дворе имелась собственная пивоварня, и в каждом доме был свой собственный рецепт изготовления яблочной водки и вишневой наливки, все же более крепкие напитки принадлежали исключительно Короне: бренди, виски и ром доставлялись в колонии в небольших количествах и под усиленной охраной, а потом продавались по бешеным ценам по королевской лицензии.

— Не думаю, чтобы сейчас там было что-то такое, — сказала я, кивнув в сторону одинокого солдата.

— Да, они доставляют спиртное по воде, снизу, из Велмингтона, раз в месяц. Кэмпбелл говорит, они каждый раз меняют день доставки, чтобы уменьшить риск нападения и ограбления.

Джейми говорил рассеянно, а на его лбу, между бровями, упорно держалась небольшая морщинка.

— Как ты думаешь, Кэмпбелл нам поверил? В том смысле, что она сама это сделала? — Я совершенно машинально бросила косой взгляд в нутро фургона за своей спиной.

Джейми чисто по-шотландски насмешливо хмыкнул, причем звук исходил из самой глубины его горла.

— Конечно же нет, Сассенах; этот человек совсем не дурак. Но они с моей тетушкой старые друзья; он не станет поднимать шум без особой необходимости. Будем надеяться, что и у этой бедняжки не окажется таких друзей или родных, которые могли бы устроить скандал.

— Весьма жестокая надежда, — негромко заметила я. — Когда мы обсуждали это в гостиной твоей тетушки, мне показалось, что у тебя несколько иное мнение. Но ты скорее всего прав, конечно; если бы у нее был кто-то, на кого можно опереться, она бы не умерла.

Джейми уловил горечь в моем голосе и повернулся ко мне.

— Я вовсе не хотел выглядеть бездушным, Сассенах, — мягко сказал он. — Но бедная малышка уже мертва. И я ничего больше не могу для нее сделать, кроме как достойно похоронить; опасаться надо живых, ведь так?

Я подавила готовый вырваться глубокий вздох и на мгновение сжала его руку. У меня в душе царила такая путаница, что нечего было и пытаться объяснить ее; я видела эту девушку живой всего несколько минут, и я ничем не могла ей помочь, она все равно бы умерла, — но она умерла у меня на руках, и из-за этого меня обуревал гнев, присущий только врачам, — гнев из-за того, что я проиграла, что меня на этот раз перехитрил Темный Ангел. А кроме гнева и жалости я испытывала еще и невыразимое чувство вины: ведь эта девочка была примерно такого же возраста, как Брианна, — Брианна, у которой в силу обстоятельств тоже никого не было.

— Я знаю. Просто… ну, наверное, я в какой-то мере чувствую себя ответственной за нее.

— Я тоже, — ответил Джейми. — Ничего, Сассенах, не бойся; мы присмотрим за тем, чтобы хоть теперь с ней обошлись справедливо. — Он остановил лошадей под высоким старым каштаном, спрыгнул на землю и протянул мне руку.

Рядом со складами не было солдатского барака. Кэмпбелл объяснил Джейми, что охранявшие склад десять человек снимали квартиры в городе, в разных домах. Подробно расспросив клерка, сидевшего в конторе, мы поехали вдоль по улице, ориентируясь на видневшуюся неподалеку вывеску трактира «Золотой Гусь», где и должен был сейчас находиться сержант, ушедший пообедать.

Я увидела искомого сержанта сразу же, как только вошла в таверну; он сидел за столиком у окна, его белый кожаный пояс был ослаблен, камзол расстегнут, и сержант, похоже, пребывал в полном покое наедине с большой кружкой эля и остатками мясного рагу на тарелке.

Джейми вошел следом за мной, и его большое тело на мгновение закрыло свет, падавший через распахнутую дверь, — что и привлекло внимание сержанта.

Несмотря на то, что в пивном зале было не слишком светло, я без труда заметила, как изменилось выражение лица сержанта; он был явно потрясен. А Джейми за моей спиной как-то уж слишком резко остановился. Он что-то пробормотал себе под нос по-гэльски, и я, уловив кое-что знакомое, поняла, что он грубо и непристойно выругался, — и тут же шагнул вперед, обойдя меня, и без малейших колебаний подошел к сержанту.

— Сержант Марчисон, — произнес Джейми таким тоном мягким и слегка удивленным, каким можно разговаривать с совершенно посторонним человеком, с которым вас мельком познакомили. — Вот уж не думал снова вас увидеть… ну, по крайней мере, в этом мире.

По лицу сержанта нетрудно было понять, что и он никак не ожидал этой встречи. И еще ясно было, что вообще встреча с Джейми на земле, а не на небесах, его не устраивала. Кровь прилила к его мясистым, покрытыми оспинами щекам, и он резко отодвинул скамью, чьи ножки громко скрипнули по посыпанному песком полу.

— Ты! — выдохнул сержант.

Джейми снял шляпу и вежливо наклонил голову.

— К вашим услугам, сэр, — сказал он. Мне теперь было видно его лицо, хранившее выражение вежливой любезности, — но в уголках глаз собрались при этом настороженные морщинки. Он держался неплохо, но сержант был тут не единственным, кого застали врасплох.

Марчисон уже отчасти вернул самообладание; на его губах заиграла легкая презрительная усмешка.

— Фрейзер… ох, прошу прощения, мистер Фрейзер, ведь так теперь к тебе следует обращаться, а?

— Верно. — Голос Джейми прозвучал ровно, несмотря на оскорбительность слов сержанта. Что бы ни произошло между этими мужчинами в прошлом, сейчас Джейми ни в коем случае не нужны были новые проблемы. И не только из-за того, что лежало в нашем фургоне. Я нервно вытерла о юбку вспотевшие ладони.

Сержант начал застегивать свой камзол, медленно, пуговицу за пуговицей, не сводя при этом глаз с Джейми.

— Я слыхал, что тут появился некто по имени Фрейзер, и присосался, как пиявка, к миссис Камерон из Речной Излучины, — сказал сержант, неприятно скривив губы. — Так это, значит, ты и будешь?

Настороженность в глазах Джейми превратилась в холодный, сверкающий голубой лед, но губы продолжали приятнейшим образом улыбаться.

— Миссис Камерон моя родственница. И именно по ее поручению я сейчас здесь.

Сержант откинул назад голову и смачно, со вкусом почесал горло. На его жирной белой плоти, выпиравшей над воротником, я заметила глубокую красную полосу, — как будто кто-то пытался удушить его гарротой, но потерпел неудачу.

— Твоя родственница. Ну, это любой может сказать, ведь правда? Эта леди слепа, как летучая мышь, так я слышал. Ни мужа у нее нет, ни сыновей. Отличная добыча для любого шустрого малого, которому вздумается объявить себя ее родней. — Сержант склонил голову чуть набок и ухмыльнулся, глянув на меня. Он уже полностью взял себя в руки. — А это твоя продажная девка, да? — Это злобное оскорбление выглядело уж и вовсе беспричинным; сержант ведь даже не взглянул в мою сторону.

— Это моя жена, миссис Фрейзер.

Я видела, как два пальца правой руки Джейми стиснули отворот куртки, но это было единственным внешним признаком тех чувств, которые он испытывал в данный момент. Он чуть заметно вскинул голову и приподнял брови, оглядывая сержанта с бесстрастным любопытством.

— А кстати, кто вы такой, сэр? Прошу меня извинить за неуместное напоминание… но должен признать, что я никогда не был в состоянии отличить вас от вашего брата.

Сержант вздрогнул, как будто его ударили под ложечку, и замер, изо всех сил стараясь сдержаться.

— Черт тебя побери! — рявкнул он наконец, задыхаясь. Его лицо налилось нездоровым пурпурным цветом, и я подумала, что ему бы сейчас следовало вспомнить о своем кровяном давлении. Но я не стала говорить этого вслух.

В этот момент сержант, похоже, заметил наконец-то, что все посетители таверны смотрят на него с откровенным любопытством. Он ответил им бешеным взглядом, схватил свою шляпу и затопал к двери, мимоходом отбросив меня со своей дороги, так что я с трудом устояла на ногах.

Джейми схватил меня за локоть, чтобы поддержать, и потащил за собой.

Нагнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, он вышел за дверь, увлекая меня, как на буксире. Очутившись на улице, Джейми окликнул сержанта.

— Марчисон! На пару слов!

Солдат резко развернулся, прижимая к бокам красного камзола стиснутые в кулаки руки. Его глаза угрожающе пылали, но он совладал с собой.

— На пару слов, вот как? — прорычал он. — И что же вы можете мне сказать, мистер Фрейзер?

— Это касается ваших служебных обязанностей, сержант, — хладнокровно ответил Джейми. Он кивком указал на фургон, оставленный нами под ближайшим деревом. — Мы привезли вам труп.

Лицо сержанта мгновенно утратило всякое выражение. Он посмотрел на фургон; мухи и прочая летучая дрянь уже начали собираться прозрачными облачками, лениво кружа над его открытым верхом.

— Вот как. — Сержант оказался настоящим профессионалом; хотя вся его грубость осталась при нем, кровь тут же отхлынула от его лица, а кулаки разжались. — Труп. И чей же?

— Понятия не имею, сэр. Я как раз и надеялся, что вы сможете нам в этом помочь. Вы посмотрите? — Джейми вежливым жестом пригласил сержанта подойти к фургону, и Марчисон, после секундного колебания, широким шагом направился к дереву.

Я поспешила следом за Джейми, и успела как раз вовремя, чтобы увидеть лицо сержанта в тот момент, когда он отвернул край самодельного савана. Он совершенно не умел скрывать свои чувства; возможно, при его профессии в том просто не было необходимости. Все его черты исказились от ужаса и потрясения.

Джейми видел это так же хорошо, как и я.

— Так значит, сержант, вы ее знаете?

— Я… она… это… да, я ее знаю… — Рот сержанта со стуком захлопнулся, как будто Марчисон испугался, как бы не сказать лишнего. Но он продолжал, не отрываясь, смотреть на мертвое лицо девушки, а его собственное лицо при этом напряглось и сморщилось, выдавая то, что происходило у него внутри.

Из таверны вслед за нами вышли несколько человек. Пока что они стояли на приличном расстоянии, но два или три уже отчаянно вытягивали шеи, стремясь удовлетворить свое любопытство. Я подумала, что понадобится совсем немного времени для того, чтобы вся округа узнала о случившемся на лесопилке. И понадеялась, что Дункан и Иэн успеют справиться со своим делом.

— Что с ней случилось? — спросил сержант, глядя на застывшее белое лицо. Он и сам был почти таким же бледным, как покойница.

Джейми внимательно наблюдал за ним, даже не пытаясь этого скрыть.

— Так вы ее знаете? — повторил он свой вопрос.

— Она… она была… прачкой. Лиза… Лиза Гарвер, так ее звали. — Сержант говорил, сам того не осознавая, и все так же смотрел внутрь фургона, как будто был не в силах отвести глаза. Теперь его лицо застыло, лишившись какого бы то ни было выражения, но губы были белыми, и белыми были пальцы, снова сжавшиеся в кулаки. — Что случилось?

— У нее есть семья? Какие-нибудь родные в городе? Может, муж?

Вопрос был вполне разумным, однако голова Марчинсона дернулась, как будто Джейми дал ему в челюсть.

— Это не твое дело, так? — рявкнул сержант. Он уставился на Джейми, белки его глаз налились кровью. Он обнажил зубы, как будто пытаясь изобразить вежливую улыбку, но у него и в мыслях ничего подобного не было. — Говори, что с ней случилось!

Джейми, не моргнув, встретил злобный взгляд сержанта.

— Она пыталась избавиться от ребенка, но ей не повезло, все пошло не так, как она хотела, — тихо произнес он. — Если у нее есть муж, нужно сообщить ему об этом. Если нет… если у нее вообще нет родных — я позабочусь о том, чтобы ее похоронили, как следует.

Марчисон снова с трудом повернул голову и заглянул внутрь фургона.

— Есть у нее кое-кто, — коротко ответил он. — Тебе незачем хлопотать. — Он отвернулся, потер ладонью лицо — с силой, как будто пытался содрать кожу. — Ладно, пошли в мою контору, — хрипло добавил он. — Ты должен сделать заявление… при служащем. Пошли!

В конторе было пусто; клерк, без сомнения, тоже отправился перекусить.

Я села в сторонке, настроившись на ожидание, но Джейми беспокойно шагал взад-вперед по маленькому помещению, бездумно оглядывая то полковые знамена, развешанные на стенах, то бюро со множеством выдвижных ящиков, стоявшее в углу, за письменным столом.

— Черт, вот не повезло, — пробормотал он, не думая о том, что я его слышу. — И надо же было тут очутиться Марчинсону!

— Я так поняла, что ты неплохо знаком с этим сержантом?

Джейми бросил на меня короткий взгляд, его губы чуть дернулись.

— Достаточно хорошо. Он служил в тюремном гарнизоне в Ардсмуре.

— Понятно, — пробормотала я. И в самом деле, им с Джейми не за что было любить друг друга. Я осторожно промокнула платком струйку пота, поползшую за вырез моего платья. — А как ты думаешь, что он делает здесь?

— Это я как раз знаю наверняка; его отправили охранять заключенных, которых вывозили в колонии, чтобы продать для работы по контракту. И я догадываюсь, что у властей нет особого желания позволять ему вернуться в Англию, ведь им очень нужны солдаты здесь в колониях… так уже было во время войны с Францией.

— А что это за история с его братом?

Джейми фыркнул, но не похоже было, чтобы он развеселился.

— А, да там их было двое… близнецы. Малыш Билли и малыш Бобби, так мы их называли. Как две горошины в стручке, и не только внешне. — Джейми надолго замолчал, углубившись в воспоминания. Он не слишком часто говорил о том времени, которое провел в Ардсмуре, и я увидела, как по его лицу скользнула тень. — Ты, наверное, знаешь такой тип людей… они в общем вполне порядочные сами по себе, но дай только им власть над себе подобными — и они могут тут же превратиться в волков.

— Могут стать похожими на волков, — уточнила я, улыбнувшись. — Вспомни-ка нашего Ролло. Но — да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду, что они свиньи. И вдвоем они были просто страшны. Даже если поодиночке они и могли бы еще чего-то устыдиться, то вместе — нет. Ну, и когда возникали какие-то проблемы… что ж, никто ведь не мог сказать, которого из братьев можно обвинить в этом, понимаешь?

Джейми все еще мерил шагами комнату, встревоженный, как попавшая в клетку пантера. Потом остановился у окна и стал смотреть на улицу.

— Я… все заключенные… мы могли бы подать жалобу на дурное обращение, но старшие офицеры не могли наказать одного брата за грехи другого, а люди редко могли угадать, который из Марчинсонов, например, сбил кого-то с ног и лупил сапогом по ребрам, или который из них связал кого-то и подвесил вверх ногами к потолку, да и оставил так, пока тот не обмочился на потеху всему гарнизону…

Глаза Джейми упорно смотрели в какую-то точку за окном, он перестал следить за своим лицом. Он говорил о хищных тварях; я просто видела, как в его уме всплывают воспоминания. Глаза, отражавшие солнечный свет, казались сейчас холодными и неподвижными, как драгоценные камни.

— А сюда они тоже вместе приехали? — спросила я — отчасти затем, чтобы оторвать его от этого пугающего созерцания, а отчасти потому, что мне хотелось это знать.

Уловка сработала; Джейми резко отвернулся от окна.

— Нет, — сказал он. — Это Билли. Малыш Бобби умер в Ардсмуре. — Пальцы Джейми нервно скрутили край килта.

Я вспомнила, что утром меня как-то мельком удивило то, что Джейми надел сегодня килт вместо бриджей; ведь, наверное, малиновый клетчатый плед мог подействовать на английских солдат буквально как красная тряпка на быка. Но теперь я поняла.

Однажды они уже заставили его снять килт, думая, что тем самым уничтожили его гордость и мужественность. Однако они старались напрасно, и Джейми хотел им это показать, и плевать он хотел на то, разумен его поступок или нет. Разум имел слишком мало отношения к той упрямой, несгибаемой гордости, которая осталась жива после многих лет унижений… а теперь она вновь стояла на первом месте.

— Судя по реакции сержанта, я могу предположить, что он умер не своей смертью? — спросила я.

— Нет, — согласился Джейми. Он вздохнул и слегка повел плечами, так, как будто куртка вдруг стала ему тесновата. — Нас там каждое утро отвозили в каменоломню, а в тюрьму мы возвращались уже в сумерках. В каждом фургоне находилось по два-три стражника. И вот в один из дней командовать стражниками назначили малыша Бобби Марчинсона. Он вышел утром из тюрьмы вместе с нами — но не вернулся обратно вечером. — Джейми снова посмотрел в окно. — Там на дне карьера была чертовски глубокая лужа.

Его бесстрастный тон был почти таким же леденящим, как и содержание истории, которую он рассказывал. И по моей коже побежали мурашки, — это была естественная реакция на холод слов, звучавших в жарком помещении.

— Так вы… — начало было я, но он мгновенно дал мне знак молчать, настороженно глянув на дверь. Мгновением позже и я услышала снаружи шаги, которые его острый слух уловил раньше.

Это пришел сержант, не клерк. Он весь обливался потом; горячие ручьи сбегали из-под парика на его лицо, дышал он тяжело, с хрипом, а его кожа имела нездоровый цвет свежих коровьих потрохов.

Он посмотрел на письменный стол и как-то странно хрюкнул. Я заметила, что он несколько растерялся, обнаружив отсутствие клерка. Но тут же сержант шагнул к столу и отшвырнул в сторону бумаги, веером разлетевшиеся по комнате.

Марчинсон схватил с каминной полки оловянную чернильницу и лист писчей бумаги и бросил их на стол.

— Пиши! — приказал он. — Где ты ее нашел, как и что там было. — Он сунул чуть ли не в лицо Джейми гусиное перо. — Подпись, число.

Джейми пристально смотрел на него, прищурив глаза, но не сделал ни малейшего движения, чтобы взять перо. Меня вдруг почему-то слегка затошнило.

Джейми был левшой, но его когда-то насильно выучили писать правой рукой, — а потом именно эта рука оказалась искалеченной. Процесс письма стал для Джейми вдвойне мучителен, он выводил буквы медленно, покрывая бумагу кляксами, пятнами пота, сминая от напряжения лист. И никакая сила в мире не заставила бы его перенести такое унижение на глазах сержанта.

— Пиши! Вот здесь, — процедил Марчинсон сквозь зубы.

Глаза Джейми еще больше прищурились, но прежде чем он успел что-то сказать, я протянула руку и вырвала перо из пальцев сержанта.

— Я тоже была там; позвольте, я напишу.

Но я не успела даже обмакнуть перо в чернильницу, как рука Джейми выхватила его у меня и небрежно бросила на стол.

— Ваш писарь может позже найти меня в доме моей тетушки, — резко сказал он Марчинсону. — Идем, Клэр.

И, не дожидаясь ответа ошеломленного сержанта, он взял меня под руку и буквально поднял со стула.

Мы уже были на улице, когда до меня наконец дошло, что же, собственно, происходит. Наш фургон все так же стоял под деревом, но теперь он был пуст.

* * *

— Ну, сейчас-то она в безопасности, Mac Dubh[31], но какого черта нам потом делать с этой женщиной? — Дункан задумчиво поскреб щетину на своем подбородке; они с Иэном три дня бродили по лесу, занимаясь поисками, прежде чем поймали наконец рабыню Полину.

— Да уж, нелегко было за ней угнаться, — вставил Иэн, ухватывая с блюда в центре стола немалый кусок жареного бекона. Он разрезал его пополам и честно поделился с Ролло. — Бедная леди чуть не померла от страха, когда Ролло ее выследил, и нам понадобилось чертовски много времени, чтобы заставить ее подняться на ноги. Мы так и не смогли усадить ее в седло; я просто поддерживал ее за талию и так вел, чтобы она не упала.

— Мы в любом случае должны отправить ее куда-нибудь подальше, — Джокаста нахмурилась, слепые глаза задумчиво полузакрылись. — Этот ваш Марчинсон вчера утром снова приезжал на лесопилку, надоедал всем, а вчера вечером Фархард Кэмпбелл прислал сказать мне, что этот человек заявил, будто тут произошло убийство, и он отправит людей на поиски рабыни, которая это сделала. Фархард говорит, сержант был чрезвычайно разгорячен, просто лопался от злости.

— А вы думаете, она вправду могла это сделать? — Иэн, не переставая жевать, переводил взгляд с меня на Джейми и обратно. — Ну, я хочу сказать, нечаянно.

Мне стало не по себе, когда я невольно вспомнила ощущение металла на своих пальцах, — вспомнила, как прикоснулась к вертелу, лежавшему на той постели…

— Тут возможны три варианта, — сказала я. — Несчастный случай, убийство или самоубийство. Но для самоубийства существует множество куда более легких путей, уж поверьте мне. А для убийства вроде бы нет причин, насколько нам это известно.

— Да, все вроде бы верно, — сказал Джейми, разворачивая разговор в другое русло, — вот только если Марчинсон доберется до этой женщины, он ее тут же повесит или забьет до смерти. Он и не подумает ни о каком расследовании. Нет, мы должны вывезти ее за пределы этого округа. Я договорился об этом с нашим приятелем Майерсом.

— О чем ты договорился с Майерсом? — резко спросила Джокаста, и ее голос перекрыл реплики и комментарии, раздавшиеся после слов Джейми.

Джейми закончил намазывать маслом кусок жареного хлеба и протянул его Дункану, прежде чем ответить.

— Мы отправим эту женщину в горы, — сказал он наконец. — Майерс говорит, ее с радостью примут индейцы; он знает хорошее местечко для нее, так он сказал. И там уже малыш Билли Марчинсон ее не достанет.

— Мы? — вежливо переспросила я. — И кто эти мы?

Джейми усмехнулся в ответ.

— Майерс и я сам, Сассенах. Мне ведь необходимо познакомиться со здешними местами до того, как начнутся холода, а это уж такой удобный случай. К тому же Майерс — наилучший из возможных проводников.

Он не стал упоминать о том, что ему самому тоже лучше убраться на некоторое время с глаз сержанта Марчинсона и оказаться вне сферы его власти и влияния, но мне и так это было понятно.

— Ты ведь возьмешь меня с собой, дядя, правда? — Глаза Иэна вспыхнули жарким огнем, волосы упали на лоб. — Тебе ни за что самому не управиться с этой женщиной, уж поверь мне… она же здоровенная, как бочка черной патоки!

Джейми улыбнулся племяннику.

— Да, Иэн. Полагаю, нам понадобится еще один мужчина.

— Та-ак… — протянула я, злобно уставившись на Джейми.

— Ну, хотя бы для того, чтобы присматривать за твоей тетушкой, если не будет других дел, — как ни в чем не бывало, продолжил Джейми, ответив мне язвительным взглядом. — Мы выезжаем через три дня, Сассенах… если к тому времени Майерс сможет сесть в седло.

* * *

Трех дней было явно маловато, но с помощью Майерса и Федры мои приготовления все же были завершены к нужному моменту. Я взяла с собой небольшую дорожную сумку с медикаментами и самыми необходимыми из инструментов, а седельные сумки были битком набиты продуктами, одеялами и кухонными принадлежностями. Оставалось решить еще один маленький вопрос с одеждой.

Я обмотала длинную шелковую полосу крест-накрест вокруг своей груди, связав ее концы спереди изящным узлом, и внимательно изучила в зеркале полученный результат.

Неплохо. Я подняла руки и всем телом повернулась в одну сторону, потом в другую, проверяя, как оно все ощущается. Да нормально.

Хотя, пожалуй, если я еще раз оберну вокруг торса этот шелк, прежде чем завязывать узел…

— Эй, чем это ты тут занимаешься, Сассенах? И что это такое на тебе надето, скажи на милость? — Джейми, сложив руки на груди, прислонился к дверному косяку и рассматривал меня, вытаращив глаза и вздернув брови.

— Да вот, пытаюсь соорудить бюстгальтер, — важно ответила я. — Я вовсе не собираюсь скакать по горам в дамском седле, принаряженная в платье, а если на мне не будет корсета, то вряд ли мне удастся иначе поддержать грудь, чтобы она не прыгала вверх-вниз. Это очень неудобно, когда она просто так болтается.

— Да уж, догадываюсь, — Джейми наконец оторвался от дверного косяка и обошел вокруг меня, держась на приличном расстоянии и с особым вниманием рассматривая мои нижние конечности. — А вот это что такое?

— Нравится? — Я положила ладони на бедра, поглаживая кожу обтягивающих брюк, сшитых для меня Федрой (пока она их сооружала, она непрерывно хохотала, как сумасшедшая), — сшитых из мягкой оленьей кожи, доставленной одним из друзей Майерса из Кросскрика.

— Нет, — резко сказал Джейми. — Не нравится. Ты не можешь ходить в… в… — Он, не находя слов, нервным жестом обвел мои ноги.

— В брюках, — подсказала я. — Это называется брюки. Само собой, могу. Я постоянно носила брюки в своем времени, в Бостоне. Они очень удобны.

Джейми несколько мгновений молча смотрел на меня. Потом снова обошел вокруг — очень медленно. И наконец у меня за спиной раздался его голос:

— И ты выходила в таком виде на улицу? — недоверчиво спросил он. — И тебя могли видеть ваши мужчины?

— Конечно, — сварливо ответила я. — И большинство женщин в моем времени носят брюки. Почему бы и нет?

— Почему нет? — в голосе Джейми прозвучал самый настоящий ужас. — Да я же вижу твою задницу, как голую, Сассенах! Даже расщелина между ягодицами видна, черт побери!

— Я твою задницу тоже вижу, — напомнила я ему, поворачиваясь. — Я ее вижу день за днем, постоянно, всегда, когда ты надеваешь бриджи, но далеко не при каждом взгляде она вызывает у меня непристойные мысли относительно твоей персоны.

Губы Джейми дернулись; он явно не знал, то ли ему рассмеяться, то ли рассердиться. Воспользовавшись его нерешительностью, я сделала шаг вперед, обхватила его руками за талию, а потом крепко сжала его ягодицы.

— На самом-то деле только твой килт вызывает у меня желание сбить тебя с ног и изнасиловать, — пояснила я. — Но и в бриджах ты выглядишь недурно.

Тут уж он расхохотался и наклонился, чтобы как следует расцеловать меня; его руки тщательно исследовали ту часть моего тела, которая была обтянута мягкой кожей, и я прижалась к нему покрепче.

— Сними их, — сказал он наконец, отрываясь от меня, чтобы вздохнуть.

— Но я…

— Сними! — твердо повторил он. Отступив чуть назад, он потянул за шнурок, стягивавший его ширинку. — Потом можешь снова их надеть, Сассенах. Но если уж речь зашла об изнасиловании, то насильником буду я, и немедленно, ясно?

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ЗЕМЛЯНИЧНЫЕ ПОЛЯНЫ

Глава 14
Бегство от возмездия

Август 1767 г.

Они спрятали эту женщину в сарае, где подсушивались табачные листья, на краю самого дальнего поля Фархарда Кэмпбелла. Почти не было риска, что там ее кто-то заметит, — кроме, конечно, собственных рабов Кэмпбелла, но они и так все знали; и тем не менее мы забрали ее оттуда с большой осторожностью, приехав сразу после наступления темноты, когда небо сменило цвет лаванды на почти серый оттенок, и сарай едва можно было рассмотреть уже в нескольких шагах.

Женщина выскользнула наружу, как призрак, закутанная в плащ с капюшоном, и была тут же усажена на запасную лошадь, — примерно так же грузят на борт тюки с контрабандным товаром. Она моментально поджала ноги и обеими руками вцепилась в седло, превратившись в нечто вроде большого мяча, охваченного паникой; стало ясно, что она ни разу в жизни не ездила верхом.

Майерс попытался всунуть ей в руки поводья, но она не обратила на него ни малейшего внимания, только еще крепче прижалась к седлу и громко застонала от страха. Мужчины начали беспокоиться, то и дело оглядываясь на пустые поля, как будто ожидали, что там вот-вот появится сержант Марчинсон со своими приспешниками.

— Пусть едет со мной, — предложила я. — Может, так она будет чувствовать себя немного спокойнее?

Женщину с некоторым трудом оторвали от ее лошади и взгромоздили на круп моей, позади меня. Он нее сильно пахло свежими табачными листьями, и это был острый, одуряющий запах, — но сквозь него ощущалось и что-то еще, похожее на мускус. Негритянка тут же обхватила меня руками за талию и прижалась ко мне изо всех сил, но больше не сделала никакого движения и не издала ни звука.

Нечего и удивляться тому, что она напугана до полусмерти, подумала я, поворачивая лошадь и следуя за Майерсом. Она могла и не знать того, что Марчинсон с шумом и гамом рыщет по всей округе, но у нее наверняка не было ни малейших иллюзий на тот счет, что может случиться с ней, если ее поймают. Она ведь наверняка стояла в толпе на лесопилке две недели назад…

Перед лицом подобной смерти побег и перспектива оказаться в руках диких краснокожих, возможно, казались несколько более предпочтительными, — но, судя по тому, как сотрясалось от дрожи ее тело, она не видела особой разницы; погода стояла вовсе не прохладная, однако женщина тряслась, как на морозе.

Она чуть не раздавила меня, когда появился Ролло, выскочивший из густого кустарника, словно некий лесной демон. Моей лошади он тоже не слишком понравился, и она отпрянула, фыркая и топоча ногами, пытаясь вырвать поводья из моих рук.

Должна признать, что Ролло и в самом деле выглядел устрашающе, даже когда он пребывал в мирном и дружелюбном расположении духа, как сейчас: Ролло очень любил дальние путешествия. И тем не менее в его облике было нечто зловещее: его здоровенные зубы сверкали в радостной усмешке, раскосые глаза слегка щурились, когда он принюхивался к воздуху. А если добавить к этому серую с черным густую шкуру, едва видимую в сумерках, то без труда можно было вообразить, что глаза и зубы принадлежат некоему возникшему из ниоткуда демону, готовому пожрать все, что встретится ему на пути.

Ролло промчался мимо нас, совсем рядом, в футе, не больше, и женщина за моей спиной всхлипнула, а ее горячее дыхание обожгло мою шею. Я похлопала ее по руке и заговорила с ней, но она не ответила. Дункан говорил, что она родилась в Африке и по-английски пока что едва говорит, но что-то она должна же была понимать?

— Все будет в порядке, — повторила я. — Не бойся.

Слишком занятая лошадью и пассажиркой, я не замечала Джейми, пока он не возник прямо возле моего стремени, такой же таинственный, как Ролло.

— Все нормально, Сассенах? — негромко спросил он, кладя руку на мое бедро.

— Думаю, да, — ответила я. И показала на свою талию, сжатую в объятиях рабыни. — Если, конечно, я не скончаюсь от удушья.

Джейми улыбнулся.

— Ну, зато ей не грозит падение на землю.

— Мне бы хотелось как-то успокоить ее, но я не знаю, что сказать этой бедняжке. Она так напугана. Как ты думаешь, она хотя бы знает, куда мы ее везем?

— Вряд ли… Я и сам не знаю, куда мы направляемся. — В дорогу он надел бриджи, но взял с собой и плед, накинув его на куртку. Темный клетчатый тартан сливался с лесными тенями точно так же, как он сливался бы с тенями шотландского вереска, и я могла рассмотреть только белое пятно груди, обтянутой рубашкой, да светлый овал лица.

— Ты не знаешь пары каких-нибудь полезных словечек из жаргона негров, чтобы объясниться с ней? — спросила я. — Конечно, она может и вовсе ничего не понять, если ее доставили сюда не через Вест-Индию.

Джейми обернулся и всмотрелся в мою пассажирку, что-то прикидывая в уме.

— Ну, — пробормотал он наконец, — есть кое-что такое, что все они знают, откуда бы их ни привезли. — Он протянул руку и крепко сжал колено женщины. — Свобода, — отчетливо проговорил Джейми, а потом, после паузы, добавил: — «Saorsa». Ты понимаешь, что я говорю?

Руки женщины все так же крепко сжимали мою талию, но она судорожно вздохнула, и мне показалось, что я ощутила ее кивок.

* * *

Лошади шли одна за другой, гуськом, и впереди ехал Майерс. Здесь даже не было следов фургонных колес, под копытами стелилось нечто вроде едва заметной тропы, — однако она достаточно отчетливо вела между деревьями. Все мы ощущали беспокойство, и, без лишних разговоров, решили двигаться вперед, пока это возможно.

Моя пассажирка то ли избавилась наконец от терзавшего ее страха, то ли просто слишком устала, чтобы о чем-то тревожиться. После того, как в полночь мы устроили короткий привал, она без возражений позволила Иэну и Майерсу снова погрузить ее на лошадь, — и хотя она по-прежнему крепко держалась за мою талию, тем не менее время от времени начинала дремать, и ее лоб упирался в мои плечи.

Меня тоже одолела усталость от долгой верховой езды, — да еще так усыпляюще действовал мерный, мягкий стук лошадиных копыт и бесконечный шелест ветвей над нашими головами… Мы все еще ехали по лесу, состоявшему из одних только южных сосен, и их высокие прямые стволы окружали нас, словно мачты давным-давно затонувшего флота.

В моей памяти всплыли строки старинной шотландской песни: «Много ль земляники растет в соленом море, много ль кораблей по лесу плывет…» — и я принялась сонно гадать, не приходилось ли сочинителю бывать в месте вроде этого, выглядевшем совершенно ирреальным в рассеянном свете звезд и полумесяца… здесь все было таким расплывчатым, что терялась грань между стихиями.

Мы могли с равным успехом и плыть над землей, лошадь подо мной могла превратиться в дощатую палубу, а шорох сосен наполнял бы наши паруса…

Мы остановились перед самым рассветом, расседлали лошадей, стреножили их и оставили пастись среди высокой травы на небольшом лугу. Я подошла к Джейми и моментально свернулась в клубок прямо на траве рядом с ним, и последним, что я слышала, было мирное похрустывание сочной зелени на лошадиных зубах.

Мы проспали весь день и поднялись только к вечеру, — одеревеневшие, умирающие от жажды, сплошь покрытые клещами. Я искренне порадовалась тому, что клещи, как и москиты, явно не находили вкуса в моей плоти, но потом все время нашего путешествия на север внимательно осматривала Джейми и всех остальных после каждой ночевки; всякой дряни, готовой присосаться к человеку, тут было более чем достаточно.

— Фу, гадость! — сказала я, рассматривая один особенно крупный экземпляр, размером с виноградину, притаившийся среди мягких, коричного цвета волосах подмышкой у Джейми. — Черт, я даже боюсь его снимать; он так нажрался, что кажется, вот-вот взорвется.

Джейми, другой рукой в это время ощупывавший свою голову, пожал плечами.

— Ну и пусть сидит, пока ты с остальными не разберешься, — предложил он. — Может, он к тому времени сам отвалится.

— Пожалуй, пусть посидит, — неохотно согласилась я. В общем-то я ничего не имела против взрыва клеща, просто его кривые челюсти все еще глубоко сидели в коже Джейми. А мне уже приходилось видывать инфекции, занесенные при насильственном удалении клещей, и это было совсем не то, с чем мне захотелось бы столкнуться посреди дикого леса. У меня ведь были с собой лишь самые примитивные медицинские припасы — хотя среди них, к счастью, имелась и парочка отличных маленьких пинцетов из ларца доктора Роулингса.

Майерс и Иэн, похоже, и сами неплохо справлялись с делом; они оба разделись до пояса, и Майерс навис над парнишкой, как огромный черный бабуин, энергично копаясь в волосах Иэна.

— Вот тут еще один, маленький, — сказал Джейми, наклоняя голову и отводя в сторону свои волосы, чтобы я смогла добраться до небольшой темной шишечки за его ухом.

Я только-только сосредоточилась на том, чтобы осторожно удалить противную тварь, как почувствовала чье-то присутствие рядом с собой.

Накануне, когда мы разбивали лагерь, я чувствовала себя слишком вымотанной, чтобы обращать внимания на нашу беглянку, к тому же я была абсолютно уверена, что никуда она не денется, — ведь не потащится же она в лес одна-одинешенька? Однако она все же прогулялась по окрестностям, по крайней мере, добралась до протекавшего неподалеку ручья и вернулась с ведром воды.

Она поставила ведро на землю, набрала пригоршню воды и втянула ее в рот. Потом сделала несколько жевательных движений челюстями и изо всех сил раздула щеки. Отодвинув меня в сторону, она подняла руку удивленного Джейми и резко, с силой брызнула водой изо рта ему подмышку.

После этого она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев коснулась паразита, как будто щекоча его. И уж конечно, Джейми тут же ощутил щекотку, потому что у него были очень чувствительные подмышки. Он порозовел и слегка отпрянул от руки рабыни, и все мышцы его тела напряглись.

Но женщина крепко держала его за запястье, и через секунду чудовищно раздувшийся клещ упал на ее ладонь. Она небрежно отбросила его в сторону и с довольным видом повернулась ко мне.

Я подумала, что, закутанная в плащ, эта женщина похожа на мяч. Впрочем, и без плаща она наверняка выглядела не лучше. Она была очень низкорослой, не больше четырех футов, и почти такой же в ширину, а ее коротко остриженная голова напоминала пушечное ядро, и щеки были такими пухлыми, что над ними едва можно было рассмотреть глаза.

Она была просто невероятно похожа на одну африканскую деревянную фигурку, которую я как-то видела в Вест-Индии, — и та фигурка изображала собой плодородие. Такая же пышная, массивная грудь, тяжелые бедра и глубокий, роскошный цвет жареных кофейных зерен из Конго, — и при том у женщины была такая гладкая и чистая кожа, что она казалась полированным камнем, на котором от жары выступила влага. Женщина протянула ко мне руку — на ее ладони лежали несколько маленьких предметов, по размеру и очертаниям похожих на сушеную лимскую фасоль.

— Пау-пау, — произнесла женщина голосом низким и настолько красивым, что даже Майерс обернулся в ее сторону, пораженный. Это был богатый, сочный голос, гулкий, как барабан. Видя мое изумление, женщина застенчиво улыбнулась и сказала еще что-то. Я не поняла ее — разобрала только, что она говорит на гэльском.

— Она сказала, ты не должна глотать эти семена, потому что они ядовитые, — перевел Джейми, с опаской посмотрев на чернокожую и набросив на плечо плед.

— Хау, — согласилась Полина, энергично кивая. — Яда-вита!

Она наклонилась к ведру, чтобы зачерпнуть еще пригоршню воды, прополоскала рот и сплюнула на камень — это было похоже на пушечный выстрел.

— Тебе следует быть поосторожнее с этим, — сказала я ей. Я понятия не имела, поняла ли она моя слова, но подумала, что по моей улыбке она догадается, что я желаю ей добра; Полина улыбнулась в ответ, бросила в рот еще два семени пау-пау и принялась за клещей, осадивших Майерса. Бобы пау-пау громко похрустывали на ее зубах, когда она готовила очередную порцию лекарства от паразитов.

К тому времени, когда мы съели ужин и собрались в дорогу, Полина уже горела желанием ехать на лошади самостоятельно. Джейми подвел женщину к лошади и показал, что нужно позволить животному обнюхать себя. Негритянка заметно вздрагивала, когда большой лошадиный нос тыкался в нее; она даже подпрыгнула в какой-то момент и захихикала, и ее смех был похож на мед, льющийся из кувшина, — и наконец Джейми с Иэном погрузили ее в седло.

Полина все еще стеснялась мужчин, но вскоре обрела достаточно уверенности в себе, чтобы поговорить со мной, на жуткой смеси гэльского, английского и ее родного языков. Я не в состоянии была что-либо понять, но лицо и руки Полины были так выразительны, что зачастую я вполне догадывалась о смысле того, что она говорила, хотя на самом деле разбирала едва ли одно слово из десяти. И мне оставалось лишь сожалеть, что я не владею так же, как она, языком тела, потому что она не понимала большинства моих вопросов и реплик, так что мне пришлось дожидаться, пока мы не разобьем лагерь, и я смогу наконец-то обратиться за помощью к Джейми или Иэну, чтобы они перевели по крайней мере гэльскую часть речи Полины.

Свобода — хотя бы и временная — от страха, сковывавшего ее, и чувство безопасности, в конце концов охватившее женщину в нашей компании, позволили высвободиться естественным свойствам ее натуры, и она без передышки болтала все то время, пока мы ехали с ней бок о бок, ничуть не заботясь о том, понимаю ли я ее, и то и дело взрываясь смехом, — низким, гулким, похожим на звук ветра, ворвавшегося в глубокую пещеру.

Полина затихла лишь однажды: когда мы проезжали через большую поляну, где трава выглядела странно волнистой, и волны эти вздымались такими линиями, будто под землей скрывался огромный змей. Полина сразу замолчала, увидев это, и даже попыталась заставить свою лошадь прибавить шагу, но вместо того так натянула поводья, что лошадь встала на месте, как вкопанная. Я вернулась, чтобы помочь женщине.

— Droch apte, — пробормотала Полина, уголком глаза косясь на эти безмолвные волны. «Плохое место». — Djudju[32]. — Она нахмурилась и сделала рукой быстрый жест; я подумала, что это, наверное, для того, чтобы защититься от чего-то дурного.

— Это что, старое кладбище? — спросила я Майерса, который подъехал к нам, чтобы выяснить, что случилось. Волны трав, правда, не располагались ровными рядами, но тем не менее они как бы огибали поляну по краю, и совершенно не были похожи на естественное явление. К тому же холмики земли, благодаря которым трава так странно выглядела, казались слишком высокими для могил, — если только они не были каменными насыпями, подобными пирамидкам древних шотландцев… или же массовыми захоронениями, добавила я мысленно, вспомнив Калоден.

— Ну, не то чтобы кладбище, — ответил Майерс, сдвигая шляпу на затылок. — Тут когда-то деревня была. Племени тускара вроде бы. Вон те холмики, — Майерс взмахнул рукой, показывая, — это бывшие дома, они развалились. А вон там, где повыше, — это был дом вождя, длинный такой. Ну, теперь, видите, все травой заросло. Конечно, на первый взгляд может показаться, что тут кого-то хоронили.

— А что случилось с этой деревней? — Иэн и Джейми тоже вернулись и теперь внимательно оглядывали поляну.

Майерс задумчиво поскреб подбородок.

— Да я и не знаю, так чтобы наверняка. Может, какая болезнь всех их унесла, а может, на них напали чероки или еще кто… хотя, если подумать, земли чероки вообще-то к северу отсюда, довольно далеко. А может, и это тоже из-за войны. — Майерс снова принялся энергично копаться в бороде, выдирая из нее застрявшие останки клещей. — Не могу сказать, чтобы мне хотелось тут задерживаться.

Полина явно была такого же мнения, и мы отправились дальше. К вечеру мы наконец-то окончательно выбрались из соснового леса и даже миновали заросли кустарника у подножия гор. Настроение у всех поднялось, когда мы увидели другие деревья; теперь мы проезжали то через маленькие рощицы каштановых деревьев, то через обширные пространства, где стояли старые дубы и гикори, а между ними то и дело попадались кизил, хурма, карликовые каштаны и тополя, окружившие нас морем зеленой листвы.

И воздух тоже изменился, он и пахнул теперь по-другому, и становился все свежее по мере того, как мы поднимались выше. Удушающе сильный, забивающий всё запах живицы уступил место более легким и разнообразным запахам; пахло листвой деревьев и кустов, пахло травой и цветами, что приютились в каждой, даже самой маленькой, трещинке или выемке скалистого склона. Тяжелая сырость, постепенно отступавшая вниз, все еще ощущалась, но уже было не так жарко; воздух не казался больше плотным одеялом, окутавшим нас, — мы наконец-то могли не просто дышать, а дышать с удовольствием, наполняя легкие ароматами зелени, прогретой солнцем, и влажного мха.

К вечеру шестого дня мы уже поднялись довольно высоко, и здесь стал слышен непрерывный шум воды. Ее потоки пробивались сквозь узкие долины, падали с обрывов и разбивались о камни, вздымая в воздух туманные облака мелких брызг; вдоль ручьев рос густой мох, похожий на изящное зеленое кружево. Когда мы обогнули какую-то невысокую вершину, я застыла в изумлении: со склона одной из далеких гор рушился водопад, падая дугой с высоты не менее восьмидесяти футов в узкое ущелье внизу.

— Ух ты! — Иэн ошеломленно разинул рот. — Может, посмотрим на него немножко, а?

— Да, симпатично выглядит, — согласился Майерс с самодовольным благодушием собственника. — Хотя это и не самый большой водопад из тех, что я видел, но все равно неплох.

Иэн повернулся к нему и уставился на Майерса расширенными глазами.

— Неужели еще больше есть?

Майерс рассмеялся, и это был смех настоящего горца — скорее дыхание, чем громкий отчетливый звук.

— Мальчик, да ты вообще еще ничего не видел!

Мы устроились на ночь в пещере рядом с широким, глубоководным ручьем — и в нем водилась форель. Джейми и Иэн тут же полезли в воду, твердо решив совершить серьезное нападение на водных обитателей и вооружившись удочками, сооруженными из длинных, гибких ветвей черной ивы.

Я очень надеялась, что им повезет; запасы свежих продуктов у нас уже подходили к концу, хотя оставалось еще много кукурузной муки.

Полина спустилась к ручью и принесла ведро воды; нужно было замесить тесто для кукурузных лепешек. Я пекла их на жестяном листе — такие листы имели при себе все путешественники. Эти лепешки из грубой кукурузной муки были очень вкусными в свежем, горячем виде, и по меньшей мере съедобны на следующий день. Но со временем они становились абсолютно неаппетитными к четвертому дню превращаясь в кучу крошек, весьма похожих на цементные. И тем не менее это был очень удобный продукт, к тому же не склонный плесневеть, и потому более чем популярный среди разного рода бродяг и путников, наряду с вяленой говядиной и соленой свининой.

Природная жизнерадостность Полины слегка угасла, круглое лицо женщины помрачнело. Брови у Полины были такими тонкими, что их почти невозможно было рассмотреть, и из-за этого возникал некий парадоксальный эффект: когда ее лицо пребывало в движении, любое его выражение как бы усиливалось, а когда Полина пребывала в покое, с ее лица исчезало вообще всякое выражение. Она могла бы выглядеть такой же безликой, как мяч, если бы захотела; весьма полезное умение для раба.

Я полагала, что эта ее озабоченность вызвана тем, что нам предстояло провести вместе последнюю ночь. Мы уже добрались до тех мест, где кончалась власть английской короны, мы пересекли границу колонии. Утром Майерс должен был повернуть на север, чтобы повести Полину через перевалы на другую сторону горного хребта, в земли индейцев, чтобы найти место, где она могла бы жить в безопасности.

Круглая голова Полины склонилась над деревянным ведром, короткие пальцы смешивали кукурузную муку с водой и свиным салом. Я сидела на корточках напротив нее, подсовывая тоненькие веточки в слабый, едва начавший разгораться огонь; черный жестяной лист, загодя смазанный жиром, лежал рядом. Майерс отошел в сторонку, чтобы выкурить трубочку; я слышала, как где-то ниже по течению Джейми перекликается с Иэном, и негромкий ответный смех.

Уже опустились глубокие сумерки; наше убежище окружали нависшие над нами горы, и тьма, казалось, сползала с них, прячась за стволами деревьев. Я не имела ни малейшего представления о том, в какой местности жила Полина дома, в Африке, и был ли то обычный лес или джунгли, морское побережье или пустыня, — но думала, что в любом случае ее родина вряд ли могла быть похожа на то, что женщина видела сейчас.

О чем она могла размышлять в эту минуту? Ее привезли на этот континент из далекой Африки, продали в рабство; мне казалось, что любое будущее, ожидавшее ее, вряд ли могло быть хуже прошлого. И все же это было неведомое будущее — ведь она отправлялась в места столь безлюдные, столь бескрайние, что в них, казалось, можно просто-напросто раствориться, исчезнуть, не оставив ни малейшего следа. Наш костер выглядел на фоне этих величественных ночных гор как крошечная, едва заметная искра.

Ролло вышел в круг света, бросаемого огнем, и энергично встряхнулся, рассыпав во все стороны фонтаны брызг и заставив костер сердито зашипеть. Ясно было, что зверюга тоже участвовала в рыбной ловле.

— Убирайся отсюда, кошмарная собака! — сказала я. Конечно, Ролло и не подумал уйти; наоборот, он подошел поближе и бесцеремонно обнюхал меня, чтобы удостовериться, что я осталась все той же особой, которую он знал. Потом он отправился к Полине, чтобы проделать ту же операцию.

Ничуть не изменив выражения лица, женщина повернула голову и плюнула точно в глаз собаки. Ролло взвизгнул, попятился и остановился, отчаянно тряся головой и выглядя при этом крайне удивленным. Полина бросила на меня взгляд и усмехнулась, сверкнув белыми зубами.

Я расхохоталась и решила, что тревожиться из-за этой женщины особенно не приходится; тот, кто способен плюнуть в глаз волку, уж наверняка справится и с индейцами, и с дикими горами, и со всем, что там еще встретится ему на пути.

Ведерко уже почти опустело, аккуратные рядки кукурузных лепешек лежали на жестяном листе. Полина обтерла руки пучком травы, наблюдая за желтым кукурузным тестом, начавшим уже шипеть и покрываться коричневой корочкой, по мере того как таял свиной жир. Теплый, вкусный запах поднялся от костра, смешавшись с запахом горящей древесины, и мой живот тихонько забурчал в предвкушении ужина. Огонь разгорелся как следует, аромат готовящейся еды расползался все дальше вокруг, удерживая ночь на приличном расстоянии.

Может быть, именно это казалось Полине родным, знакомым? Может быть, она разжигала костер в джунглях, разгоняя тьму и отпугивая леопардов вместо здешних медведей? Может быть, огонь и люди, сидящие возле него, рождали у нее иллюзию безопасности?

Именно иллюзию, потому что огонь не мог защитить от людей или от той внутренней тьмы, что переполняла эту женщину. Может быть. Я не могла спросить ее об этом. Просто не умела.

* * *

— В жизни не видел такой рыбалки, честное слово! — в четвертый раз повторил Джейми, и по его лицу скользнуло мечтательное выражение. Он разломил форель, обжаренную в кукурузной муке. — Они просто кишат в воде, ведь правда, Иэн?

Иэн кивнул, и его простоватое лицо точно так же затуманилось мечтой.

— Мой па отдал бы вторую ногу, чтобы такое увидеть! — сказал он. — Они просто сами напрыгивали на крючок, тетя, вот клянусь!

— Индейцы вообще-то не трудятся сооружать удочки с крючками, — вставил Майерс, аккуратно разделывая ножом свою порцию рыбы. — Они ставят такие, знаете, ловушки… корзины, в них заплывает форель. Или просто втыкают в дно ручья несколько шестов и бросают ветки, чтобы задержать рыбу, а сами стоят на камнях с острыми палками в руках и выбрасывают рыбин из воды.

Для Иэна это было уже слишком; любое упоминание об индейцах исторгало из него водопад вопросов. Когда он полностью исчерпал тему рыбной ловли, он начал в очередной раз расспрашивать о покинутой деревне, которую мы видели так недавно.

— Ты сказал еще, что это могло случиться из-за войны, — сказал Иэн, вытащив кости из большого куска горячей рыбины и маша пальцами в воздухе, чтобы остудить их. Потом бросил очищенный кусок Ролло, который управился с угощением одним глотком, не обратив ни малейшего внимания на температуру форели. — Это что, была война с французами, что ли? Я не знал, что они заходили так далеко на юг.

Майерс покачал головой, не спеша разжевал и проглотил кусочек форели, и только после этого ответил:

— Ой, нет. Я имел в виду войну могавков и тускара, вот что, — ну, по крайней мере, белые так это называют.

Война с одним из племен тускара, пояснил Майерс, была коротким, но весьма жестоким конфликтом, случившимся более сорока лет назад, из-за нападения на тускара обитателей другой части континента. Тогдашний губернатор колонии выслал войска на территории тускара, чтобы не допустить продвижения конфликта к центру колонии, и в результате произошел ряд стычек, которые колонисты, будучи вооруженными намного лучше, выиграли без труда… но это лишь привело к полному исчезновению целого племени тускара. — Майерс задумчивым кивком указал в темноту. — Из той деревни уцелело всего семь человек… и то ли пятьдесят, то ли около сотни осталось в другом поселении, а оно было намного крупнее.

Опустошенные деревни племени тускара моментально были разграблены и окончательно исчезли с лица земли, хотя официально эта территория не была занята могавками, и потому осталась во владении Лиги Ирокезов.

Джейми вернулся к костру с бутылкой, извлеченной из седельной сумки.

Это было шотландское виски, — подарок на дорогу от Джокасты. Джейми налил немного виски в свою кружку и передал наполовину полную бутылку Майерсу.

— Но разве земли могавков не лежат далеко к северу отсюда? — спросил он. — Как они могли вести здесь войну, как могли обеспечить защиту своим людям здесь, если вокруг — враждебные им племена?

Майерс сделал хороший глоток виски и с довольным видом размазал капли по губам и вокруг них, прежде чем ответить.

— Мм… до чего же хорошее питье, друг Джейми! Ну да, земли могавков, конечно, далеко отсюда. Но название «племена ирокезов» — это вообще-то название шести племен, и могавки тоже входят в их число, причем они-то как раз самые свирепые. Никто, ни белые, ни краснокожие, не станут по своей воле связываться с могавками, это уж точно.

Я слушала, как зачарованная. И меня обрадовало то, что исконные территории могавков находятся далеко-далеко от нас.

— Но зачем было могавкам захватывать тускара? — спросил Джейми, вздернув одну бровь. — Не похоже на то, чтобы им были так уж нужны чужие воины, если они такие свирепые, как ты говоришь.

Ореховые глаза Майерса полузакрылись — Майерс наслаждался хорошим виски.

— А, ну да, они здорово свирепые, это точно… но главное беспощадные, — сказал наконец он. — Индейцы кровожадны и могавки по этой части хуже всех. Но они — люди чести, имейте в виду. — Майерс назидательно поднял толстый палец. — Только у них свой взгляд на то, за что следует убивать, иной раз мы это можем понять, а иногда и нет. Но они, как вы понимаете, сами разбираются в своих делах, и если уж могавк решит кому-то отомстить — ничто его не остановит, кроме смерти. Да и тогда вместо него начнут действовать его брат, или сын, или племянник, или еще какая-нибудь родня. — Он медленно, задумчиво облизнул губы, смакуя вкус виски, оставшийся на них. — Иногда индейцы по каким-то своим соображениям не убивают человека, который для них что-то значит; особенно если это связано со спиртным.

— Похоже на шотландцев, — пробормотала я, обращаясь к Джейми, и получила в ответ ледяной взгляд.

Майерс поднял бутылку с виски и обхватил ее ладонями, поворачивая так и эдак.

— Любой человек может выпить лишку и начать вытворять черт знает что. Но если говорить об индейцах — им и один-единственный глоток лишний. Я не раз слыхал о жутких бойнях, которых могло и не быть, если бы краснокожие не обезумели от выпивки. — Майерс покрутил головой, припоминая. — Но вообще-то жизнь у них трудная и кровавая. Некоторые племена были полностью уничтожены, и никого не осталось, чтобы рассказать, как это произошло. И еще они берут людей в плен, чтобы заменить ими убитых в бою или тех, кто умер от какой-нибудь болезни. Да, они иногда берут пленных… но принимают их в семью и обращаются, как со своими. Это и ждет нашу миссис Полли, вот так, — Майерс улыбнулся Полине, тихонько сидевшей у костра и не обращавшей никакого внимания на его рассказ. — И так вот около пятидесяти лет назад могавки захватили целое племя из группы тускара. Все племена говорят вообще-то на разных языках, — пояснил мимоходом Майерс, — но некоторые из этих языков похожи между собой. Тускара больше сродни могавкам, чем, скажем, чероки или криики.

— А вы знаете язык могавков, мистер Майерс? — спросил Иэн, и мне показалось, что его уши даже оттопырились в ожидании ответа. Он вообще слушал, разинув рот. И без того очарованный нашим путешествием, обалдевший от леса, гор, множества птиц вокруг, Иэн окончательно терял остатки рассудка при слове «индеец».

— Ну, немножко понимаю, — скромно пожал плечами Майерс. — Да любой торговец в этих краях поневоле запоминает словечко там, словечко тут. Пшел вон, псина! — Ролло, уже придвинувший нос чуть ли не вплотную к последнему куску форели из порции Майерса, прижал уши, давая понять, что он все отлично слышит, но и не подумал отодвинуться.

— Так ты намерен отвести мисс Полину к одним из уцелевших тускара? — спросил Джейми, разламывая на куски кукурузную лепешку.

Майерс кивнул, медленно жуя; поскольку зубов у него осталось совсем немного, ему приходилось тратить немало усилий даже на свежую, мягкую лепешку.

— Ну да. Еще дня четыре, а может, пять ехать, — пояснил он. Потом с улыбкой повернулся ко мне. — Я ее хорошо устрою, миссис Клэр, вам незачем о ней беспокоиться.

— Интересно, что о ней подумают индейцы? — спросил Иэн и с любопытством посмотрел на Полину. — Они вообще видели раньше чернокожих женщин?

Майерс расхохотался.

— Парень, да многие из тускара и белых-то женщин не видели! Миссис Полли не больше их удивит, чем удивила бы твоя тетя. — Майерс отхлебнул воды и не спеша проглотил ее, задумчиво глядя на Полину. Она почувствовала его взгляд и посмотрела на Майерса своими немигающими глазами. — Но я бы сказал, они найдут ее весьма привлекательной. Им нравятся такие вот сладкие пампушки.

Можно было не сомневаться, что Майерс вполне разделял мнение индейцев на этот счет; его глаза изучали Полину с явным одобрением и даже с некоторой долей сладострастия, — впрочем, вполне невинного.

Полина заметила это, и вдруг разительным образом изменилась. Она вроде бы и не шевельнулась, и тем не менее все ее существо как бы сосредоточилось на Майерсе. Белки ее глаз исчезли, поглощенные расширившимися зрачками; глаза женщины стали сплошь черными и совершенно бездонными, и в них отразилось мерцание звезд. Конечно, Полина оставалась все такой же низкорослой и плотной, но благодаря тому, что она едва заметно изменила позу, чуть опустив грудь и выразительно раздвинув бедра, она моментально превратилась в воплощенное обещание, насыщенное похотью.

Майерс громко сглотнул.

Я отвела взгляд от этой немой сцены и скосилась на Джейми; он наблюдал за происходящим с неким двойственным выражением, одновременно и забавляясь, и опасаясь чего-то. Я незаметно пихнула его в бок и как могла энергичнее изобразила на лице нечто вроде: «Да сделай же ты что-нибудь!»

Джейми вопросительно прищурил один глаз.

Я вытаращилась на него и просигналила: «Не знаю что, но сделай!»

— Ммм…

Джейми откашлялся, наклонился вперед и положил руку на локоть Майерса, вырвав тем самым несчастного горного жителя из недолгого транса.

— Мне бы не хотелось думать, что эту женщину могут там как-то обидеть, — сказал Джейми вежливо, но с особым, чисто шотландским понижением голоса на слове «обидеть», что заставляло предположить некие беспредельные безобразия. И сжал локоть собеседника. — Вы можете гарантировать, что она действительно окажется в безопасности, мистер Майерс?

Майерс непонимающе уставился на него, потом его взгляд начал медленно проясняться, туман растаял, в налившихся кровью глазах засветилось понимание. Горный житель осторожно высвободил свою руку из пальцев Джейми, глотнул еще виски, закашлялся и вытер рот. Может быть, он даже покраснел, но рассмотреть это за его бородой, да еще в темноте, было бы невозможно.

— Ох, нет. То есть я хочу сказать — да, конечно. Нет, в самом деле. У могавков и у тускара вообще такого не водится, у них женщина сама выбирает, с кем ей лечь в постель, даже та, которая замужем. Нет у них такой штуки, как насилие. Нет, что вы. Нет, сэр; ее никто не обидит, это я вам обещаю.

— Ну, ладно, рад это слышать, — Джейми слегка откинулся назад, расслабившись, и бросил мне взгляд, говоривший: «Ну-думаю-теперь-ты-довольна». Я изобразила застенчивую улыбку.

Иэн, хотя ему еще и шестнадцати не исполнилось, был весьма наблюдательным парнишкой, и конечно же, не мог упустить весь этот немой диалог. Он многозначительно кашлянул на шотландский манер.

— Дядя, мистер Майерс был так любезен, что пригласил меня поехать с ним и мисс Полли, посмотреть на индейскую деревню. Так что я сам увижу и присмотрю, как ее там встретят и хорошо ли устроят.

— Ты… — начал было Джейми, но тут же умолк. И послал племяннику через костер долгий, пристальный взгляд. Я просто видела, как бешено крутились мысли в его голове.

Иэн не спрашивал разрешения ехать; он сообщал, что собирается это сделать. Если бы Джейми запретил ему, он должен был бы привести убедительные основания для такого запрета… а он едва ли решился бы сказать, что это слишком опасно, ведь это означало бы разом и то, что он готов отправить в опасный путь беззащитную рабыню, и то, что он не слишком доверяет Майерсу и его дружбе с местными индейцами. Джейми попался в ловушку, и попался крепко.

Он с шумом, резко выдохнул через нос. Иэн ухмыльнулся.

Я обернулась и тоже посмотрела через костер — туда, где сидела рабыня. Полина не изменила позу ни на йоту. Ее глаза все так же неподвижно смотрели на Майерса, но на губах появилась чуть заметная манящая улыбка. Потом одна рука медленно поднялась и коснулась массивной груди, почти машинально.

Майерс таращился на чернокожую, и в его глазах горел огонь, как у гончей, преследующей оленя.

А зачем, собственно, в это вмешиваться, подумала я позже, прислушиваясь к шорохам и тихим стонам, доносившимся со стороны одеял Майерса, А если бы я сама знала, что моя жизнь зависит от какого-нибудь мужчины? Разве я не сделала бы все, что в моих силах, чтобы заставить его защищать меня от любой из неведомых опасностей, которые могут встретиться на пути?

Где-то неподалеку, в зарослях кустарника, раздался треск ветвей и шорох листьев. Я замерла Джейми тоже. Потом он осторожно, но быстро извлек свою руку из-под моей рубашки, потянулся к кинжалу — и тут же расслабился, поскольку до его ноздрей донесся слишком знакомый и утешающий запах скунса.

Рука Джейми тут же вернулась на прежнее место, сжала мою грудь — и Джейми уснул, и его теплое дыхание касалось моей шеи.

Да, тут не виделось особой разницы. Разве мое будущее было более определенным, чем будущее Полины? И разве вся моя жизнь не зависела от того человека, которого привязывало ко мне (ну, по крайней мере, отчасти) желание обладать моим телом?

Легкий ветерок пронесся над деревьями, и я натянула одеяло повыше, на плечи. Костер догорел, лишь янтарные угольки мерцали в темноте, и было довольно прохладно, как всегда бывает ночью в горах. Луна скрылась, но все вокруг было отчетливо видно; огромные звезды висели, казалось, прямо над вершинами, бросая свои тонкие лучи на каменистые пики.

Нет, разница тут все-таки была. Каким бы неясным ни было мое будущее, я хотела разделить его с моим мужчиной, и нас с ним связывали узы куда более крепкие, нежели узы плоти. И еще одно отличие имелось, большое, просто огромное: я сама выбрала свою судьбу.

Глава 15
Благородные дикари

Мы расстались с остальными на следующее утро, и Джейми с Майерсом договорились о новой встрече примерно через десять дней и назначили место свидания. Оглядываясь вокруг, видя бесконечные пространства лесов и горных склонов, я просто представить не могла, как тут можно быть уверенным, что снова сумеешь выйти на то же самое место; мне приходилось просто довериться чувству направления, присущему Джейми.

Они повернули на север, мы — на юго-запад, направившись вдоль берега того самого ручья, на берегу которого провели предыдущую ночь.

Поначалу, когда мы остались только вдвоем, меня почти пугала невероятная тишина и одиночество. Но через небольшое время я вполне освоилась с этим и даже слегка расслабилась, начав проявлять интерес к окружающему. В конце концов, эти края могли стать нашими навсегда.

Эта мысль испугала меня; конечно, вокруг лежали земли невероятной красоты и богатства, но при этом настолько дикие и неприступные, что, казалось, люди никогда не смогут здесь жить. Однако я не стала высказывать эту идею вслух; я просто ехала следом за Джейми, а он заставлял свою лошадь идти все глубже и глубже в горы, и только ближе к концу дня остановился, чтобы устроить небольшой привал и наловить рыбы на ужин.

Дневной свет, с трудом пробивавшийся сквозь густую листву деревьев, медленно угасал. Толстые стволы, поросшие мхом, окутались тенями, но между ветвей еще кое-где золотились последние отблески солнца; листья шуршали и шелестели, отзываясь на поднявшийся ветерок.

Крошечный огонек внезапно вспыхнул в траве в нескольких футах от меня, холодный и яркий. Потом я увидела еще один, и еще, и вот уже весь лес наполнился ими, — они лениво передвигались с места на место, мигали, угасали, загорались снова… холодные искры, дрейфующие в сгущающейся тьме.

— А знаешь, я ни разу не видела жуков-светляков, пока не переехала в Бостон, — сказала я, радуясь этому зрелищу, любуясь сияющими изумрудами и топазами, запутавшимися в траве. — В Шотландии ведь нет светлячков, правда?

Джейми покачал головой и растянулся на траве, подложив одну руку под голову.

— Очень маленькие штучки, — заметил он и глубоко, удовлетворенно вздохнул. — Это мое любимое время дня, мне кажется. Когда я жил в пещере, после Калодена, я обычно выходил наружу ближе к вечеру и сидел на камне, ожидая наступления темноты.

Глаза Джейми были полузакрыты, он из-под опущенных век наблюдал за светлячками. Тени поднимались все выше по мере того, как ночь вырастала над землей, пытаясь дотянуться до неба. Еще мгновение назад последние лучи солнца золотили листву дуба, делая ее пятнистой, как шкура молодого оленя, — и вот уже свет исчез, растаял… и Джейми лежал в траве, окруженный зелеными звездами, и его крепкое тело стало казаться невещественным, лишенным подлинной плоти…

— Ну, сейчас вся эта мелочь налетит — мошки, комары… вся кусачая дрянь, что вечно висит облаками над водой. Увидишь, как потом за ними примчатся летучие мыши, вот уж полакомятся… И лососи поднимутся на вечернюю кормежку, и по воде побегут круги…

Теперь глаза Джейми были открыты, и он смотрел на волнующееся море травы, покрывавшее горный склон, — но я знала, что вместо этого он видит перед собой крошечное озеро поблизости от Лаллиброха, живое, серебристое, покрытое рябью…

— Это всего лишь краткий миг, но тебе кажется, будто он продлится целую вечность. Странно, правда? — задумчиво сказал он. — Ты ведь почти видишь, как свет тает, ты наблюдаешь за ним, — но все равно ты не можешь сказать: «Вот! Вот этот момент, вот теперь уже настала ночь!» — Джейми махнул рукой в сторону полянки, окруженной дубами, потом показал на долину внизу, уже полностью затопленную тьмой.

— Да, это так. — Я лежала в траве рядом с ним, растянувшись на спине, ощущая теплую сырость стеблей, смятых моим телом, затянутым в оленью кожу. Воздух под деревьями был плотным и прохладным, как в церкви, и сумерки благоухали знакомыми ароматами. — Помнишь отца Ансельма, из монастыря? — Я посмотрела вверх; листва дуба над нашими головами лишилась цвета, и стала казаться сплошным меховым покровом серого, мышиного оттенка, лишь едва заметно отсвечивавшего серебром. — Он как-то сказал, что в каждом дне есть такой момент, когда кажется, что время остановилось… но этот момент для каждого свой. Он думал, что, может быть, такой момент наступает в тот час, в который человек родился. — Я повернула голову и глянула на Джейми. — Ты знаешь, когда ты родился? — спросила я. — В смысле в какое время дня?

Он посмотрел на меня и улыбнулся, поворачиваясь ко мне лицом.

— Да, я знаю. Может, отец Ансельм и прав… я и вправду появился на свет к ужину. Как раз в сумерки первого мая. — Джейми отогнал жука, подлетевшего слишком близко, и усмехнулся. — Я никогда не рассказывал тебе эту историю? Как моя мать поставила в печь горшок с овсяной похлебкой, и тут же у нее начались схватки, да пошли так быстро одна за другой, что она и думать забыла о горшке, и никто другой тоже о нем не вспомнил, пока не запахло дымом, — и из-за моего рождения погибли и похлебка, и горшок! А в доме больше ничего не было из еды, кроме большого пирога с крыжовником. Так что пришлось им съесть его целиком, но беда-то была в том, что пекла его новая кухарка, и начинила незрелым крыжовником, и в результате все — кроме моей матери и меня, конечно, — провели ночь не лучшим образом, поскольку всех пробрал понос! — Он покачал головой, все еще улыбаясь. — Отец говорил потом, что не меньше месяца прошло, прежде чем он смог посмотреть на меня и не почувствовать при этом рези в кишках.

Я расхохоталась, а Джейми поднял руку и извлек из моих волос прошлогодний лист.

— А в какой час родилась ты, Сассенах?

— Я не знаю, — ответила я, ощутив ставшую уже привычной легкую боль, тоску по утраченной семье. — В моем свидетельстве о рождении это не указали, а если дядя Лэмб и знал, мне он никогда об этом не говорил. Зато я знаю, когда родилась Брианна, — добавила я куда бодрее. — Она родилась в три минуты четвертого утра. В родильном отделении на стене висели здоровенные часы, и мне их было хорошо видно.

Сквозь густые сумерки я увидела, как в его глазах вспыхнуло удивление.

— Так ты не спала? Мне казалось, ты говорила, у вас женщин усыпляют при родах, чтобы они не чувствовали боли.

— Ну да, как правило. Но я не позволила вколоть мне что-нибудь в этом роде. — Я смотрела прямо вверх. Теперь вокруг нас было уже почти совсем темно, однако небо высоко вверху все еще оставалось светлым и чистым и сияло нежной голубизной.

— Да почему, черт побери? — недоверчиво воскликнул Джейми. — Я никогда не видел, как рожают женщины, но я слышал это много раз, клянусь! И будь я проклят, если я понимаю, почему женщина, которая может избавиться от всего этого, выбирает такие муки!

— Ну… — я помолчала, не желая, чтобы мои слова прозвучали уж слишком мелодраматично. Но ведь так оно и было… — Ну, — уже более решительно произнесла я, — я думала тогда, что умираю, и я не хотела умереть во сне.

Он ничуть не удивился. Он просто приподнял одну бровь и весело хмыкнул.

— Не хотела?

— Да, а ты захотел бы? — Я повернулась и посмотрела на него. Он потер переносицу, все еще забавляясь вопросом.

— А… пожалуй, да. Я ведь был достаточно близок к смерти, меня чуть не повесили, и мне ничуть не понравилось ожидание этого момента. Во время сражения меня несколько раз могли убить; но тогда меня это не особенно заботило, я был слишком занят, чтобы думать о таких пустяках. А потом я чуть не умер от ран и лихорадки, но я слишком плохо себя чувствовал, чтобы заглядывать вперед и размышлять о смерти. Но вообще-то, если бы мне пришлось выбирать, наверное, я бы скорее всего ничего не имел против смерти во сне. — Он наклонился ко мне и поцеловал. — Лучше всего было бы сделать это в постели, рядом с тобой. Но в весьма почтенном возрасте, имей в виду. — Его язык осторожно коснулся моих губ, а потом Джейми встал и стряхнул сухие дубовые листья со своих бриджей. — Разожгу-ка я лучше костер, пока хватает света, чтобы видеть кремень, — сказал он. — А ты не раздобудешь ли маленькую рыбку?

Я оставила его управляться с кремнем и растопкой для костра, а сама спустилась с невысокого пригорка к ручью, — туда, где мы опустили в ледяную воду недавно выловленную и выпотрошенную форель. Когда я поднималась обратно, было уже так темно, что я видела лишь силуэт Джейми, склонившегося над небольшой кучкой тлеющих ветвей. Струйка дыма поднималась вверх, как благовонное курение, окутывая его ладони.

Я положила рыбину в высокую траву и присела на корточки рядом с Джейми, наблюдая, как он подкладывает в костер ветки, терпеливо сооружая для нас защиту от надвигающейся ночи.

— Как ты думаешь, на что это похоже? — спросила я неожиданно для самой себя. — Умирать.

Он задумался, глядя в огонь. Одна из веток громко затрещала от жара, выбросив в воздух фонтан искр, и они медленно посыпались вниз, но угасли, не долетев до земли.

— «Человек подобен траве, что засыхает и бывает брошена в огонь; он подобен искрам, летящим вверх… и никто никогда не вспомнит о них», — процитировала я. — Как ты думаешь, после смерти ничего не будет?

Джейми покачал головой, все так же глядя в огонь. А потом перевел взгляд туда, где мигали холодные яркие искры светлячков, то возникающие, то пропадающие среди черных стеблей травы.

— Не могу сказать, — мягко ответил он наконец. Его плечо придвинулось ко мне, и я прислонилась к нему головой. — Церковь утверждает — там что-то есть, но… — Его глаза не отрывались от светлячков, мельтешащих в траве, от их ровного холодного света. — Нет, я не знаю. Но думаю — там может быть вполне неплохо.

Он вскинул голову, на мгновение прижался к моим волосам щекой, потом встал и взялся за кинжал.

— Огонь уже хорошо горит.

Плотный дневной воздух куда-то унесло с наступлением сумерек, и теперь мягкий вечерний ветерок трепал мои волосы, бросая пряди на лицо. Я уселась, подняв лицо к небу, закрыв глаза, наслаждаясь прохладой после целого дня жары.

Я слышала, как Джейми хлопочет у костра, слышала, как он остругивает свежие дубовые ветки, чтобы зажарить на них рыбу, и как мягко поскрипывает кора под лезвием ножа…

«Думаю, там может быть вполне неплохо». Я вообще-то тоже так думала. Конечно, никто не мог с точностью сказать, что будет по ту сторону жизни, но мне много раз приходилось переживать такие часы, когда время останавливается, когда исчезают мысли, и душа замирает, замирает, заглядывая… куда? В нечто такое, что не имеет ни имени, ни лица, но что казалось мне добрым, полным тишины и спокойствия. И если это и есть смерть…

Рука Джейми легко, мимоходом коснулась моего плеча, и я улыбнулась, не открывая глаз.

— Черт! — сердито буркнул он с другой стороны костра. — Порезался, неуклюжий болван!

Я открыла глаза. Джейми находился в добрых восьми футах от меня, он наклонил голову и высасывал кровь из небольшого пореза на суставе большого пальца. По всему моему телу стремительно помчались мурашки.

— Джейми, — тихо позвала я. Мой голос даже мне самой показался весьма странным. Я просто ощущала, как на моей спине возник холодный круг мишени, с центром у основания шеи.

— А?

— Кто-то… — Я сглотнула, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. — Джейми, за моей спиной… кто-то есть?

Его глаза метнулись в тень за моими плечами — и мгновенно расширились. Я не стала терять время и оглядываться, а просто бросилась плашмя на землю и прижалась к ней, — и это, похоже, спасло мою жизнь.

Я услышала громкое «Уфф!» и меня обдало резким запахом аммиака и рыбы. Что-то ударило меня в спину с такой силой, что вышибло воздух из моих легких, а потом наступило прямо на мою голову, впечатав мое лицо в землю.

Я вскочила, задыхаясь, обдирая с глаз прилипшие листья. Большой черный медведь, вопя, как кошка, пошатываясь, бежал через поляну, разбросав лапами горящие ветки.

В первый момент, наполовину ослепшая, я вообще не увидела Джейми. Потом наконец обнаружила его. Он был под медведем, — одна его рука вцепилась в медвежью шею, голова прижалась к плечу, как раз под разинутой пастью.

Одна нога Джейми то и дело выскакивала из-под медведя, то яростно лягая зверя, то ударяясь о землю в попытке приостановить его бег. Джейми снял башмаки и чулки, когда мы устроились на привал; я задохнулась от ужаса, когда его голая пятка наткнулась на остатки костра, подняв веер искр.

Мускулы его руки, полускрытые густой медвежьей шерстью, были напряжены до предела. Вторая рука без устали била медведя кинжалом; ну, по крайней мере, кинжал он не выронил, подумала я. И в то же время Джейми прилагал все усилия к тому, чтобы согнуть шею медведя, заставить зверя наклонить голову.

Зверь пошатывался на ходу, то и дело взмахивая лапой в попытках стряхнуть с себя тяжелое существо, вцепившееся в него. Потом он вроде бы потерял равновесие и тяжело ткнулся мордой в землю, громко завизжав от ярости. Я снова услышала приглушенное «Уфф!», но что-то это не было похоже на медвежий голос… и быстро огляделась по сторонам, ища что-нибудь такое, что можно было бы использовать в качестве оружия.

Медведь снова утвердился на ногах и с силой встряхнулся.

Я мельком заметила лицо Джейми, исказившееся от невероятного напряжения. Джейми тоже увидел меня и бешено сверкнул тем глазом, который был мне виден, выплевывая изо рта медвежью шерсть.

— Беги! — крикнул он. Но тут же медведь снова обрушился на него, и Джейми исчез под тремястами фунтов шерсти и мышц.

Я, как сумасшедшая, металась по поляне, спотыкаясь о влажные комья вывороченной земли и смутно припоминая Маугли и Красный Цветок, — но я не могла найти ничего такого, что помогло бы мне, кроме обугленных веток и маленьких угольков, таких мелких, что их и в руке-то удержать было невозможно.

Я всегда думала, что медведи в раздражении рычат. Но этот медведь издавал звуки, куда больше похожие на визг и хрюканье очень крупной свиньи, хотя и рычать ему тоже иной раз удавалось, — но и рык у него звучал на необычайно высоких нотах. Джейми тоже изрядно шумел, что при данных обстоятельствах меня только успокаивало.

Моя рука наткнулась на что-то холодное и скользкое; это была рыбина, отлетевшая в сторону от костра.

— К черту Красный Цветок, — пробормотала я. Схватив здоровенную форель за хвост, я бросилась вперед через поляну и врезала рыбиной по морде медведя со всей силой, какая только у меня нашлась.

Медведь захлопнул пасть и, похоже, удивился. Потом его голова повернулась ко мне и медведь шагнул в мою сторону — куда быстрее, чем я могла себе вообразить. Я шарахнулась назад, приземлилась на задницу и нанесла еще один бешеный удар форелью, прежде чем медведь, похожий на черную смерть, атаковал меня — вместе с висевшим под ним Джейми.

Я словно попала в мясорубку; сначала это был момент полного хаоса, сопровождавшегося несколькими сильными ударами по разным точкам моего тела, потом возникло такое чувство, будто меня душат огромным, вонючим волосатым одеялом. Потом все куда-то пропало, а я осталась лежать на спине среди мятой травы, и от меня жутко несло медвежьей мочой, и я тупо смотрела на первые вечерние звезды, безмятежно сиявшие высоко в небе.

Но на земле безмятежностью и не пахло. Я быстро перевернулась на четвереньки, отчаянно крича: «Джейми!» — и видела среди деревьев некую бесформенную массу, катавшуюся с места на место, сминавшую молодые дубки и издававшую какофонию звуков, состоявших из рыка, визга и самых непристойных гэльских ругательств.

Ночь уже полностью вступила в свои права, однако света звезд хватало для того, чтобы разобраться в происходящем. Чертов медведь снова упал, но на этот раз вместо того чтобы подняться на ноги он перевернулся на спину и замахал лапами, пытаясь отодрать от себя драчливый груз. Его передняя лапа взлетела вверх, последовал удар с оттяжкой… и я услышала, как взвыл Джейми.

Да, это был его голос, не медведя. Запах крови наполнил воздух.

— Джейми! — во все горло закричала я.

Ответа не последовало, но ком, состоявший из двух сцепившихся друг с другом тел, медленно откатился в сторону, в глубокую тень под деревьями. Визг и рык стали тише, сменившись тяжелыми стонами и вздохами, и даже, как мне показалось, всхлипываниями.

— ДЖЕЙМИ!!!

Треск ломаемых стволов и ветвей прекратился, теперь до меня доносился лишь мягкий шорох листвы. Что-то шевелилось там, в темноте под деревьями, кто-то тяжело перекатывался с боку на бок, а потом поднялся на четыре конечности.

Медленно, очень медленно, сдерживая стон, Джейми выполз на поляну.

Забыв о собственных ушибах и синяках, я бросилась к нему и упала на колени рядом с ним.

— Боже, о Боже… Джейми! Ты в порядке?

— Нет, — коротко ответил он и упал, растянувшись на земле и дыша со свистом.

Его лицо в свете звезд казалось просто бледным пятном; все остальное его тело было темным и почти невидимым. Я поняла, почему это так, когда осторожно коснулась его. Одежда Джейми была насквозь пропитана кровью и прилипла к коже; плотная рубашка, когда я потянула за ее воротник, издала противный чавкающий звук, отрываясь от его груди.

— Ты пахнешь, как целая бойня, — сказала я, прижимая пальцы к пульсу на его горле. Пульс был учащенным — чему удивляться не приходилось, — но сильным, и меня охватило чувство огромного облегчения. — Чья это кровь, твоя или медвежья?

— Если бы она была моей, Сассенах, я бы уже умер, — раздраженно ответил Джейми, открывая глаза. — Только не приписывай себе в заслугу то, что я жив. — Он, скрипя зубами, перевернулся на бок и медленно, постанывая, поднялся на четвереньки. — Какой бес одолел тебя, женщина, с чего ты решила колотить меня по голове этой проклятой рыбиной, когда я боролся за свою жизнь?

— Да не вертись ты, прошу тебя! — Раз уж он пытался увернуться от моих рук, значит, был ранен не слишком тяжело. Я вцепилась в ногу Джейми, чтобы не дать ему удрать, и встала на колени рядом с ним, осторожно ощупывая его бока. — Ребра сломаны? — спросила я.

— Нет. Но если ты будешь меня щекотать, Сассенах, мне это ничуть не понравится, — сообщил Джейми, хватая воздух между словами.

— Не буду, — заверила я его. Я осторожно прошлась руками по его грудной клетке, слегка нажимая на каждое ребро. И в самом деле, я не нашла ни острых обломков костей, пронзивших кожу, ни зловеще проминающихся под моими пальцами точек; трещины вполне могли иметься, но Джейми и вправду был в полном порядке, у него вообще ничего не было сломано. Но он повизгивал и извивался от моих прикосновений. — Вот тут больно.

— Ага, — процедил он сквозь зубы. Его начинало трясти, и я поспешила найти плед и набросить ему на плечи.

— Я в порядке, Сассенах, — заявил он, решительно пресекая мои попытки помочь ему усесться поудобнее. — Иди лучше посмотри, как там лошади; они, должно быть, в полной панике.

Так оно и было. Мы оставили стреноженных лошадей неподалеку от поляны; они, перепуганные до полусмерти, сумели удрать довольно далеко, судя по тому, что я с трудом могла расслышать жалобное ржание и приглушенный топот копыт.

Из густых, непроницаемых теней под деревьями тоже доносились звуки — тихое жалобное постанывание; оно звучало так по-человечески, что меня с ног до головы пробрала дрожь. Я осторожно пошла через лес, ориентируясь на конское ржание, и вскоре отыскала наших четвероногих, — они оказались в небольшой березовой роще ярдах в ста от нашей поляны. Лошади тревожно всхрапывали, обнюхивая меня, но все равно были рады меня видеть, несмотря на запах медвежьей мочи и прочее.

К тому времени, как я наконец сумела успокоить лошадей и уговорила их вернуться обратно, жалобные стоны под деревьями уже смолкли. А на поляне я увидела свет — Джейми умудрился снова разжечь костер.

Он скрючился перед небольшим огнем, все еще сильно дрожа, несмотря на плед. Я подбросила в огонь побольше веток, чтобы он не погас, и снова сосредоточила свое внимание на Джейми.

— Ты действительно уверен, что у тебя нет серьезных ран? — спросила я, не в силах избавиться от тревоги.

Он криво улыбнулся.

— Уверен. Он один раз здорово вмазал мне по спине, но не думаю, чтобы это стоило особого внимания. Впрочем… посмотришь? — Джейми выпрямился, поморщившись, и осторожно подставил мне спину. — Хотел бы я знать, с чего он на нас набросился? — задумчиво произнес он, с трудом поворачивая голову и всматриваясь в темноту под деревьями, туда, где лежала туша медведя. — Майерс говорил, что эти черные медведи обычно не нападают, если их не спровоцировать так или иначе.

— Может, его кто-то другой спровоцировал, — предположила я. — А потом счел за лучшее убраться подальше. — Я сняла с Джейми плед — и присвистнула.

Рубашка на спине Джейми была разодрана на полосы и вся перемазана землей и пеплом вперемешку с кровью. Его кровью на этот раз, не медвежьей, — но, к счастью, ее было не слишком много. Я осторожно сняла клочья прилипшей к коже ткани, обнажив спину. Четыре длинных следа когтей проходили от плеча к подмышке; глубокие, с рваными краями, заполненные черной свернувшейся кровью. Но кровь еще продолжала сочиться из-под сгустков.

— О-о! — ужаснулась я.

— Ну, звучит так, словно на мою спину смотреть не слишком приятно, — попытался пошутить Джейми. — Нет, в самом деле, как оно там? Паршиво? — Он попытался извернуться, чтобы заглянуть через собственное плечо, но тут же застонал и вернулся в прежнее положение; от движения его сильно побитые ребра, конечно же, пронзила нешуточная боль.

— Нет, не очень. Грязи полно, это верно. Нужно все это смыть. — Кровь уже почти перестала течь; раны необходимо было очистить как можно скорее. Я снова набросила на Джейми плед и поставила в костер жестянку с водой, чтобы вскипятить ее, одновременно лихорадочно соображая, что еще я могла бы использовать для стерилизации ран. — Я там видела у ручья стрелолист, ниже по течению, — сказала я. — Думаю, я сумею его отыскать. — Я протянула Джейми бутылку с элем, которую достала из седельной сумки, и взяла его кинжал. — Ты как себя чувствуешь? Продержишься еще немного? — спросила я, всматриваясь в его лицо. Джейми был очень бледен и по-прежнему дрожал. Свет костра играл на его лице, заостряя черты и усиливая тени.

— А, да, продержусь, — он, хотя и с трудом, усмехнулся. — Не беспокойся, Сассенах; мысль о том, чтобы умереть в собственной постели, кажется мне сейчас даже более привлекательной, чем пару часов назад.

Над вершинами гор появился лунный серп, бросил вниз свои тонкие лучи — и я без труда нашла то место на берегу, которое мне было нужно. Холодная вода ручья серебрилась в мистическом свете, леденя мои руки и ноги, пока я стояла в ней почти по колено, выкапывая клубни стрелолиста.

Маленькие лягушки распевали хором вокруг меня, жесткие листья рогоза тихо шуршали на ветру. Все вокруг было таким мирным, таким мирным… и вдруг я сама задрожала всем телом, меня просто трясло и подбрасывало, и мне пришлось сесть на берег ручья.

Такое случается. Такое бывает время от времени, но это проходит. Я уже не понимала, что выглядело более нереальным: нападение медведя или вот эта безмолвная летняя ночь, полная обещаний…

Я опустила голову на колени, стараясь справиться с тошнотой, желая, чтобы напряжение как можно скорее оставило меня. Это все не имеет значения, твердила я себе. Вообще не имеет значения, никакого. Ведь и в моем времени людей постоянно что-то поджидает — болезнь, автомобильная катастрофа, шальная пуля… Ни в каком из миров, ни в каком из времен ни для кого не существует настоящего убежища, — но я, как и большинство людей, умудрялась забывать об этом в своей повседневной жизни.

Я вздрогнула, подумав о следах медвежьих когтей на спине Джейми. Будь у него чуть хуже реакция, будь он не так силен… окажись раны немного глубже… да и сейчас главной угрозой остается инфекция. Но с этим, по крайней мере, я могу сразиться.

Эта мысль заставила меня обрести самообладание и почувствовать прохладу влажных листьев и корней стрелолиста в моих руках. Я плеснула в лицо холодной водой и пошла вверх по склону к нашей поляне, чувствуя себя несколько лучше.

Я уже видела Джейми сквозь неплотную завесу подлеска, — он сидел, выпрямив спину, и его фигуру четко обрисовывал свет костра. Сидел слишком прямо, ему должно быть больно от такого напряжения мышц, если учесть его раны…

Я резко остановилась, охваченная тревогой, и в ту же секунду Джейми заговорил.

— Клэр? — Он не повернулся, и его голос звучал очень ровно. И он не ожидал от меня ответа, а просто продолжил, холодно и размеренно: — Подойди ко мне осторожно, Сассенах, и вложи кинжал в мою левую руку. Они стоят за моей спиной.

Мое сердце бешено колотилось, когда я делала те три шага, что нужно было мне сделать, чтобы посмотреть через его плечо. На дальней стороне поляны, на самом краю круга света, отбрасываемого костром, стояли три индейца, основательно вооруженные.

Стало ясно, что медведя и в самом деле спровоцировали.

* * *

Индейцы рассматривали нас с нескрываемым интересом, и мы отвечали им тем же, и даже в большей мере. Их действительно оказалось только трое; один был постарше, и его волосы, связанные на затылке узлом и украшенные перьями, пронизывали седые пряди.

Двое выглядели совсем молодыми, лет по двадцать. Я подумала, что это отец с сыновьями, уж очень они были похожи между собой, и даже не столько лицами, сколько фигурами; все трое были коренастыми широкоплечими и кривоногими, с длинными сильными руками.

Я осторожно присмотрелась к их вооружению. Старший индеец держал на согнутой руке ружье; это было древнее французское кремневое ружье с заржавевшим стволом. Выглядело оно так, словно было готово взорваться в тот самый момент, когда индеец попытается из него выстрелить, однако я очень надеялась, что он и пробовать не станет.

У одного из младших был в руке лук с предусмотрительно натянутой тетивой; стрела словно следила за Джейми. И еще у всех троих имелись весьма зловещего вида томагавки и ножи для свежевания убитых зверей, заткнутые за пояса. Кинжал Джейми, хотя и был довольно длинным, здорово проигрывал в сравнении со всей этой амуницией.

Сам Джейми явно пришел точно к такому же выводу, потому что он наклонился вперед и осторожно положил кинжал на землю возле своих ног. Снова выпрямившись, он развел в стороны пустые ладони и пожал плечами.

Индейцы захихикали. Это прозвучало настолько беспечно и добродушно, что я вдруг обнаружила, что невольно улыбаюсь в ответ, хотя у меня и сжалось все внутри от страшного напряжения.

Но тут я заметила, что плечи Джейми слегка расслабились, утратив жесткость, и мне стало немного легче.

— Bonsoir, messieurs, — сказал он. — Parlez-vous français?[33]

Индейцы снова дружно хихикнули, смущенно переглядываясь. Потом старший осторожно шагнул вперед и вытянул шею, всматриваясь в нас; бусинки, вплетенные в его волосы, звякнули.

— Нет… франци — нет, — сказал он.

— А по-английски? — с надеждой спросила я. Он с любопытством посмотрел на меня, но отрицательно покачал головой. Потом, обернувшись, через плечо сказал что-то своим сыновьям, и они ответили ему на том же невразумительном языке. Старший снова обратился к Джейми и что-то спросил, выразительно подняв брови.

Джейми покачал головой, показывая, что ничего не понимает, и тогда один из младших индейцев подошел к нашему костру. Согнув колени и расслабив плечи, он вытянул шею вперед и принялся раскачиваться из стороны в сторону, щурясь на огонь; он так точно изобразил медведя, что Джейми расхохотался во все горло. Остальные двое индейцев ухмыльнулись.

Молодой актер выпрямился и ткнул пальцем в окровавленный рукав рубашки Джейми, валявшийся рядом, и вопросительно заурчал.

— А, это… ну, он вон там, — сказал Джейми, показывая в сторону деревьев, в тени которых лежал убитый медведь.

Без дальнейшей суеты все трое индейцев бесшумно исчезли в темноте, — и тут же до нас донеслись восклицания и негромкие голоса, обменивавшиеся репликами.

— Все в порядке, Сассенах, — сказал Джейми. — Они нам ничего не сделают. Они просто охотники. — Он на мгновение прикрыл глаза, и я заметила, что его лицо повлажнело. — И это весьма хорошо, потому что я, кажется, собираюсь хлопнуться в обморок.

— Даже и не думай об этом. Ты просто не смеешь потерять сознание и оставить меня тут одну с этими ребятами! — Вне зависимости от того, каковы были намерения краснокожих, одна только мысль о том, чтобы остаться с ними наедине, да еще над бесчувственным телом Джейми, едва не повергла меня в панику. Я положила руку ему на шею и заставила опустить голову пониже, так, чтобы она оказалась между коленями. — Дыши! — приказала я, выжимая свой носовой платок ему на шею. Платок был насквозь пропитан холодной водой ручья, это должно было подействовать освежающе. — Потом будешь в обмороки падать.

— Может, желудок прочистить? — спросил Джейми, и его голос прозвучал приглушенно, но я уловила в нем легкую насмешку, и мне сразу стало несравнимо легче.

— Нет, — сказала я. — Сядь прямо. Они возвращаются.

Они и в самом деле возвращались на поляну, волоча за собой тушу огромного черного медведя. Джейми выпрямился, вытер лицо влажным носовым платком. Ночь была теплой, но он еще слегка дрожал после пережитого потрясения, — однако выглядел вполне уверенным в себе.

Старший индеец подошел к нам и, высоко подняв брови, показал сначала на кинжал, лежавший у ног Джейми, а потом на мертвого медведя. Джейми скромно кивнул.

— Не так-то это было легко, имейте в виду, — сказал он.

Брови индейца взлетели еще выше. Потом он наклонил голову и широко развел руки, явно стараясь выразить свое уважение. После этого он повернулся к одному из своих молодых спутников, который сразу подошел ближе, на ходу отвязывая от пояса небольшой мешочек.

Бесцеремонно отодвинув меня в сторону, молодой индеец одним движением руки избавил Джейми от остатков его рубашки, — он просто зацепил ее за ворот и разорвал, обнажив плечи, а потом, присев на корточки, принялся внимательно осматривать раны. Он высыпал из мешочка в ладонь нечто растертое в пудру, комковатое, щедро плюнул в это «нечто» и размял, превратив в дурно пахнущую пасту, а потом густо смазал этой мазью все раны Джейми.

— Ну, теперь меня и в самом деле вот-вот вырвет, — пробормотал Джейми, морщась под энергичными руками целителя. — Что это за гадость?

— Ну, насколько я могу угадать по запаху, это скорее всего сушеный триллиум, смешанный с основательно прогоркшим медвежьим жиром, — сказала я, стараясь не вдыхать этот специфический аромат. — Не думаю, что это тебя убьет; во всяком случае, надеюсь, что нет.

— Ну, на это мы оба надеемся, мне кажется, — пробормотал Джейми. — Что ж, спасибо за заботу. — Он отмахнулся от индейца, вежливо улыбнувшись этому так называемом доктору.

Однако шутил он или нет, а губы у него оставались белыми, и это было заметно даже в слабом свете костра. Я положила руку на его здоровое плечо и почувствовала, что все его мускулы просто лопаются от напряжения.

— Найди-ка виски, Сассенах. Мне позарез нужно глотнуть немножко.

Один из индейцев тут же протянул руку к бутылке, стоило мне вытащить ее из седельной сумки, но я довольно грубо оттолкнула его. Он удивленно хрюкнул, но не стал гнаться за мной. Вместо того он взял сумку и принялся шарить в ней, как боров, ищущий трюфели. Я не стала ему мешать, а поспешила с виски назад, к Джейми.

Он сделал небольшой глоток, потом глотнул побольше, вздрогнул и открыл глаза. После этого глубоко вздохнул раз-другой, снова выпил, и наконец вытер губы и взмахнул бутылкой, глядя на старшего из индейцев.

— Думаешь, это очень умно? — пробормотала я, вспомнив леденящие кровь истории Майерса о всяческих страшных убийствах, совершенных индейцами под влиянием огненной воды.

— Я могу отдать им спиртное сам или могу позволить забрать его, Сассенах, — раздраженно бросил Джейми. — Их тут трое, ты не забыла?

Старший индеец поднес горлышко бутылки к носу — и его ноздри расширились, как будто он оценил редкий, изысканный букет напитка. Я даже со своего места чувствовала запах виски, и удивилась, как это индеец умудрился не обжечь слизистую оболочку носа.

Блаженная улыбка расплылась по грубому лицу индейца. Он что-то сказал своим сыновьям — слово, прозвучавшее для меня как «хароо!», — и тот, что рылся в наших вещах, тут же направился к своему брату, зажав в руке пару кукурузных лепешек.

Старший индеец так и держал в руке бутылку, но вместо того, чтобы выпить, он повернулся и пошел туда, где лежала туша медведя, черная, как большое чернильное пятно на земле. Очень осторожно он накапал немного виски себе в ладонь, наклонился и влил спиртное в полуоткрытую пасть медведя. Потом неторопливо повернулся кругом, церемонно стряхивая с пальцев капли виски. Они вспыхивали золотом и янтарем, когда попадали на свет, а те, что упали в костер, зашипели и вспыхнули.

Джейми снова сел прямо, забыв о тошноте и явно сгорая от любопытства.

— Ну что, стоит на это посмотреть? — спросил он.

— На что? — не поняла я, но Джейми не ответил, полностью поглощенный зрелищем.

Один из молодых индейцев извлек откуда-то расшитый бусами кисет с табаком. Тщательно набив табак в чашечку небольшой каменной трубки, он разжег ее при помощи сухой ветки, сунув ту в костер, и сильно затянулся. Табачные листья брызнули искрами и задымились, распространяя над поляной роскошный аромат.

Джейми прислонился ко мне, прижавшись спиной к моим ногам. Я снова положила руку на его здоровое плечо и почувствовала, что дрожь в его теле начинает утихать по мере того, как виски растекается по организму. Джейми был ранен не слишком-то серьезно, просто напряжение схватки и тревога из-за внезапного появления индейцев давали о себе знать.

Старший индеец взял трубку и сделал несколько глубоких, неторопливых затяжек, выдыхая дым с видимым удовольствием. Потом он опустился на колени и, снова до отказа наполнив свои легкие дымом, с силой вдул его в ноздри мертвого медведя. Он повторил эту процедуру несколько раз, что-то бормоча себе под нос при каждом выдохе.

После этого он встал — удивительно легко, — и протянул трубку Джейми.

Джейми обошелся с трубкой точно так же, как индеец, — сделал одну или две длинные, церемониальные затяжки, — и затем поднял трубку и протянул мне.

Я взяла ее и осторожно поднесла к губам. Обжигающий дым тут же попал мне в глаза, наполнил нос, а мое горло судорожно сжалось от желания раскашляться. Я с трудом подавила этот рвущийся наружу кашель и поспешила вернуть трубку Джейми, чувствуя, как мое лицо краснеет от бешеного прилива крови по мере того, как попавший внутрь дым лениво пробирается в легкие, обжигая и покалывая, заставляя меня дергаться с головы до ног.

— Не надо было вдыхать его, Сассенах, — пробормотал Джейми. — Просто подержала бы во рту и выпустила через нос.

— Ну да… раньше не мог сказать, — выдавила я, уверенная, что вот-вот погибну от удушья.

Индейцы наблюдали за мной с искренним любопытством. Старший из них даже склонил голову набок и слегка нахмурился, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. Он даже подошел поближе к костру и присел на корточки, чтобы рассмотреть меня как следует, и я уловила странный, дымный запах его кожи. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки и некоего подобия кожаного фартука, но при этом его грудь была почти вся закрыта огромным сложным ожерельем, в которое были вплетены морские ракушки, камешки и зубы каких-то крупных животных.

И вдруг, без предупреждения, он протянул руку и сжал мою грудь. В этом жесте не было ни малейшего признака сладострастия, но я подпрыгнула. Подпрыгнул и Джейми, и его рука мгновенно метнулась к кинжалу.

Индеец преспокойно уселся на пятки и махнул рукой, показывая, что тревожиться не из-за чего. Потом хлопнул ладонью по собственной груди и, жестом изобразив выпуклость, показал на меня. Он вовсе не желал никого обидеть; он просто хотел убедиться в том, что я действительно женщина. Он ткнул пальцем в Джейми, потом в меня, и приподнял одну бровь.

— Эй, ну да, она моя, — кивнул Джейми и опустил кинжал, но не положил его на землю, и продолжал хмуриться, глядя на индейца. — Лучше бы тебе вести себя прилично, понял?

Ничуть не интересуясь этой маленькой стычкой, один из молодых индейцев что-то сказал и нетерпеливо показал на медвежью тушу, лежавшую на прежнем месте. Старший, не обративший внимания на раздражение Джейми, повторил свой жест, повернулся к медведю и вытащил из-за пояса свой кривой нож.

— Эй… это тоже мое, то есть мое дело, — сердито сказал Джейми.

Индеец удивленно посмотрел на Джейми, вскочившего на ноги. А Джейми острием кинжала указал сперва на медведя, а потом — очень твердо и уверенно, — на себя.

Не дожидаясь ответа, Джейми подошел к туше и опустился рядом с ней на колени. Он перекрестился, что-то сказал по-гэльски и занес кинжал над тушей. Я не знала этих слов, но я уже видела, как Джейми проделывал подобное, когда ему довелось убить оленя во время нашего путешествия из Джорджии.

Это была особая «оленья молитва», которую он выучил в детстве, когда еще только учился охотиться в своих родных шотландских горах. Это очень старая молитва, объяснил он мне, настолько старая, что некоторые из ее слов давно уже исчезли из повседневного языка, и потому звучали незнакомыми и непонятными. Но ее нужно было обязательно читать над каждым убитым зверем или животным, если этот зверь был крупнее зайца, — читать до того, как перережешь ему горло или начнешь сдирать шкуру.

Потом он без малейших колебаний сделал глубокий разрез на груди медведя, не опасаясь, что хлынет кровь, — ведь сердце зверя давным-давно остановилось, — и вспорол шкуру между лапами, так что светлый пузырь внутренностей выполз сквозь узкую щель в черной лохматой шкуре, поблескивая в свете костра.

Для того, чтобы вот так разрезать и отвернуть тяжелую шкуру, не повредив при этом ткани, удерживающие в себе, как в мешке, кишечник и прочее, нужна была немалая сила, и нужен был немалый опыт.

Я, которой приходилось иметь дело с куда более мягкими и податливыми тканями человеческого тела, вполне оценила хирургическое искусство Джейми. Похоже, и индейцы тоже его оценили, потому что наблюдали за Джейми весьма внимательно, и выражение их лиц говорило об одобрении действий чужака.

Впрочем, не только искусство свежевания привлекло их внимание, — для них ведь это было делом обычным. Нет, их явно заинтересовала оленья молитва — я видела, как чуть заметно расширились глаза старшего индейца, когда Джейми опустился на колени возле медведя, и как он обменялся взглядом с сыновьями. Они, конечно, не могли понять слов, но по выражению их лиц нетрудно было догадаться, что им абсолютно ясен смысл действий Джейми, — и они были не только удивлены, но и чрезвычайно довольны.

Тоненькая струйка пота сползла по шее Джейми за ухом, — и в неярких отсветах костра она показалась мне красной. Свежевать крупного зверя — тяжелая работа, и потому Джейми сел на корточки и протянул кинжал рукояткой вперед одному из молодых индейцев.

— Валяй, продолжай, — сказал он, приглашающим жестом обводя полуободранную тушу медведя. — Надеюсь, ты не думаешь, что я намерен и съесть его в одиночку, а?

Индеец без колебаний принял кинжал и, встав на колени, продолжил работу. Двое других посмотрели на Джейми, и когда он кивнул, присоединились к первому.

Он позволил мне снова усадить его на бревно и осторожно, тайком от индейцев, очистить и перевязать его плечо, — а они тем временем быстро освежевали медведя и разрезали тушу на куски.

— Что это такое он проделал с виски? — тихонько спросила я. — Ты понял?

Джейми кивнул, рассеянно следя за кровавым действом у костра.

— Это заклинание. Ты ведь брызгаешь освященной водой на четыре стороны света, чтобы оградить себя от злых сил. Ну, полагаю, виски — весьма подходящая замена святой воды, при данных обстоятельствах.

Я снова посмотрела на индейцев, руки которых были по локоть в медвежьей крови; они спокойно переговаривались между собой. Один из них сооружал возле огня нечто вроде небольшой платформы, укладывая жердины на камни, выстроенные квадратом. Другой нарезал мясо кусками и нанизывал на очищенную от коры зеленую ветку, чтобы зажарить.

— От зла? Ты хочешь сказать, они боятся нас?

Джейми улыбнулся.

— Не думаю, чтобы ты была такой уж страшной, Сассенах. Нет, это от злых духов.

Я была так напугана появлением индейцев, что мне и в голову не могло прийти, что они в равной мере могут быть испуганы нашим присутствием в лесу. Но теперь, глядя на Джейми, я вдруг подумала, что если они и вправду занервничали, их вполне можно понять.

Поскольку я давным-давно привыкла к Джейми, я редко задумывалась о том, как он может выглядеть в глазах других людей. Но ведь даже сейчас, раненный и измученный, он казался грозным; грозными выглядели его прямая спина, широкие плечи, слегка раскосые глаза, ловившие отблески пламени и казавшиеся такими же прозрачно-голубыми, как сердце огня.

Сейчас он сидел спокойно, расслабленно, крупные руки свесились между ногами. Но это было спокойствие огромной кошки, чьи глаза всегда насторожены, несмотря на внешнюю безмятежность. Кроме роста и стремительности, в Джейми было еще и что-то неуловимо дикарское; в этом лесу он, пожалуй, чувствовал себя даже лучше, чем убитый им медведь.

Англичане всегда считали шотландских горцев варварами; но я прежде никогда не рассматривала возможность того, что и людям других наций может показаться то же самое. Однако тут-то мы встретились с самыми настоящими свирепыми дикарями, и они подошли к Джейми с осторожностью, держа оружие наготове. А Джейми, заранее напуганный рассказами о кровожадности краснокожих, увидел их обряд — так похожий на его собственные, — и сразу признал в них друзей-охотников; а значит, в его глазах они были вполне цивилизованными людьми.

И вот он принялся совершенно спокойно говорить с ними, объясняя при помощи свободных, широких жестов, как именно медведь напал на нас и как ему удалось убить зверя. Индейцы ходили за ним по поляне, внимательно осматривая места, где произошли узловые моменты схватки. Когда же Джейми поднял с земли растоптанные останки рыбины и изобразил, как я включилась в борьбу, они оглянулись на меня и искренне рассмеялись.

Я только таращила глаза на эту четверку.

— Эй, — окликнула я их наконец, — кушать подано!

Мы вместе принялись за жареную медвежатину, кукурузные лепешки и виски, то и дело поглядывая на медвежью голову, торжественно водруженную на платформу; мертвые глаза уже потускнели и распухли.

Чувствуя себя слегка одуревшей от всего, я прислонилась к стволу давным-давно упавшего дерева, вполуха слушая разговор мужчин. Не то чтобы я действительно понимала, о чем они говорят, нет. Но кое-что и мне было доступно. Один из молодых индейцев, помогая себе жестами и мимикой, рассказывал о Великих Охотниках Прошлого, по очереди изображая собой то самого охотника, то его жертву, и играя обе роли настолько хорошо, что я без труда угадывала, когда речь идет об олене, а когда о ягуаре.

Мы так далеко продвинулись в нашем знакомстве, что даже назвали друг другу свои имена. Мое прозвучало в устах индейцев как «Клах», что их почему-то очень развеселило. «Клах», — то и дело повторяли они, показывая на меня пальцами. «Клах-Клах-Клах!» И снова начинали оглушительно хохотать, подогревая свое веселье виски. Я могла бы соблазниться и ответить им в том же духе, вот только я не была уверена, что смогу хотя бы один раз выговорить «Накогнавето», а не то что три-четыре раза подряд.

Они были — по крайней мере, так сказал мне Джейми, — из племени тускара. С его даром мгновенно усваивать новые языки он уже принялся тыкать пальцем в разные предметы и повторять их индейские названия. Можно не сомневаться, что к рассвету он уже начнет обмениваться с ними неприличными анекдотами, сонно подумала я; впрочем, они и сейчас уже хохотали, как сумасшедшие.

— Эй, — окликнула я его, натягивая на себя край пледа. — Ты как, в порядке? Имей в виду, я не смогу ночью проснуться, чтобы оказать тебе медицинскую помощь. Ты не собираешься потерять сознание и свалиться головой в костер?

Джейми рассеянно погладил меня по голове.

— Я отлично себя чувствую, Сассенах, — сказал он. Подкрепив силы едой и виски, он, похоже, и думать забыл о схватке с медведем. Но вот как он будет себя чувствовать утром, это другой вопрос, подумала я.

Но я уже не могла тревожиться ни из-за этого, ни из-за чего-либо еще; моя голова отчаянно кружилась, поскольку кровь перенасытилась адреналином, табаком и виски, и я просто отползла в сторонку, чтобы взять свое одеяло. А потом, свернувшись в клубок рядом с Джейми, я начала медленно погружаться в сон, плавая в волнах священного дыма и спиртных паров, и глядя в тусклые, безжизненные глаза медведя.

— Догадываюсь, как ты себя сейчас чувствуешь, — пробормотала я — и заснула.

Глава 16
Первый закон термодинамики

Я проснулась внезапно, сразу после рассвета, почувствовав жгучую боль в макушке. Я несколько раз моргнула и подняла руку, чтобы выяснить, в чем дело. Мое движение спугнуло большую серую сойку, которая пыталась выдернуть у меня пучок волос, и она стремительно взлетела на ближайшую сосну, истерически вопя.

— Пожалуй, ты права, подруга, — пробормотала я, потирая голову, но не в силах при этом удержаться от улыбки. Мне много раз говорили, что мои волосы по утрам выглядят, как воронье гнездо; ну, наверное, в этих словах и вправду что-то было. Индейцы исчезли. К счастью, медвежья голова исчезла вместе с ними. Я осторожно ощупала собственную голову, но кроме тоненькой прядки, выдранной крылатой хулиганкой, ничего интересного не обнаружила. Вроде бы мой череп был цел. Так что если я вчера и чувствовала себя полностью разбитой, то это скорее было следствием совместного воздействия виски, табака и адреналина.

Моя расческа лежала в небольшой сумке из оленьей коже, в которой я держала свои личные вещи и кое-какие самые необходимые медикаменты, которые, как я полагала, могут понадобиться в пути. Я осторожно села, не желая разбудить Джейми. Он лежал поодаль от меня, на спине, скрестив на груди руки, безмятежный, как мумия фараона в своем саркофаге. Впрочем, Джейми выглядел куда колоритнее, нежели какой-нибудь фараон. На него падала тень дерева, и пятнышки солнечного света, пробивавшегося сквозь листву, подкрадывались к Джейми, подобравшись уже к концам его волос. И в чистом, холодном утреннем свете он был похож на Адама, только что вышедшего из рук Творца.

Вот только он был куда сильнее помят, чем Адам; при ближайшем рассмотрении его можно было скорее подумать, что это моментальный снимок, сделанный сразу после того, как бедолагу выбросили из Эдема на землю. В нем не было того хрупкого совершенства, каким следует обладать только что вылепленному из глины существу; не было и той свежей красоты, что может быть присуща юному любимцу самого Бога. Нет, передо мной лежал мужчина, полностью сформировавшийся, могучий; каждая черта его лица, каждый изгиб его тела говорили о немалой мощи и о недавней борьбе, о способности взять мир за глотку и подчинить его себе.

Я, двигаясь очень осторожно, стараясь не издавать ни звука, дотянулась-таки до своей сумки. Да, я не хотела его будить; мне так редко выпадала возможность полюбоваться на него спящего. Он всегда спал как кошка, готовый вскочить при малейшем намеке на какую-то угрозу, и обычно поднимался с постели вместе с первыми проблесками утреннего света, когда я еще плавала в безмятежных снах. Но сейчас он спал. То ли он накануне напился куда сильнее, чем мне казалось, то ли этот долгий сон был следствием полученных ран, — ведь во сне тело само излечивает себя, нужно только дать ему такую возможность.

Костяная расческа коснулась моих волос, и я почувствовала себя совсем хорошо. Наконец-то я могла никуда не спешить. Поблизости не было ни младенцев, которых нужно срочно кормить, ни детей постарше, которых необходимо немедленно разбудить и отправить в школу, и даже работы. Ни одного пациента, нуждающегося в заботе, ни единого отчета или медицинской карты, ожидающей заполнения.

Ничто не могло быть менее похожим на стерильную клетку госпиталя, нежели вот это место, подумала я. Ранние пташки подняли бодрый шум, разыскивая среди листвы червяков; прохладный мягкий ветер овевал нашу поляну. Я почувствовала слабый запах высохшей крови и запах остывшей золы, донесшийся со стороны кострища.

Наверное, именно запах крови заставил меня вспомнить о моем госпитале. С того самого момента, когда я впервые вошла в него, я знала, что он должен стать тем местом, где я буду работать, моей естественной средой обитания. Но теперь я оказалась вдали от него, в диком, первозданном лесу, высоко в горах. И это показалось мне странным.

Распущенные волосы щекотали мои обнаженные плечи, но это было приятное ощущение. Воздух был довольно прохладным, и по моей коже пробежали легкие мурашки, а соски моих грудях вдруг покрылись тоненькими морщинками. Как древней старухи, подумала я с улыбкой. Пора было одеваться.

Я откинула плотное льняное одеяла и тут же увидела следы засохшей крови на своих бедрах и животе. А заодно ощутила влагу между бедрами, и поспешила ощупать себя. Но запах влаги был чуть молочный, с мускусным оттенком; это был не мой запах.

Этого было достаточно, чтобы мои мысли вернулись к тому, что мне приснилось, — ну, по крайней мере, я полагала, что это должно было быть сном; огромное медвежье тело нависло надо мной, черное, как самая черная ночь, пахнущее кровью… и от ужаса мое сонное тело ослабло, утратив способность двигаться.

Я лежала, почти не дыша, прикидываясь мертвой, а он щупал и обнюхивал меня, обжигая горячим дыханием мою кожу, и мягкий мех прижимался к моей груди удивительно нежно и ласково…

А потом на краткое мгновение ко мне вернулось сознание; сначала холод, потом жар, и обнаженное тело с гладкой кожей, ничуть не похожей на медвежью шкуру, прижимается ко мне… и после — снова смутный провал в пьяную несвязицу, и медленное, глубокое совокупление, и оргазм, погрузивший меня в сон… и мягкое шотландское ворчание над моим ухом.

Я посмотрела вниз и увидела полумесяц на своем плече — это был след укуса, и он был земляничного цвета.

— Ну, тогда нечего и удивляться, что ты до сих пор спишь, — с легким порицанием сказала я. Солнечный луч коснулся щеки Джейми, осветил одну бровь, заставив ее разом вспыхнуть огнем, как вспыхивает спичка. Он не открыл глаз, но в ответ на мои слова по его лицу расплылась медленная, нежная, счастливая улыбка.

* * *

Индейцы оставили нам нашу долю медвежьего мяса, тщательно завернув его в кусок промасленной кожи и подвесив повыше на ветвях ближайшего дерева, чтобы оно не привлекло внимания всех окрестных скунсов и енотов. После завтрака и краткого купания в ручье Джейми внимательно осмотрелся, чтобы определить направление, в котором нам предстояло теперь двигаться. Ему не нужен был компас, ему было достаточно солнца и горных пиков.

— Туда, — сказал он, показывая на далекую голубую вершину. — Смотри, видишь, там седловина, а рядом гора пониже? По другую сторону того перевала — земли индейцев; по новому договору с ними там и проходит граница, по хребту.

— И что, кто-нибудь действительно обследовал те места, чтобы нанести линию границы на карты? — Я недоверчиво всматривалась в длинный зубчатый хребет, похожий на пилу, — горы возвышались над долинами, заполненными утренним туманом. Вершины вздымались над нами, как бесконечно повторяющиеся миражи, отражая друг друга, и их цвет менялся от густо-зеленого до голубого и пурпурного, а самые дальние пики казались черными и вырисовывались на фоне прозрачного неба, как некие фантастические иглы.

— Ну, конечно. — Джейми повернулся в седле и развернул лошадь, так что солнце теперь светило на него сбоку. — Должны были, чтобы знать наверняка, на каких землях можно устраиваться поселенцам. Я посмотрел карту и уточнил границу еще в Велмингтоне, да и Майерс говорит то же самое — граница проходит по эту сторону самого высокого хребта. Вообще-то я хотел бы расспросить еще и тех парней, что ужинали с нами вчера вечером, но уверен, они тоже с этим согласятся. — Он усмехнулся, глядя на меня. — Ну что, готова, Сассенах?

— Всегда готова! — заверила его я, и повернула свою лошадь, чтобы следовать за ним.

Он выстирал в ручье свою рубашку — точнее, то, что от нее осталось. Плотная хлопковая ткань была сплошь покрытая несмываемыми пятнами; Джейми прицепил рубашку к седлу позади себя, чтобы она высохла, так что теперь на нем были только кожаные бриджи для верховой езды и клетчатый плед, аккуратно обвязанный вокруг талии. Длинные глубокие царапины, оставленные медвежьими когтями, чернели на его светлой коже, но следов воспаления я не заметила, и это меня несколько утешило; а судя по той легкости, с какой Джейми вскочил в седло, раны, похоже, его совершенно не беспокоили.

И ничто другое тоже его не беспокоило, насколько я могла видеть. Конечно, легкая настороженность, всегда присутствовавшая в нем, никуда не делась; это было частью его души с самого детства. Но некий груз свалился с Джейми этой ночью. Я подумала, что, может быть, на него так подействовала встреча с тремя охотниками; ведь это первое столкновение с краснокожими основательно успокоило нас обоих, и Джейми, судя по всему, перестал ожидать, что из-за любого дерева могут выскочить отчаянно визжащие каннибалы, вооруженные томагавками.

А может быть, его успокоили сами деревья. Или же горы. Настроение Джейми улучшалось с каждым футом подъема над уровнем моря. Я невольно радовалась вместе с ним, но в то же самое время во мне нарастал и страх, когда я думала, к чему может привести такая беспечность.

Ближе к полудню мы выехали на склон, покрытый такими густыми зарослями, что дальше ехать верхом было невозможно. Надо было искать дорогу. Глядя на почти вертикальный каменистый обрыв, возвышавшийся за безумной путаницей темных ветвей, на пестроту зеленых, золотых и коричневых пятен, я была склонна думать, что лошадей лучше пока оставить внизу. Джейми пришел к такому же выводу. Мы стреножили их и оставили у ручья, берега которого поросли сочной травой, — а сами пошли пешком, вперед и вверх, все дальше углубляясь в кровожадный первобытный лес.

Вокруг нас стояли сосны и, кажется, тсуга, — роскошные хвойные деревья. Вроде бы они так называются, думала я, карабкаясь через толстенные корни упавшего дерева. Чудовищные стволы уходили так далеко вверх, что их самые нижние ветви располагались не меньше чем в двадцати футах над моей головой. Лонгфелло о таком и слыхом не слыхивал.

Воздух здесь был прохладный и чуть влажноватый, но дышать им было легко; мои мокасины бесшумно ступали по толстому слою опавших игл. И там, где мы проходили через участки обнаженной сырой земли, следы моих собственных ног казались мне странными и неуместными, как будто это были следы динозавра.

Мы добрались наконец до вершины, но лишь затем, чтобы увидеть впереди следующий гребень гор, а за ним — еще один. Я понятия не имела, что мы вообще можем тут искать, и как мы угадаем, что нашли именно то, что нам нужно. Джейми отмерял милю за милей привычным шагом горца, не знающего усталости, внимательно оглядывая все вокруг. Я тащилась следом, наслаждаясь пейзажами и тишиной, останавливаясь то и дело, чтобы сорвать особо привлекательное растение или выкопать какой-нибудь корешок, и складывала свою добычу в сумку, привязанную к поясу.

Мы начали спускаться на другую сторону хребта, но вскоре уткнулись в абсолютно непроходимые заросли вереска; огромный участок склона сплошь зарос им, и издали это выглядело как светлое голое пятно среди темной зелени хвойных деревьев. Но когда мы подошли ближе, то оказалось, что колючие ветви высоченных кустов переплелись и перепутались так густо, что нечего было и думать прорваться сквозь них.

Мы вернулись назад и начали спускаться другим путем, и на этот раз нас окружали старые душистые ели, а потом мы вышли на луговину, поросшую цветущими дикими травами, и их желтые и белые цветки ослепительно сверкали на солнце… и наконец углубились в мягкую тень дубов и орешника гикори, а потом вышли к обрыву, с которого увидели маленькую безымянную речку.

В тени под деревьями было прохладно, и я, перегревшись на луговине, вздохнула с облегчением и подняла волосы повыше, чтобы шея остыла. Джейми услышал, как я засопела, возясь с заколкой, и с улыбкой обернулся.

Мы не слишком много разговаривали, и не только потому, что берегли дыхание; сами по себе горы, казалось, налагали запрет на болтовню. Эти гряды и гребни, полные потаенных зеленых убежищ, казались живыми отпрысками древних шотландских гор, поросших густыми лесами, — только детки вдвое превосходили по высоте своих родителей, ныне утративших зеленые одеяния, превратившихся в черные голые скалы. Да, здесь просто в воздухе витало требование тишины, горы не желали, чтобы мы разговаривали, — и в то же время словно обещали нам всяческие чудеса.

Здесь почва была покрыта палой листвой, и слой листьев был не меньше фута толщиной. Они мягко пружинили под ногами, а промежутки между деревьями таили в себе нечто иллюзорное, и казалось, что стоит пройти между этими огромными, поросшими лишайником стволами, — и очутишься в некоем другом измерении, в другой, неведомой реальности.

Волосы Джейми вспыхивали золотом, когда на них падали случайные солнечные лучи, — он был как факел, который вел меня сквозь тенистый лес. Вообще-то волосы у Джейми зимой имели немного другой оттенок — более сочный, богатый, осенний… но несколько длинных дней, проведенных под открытым солнцем, заставили их выгореть и превратили в венец огненной меди. Джейми давным-давно потерял тонкий ремешок, которым стягивал волосы. И вот теперь, когда Джейми ненадолго остановился и смахнул с лица влажные волны, я увидела блеснувшую серебром прядь, как раз над виском. Обычно эта прядка бывала спрятана между более темными, и ее трудно было заметить, — но она там была, и это был след пули, настигшей Джейми в пещере Абандуи.

Вспомнив об этом, я слегка содрогнулась. Я бы очень, очень хотела забыть навсегда и Хайти, и все тамошние дикарские мистерии, — но вряд ли приходилось на это надеяться. Иной раз, находясь на грани яви и сна, я как наяву слышала завывание ветра в пещере, и многократное эхо одной и той же мысли преследовало меня, когда я окончательно просыпалась: «Где же еще?»

Мы взобрались на гранитный выступ, густо покрытый мхом и лишайником, влажный от вездесущей воды, выбивавшейся из-под камней с тихим плеском, потом пошли вдоль очередного ручья, раздвигая высокую траву, цеплявшуюся за наши ноги, ныряя под низко нависшие ветви горного лавра и пышных рододендронов.

Глаза мои разбегались при виде крошечных чудес — я видела то удивительные по красоте орхидеи, то какие-то блестящие, как драгоценные камни, грибы… на стволах упавших деревьев отдыхали красные и черные бабочки. Над водой висели огромные стрекозы, неподвижные, ошеломительные… а кое-где клубился туман, загадочный и непонятный.

У меня кружилась голова от этого изобилия, я не могла насытиться красотой окружавшего нас мира. У Джейми было лицо человека, который вообще-то знает, что он спит, но ничуть не желает просыпаться.

Как ни странно, однако я одновременно чувствовала себя и все лучше, и все хуже; я была и бесконечно счастлива — и бесконечно напугана. Эти места были словно нарочно созданы для Джейми, и наверняка он ощущал это так же отчетливо, как и я.

В начале дня мы остановились, чтобы немного отдохнуть напиться из маленького источника, бившего из-под земли на краю удивительно нарядной поляны. Земля под кленами и платанами была устлана толстым ковром пышной зелени, среди которой я вдруг заметила алую вспышку.

— Лесная земляника! — восторженно вскрикнула я.

Ягоды были темно-красными, маленькими, меньше сустава моего мизинца. По меркам агрокультуры моего родного мира, моего времени они считались бы слишком кислыми, почти горькими, — но мы ели их вместе с холодным недожаренным медвежьим мясом и твердыми, как камень, кукурузными лепешками, и они казались нам редкостным деликатесом, — это был взрыв нового, чистого вкуса в моем рту, это была нежная сладость на моем языке…

Я собирала ягоды пригоршнями и складывала в плащ, не заботясь о том, что от них останутся пятна, — что такое несколько маленьких пятнышек клубничного сока среди огромных пятен, оставленных сосновой живицей, сажей, раздавленной травой и просто грязи? К тому времени, как я закончила сбор урожая, мои пальцы стали липкими и душистыми, а желудок был набит битком, и при этом мне казалось, что мои нёбо и десны кто-то хорошенько протер наждачной бумагой, — так подействовали на них кисловатые ягоды. И все равно я не могла удержаться, чтобы не сорвать еще ягодку-другую.

Джейми сидел, прислонившись спиной к стволу огромного платана, полузакрыв глаза, в которые било полуденное солнце. Поляна лежала перед ним, как чаша, полная прозрачной радости.

— Что ты думаешь об этом месте, Сассенах? — спросил он.

— Думаю, что оно прекрасно. А ты?

Джейми кивнул, его взгляд устремился вниз по пологому склону, туда, где за поляной вновь вставали деревья — но там росли ивы, явно обрамлявшие невидимую отсюда речку.

— Я думаю, — немного смущенно сказал Джейми, — сейчас ведь весна тут, в горах… Вон тот луг, внизу, — он взмахнул рукой, показывая в сторону сплошной стены молодой ольхи, начинавшейся на дальнем краю травянистого склона, — на первое время его бы хватило для пастбища. А потом можно расчистить участок у реки, и там посеять зерно. А вон тут склон очень легко осушить. А здесь, посмотри-ка… — Захваченный открывшимся ему зрелищем, он встал, показывая то в одну сторону, то в другую.

Я внимательно следила за его жестами и вслушивалась в слова. По мне, так это место ничем не отличалось от других лесистых склонов и зеленых луговин, по которым мы брели предыдущую пару дней. Но для Джейми, с его фермерским глазом, именно здесь начали вдруг расти, как грибы после дождя, многочисленные домики, и конюшни, и амбары для зерна, и сараи для сена… и пшеничные поля сменили ольховые заросли. Он просто лучился счастьем, оно выплескивалось из каждой его поры, стекало с кончиков волос… Мое сердце вдруг потяжелело, как будто налитое свинцом.

— Так ты считаешь, что мы могли бы устроиться вот здесь, да? Ты хочешь принять предложение губернатора?

Он посмотрел на меня, внезапно оторванный от своих фантазий.

— Мы могли бы, — сказал он. — Если…

Он замолчал и отвернулся. Поскольку его кожу сильно обожгло солнцем, я не могла с уверенностью сказать, покраснел ли он.

— Сассенах, а ты вообще-то веришь в знаки?

— Какие знаки? — осторожно спросила я.

Вместо ответа он наклонился и что-то отыскал в траве, положил это в мою ладонь, — темно-зеленые листочки, маленькие, круглые, как китайские веера, а между ними — чистый белый цветок на тонком стебельке, и на другом стебле — полузрелая ягодка земляники, бледная с того бока, который оставался в тени, и сияющая алым с другой стороны.

— Вот. Это наше, ты понимаешь?

— Наше?

— Я имею в виду Фрейзеров, — пояснил Джейми. Большим огрубевшим пальцем он осторожно тронул ягодку. — Земляника всегда была эмблемой нашего клана… ну, начать с того что и само наше имя означает эту ягоду, оно ведь появилось тогда, когда мсье Frésehêre пересек пролив вместе с королем Вильямом… да, вот когда это было, и он получил за свои заслуги землю в шотландских горах.

Король Вильгельм, вот оно что. Вильгельм Завоеватель, вот оно как. Может, Фрейзеры и не были старейшим из кланов Горной Шотландии, но у них была неплохая родословная.

— Так значит, сначала вы были воинами?

— И фермерами тоже. — Сомнение в его глазах растаяло, сменившись улыбкой.

Не могу сказать, что я тогда думала, но знаю достаточно хорошо, что мне были понятны мысли Джейми. От клана Фрейзеров почти ничего не осталось, если не считать жалких осколков, — это были те немногие члены клана, которые сумели выжить благодаря отчаянной борьбе, хитрости, удаче. Вообще почти все кланы полегли на поле битвы при Калодене, а их вождей либо убили в сражении, либо казнили после него.

И вот Джейми стоял здесь, высокий и стройный в своем клетчатом пледе, и темная сталь кинжала шотландского горца прижималась к его бедру. Воин и фермер. И пусть земля, лежавшая под его ногами, не была шотландской землей, все равно он дышал воздухом свободы — и горный ветер шевелил его волосы, вздымая медные пряди к летнему солнцу.

Я улыбнулась ему, изо всех сил стараясь подавить страх.

— Так значит, мсье Frésehêre, вот как? Мистер Земляничка? Он здорово подрос в шотландских горах, а? Он что, выращивал землянику, или просто любил ее есть?

— Может, и то, и другое, — сухо произнес Джейми. — Или ни то, ни другое. Возможно, он просто был темно-рыжим, а?

Я рассмеялась, и он присел на корточки рядом со мной, откалывая булавку, на которой держался его плед.

— Такие растения нечасто встречаются, — сказал он, снова осторожно трогая кустик земляники, лежавший на моей ладони. — Цветы, плоды и листья — все сразу, в одно время. Белые цветы — символ чести, красные ягоды — символ храбрости… а зеленые листья — символ постоянства.

Я посмотрела на Джейми, и у меня сжалось в горле.

— Это эмблема настоящих рыцарей, — сказала я.

Он взял мою руку и сжал в кулак, спрятав тройной символ.

— К тому же ягоды земляники по форме похожи на сердце, — негромко сказал он и наклонился ко мне, чтобы поцеловать.

Слезы подступили к моим глазам; одной слезинке даже удалось вырваться наружу и сползти по щеке. Джейми смахнул ее, потом встал и развязал пояс, позволив пледу упасть к своим ногам. За пледом последовали рваная рубашка и бриджи, и Джейми, обнаженный, улыбнулся мне.

— Здесь никого нет, — сказал он. — Никого, кроме нас двоих.

Я могла бы сказать, что в этом нельзя быть уверенными, но я прекрасно поняла, что он имел в виду. Мы много дней подряд находились под постоянной угрозой, в глуши, и лишь свет нашего костра защищал нас. Но здесь, сейчас, мы были вместе только вдвоем, мы словно стали частью леса, кусочком земли, при ясном свете дня нам незачем было отгонять страхи.

— В старину мужчины таким образом благословляли свои поля и приумножали урожай, — сказал Джейми, подавая мне руку и помогая встать.

— Что-то я не вижу тут никаких полей, — произнося э слова, я, честно говоря, надеялась, что и никогда их тут не увижу. И тем не менее я сбросила свою кожаную рубаху и развязала узел самодельного бюстгальтера. Джейми оглядел меня явным одобрением.

— Ну, строго говоря, мне бы следовало сначала срубить несколько деревьев, но это может подождать, как ты полагаешь?

Мы соорудили ложе из пледа и плащей и возлегли на него обнаженными, прижавшись друг к другу среди травы и луговых цветов, и мы вдыхали ароматы терпких трав и лесной земляники.

Мы касались друг друга, и мы любили друг друга, и может быть, это длилось целую вечность, а может быть, время просто перестало существовать.

Мы пребывали в саду земных наслаждений. Я прогнала прочь все мысли, преследовавшие меня в этих горах, твердо решив просто разделить с Джейми его радость, пока он радуется. Я крепко прижимала его к себе, и он, тяжело дыша, стискивал меня в объятиях.

— Но разве может быть Эдем без змея? — пробормотала я вдруг, сама того не желая.

Его темно-голубые глаза сузились, придвинулись ко мне так близко, что я, казалось, видела дно его зрачков.

— А как насчет того, чтобы поделиться им со мной, моя красавица? Тем самым яблочком с Древа познания, с Древа Добра и Зла?

В ответ я провела кончиком языка по его губам. Он вздрогнул, и мои пальцы еще крепче вжались в его спину. День был теплым и сладостным…

— Je suis prest, — сказала я. — Monsieur Frésehêre[34].

Голова Джейми склонилась ниже, его губы обхватили мои сосок, обсасывая его, как маленькую зрелую ягоду.

— Мадам Фрейзер, — прошептал он. — Je suis à votre service[35].

A потом мы поделили между собой и цветы, и плоды, а зеленые листья прикрыли наше грехопадение.

* * *

Мы лежали, перепутавшись руками и ногами, сонные, шевелясь лишь для того, чтобы отогнать назойливых насекомых, пока первые вечерние тени, приползшие со стороны деревьев, не коснулись наших ног. Тогда Джейми тихо поднялся и укрыл меня плащом, думая, что я сплю. Я слышала шорох одежды, которую он перебирал, а потом до меня донеслось мягкое посвистывание травы под его ногами.

Я повернулась на бок и увидела его в отдалении, — Джейми стоял на опушке леса, оглядывая склон, протянувшийся вниз до самой реки.

На нем не было ничего, кроме пледа, мятого и перепачканного кровью, — Джейми обернул его вокруг бедер. С распущенными волосами, запутавшимися, разбросанными по плечам, он выглядел тем самым диким шотландским горцем, каким и был по сути.

То, что я считала его цепями — привязанность к семье, к клану, — было на самом деле его силой. А то, что я считала собственной силой, — мое одиночество, отсутствие привязанностей, — было на самом деле моей слабостью.

Познав семейные узы и узы клана, и все их хорошие и дурные стороны, он нашел в себе мужество отказаться от всего, выйти из-под их защиты и отправиться в путь в одиночку. А я — такая гордая и самоуверенная в своем мире, в своем времени, — не могла вынести даже мысли о том, чтобы снова остаться в одиночестве.

И я рассудила, что не нужно ничего говорить, и лучше жить мгновением, и принимать все, как оно есть. Но сейчас как раз и настало некое мгновение — а я оказалась не в состоянии его принять. Я видела решительно вскинутую голову Джейми, и в то же самое мгновение перед моим внутренним взором стояло его имя, высеченное на холодной могильной плите. Ужас и отчаяние охватили меня.

Словно услышав эхо моего молчаливого крика, Джейми повернулся ко мне. Уж что он там прочитал на моем лице, не знаю, но уже в следующее мгновение он был рядом со мной.

— Что случилось, Сассенах?

Лгать не имело смысла; во всяком случае, не теперь, когда он видел мое лицо.

— Я боюсь, — брякнула я.

Он быстро огляделся по сторонам в поисках опасности, его рука машинально метнулась к кинжалу, но я остановила его, коснувшись пальцами плеча.

— Нет, не то. Джейми… обними меня. Пожалуйста.

Он прижал меня к себе, набросил на меня плащ. Меня трясло, хотя до вечерней прохлады было еще далеко.

— Все в порядке, a nigbean donn[36], — тихонько сказал он. — Я с тобой. Что тебя напугало?

— Ты, — твердо заявила я, цепляясь за него. Его сердце ровно билось прямо у моего уха, ровно и сильно. — Всем этим. Мне страшно думать, что ты останешься здесь, что мы заберемся сюда…

— Страшно? — переспросил он. — Но что тут страшного, Сассенах? — Он обнял меня крепче. — В тот день, когда мы венчались, я поклялся, что всегда буду заботиться о тебе, разве не так? — Он поудобнее устроил мою голову на своем плече. — Я в тот день отдал тебе три вещи, — мягко продолжил он. — Мое имя, мою семью и мое тело, чтобы защищать тебя. И все это навсегда с тобой, Сассенах… до тех пор, пока мы оба живы. И неважно, где мы очутимся. Я не допущу, чтобы ты голодала или мерзла; я не допущу, чтобы тебя кто-то обидел.

— Я не этого боюсь, — пробормотала я. — Я боюсь, что ты умрешь, а мне этого не вынести, Джейми, мне этого в самом деле не вынести!

Он слегка отодвинулся от меня, удивленный, и заглянул мне в лицо.

— Ну, Сассенах, я все готов сделать ради тебя, — сказал он, — да только ты ведь и сама прекрасно знаешь, что над этим никто из нас не властен. — Его лицо выглядело серьезным, вот только уголок рта неудержимо подергивался.

Это подействовало на меня, как удар грома.

— Не смейся! — яростно выкрикнула я. — Да как ты смеешь смеяться!

— Да я и не думаю! — клятвенно заверил он, изо всех сил стараясь справиться со своим лицом.

— Ты смеешься! — Я ударила его по груди кулаками. Ну, теперь он и в самом деле захохотал. Я стукнула его еще раз, крепче, и прежде чем успела осознать, что делаю, уже колотила его изо всех сил, и мои кулаки выбивали дробь по его пледу. Наконец он схватил меня за руки, но я недолго думая цапнула его зубами за палец. Он вскрикнул и отдернул руку.

Мгновение-другое он рассматривал следы моих зубов на своем пальце, потом перевел взгляд на меня, и одна его бровь приподнялась. В глазах Джейми светилось веселье, но по крайней мере он перестал ржать как конь, чертов ублюдок.

— Сассенах, ты уже раз десять видела меня на краю смерти, и тебя это ничуть не напугало. Так с чего вдруг ты теперь ударилась в панику, когда я даже ничем не болен?

— Ничуть не напугало? — рявкнула я, взбесившись от изумления. — Так ты всерьез думаешь, что меня это ничуть не тревожило?

Он потер губы костяшками пальцев, с интересом рассматривая меня.

— О! Ну, конечно же, я думаю, ты беспокоилась. Но должен признать, такого, как сейчас, я за тобой все-таки не замечал.

— Да уж конечно, ты не замечал! А если бы и заметил, тебе было бы наплевать. Ты… ты… не шотландец! — Ничего более страшного я не могла придумать, чтобы обругать его. И, сообразив, что сказать мне уже нечего, повернулась и гордо направилась прочь.

К несчастью, мое гордое шествие не смогло произнести должного эффекта, поскольку не так то легко с важностью вышагивать голыми ногами по высокой траве. Я наступила на что-то острое, вскрикнула и была вынуждена остановиться.

Я напоролась голой ступней на нечто вроде репейника; с полдюжины злобных колючих шариков впились в мою подошву, и из-под колючек сочилась кровь. Осторожно балансируя на одной ноге, я попыталась выдрать из ступни эту дрянь, негромко ругаясь себе под нос.

Покачнувшись, я чуть не шлепнулась на задницу. Сильная рука подхватила меня под локоть и поддержала. Я стиснула зубы и все-таки повыдергивала колючки. А потом вырвала локоть из руки Джейми и, резко развернувшись, направилась — на этот раз куда более осторожно, — туда, где лежала моя одежда.

Расстелив на земле плащ, я начала одеваться, всем своим видом изображая крайнее негодование. Джейми стоял неподалеку, сложив руки на груди, и молча наблюдал за мной.

— Когда Господь изгнал Адама из рая, Ева, по крайней мере, отправилась вместе с ним, — сказала я, обращаясь к собственным рукам, которые как раз завязывали шнурки моих кожаных брюк.

— Да, это верно, — согласился Джейми после осторожной паузы. И посмотрел на меня искоса, не зная, собираюсь ли я снова наброситься на него. — Сассенах, а ты часом не наелась тех трав, которые собирала утром? Хотя нет, не думаю, — поспешил добавить он, увидев, как перекосилось мое лицо. — Я только предположил. Майерс говорил, тут есть такие, от которых тебя могут неделю мучить жуткие кошмары.

— Меня не мучают кошмары, — огрызнулась я с такой резкостью, что и дурак бы понял: я вру. Меня действительно мучили кошмары, хотя травы с галлюциногенами не имели к тому ни малейшего отношения.

Джейми вздохнул.

— А не хочешь ли ты сказать мне прямо, о чем это ты все бормочешь, на что намекаешь, а, Сассенах? Или ты хочешь сначала как следует поиздеваться надо мной?

Я уставилась на него, разрываясь, как это часто случалось, между двумя желаниями: мне хотелось и расхохотаться, и врезать ему по голове чем-нибудь потяжелее. Но потом на меня накатила волна отчаяния, подавив и смех, и гнев. И я как-то разом ослабла.

— Я говорю о тебе, — сказала я.

— Обо мне? В каком смысле?

— В том смысле, что ты чертов горец, а вы все просто помешались на чести, и храбрости, и преданности, и я знаю, что ты все равно не изменишься, да я и не хотела бы, чтобы ты менялся, только… только, черт побери, ты из-за всего этого потащишься в Шотландию, и тебя там убьют, и я ничего не могу с этим поделать!

Джейми недоверчиво посмотрел на меня.

— В Шотландии? — переспросил он таким тоном, как будто я ляпнула какую-то несусветную глупость.

— Да, в Шотландии! Именно там эта твоя чертова могила!

Он задумчиво провел рукой по волосам, исподлобья глядя на меня.

— Ох, — выдохнул он наконец. — Кажется, я понял. Так ты думаешь, что если я поеду в Шотландию, мне придется там умереть, потому что именно там меня похоронят. Правильно?

Я кивнула, слишком расстроенная, чтобы говорить.

— Мм… Но почему ты решила, что я собираюсь в Шотландию? — осторожно спросил он.

Я с отчаянием посмотрела на него и обвела рукой бескрайние просторы, окружавшие нас.

— А где еще, черт побери, ты возьмешь людей, чтобы заселить эти земли? Конечно, ты туда поедешь!

Теперь уже в его глазах вспыхнуло отчаяние.

— Да ты что, Сассенах, совсем ничего не соображаешь? Как я туда попаду? Это еще было возможно, пока у меня были те драгоценные камни, но теперь?! У меня в кармане едва ли десять фунтов наберется, да и те я взял взаймы. Или ты полагаешь, что я полечу туда, как птичка? А потом поведу людей в Америку через океан, прямо по воде?

— Ты что-нибудь придумаешь, — в отчаянии заявила я. — Ты всегда что-нибудь придумываешь.

Он бросил на меня подозрительный взгляд, потом отвернулся и довольно долго молчал, прежде чем ответить.

— Я и не догадывался, что ты меня принимаешь за всемогущего Господа, Сассенах, — сказал он наконец.

— Я и не принимаю, — проворчала я. — Разве что за Моисея, не больше. — Мы говорили жуткие глупости, но ни один из нас не шутил.

Джейми отошел немного в сторону, заложил руки за спину.

— Поосторожнее, на колючку наступишь! — окликнула я его, видя, что он направляется как раз в ту сторону, где со мной приключилось это маленькое несчастье. Джейми изменил направление, но ничего не сказал. Он несколько раз прошелся взад-вперед по поляне, задумчиво опустив голову. Наконец вернулся и остановился напротив меня.

— Я не смогу справиться с этим в одиночку, — тихо заговорил он. — В этом ты совершенно права. Но не думаю, чтобы мне пришлось ехать в Шотландию на поиски тех, кто захотел бы поселиться рядом со мной.

— А куда же еще?

— Мои люди… те, кто был со мной в Ардсмуре, — сказал Джейми, — они ведь давно уже здесь.

— Но ты же понятия не имеешь, где именно! — возразила я. — И кроме того, их увезли в Новый Свет много лет назад! Они все уже как-то устроились; они не захотят все бросить тащиться на этот чертов край света следом за тобой!

Джейми улыбнулся, хотя и несколько суховато.

— Ты ведь потащилась, Сассенах.

Я задохнулась.

Цепкая, холодная рука страха, сжимавшая мое сердце много недель подряд, отпустила меня. Но когда меня перестала наконец пугать возможная поездка Джейми в Шотландию, у меня в мозгу сразу освободилось местечко для новых страхов и опасений — по поводу безумной сложности той задачи, которую намеревался решить Джейми. Разыскать людей, разбросанных по территории трех колоний, убедить их поехать с ним, да еще и одновременно найти немалую сумму денег, необходимую для первичной расчистки земель и закупки семян… не говоря уж о том труде, который придется затратить, чтобы здесь, в совершенно первобытных, девственных лесах, создать некий плацдарм цивилизации…

— Я что-нибудь придумаю, — сказал Джейми, с улыбкой наблюдая за тем, как все сомнения и терзания отражаются на моем лице. — Я ведь всегда что-нибудь придумываю, верно?

Я вздохнула так глубоко, как, наверное, ни разу в жизни не вздыхала.

— Это точно, — сказала я. — Ты придумаешь. Но… Джейми, ты уверен? Твоя тетя Джокаста…

Он отмел эту возможность одним резким, коротким взмахом руки.

— Нет, — твердо произнес он. — Никогда.

Я все еще колебалась, чувствуя себя виноватой.

— Но… Джейми, это не из-за меня? Не из-за того, как я отношусь к рабству?

— Нет, — покачал он головой. Он помолчал немного, и я заметила, как сжались два искривленных пальца его правой руки. Он и сам это заметил и сразу разогнул их. — Нет, Сассенах. Там я и сам стал бы рабом, — тихо заговорил он, опустив голову. — А я не могу жить, зная, что есть такой человек на земле, который думает, что владеет мной. И я бы стал относиться к такому человеку так же, как рабы относятся к своим хозяевам.

Я потянулась к нему и накрыла ладонью его изуродованную руку. Слезы потекли по моим щекам, теплые и утешающие, как летний дождь.

— Но ты не собираешься меня покинуть? — спросила я. — Ты не намерен умереть?

Он покачал головой и сжал мою руку в ответ.

— Ты моя храбрость, а я — твоя совесть, — прошептал он. — Ты мое сердце, а я твое сострадание. Мы никогда не сможем стать целым каждый сам по себе, в одиночку. Разве ты этого не знаешь, Сассенах?

— Я это знаю, — ответила я, и мой голос дрогнул. — И именно поэтому я так боюсь. Я не хочу снова стать половинкой человека, мне уже этого не вынести.

Он отвел прядь волос с моей мокрой щеки и привлек меня к себе, так близко, что я ощутила, как вздымается и опускается его грудь при каждом вздохе. Он был такой осязаемый, такой живой, и рыжие волосы светились золотом на его обнаженной коже. И тем не менее я уже теряла его однажды…

Джейми коснулся моей щеки, и его рука была почему-то холодной.

— Но ты все-таки не понимаешь, как мало значит для нас с тобой такая штука, как смерть, Клэр? — прошептал он.

Мои кулаки сами собой сжались, готовые стукнуть его по груди. Нет, я не считала, что смерть для нас ничего не значит.

— Но ведь все то время, пока тебя не было со мной, после Калодена… я ведь был мертв, разве не так?

— Ну, полагаю, да. Но это же только потому, что я… — я судорожно вздохнула, и он кивнул.

— Да, потому что ты была за двести лет от меня… и к тому времени я наверняка умер, Сассенах, — сказал он и усмехнулся. — От руки индейцев, или от клыков хищного зверя, или от болезни, или от веревки палача, или даже просто от старости — но я все равно умру.

— Да.

— И пока ты находилась в своем мире, в своем времени, через двести лет после этого дня, — я был мертв, разве не так?

Я кивнула, не находя слов. Ведь даже теперь, оглядываясь назад, я снова видела ту пучину отчаяния, в которую швырнула меня разлука… и из которой я все-таки выплыла, несмотря на все мучения.

И сейчас я стояла рядом с ним, находящимся в расцвете сил, и была просто не в состоянии думать о грядущем спуске с вершины. Джейми наклонился, сорвал пучок травы, растер тонкие стебли между пальцами.

— Человек словно трава луговая, — тихо заговорил он, наклонившись к самому моему уху. — Сегодня она цветет; завтра ее скосили и бросили в овин. — Он поднес листок к своим губам, поцеловал, а потом приложил к моему рту. — Я уже был мертв, моя Сассенах… и все равно я продолжал любить тебя.

Я закрыла глаза, ощущая на губах шероховатость зеленого листа, легкого, как солнечный луч или утренний ветерок.

— Я тоже тебя любила, — прошептала я в ответ. — И всегда буду любить.

Листок исчез. Не открывая глаз, я знала, что Джейми наклоняется ко мне… и вот уже моих губ коснулись его губы теплые, как солнце, легкие, как воздух.

— Пока живо мое тело, и пока живо твое — мы одна плоть, — услышала я. Пальцы Джейми касались меня — моих волос, подбородка, и шеи, и груди, и я дышала вместе с ним, и сливалась с ним… А потом устроилась, положив голову ему на плечо, и сила Джейми питала меня, и его слова становились моими мыслями.

— А когда мое тело исчезнет, моя душа все равно будет принадлежать тебе, Клэр… клянусь тебе в этом своей надеждой на рай. Я никогда не покину тебя.

Ветер зашелестел в листве каштана над нами, и аромат лета, богатые и сочные, окружили нас; пахло соснами и травой и зрелой земляникой, и теплыми от солнца камнями, и прохладной водой… и еще я ощущала резкий, отдающий мускусом запах тела Джейми, лежавшего рядом со мной.

— Ничто не исчезает, Сассенах. Все просто меняется.

— Это первый закон термодинамики, — сказала я, шмыгая носом.

— Нет, — возразил Джейми. — Это вера.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
JE T'AIME

Глава 17
Дом для отдыха

Инвернесс, Шотландия,

23 декабря 1969 г.

Он в десятый, наверное, раз посмотрел в расписание поездов, потом принялся бродить по гостиной пасторского дома, слишком взволнованный, чтобы усидеть на месте. Ждать оставалось еще час.

В комнате царил жуткий беспорядок; везде, где только можно было, громоздились картонные коробки. Он обещал увезти все отсюда до Нового года, кроме тех мелочей, которые Фиона хотела сохранить.

Он спустился в холл, вошел в кухню, ненадолго задержался перед древним холодильником, но решил, что не голоден, и захлопнул дверцу.

Ему хотелось, чтобы миссис Грэхэм и преподобный отец могли бы познакомиться с Брианной, а она — с ними. Он улыбнулся, глядя на пустой кухонный стол, вспоминая, как когда-то в юности он разговаривал с этими двумя пожилыми людьми, — его тогда охватила безумная — и безответная страсть — к дочери табачника, и он спрашивал, как узнать, в самом ли деле ты влюблен.

— Если ты спрашиваешь себя, влюблен ли ты, парень, — ты не влюблен, — заверила его миссис Грэхэм, постукивая ложкой по краю миски, в которой разводила тесто, чтобы подчеркнуть свои слова. — И держи свои лапы подальше от малышки Мэвис Макдовел, иначе ее папаша тебя просто убьет.

— Когда ты полюбишь, Роджер, ты поймешь это без слов, — благодушно произнес преподобный, обмакивая палец в крем для пирожных. И тут же весело отпрянул и засмеялся, потому что миссис Грэхэм угрожающе подняла ложку. — И не вздумай спутаться с юной Мэвис; я еще не настолько старый чтобы становиться дедушкой.

Ну что ж, они были правы. Теперь он знал, знал без слов, знал с того самого момента, когда впервые увидел Брианну Рэндолл. Но вот чего он не знал наверняка — так это чувству ли Брианна то же самое.

Он больше не мог ждать. Он похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли ключи, сбежал вниз по ступеням и вышел под холодный зимний дождь, который зарядил сразу после завтрака. Преподобный и его жена говорили ему тогда, давно, что холодный душ — очень полезная штука. Впрочем, в случае с Мэвис ему это не помогло.

* * *

24 декабря 1969 год.

— Вот, смотри, сначала ставишь в духовку сливовый пудинг, и вон туда, поглубже, — маленькую кастрюльку с густым соусом, — давала последние инструкции Фиона, натягивая на голову пушистую вязаную шапку. Шапка была красная, Фиона отличалась маленьким ростом, и потому весьма напоминала садовую фигурку гнома. — И не прибавляй огонь слишком сильно, имей в виду, а то все сгорит. Но и не приворачивай кран совсем, а то после тебе ее не зажечь будет. А вот тут я написала, как надо завтра готовить птицу, все уже уложено в кастрюлю, вареные овощи я оставила вон в той большой желтой миске, они уже порезаны, надо их будет потом только всыпать в бульон, и… — Она порылась в кармане джинсов и извлекла листок бумаги, сплошь исписанный от руки, — и сунула его Роджеру.

Он похлопал ее по плечу.

— Не беспокойся, Фиона, — сказал он, — мы не сожжем дом, клянусь. И не умрем с голоду, вот увидишь.

Фиона нахмурилась, явно сомневаясь в благополучном исходе дела, и остановилась у порога. Ее жених, ожидавший в автомобиле и начавший уже терять терпение, нажал на сигнал.

— А, ладно… Но ты уверен, что вы не хотите поехать с нами? Матушка Эрни ничего не будет иметь против, и к тому же я уверена, что она сочтет это не слишком приличным — что вы тут останетесь только вдвоем на все Рождество…

— Не беспокойся, Фиона, — повторил он, осторожно выпроваживая ее за дверь. — Мы отлично со всем справимся. Постарайся хорошо провести праздники с Эрни, а о нас забудь.

Она вздохнула, уступая с явной неохотой.

— Ай, ладно, думаю, вы и вправду справитесь. — Короткий резкий гудок, донесшийся снаружи, заставил ее повернуться и через стеклянную дверь посмотреть на машину. — Ну, я ведь уже иду, правда? — сердито пробормотала она. И, снова обернувшись к Роджеру, она вдруг широко улыбнулась, приподнялась на цыпочки и крепко поцеловала его в губы. А потом с заговорщическим видом подмигнула, и ее маленькое круглое лицо хитро сморщилось. — Вот ему, этому Эрни! — шепнула она. И добавила громко: — Счастливого Рождества, Роджер!

После этого она торжественно помахала Роджеру рукой, проскакала на одной ноге по ступенькам и неторопливо направилась к автомобилю, слегка покачивая бедрами.

Мотор возмущенно взревел, машина взвизгнула шинами, разворачиваясь перед крыльцом, и остановилась точно перед Фионой. Роджер стоял снаружи перед дверью, маша рукой и радуясь про себя тому, что Эрни не слишком задиристый парень.

За его спиной послышались шаги, и к двери подошла Брианна и высунулась на улицу.

— Что ты тут делаешь без пальто? — возмущенно спросила она. — Ты же простудишься!

Он колебался, ему хотелось рассказать ей о только что случившемся маленьком эпизоде. В конце концов, это явно подействовало на Эрни. Но сейчас ведь канун Рождества, напомнил он себе. К чему все это?.. Да, близилось Рождество… и, несмотря на низкое свинцовое небо и зубодробительный холод, Роджеру было тепло, даже жарко. Он улыбнулся Брианне.

— Я просто проводил Фиону, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Давай-ка выясним, сумеем ли мы с тобой приготовить обед и не взорвать при этом кухню.

* * *

Они справились с приготовлением сэндвичей, ничего не разбив и не сломав при этом, и, перекусив, вернулись в кабинет. Комната теперь была почти пуста; оставалось лишь разобрать и уложить книги, стоявшие на нескольких стеллажах.

С одной стороны, Роджер чувствовал огромное облегчение от того, что работа была уже почти завершена. С другой стороны — печально было видеть теплый, сплошь заставленный всякой всячиной кабинет пустым и голым, словно раковина, в которой уже нет моллюска.

Большой письменный стол преподобного отца уже был полностью опустошен и вынесен в гараж, но книжные стеллажи, закрывавшие все стены от пола до потолка, в основном освобождены от тяжкого груза книг, сами стеллажи разобраны, а со стен, обитых корой пробкового дерева, сняты все висевшие в разных местах листки с памятными записками. Это зрелище напомнило Роджеру процесс ощипывания кур, и ему стало немного не по себе, — ведь в результате возникала грустная и немного непристойная нагота, при виде которой ему хотелось отвести взгляд.

Они уже почти справились с работой; осталось снять последний квадрат бумаги, пришпиленный к пробке. И Роджер снял его.

— А с этим что делать? Куда их? — Брианна вопросительно взмахнула веничком для сметания пыли, показывая на небольшую стопку книг, лежавшую на невысоком столике перед ней. У ног Брианны стоял на полу ряд открытых коробок, наполовину заполненных книгами, предназначенных для передачи в разные места: в библиотеки, в общество антикваров, друзьям преподобного, и кое-что — лично для Роджера.

— Они все с автографами, но не написано, кому именно они предназначены, — пояснила Брианна, протягивая Роджеру верхнюю книгу. — У тебя есть те, что он подписал для твоего отца, они тебе тоже нужны? Это все первые издания.

Роджер повертел книгу в руках. Это была одна из любимых книг Фрэнка Рэндолла, отлично напечатанная и в изысканном строгом переплете, вполне соответствующем ее строго научному содержанию.

— Может, ты их оставишь себе, а? — спросил он. Не ожидая ответа, он осторожно положил книгу в небольшую коробку, стоявшую рядом, на сиденье кресла. — В конце концов, это сочинения твоего отца.

— У меня их уже достаточно, — возразила она. — У меня их тонны. Полные коробки, куча коробок.

— Но ведь не с автографами?

— Верно, автографов на них нет. — Брианна взяла другую книгу из той же стопки и открыла на титульном листе, где уверенными, слегка наклонными буквами было написано: «Tempora mutantur nos et mutantur in illis. — Ф. В. Рэндолл». Брианна осторожно потерла пальцем подпись, и ее лицо смягчилось.

— «Времена меняются, и мы вместе с ними». Ты уверен, что не хочешь их взять, Роджер?

— Уверен, — ответил Роджер, улыбаясь. Он взмахнул искалеченной рукой, показывая на книжный беспредел, окружавший их. — Не хочешь же ты, чтобы я в них просто утонул!

Она рассмеялась и сложила всю стопку в свою собственную коробку, потом вернулась к своей работе, смахивая пыль с переплетов, складывая и сортируя книги, прежде чем упаковать их. До большинства из этих бесчисленных томов никто не дотрагивался уже сорок лет, и девушка уже основательно перепачкалась в пыли, ее длинные пальцы были словно покрыты сажей, и края манжет белой блузки тоже почернели.

— Ты не будешь скучать по этому дому? — спросила она, отбросив упавшие на глаза волосы, она широким жестом обвела просторную комнату. — Ты ведь здесь вырос, правда?

— Да, и еще раз да, — ответил он, взгромождая еще одну наполненную коробку на гору тех, что предназначались для университетской библиотеки. — Но выбирать-то не приходится.

— Ну да, ты ведь все равно не смог бы жить здесь, — с сожалением согласилась она. — Раз уж ты должен большую часть времени находиться в Оксфорде. Но ведь ты мог бы его продать?

— Я не могу его продать. — Он наклонился, чтобы ухватиться за следующую большую коробку, и медленно выпрямился, напряженно хмыкнув от усилия. Чуть пошатываясь, пересек комнату и бросил тяжелую коробку на другие; коробка глухо бухнула, подняв в воздух прозрачное облачко пыли. — Уф! — Он перевел дыхание, с усмешкой глядя на девушку. — Помоги, Господи, антиквару, когда тот будет поднимать эту штуковину.

— Погоди, что ты имеешь в виду? Разве дом не твой?

— Именно это и имею, — спокойно ответил он. — Именно не мой. Этот дом и земля вокруг него принадлежат церкви; отец жил здесь почти пятьдесят лет, но он не был владельцем. Все принадлежит церковному приходу. Новый священник не захотел здесь поселиться, у него хватило денег, чтобы купить собственный дом, к тому же его жена предпочитает более современную архитектуру… так что приход решил сдать его в долгосрочную аренду. Его получат Фиона и ее Эрни, да помогут им небеса.

— Они будут жить здесь вдвоем?

— Арендная плата невысока. И к тому есть причины, — добавил он сухо. — А Фиона хочет завести кучу детишек. Ну, а здесь можно поселить целую армию, скажу тебе.

И в самом деле, этот дом строился для священников викторианской эпохи, а они обладали многочисленными семьями, так что в особняке было двенадцать одних только спален, — и при этом только одна древняя и чрезвычайно неудобная ванная комната.

— Они венчаются в феврале, — продолжил Роджер, — и потому я должен был разобрать и увезти все вещи до Рождества, — чтобы у них хватило времени на генеральную уборку и необходимый ремонт, прежде чем они здесь поселятся. Но, конечно же, это просто стыд — заставлять тебя работать в каникулы. Может быть, в понедельник съездим в Форт-Вильям?

Брианна взяла очередную книгу, но не сразу положила ее в коробку.

— Так значит, твой дом уходит в чужие руки, — медленно произнесла она. — Мне это почему-то кажется неправильным… хотя я и рада, что здесь будет жить Фиона.

Роджер пожал плечами.

— Не сказал бы, что мне хотелось бы поселиться в Инвернессе, — сказал он. — Да и этот дом нельзя по-настоящему назвать обителью предков или чем-то в этом роде. — Он показал на растрескавшийся линолеум, на небрежные росписи на потолке и древнюю стеклянную керосиновую лампу, висевшую над их головами. — Вряд ли это стоит того, чтобы брать под охрану государства и возить сюда туристов, которым нравится осматривать подобные места.

Брианна улыбнулась в ответ на его слова и вернулась к сортировке книг.

Но ею овладела задумчивость, и на лбу девушки, меду густыми рыжими бровями, прорезалась крошечная морщинка. Наконец она уложила в коробку последнюю книгу, выпрямилась и вздохнула.

— У преподобного было почти столько же книг, сколько у моих родителей, — сказала она. — Мамины коллекции медицинских изданий и папино собрание исторических трудов — вместе бы их хватило на целую библиотеку. Наверное, понадобится полгода, чтобы все их разобрать, когда я поеду до… когда я вернусь. — Она слегка прикусила нижнюю губу и отвернулась, чтобы подобрать рулончик упаковочной ленты. Тыча в него ногтем, она договорила: — Я сказала агенту по недвижимости, что дом можно будет выставить на продажу к лету.

— Так вот что тебя постоянно тревожит? — негромко сказал он, всматриваясь в лицо Брианны. В его глазах вспыхнуло понимание. — Ты думаешь о том, что придется расстаться с домом, в котором ты выросла… который действительно был твоим настоящим домом?

Она слегка повела плечом.

— Ну, если ты можешь это выдержать, думаю, и я выдержу. Кроме того, — продолжила Брианна, — не все так уж плохо. Мама почти обо всем позаботилась сама; она нашла человека, который снял дом на год, так что у меня было время, чтобы решить, что делать, мне не пришлось беспокоиться, что дом стоит брошенный. Но оставлять его себе было бы просто глупо; он слишком большой для меня, я не смогу жить в нем одна.

— Но ты можешь выйти замуж, — брякнул он, не успев сообразить, что именно говорит.

— Наверное, могу, — согласилась Брианна. И посмотрела на Роджера искоса, причем уголок ее рта весело изогнулся. — Когда-нибудь. Но что, если мой будущий супруг не пожелает жить в Бостоне?

И тут вдруг ему пришло в голову, что, может быть, ей жаль, что вот этот дом больше не будет домом Роджера, только потому, что она представила, как сама поселилась бы в нем?

— А ты хочешь иметь детей? — внезапно спросил он. Он как-то не додумался задать этот вопрос раньше, но он чертовски надеялся, что она хочет, хочет…

Она вроде бы удивилась сначала, но тут же рассмеялась.

— Вообще-то только детям нравятся очень большие семьи, правда?

— Не могу утверждать наверняка, — сказал он. — Но мне нравятся, точно. — Он перегнулся через коробки и быстро поцеловал ее.

— Мне тоже, — кивнула Брианна. Она улыбнулась, чуть прищурив глаза. Она не отвела взгляд, просто чуть-чуть порозовела, став похожей на зрелый, сочный абрикос.

Ему хотелось иметь детей, да; и ему хотелось заняться их изготовлением прямо сейчас, сию минуту, причем в больших количествах.

— Но может быть мы сначала закончим уборку, как ты думаешь?

— Что? — Смысл ее слов дошел до него далеко не сразу. — Ах… ну да, конечно. Давай займемся делом.

Он наклонился к ней и снова поцеловал — на этот раз не спеша, со вкусом. У Брианны был великолепный рот: широкий с чувственными губами, может быть, чуть великоватый для ее лица, но не слишком.

Он одной рукой обнял ее за талию, а пальцами другой запутался в шелковистых волосах. Кожа ее шеи была гладкой и теплой, касаться ее было приятно; Роджер чуть крепче прижал к себе девушку, и она едва заметно вздрогнула, и ее губы раскрылись навстречу ему с такой покорностью, что Роджеру тут же захотелось подхватить Брианну на руки, уложить на пушистый ковер у камина, и…

Короткий стук заставил Роджера резко вскинуть голову, разорвав объятия.

— Кто это? — вскрикнула Брианна, хватаясь за сердце.

В одной из стен кабинета были прорезаны высокие, от пола до потолка, окна (преподобный занимался живописью), — и вот теперь чье-то большое усатое лицо прижималось к одному из стекол, почти расплющив нос от любопытства.

— Это, — процедил Роджер сквозь зубы, — это почтальон, Макбет. Какого черта этот старый козел тут делает?

Как будто услышав вопрос Роджера, мистер Макбет отступил на шаг назад, извлек из своей сумки письмо и бодро взмахнул им над головой, показывая двоим, сердито смотревшим на него из кабинета.

— Письмо, — отчетливо выговорили его губы, а глаза тем временем просто пожирали Брианну. Потом почтальон перевел взгляд на Роджера и с понимающим видом нахмурил брови.

К тому моменту, когда Роджер вышел к парадной двери, мистер Макбет уже стоял на крыльце, держа письмо перед собой.

— Почему ты не опустил его в почтовый ящик, черт тебя побери? — резко спросил Роджер. — Ладно, давай сюда.

Однако мистер Макбет отвел руку и изобразил из себя оскорбленную невинность, — правда, ему это не очень хорошо удалось, потому что одновременно он пытался заглянуть через плечо Роджера, чтобы увидеть Брианну.

— А потому, что оно, должно быть, очень важное, вот почему! Оно из Соединенных Штатов, понимаешь? И оно вообще не для тебя, парень, оно для вон той юной леди! — Почтальон скривил полноватое лицо в странной гримасе, пытаясь эдак ухарски подмигнуть, а потом ужом проскользнул мимо Роджера и протянул письмо Брианне. — Мэм, — сказал он, шепелявя сквозь пышные усы, — позвольте вручить, с наилучшими пожеланиями от почты Ее величества!

— Спасибо, — со щек Брианны еще не сошел нежный румянец, но она успела пригладить волосы, и теперь улыбалась Макбету с полным самообладанием.

Она взяла письмо и посмотрела на надпись на конверте, но не сделала попытки вскрыть его.

Конверт был надписан от руки, это Роджер видел, и весь испещрен красными почтовыми штампами, но рассмотреть с такого расстояния обратный адрес Роджер, как ни старался, не мог.

— Вы здесь в гостях, да, мэм? — сердечно спросил Макбет. — Вы тут только вдвоем, весь дом в вашем распоряжении? — Он выкатил глаза, рассматривая Брианну с ног до головы, причем даже не пытался скрыть свое любопытство.

— О, нет, — ответила Брианна с каменным лицом. — Она сложила письмо вдвое и спрятала в задний карман джинсов. — С нами тут дядя Ангус, он просто спит сейчас наверху.

Роджер изо всех сил закусил губы, чтобы не расхохотаться. Дядей Ангусом был погрызенный мышами тряпичный шотландец, память о его собственном детстве; дядю Ангуса откопали среди всякого барахла во время уборки дома. Брианна, очарованная куклой, стряхнула пыль с клетчатой шапочки дяди Ангуса и усадила его на свою кровать в гостевой комнате.

Густые брови почтальона поднялись.

— О! — туповато произнес он. — А, понимаю. Он, видно, тоже американец, этот ваш дядя Ангус?

— Нет, он из Абердина. — Лицо Брианны выражало лишь приветливость и простодушие, вот только кончик носа у нее подозрительно порозовел.

Мистер Макбет был просто очарован.

— О, так в вашем роду есть и шотландцы, вот как! Ну, мне бы следовало об этом догадаться, конечно, с вашими-то волосами! Очень, очень вы симпатичная девушка, и очень правильная. — Он восхищенно покрутил головой, и сальное выражение его глаз сменилось на нечто вроде фальшивого добродушия, — что понравилось Роджеру еще меньше.

— Ну, ладно, — Роджер многозначительно откашлялся. — Уверен, нам не следует тебя задерживать и отрывать от работы, Макбет.

— Ну, это ничего, это ничего, не стоит беспокоиться, — заверил его почтальон, бросая еще один жадный взгляд на Брианну, прежде чем повернуться и уйти. — Я же должен иногда отдыхать, правда?

— Нет отдыха в грехе, — выразительно произнес Роджер, открывая дверь. — Удачного дня тебе, Макбет.

Макбет хитро посмотрел на него, и сальное выражение вернулось на лицо почтальона.

— И тебе удачного дня, мистер Уэйкфилд, — он придвинулся поближе, ткнул Роджера локтем под ребра и хрипло прошептал: — И удачной ночи, если ее дядя спит крепко!

* * *

— Ну что, будешь читать свое письмо? — Роджер взял конверт со стола, куда Брианна бросила его, и протянул девушке.

Она слегка порозовела и выхватила у него письмо.

— Тут ничего важного. Потом прочитаю, попозже.

— Если это личное, я могу уйти на кухню.

Румянец на щеках девушки стал гуще.

— Нет. Ничего важного.

Роджер приподнял одну бровь. Брианна нетерпеливо передернула плечами, резким движением разорвала конверт и вынула оттуда листок.

— На, сам посмотри, если не веришь. Говорю же, тут нет ничего важного.

— Ой, так ли? — подумал он, но вслух ничего не сказал. Он просто взял предложенный ему лист и прочитал написанное на нем.

Там и в самом деле было не слишком много сказано; это было просто уведомление из университетской библиотеки, в котором сообщалось, что затребованные Брианной материалы, к сожалению, недоступны через сеть межбиблиотечного обмена, но их можно все же просмотреть, если обратиться в частное собрание документов Стюартов, хранящееся в Королевском Флигеле Эдинбургского университета.

Брианна следила за Роджером, пока он читал уведомление, — стояла, сложив руки на груди, сжав губы, сверкая глазами и всем своим видом предупреждая: не вздумай что-нибудь говорить!

Но он все-таки сказал:

— Ты могла бы и не скрывать от меня, что разыскиваешь его. Я бы мог помочь.

Она слегка пожала плечами, и он заметил, как дернулось ее горло, когда она сглотнула застрявший в нем ком.

— Я знаю, как вести исторический поиск. Я часто помогала отц… — она не договорила и крепко прикусила нижнюю губу.

— Да, понимаю… — пробормотал Роджер, и он действительно понял. Он взял Брианну за руку и повел вниз, через холл к кухне, где усадил на стул возле потертого стола.

— Я вскипячу чайник.

— Я не хочу чая! — возразила она.

— Тебе нужно выпить чашечку, — твердо заявил Роджер и зажег газовую горелку, которая почему-то яростно ухнула, загораясь. Потом повернулся к буфету и достал чашки, блюдца и — немного подумав, — бутылку виски, стоявшую на самой верхней полке.

— И я действительно не люблю виски! — заявила Брианна, увидев это. Она хотела было встать из-за стола, но Роджер остановил ее, положив руку ей на плечо.

— Зато мне нравится виски, — сказал он. — Но я ненавижу пить в одиночку. Ты составишь мне компанию, а? — Он улыбнулся, глядя на девушку, и отчаянно желая, чтобы она улыбнулась в ответ. И она наконец усмехнулась, хотя и неохотно, и немного расслабилась.

Он сел напротив нее и налил себе полчашки ароматной янтарной жидкости. С наслаждением вдохнул запах божественного напитка и медленно выпил, прислушиваясь к тому, как виски скользит вниз по его горлу.

— Ax, — вздохнул он, — «Глен Морган»! Уверена, что не хочешь ко мне присоединиться? Может быть, плеснуть тебе чуть-чуть в чай?

Она молча покачала головой, но когда чайник засвистел, вскипев, она встала, чтобы снять его с огня и налить воду в маленький заварной чайник.

Роджер тоже встал и подошел к ней сзади, обхватив руками за талию.

— Тут нечего стыдиться, — мягко сказал он. — Ты вправе все узнать, если сможешь, конечно. В конце концов, Джейми Фрейзер был твоим отцом.

— Но он им не был… ну, в смысле… — Голова Брианны склонилась; Роджер видел нежные завитки волос, собранных на макушке, и тонкие пряди, падавшие на хрупкую шею. — У меня был другой отец, — продолжила Брианна, чуть задыхаясь. — Папа… Фрэнк Рэндолл… он действительно был мне отцом, и я люблю… любила его. И мне кажется не слишком правильным искать… искать кого-то еще, как будто мне его было недостаточно, как будто…

— Дело ведь совсем не в этом, и ты сама прекрасно это понимаешь, — он развернул Брианну к себе лицом и пальцем приподнял ее подбородок. — Это не имеет никакого отношения к Фрэнку Рэндоллу, или к твоим чувствам… ну да, он действительно был тебе отцом, он воспитал тебя, и ничто на свете этого не изменит. Но это такое естественное желание — знать, понять…

— А ты всегда хочешь все знать? — Ее рука поднялась и отвела руку Роджера в сторону, однако Брианна тут же ухватилась за его пальцы.

Роджер глубоко вздохнул, радуясь, что успел немного выпить.

— Да. Да, я всегда хотел все знать. И тебе это тоже необходимо, я думаю. — Он крепко стиснул ее руку и прижал к столу. — Садись. Я тебе расскажу.

Он знал, что это такое — лишиться отца, не иметь отца… в особенности отца, которого никогда не видел. Когда-то, когда он только начал учиться в школе, он был просто одержим мыслями об отце, без конца рассматривал его медали, носил их с собой, в маленькой бархатной коробке, хвастался перед друзьями отцовским героизмом…

— Я все время рассказывал разные истории о нем, и все их сам же и выдумывал, — говорил он, глядя в чайную чашку, наполненную душистым виски. — Меня колотили в школе за надоедливость, и за вранье мне тоже немало доставалось. — Он посмотрел на Брианну и улыбнулся, хотя в его глазах светилась боль. — Но я должен был оживить его, превратить в реальность, понимаешь?

Она кивнула, ее глаза потемнели от сочувствия.

Он глотнул еще виски, но уже не смакуя букет.

— К счастью, па — я имею в виду преподобного, — понимал, что со мной происходит; Он стал сам мне рассказывать истории о моем отце, настоящие истории. Ничего особенного, ничего героического… но он и в самом деле был героем, Джерри Маккензи, его убили и все такое… но то, что рассказывал мне па, касалось в основном детства отца: как он построил домик для ласточки, но сделал слишком большое отверстие, и в домике поселилась кукушка; какие блюда он любил, и где проводил каникулы, и как они ездили в город развлекаться… и как он однажды набил карманы береговыми ракушками и забыл про них, а они протухли, и брюки были испорчены… — Роджер замолчал и улыбнулся Брианне, но его горло сжималось от воспоминаний. — Вот он действительно оживил для меня отца. Но с тех пор мне стало еще больше не хватать его, потому что я узнал, чего я лишился… но все равно я должен был это узнать.

— Многие люди сказали бы, что ты не можешь ощущать потерю того, чего никогда не знал, — сказала Брианна, поднимая свою чашку и через ее край глядя на Роджера. Голубые глаза девушки казались странно неподвижными. — И сказали бы, что лучше вообще ничего не знать.

— Многие люди просто дураки. Или трусы.

Он плеснул еще капельку виски в свою чашку, поднял бутылку и вопросительно посмотрел на Брианну. Она, не говоря ни слова, протянула ему свою чашку, и он налил виски в чай. Девушка отпила немного и поставила чашку на стол.

— А твоя мать? — спросила она.

— Ну, ее я действительно немного помню; мне было почти пять лет, когда она умерла. Там, в гараже, коробки… — Он кивнул в сторону окна. — Там все ее вещи, ее письма. Па сказал как-то: «Каждый человек нуждается в собственной истории». Моя история там; я всегда знал, что если мне понадобится, я могу узнать о маме побольше. — Он несколько мгновений внимательно, изучающим взглядом смотрел на девушку. — Ты по ней очень скучаешь? — спросил он наконец. — По Клэр?

Брианна посмотрела на него, коротко кивнула, одним глотком допила чай с виски и протянула чашку Роджеру, чтобы он налил ей еще.

— Я боюсь… я боялась… копаться в архивах, — сказала она, глядя на золотистую поверхность виски. — Это ведь не только его история… это и ее история тоже. Я хочу сказать, я много о нем знаю, о Джейми Фрейзере, мама мне рассказывала. Куда больше, чем я могла бы найти в исторических документах, — добавила Брианна, пытаясь улыбнуться. И основательно приложилась к виски. — Но мама… сначала я пыталась представить, что она просто уехала, ну, как бы в долгое путешествие. У меня ничего не получилось, и тогда я стала убеждать себя, что она умерла. — Нос Брианны порозовел — то ли от волнения, то ли от виски, то ли от горячего чая. Роджер дотянулся до чайного полотенца, висевшего рядом с плитой, и через стол подал его Брианне.

— Но она ведь не умерла, — девушка схватила полотенце и сердито высморкалась. — В том-то и проблема! Мне ужасно ее не хватает, и я знаю, что никогда больше ее не увижу, но она ведь даже не умерла! Как я могу оплакивать ее, если я думаю… если я надеюсь, что она счастлива с ним, там, куда она ушла, куда я заставила ее уйти?

Брианна допила то, что оставалось в ее чашке, слегка задохнулась, но быстро справилась с собой. Ее темно-голубые глаза уставились на Роджера так, будто это он был виноват во всем.

— Вот потому я и хочу разузнать хоть что-нибудь, понятно? Я хочу найти ее… найти их обоих. Узнать, все ли у нее в порядке. Но при этом я все-таки думаю: а может, я не хочу заниматься поиском? А вдруг я выясню, что у нее вовсе не все обстоит хорошо, что с ней случилось что-то ужасное? А если я узнаю, что она умерла, или он умер… ну, то есть это, наверное, не имеет значения, потому что к нашему времени его все равно не будет в живых… потому что на самом деле он все равно давным-давно умер… или… ой, не знаю… но я должна, понимаешь, я должна знать!

И Брианна со стуком поставила чашку перед Роджером.

— Еще!

Он открыл было рот, чтобы сказать, что она и так уже выпила лишку, но, взглянув на ее лицо, промолчал. Просто снова налил полчашки.

Брианна не стала ждать, пока Роджер дольет в виски чай, а сразу схватила чашку и поднесла ко рту, сделала большой глоток, еще один… и отчаянно закашлялась, ее глаза наполнились слезами. Но, поставив чашку, она храбро продолжила;

— Вот потому я и ищу. Или искала. Когда я увидела все те папины книги, и его рукописи… ну, понимаешь, мне все это показалось неправильным. Как тебе кажется, я сама не выгляжу неправильной? — спросила Брианна, сквозь слезы жалобно глядя на Роджера.

— Нет, цыпленок, — мягко ответил он. — Тут нет ничего неправильного. И ты в полном порядке, и сама прекрасно это знаешь. Я тебе помогу. — Он встал, взял ее под мышки и поставил на ноги. — Пожалуй, сейчас тебе необходимо чуть-чуть полежать, отдохнуть. Ты не против, надеюсь?

Он вывел ее из кухни, намереваясь отвести наверх, но на полпути через холл она внезапно вырвалась из его рук и стремглав бросилась в ванную комнату. Он прислонился к стене возле двери, терпеливо ожидая, и вот наконец она вышла, едва держась на ногах, и ее лицо было цвета старой штукатурки в верхней части стен, над деревянными панелями.

— Зря израсходовали «Глен Морган», а жаль, — сказал Роджер, обнимая Брианну за плечи и помогая ей подняться по лестнице, к спальне. — Если бы я знал, что имею дело с отчаянной пьянчужкой, я бы наливал тебе чего-нибудь подешевле.

Брианна свалилась на кровать и безропотно позволила снять с себя туфли и носки. Потом перевернулась на живот, и Дядя Ангус пристроился возле ее локтя.

— Я же говорила тебе, что терпеть не могу чай, — пробормотала Брианна, и через секунду уже крепко спала.

* * *

Час или два Роджер продолжал работу в одиночестве, сортируя книги и увязывая коробки.

День был тихий, темный, и ничего не было слышно вокруг, кроме мягкого стука дождевых капель, да еще изредка шуршали шины автомобилей, проезжавших мимо дома по улице. Когда дневной свет начал угасать, Роджер включил все лампы и отправился через холл на кухню, чтобы смыть с рук темную книжную пыль.

Большая кастрюля куриного супа с луком-пореем побулькивала в глубине духовки. Что там Фиона говорила насчет огня? Прибавить? Убавить? Что-то еще положить в суп? Роджер открыл духовку, долго тупо рассматривал кастрюлю, и наконец решил оставить все как есть. Пусть себе эта чертова кастрюля делает, что хочет.

Он прибрал все со стола, уничтожив следы их импровизированного чаепития, вымыл чашки и вытер их как следует, аккуратно развесил на крючки в буфете. Эти чашки представляли собой остатки старого сервиза, разрисованного ветками ивы, — этот сервиз Роджер помнил столько же времени, сколько помнил самого себя.

И еще в буфете висели на старинных крючках белые с синим чашки старого китайского фарфора, и на них были нарисованы пагоды и странные китайские деревья, — Роджер помнил, что эти раритеты были куплены на какой-то распродаже, они тоже представляли собой остатки чего-то, и потому продавались дешево.

Фиона, конечно же, захочет обзавестись всем новым. Она уже заставляла их с Брианной рассматривать всякие журналы, — на иллюстрациях мелькали китайские вещицы, хрусталь и разнообразные столовые приборы. Брианна восхищенно охала, всегда кстати; глаза Роджера становились стеклянными от скуки. И думал при этом, что все старые вещи будут, наверно, пущены в распродажу, — ну, по крайней мере, они могут еще кому-то пригодиться.

Повинуясь внезапному порыву, он снова достал из буфета те две чашки, которые только что вымыл, завернул их в посудное полотенце и унес в кабинет, где аккуратно уложил в ту коробку, что стояла в стороне, — с книгами для него самого. Он чувствовал себя ужасно глупо, но в то же время ему стало немного легче.

Роджер оглядел пустой, гулкий кабинет, такой голый теперь… лишь один-единственный лист бумаги оставался висеть, пришпиленный к обитой пробкой стене.

«Ты не будешь скучать по этому дому?» Ну, ведь на самом-то деле он уже давно отсюда уехал, разве не так? Давно расстался с домом, так о чем скучать?

Но — да, безусловно, его это тревожило. И на самом деле тревожило куда сильнее, чем он мог признаться в том Брианне. И именно поэтому он потратил так чертовски много времени на уборку особняка, если уж быть честным с самим собой. Ну да, конечно, это действительно была чудовищная работа — разобрать все вещи, вывезти их… да еще при том, что он не мог вот так просто бросить свою работу в Оксфорде… одни эти тысячи книг, которые нужно было самым внимательным образом рассортировать… и тем не менее, он мог бы сделать все это быстрее. Если бы захотел.

Если бы особняк оставался пустым, он, наверное, и вообще никогда не закончил бы это дело. Но поскольку ему на пятки наступала нетерпеливая Фиона, и при этом еще манила к себе Брианна… Роджер улыбнулся, подумав о том, как они выглядят рядом: маленький смуглый воробышек с кудрявой головкой — и высокий светловолосый викинг. Похоже, женщинам всегда будут нравиться противоположности.

Но надо было завершать труд.

С таким чувством, словно он совершает некую торжественную и немного мрачную церемонию, Роджер снял со стены пожелтевший лист бумаги, выдернув булавки, державшие его на пробковой стене. На листе изображалось фамильное дерево, генеалогическая схема, аккуратно вычерченная рукой преподобного отца.

Маккензи, еще Маккензи, и еще… многие поколения все тех же Маккензи. Роджер в последнее время подумывал о том, чтобы вернуть себе эту фамилию, и не только потому, что она была неким символом.

В конце концов, па уже умер, а сам он больше не собирается возвращаться в Инвернесс, где его знали как Уэйкфилда, — или, по крайней мере, не собирается бывать здесь часто. Это было вопросом сохранения рода; Роджер не хотел забывать, кем он был по крови и по сути.

Па знал кое-что о предках, несколько разрозненных историй, — но в основном они были для него только именами на листе бумаги.

И, что было куда более важным, он ничего не знал о той женщине, чьи зеленые глаза Роджер каждое утро видел в зеркале. Ее вообще не было в родовом списке, и к тому были причины.

Палец Роджера скользнул к верхней части разветвленной схемы. Вот он где, подкидыш Вильям Буклейг Маккензи. Отданный на воспитание чужим людям, незаконный отпрыск воинственного вождя клана Маккензи, за колдовство приговоренный к сожжению. Дугал Маккензи и ведьма Гейлис Дункан.

Но она, конечно же, вовсе не была ведьмой, но все же в ней таилась некая опасность. У Роджера были ее глаза — по крайней мере, так утверждала Клэр. А может быть, он унаследовал от Гейлис и еще что-нибудь? Что, если эта пугающая способность проходить сквозь камни передалась, никем не замеченная, через многие поколения благопристойных судовых плотников и пастухов?

Роджер задумывался об этом каждый раз, когда в эти дни видел генеалогическое дерево, — и именно потому старался вообще на него не смотреть. Он прекрасно понимал раздвоенность чувств Брианны, понимал, что такое эта тончайшая грань, некое лезвие бритвы, отделяющее страх от любопытства, понимал, как можно разом и стремиться узнать, и бояться знания.

Ну что ж, по крайней мере, он может помочь Брианне в ее поисках. Что же касается его самого…

Роджер сложил лист с генеалогическим деревом в несколько раз и отправил его в свою коробку. Потом закрыл крышку и для большей сохранности содержимого заклеил ее крест-накрест липкой лентой.

— Вот так, значит, — вслух сказал он и вышел из пустой комнаты.

* * *

Роджер остановился на нижней ступени лестницы, ошеломленный.

Брианна только что приняла ванну, храбро сразившись с древним газовым водогреем, с потрескавшейся эмалью и неровным, беспокойным пламенем. Теперь она вышла в холл, и на ней было одно лишь полотенце, обернутое вокруг влажного тела.

Она направилась через холл, не заметив Роджера. Роджер замер, боясь пошевельнуться, слыша лишь оглушительные удары собственного сердца, чувствуя, как мгновенно взмокла ладонь, лежавшая на полированном дереве перил.

Брианна была вполне благопристойно прикрыта; он видел ее и куда более обнаженной, в футболке с глубоким вырезом и в шортах, которые она надевала в жаркую погоду. Но сейчас в девушке была некая особенная хрупкость, задевшая Роджера, взволновавшая его; и еще та мысль, что он мог бы сейчас раздеть Брианну одним движением руки, просто дернув за край полотенца… И еще отчетливое осознание того, что они сейчас только вдвоем в целом доме.

Ящик с динамитом, вот что это было такое.

Роджер сделал было шаг вперед, но тут же остановился. Брианна услышала легкий шум и тоже застыла на месте, но прошло долгое-долгое мгновение, прежде чем она оглянулась. Она была босиком, и Роджер отчетливо видел длинные пальцы на ее ногах и высокий подъем; на потрепанной ковровой дорожке, пересекавшей холл, остались темные влажные следы.

Девушка не произнесла ни звука. Просто посмотрела прямо на Роджера, и ее глаза были темными и чуть раскосыми. Она стояла напротив высокого окна, в конце холла, и ее обернутая полотенцем фигура казалась почти черной на фоне бледного серого дня, дождливого дня, окружавшего дом.

Он знал, что бы он ощутил, если бы вот сейчас коснулся ее. Ее кожа должна быть еще почти горячей после ванны, влажной на сгибах локтей, колен, между бедрами… Он чувствовал ее запах — в нем смешивались запахи шампуня, мыла и пудры, призрачные цветочные ароматы, — и они перебивали собой нежный запах ее собственной плоти.

Следы ее ног на ковровой дорожки тянулись перед ним, как некая хрупкая, почти мистическая цепь, связавшая их. Роджер резким движением сбросил с ноги сандалию и поставил голую ногу на один из оставленных ею отпечатков; он ощутил подошвой влажную прохладу.

На ее плечах все еще дрожали капли воды, похожие на дождевые капли, стекавшие по оконным стеклам за ее спиной, — как будто она только что прогулялась под дождем. Когда Роджер сделал шаг по направлению к ней, Брианна вскинула голову и встряхнула ею, сбрасывая маленькое полотенце, скрывавшее ее волосы.

Бронзовые змеи длинных прядей вырвались на свободу, сияя, и упали на щеки и шею девушки. Но это ничуть не напоминало змей Медузы Горгоны, нет… Брианна казалась неким духом воды, сменившим облик коня с гривой из живых змей на облик волшебной женщины.

— Ты — келпи… ты дух воды… — прошептал он, наклонившись к запылавшей щеке Брианны. — Ты выглядишь так, будто только что спустилась с гор Шотландии, едва родившись…

Она обхватила руками его шею, отпустив полотенце; оно не упало лишь потому, что было зажато между их телами.

Но ее спина обнажилась. От окна веяло холодом, и волоски на руках девушки встали дыбом, хотя ее кожа согревала ладони Роджера. Ему тут же захотелось снова закутать ее в полотенце, укрыть ее, уберечь от холода; и в то же самое время хотелось швырнуть полотенце на пол, сорвать с себя одежду, обдать Брианну собственным жаром и овладеть ею, сделать ее своей навсегда, прямо вот тут, в сыроватом и ободранном холле.

— Ты словно кипишь внутри, — прошептал он, — от тебя пар идет…

Она улыбнулась, почти касаясь его губами.

— Очень хорошо, тебе не придется принимать ванну. Роджер… — ее руки лежали на его шее, и кончики ее пальцев были прохладными. Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но он быстро поцеловал ее, ощущая, как горячий пар просачивается сквозь ткань его рубашки.

Ее груди прижались к нему, ее губы раскрылись ему навстречу. Прикрывавший Брианну лоскут махровой ткани скрывал очертания нежных полушарий от глаз Роджера, но не мог помешать его воображению: он как наяву видел их внутренним взором, безупречные по форме, гладкие, чуть дрожащие, как дрожит живая плоть, — и это сводило его с ума.

Его рука скользнула вниз, обхватила выпуклость обнаженной ягодицы. Брианна пугливо вздрогнула, потеряла равновесие, и они оба неловко затоптались, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть.

Но у Роджера подогнулись ноги, но упал коленями на пол и увлек за собой Брианну. Она упала и растянулась на спине, хохоча во все горло.

— Эй! — Девушка схватила полотенце, но тут же забыла о нем, потому что Роджер наклонился над ней, целуя.

Он не ошибся ни в единой детали, воображая ее груди. Та, что сейчас очутилась под его ладонью, потеряв махровый покров, была именно такой, какой он ее представлял, — полной и мягкой, и ее твердый сосок уперся точно в центр его ладони.

Да, то был ящик с динамитом, и запал уже подожгли.

Вторая его рука уже нырнула под полотенце, к нижней части живота… она забралась так низко, что пальцы коснулись влажных щекочущих завитков. О Господи, подумал вдруг Роджер, а они-то какого цвета, интересно бы знать… Такие же красновато-коричневые, как в его мечтах? Или медные с бронзовым отливом, как на голове?

Вопреки всем его попыткам сдержаться рука сама собой отправилась дальше, легла на выпуклость, укрытую пушистыми волосами, на мягкий бугорок между ее бедрами, и он ощутил его всем своим существом. С усилием, от которого у него отчаянно закружилась голова, он все же заставил себя остановиться.

Ладонь Брианны легла на его руку, подталкивая назад.

— Пожалуйста… — прошептала девушка. — Пожалуйста, я так хочу тебя…

Он казался сам себе пустым и звонким, точно колокол. Яростные удары его сердца отдавались в голове, в груди, и особенно болезненно — в паху. Роджер закрыл глаза, глубоко дыша, изо всех сил прижимая ладони к ободранному ковру, стараясь стереть с них ощущение ее кожи, не позволяя рукам снова прилипнуть к телу Брианны.

— Нет, — выдохнул он наконец, и его голос прозвучал хрипло, неровно, низко. — Нет. Не здесь. Не сейчас. Не так.

Брианна села, подняла большое темно-синее полотенце и обернула вокруг своих бедер, став похожей на юную русалку, выглядывающую из волн. Она уже остыла; ее кожа в сером дневном свете казалась теперь бледной, как мрамор, но она была не мраморной, и потому по ее рукам, по груди и плечам побежали мурашки.

Роджер осторожно погладил ее, и подумал, что его кожа в сравнении с кожей Брианны кажется ужасно грубой; он легко коснулся пальцем ее губ, уголка ее широкого рта. На его собственных губах все еще сохранялся ее вкус — вкус чистой кожи, вкус зубной пасты… и вкус сладкого, мягкого языка.

— По-другому… — прошептал он. — Я хочу, чтобы все было по-другому… в первый раз.

Они как-то разом встали на колени, друг против друга, и воздух между ними, казалось, искрился от невысказанных слов. Запал все еще тлел, но теперь немного медленнее. Роджер словно окаменел; может быть, она все же была Горгоной?

А потом до них донесся запах подгорающего бульона… и тут уж они вскочили, разом опомнившись.

— Что-то горит! — пискнула Брианна и бросилась к кухне, забыв про полотенце, оставшееся на полу.

Роджер поймал ее за руку, и девушка послушно остановилась. Теперь она была совсем холодной на ощупь, ведь по холлу гуляли беспечные сквозняки…

— Я это погашу, — сказал он. — А ты пойди, оденься.

Она стрельнула голубыми глазами и мгновенно умчалась в гостевую спальню. Дверь громко захлопнулась за ней, и по всему дому разнеслось эхо, а Роджер сломя голову бросился в кухню, ликвидировать аварию, но его ладони горели, словно обожженные огнем, внутренним огнем Брианны…

* * *

Роджер оттирал с плиты жирные прикипевшие брызги, от всей души проклиная самого себя. Ну о чем он думал, набрасываясь на Брианну, как взбесившийся лосось на самку во время весеннего спаривания? Содрать с девушки полотенце и швырнуть ее на пол… Господи, да она, должно быть, считает его теперь едва ли не сексуальным маньяком!

И в то же самое время жар наполнял его грудь — жар, не имевший отношения ни к стыду, ни к горячей плите, возле которой он стоял. Это был тайный жар кожи Брианны, все еще согревавший его. «Я так хочу тебя», — сказала Брианна, и она говорила правду.

Он был достаточно хорошо знаком с языком плоти, чтобы узнать желание и готовность уступить, когда сталкивался с ними. Но то, что он ощущал в момент их краткого соприкосновения, когда тело девушки стремилось к его телу, увело его намного дальше обычных представлений. Вселенная вокруг него сдвинулась с места с тихим, почти неразличимым щелчком; он и теперь всем своим нутром слышал отзвук этого щелчка и ощущал это движение.

Да, конечно, он хотел эту женщину. Он хотел ее всю, но это означало не только постель, не только тело. Он желал всю ее, навсегда. И в этот момент библейское выражение «едина плоть» стало ему понятным, обрело смысл. Они чуть-чуть не стали единой плотью там, на полу в холле, и когда он заставил себя остановиться, он вдруг почувствовал себя жалким и уязвимым… он больше не был цельной, здоровой личностью, он стал половинкой чего-то незавершенного, недоделанного…

Он выскреб пригоревшие остатки птицы из кастрюли и выбросил в мусорное ведро; наплевать, они могут прекрасно поужинать в ресторанчике при гостинице. К тому же им и лучше уйти из дома, подальше от искушения.

Ужин, легкая беседа ни о чем, возможно, прогулка к реке. Она, кстати, хотела послушать церковную службу в канун Рождества. А потом…

А потом он задаст ей вопрос, сделает ей официальное предложение. Она обязательно ответит «да», он это знал. А затем…

Ну что ж, после того они могут и вернуться в дом, вот в этот темный и тихий дом. Они будут здесь одни, наедине среди таинства священной ночи, наедине с любовью, только что появившейся на свет. И он подхватит ее на руки, и понесет вверх по ступеням, и священная утрата девственности вовсе не будет означать утрату чистоты, а скорее рождение бесконечного счастья.

Роджер выключил свет и вышел из кухни. За его спиной, забытый им, горел в темноте огонь газовой горелки, голубой и желтый, обжигающий и ровный, как огонь подлинной любви.

Глава 18
Вожделение

Преподобный отец Уэйкфилд был человеком доброжелательным и обладал широкими взглядами, он уважал чужое мнение и готов был терпимо относиться к любым религиозным доктринам, даже к таким, которые многие из его паствы и коллег сочли бы ошибочными, а то и вовсе богохульными.

И все же всю его жизнь перед Роджером стояло суровое лицо пресвитерианского священника-шотландца, полного подозрительности ко всему «римскому», — и потому Роджер ощущал некую непонятную неуверенность, входя в католическую церковь; он чувствовал себя так, будто его могли схватить сразу за порогом и насильно окрестить все эти заморские служители Истинного Креста в причудливых одеяниях.

Но ничего подобного не произошло, когда он вслед за Брианной вошел в маленькое каменное строение. В дальнем конце нефа он увидел мальчика в длинном белом балахоне, но мальчик занимался тем, что мирно зажигал две пары высоких белых свечей, украшавших алтарь.

Слабый незнакомый запах висел в воздухе. Роджер принюхался, пытаясь незаметно определить природу этого аромата. Благовония?

Брианна остановилась, ища что-то в сумочке, и он остановился рядом с ней. Девушка достала небольшой клочок черных кружев и приколола шпилькой к волосам, прикрыв макушку головы.

— Что это такое? — спросил Роджер.

— Я не знаю, как это у вас называется, — ответила Брианна, — но это нужно иметь на голове, если не хочешь надевать шляпу или мантилью. Ну, на самом-то деле это не такое уж строгое правило, просто меня приучили к этому с детства. Женщинам ведь не разрешается входить в католический храм с непокрытой головой, ты знаешь.

— Нет, я не знал этого, — ответил он, искренне заинтересованный. — А почему нельзя?

— Возможно, это из-за апостола Павла, — пожала плечами Брианна, доставая из сумочки расческу, чтобы поправить волосы. — Он думал, что женщины должны вообще всегда покрывать волосы, чтобы не вызывать вожделения. Старый нервный ворчун, — добавила она, убирая расческу на место, в сумочку. — Мама всегда говорила, что он просто боялся женщин. Считал их жутко опасными, — Брианна широко улыбнулась при этих словах.

— Они такие и есть, — он, поддавшись невольному порыву, наклонился и поцеловал ее, не обращая внимания на стоявших поблизости людей.

Она удивленно посмотрела на него, но потом приподнялась на цыпочках и поцеловала его в ответ, нежно и быстро. Роджер услышал где-то неподалеку весьма неодобрительное хмыканье, но ему не было дела до недовольных.

— В церкви, да еще в канун Рождества! — хрипло прошипел кто-то за его спиной.

— Ну, это еще не совсем церковь, Анни, это ведь просто преддверие, а?

— Да он к тому же еще и сын пастора, этот тип!

— Ну, будет тебе, Анни, ничего тут особенного, сапожники вечно ходят босиком, ты же знаешь, а дети если и идут по стопам отцов, то скорее в обратную сторону. Помнишь ведь ту историю, когда сын проповедника попался в лапы дьявола. Обычное дело. Идем же, ну!

Голоса затихли, их обладатели вошли в церковь под твердый стук толстых каблуков туфель дамы и более мягкий топот мужских ботинок. Брианна оглянулась и посмотрела им вслед, с трудом сдерживая смех.

— Ты не намерен отправиться в лапы дьявола?

Роджер улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, и погладил по щеке. Брианна в честь Рождества надела бабушкино ожерелье, и чистые, сияющие жемчужины, казалось, впитали в себя свечение ее нежной кожи.

— Если я на что-то ему понадоблюсь, этому самому дьяволу.

Прежде чем Брианна успела сказать что-нибудь еще, их окутал клуб холодного туманного воздуха, влетевший в открывшуюся дверь церкви.

— О, мистер Уэйкфилд, никак это вы?

Роджер повернулся, и на него тут же уставились две пар глаз, горящих самым неприкрытым любопытством.

Две пожилые женщины, каждой из которых было явно за шестьдесят, стояли перед ним рука об руку, и плотных зимних пальто и маленьких фетровых шляпках, из-под которых выбивались седые волосы.

Они выглядели как близнецы.

— О, миссис Макмурд, миссис Хейз! Счастливого вам Рождества! — Роджер, улыбаясь, раскланялся с дамами. Мисси Макмурд жила через два дома от старого особняка и каждое воскресенье ходила в церковь со своей подругой, миссис Хейз. Роджер был знаком с ними всю свою жизнь.

— Так значит, решили приобщиться к римской вере, мистер Уэйкфилд? — спросила Кристина Макмурд. Джесси Хейз хихикнула, оценив шутку подруги, и красные вишенки, которыми была украшена ее шляпка, подпрыгнули.

— Ну, может быть, не прямо сейчас, а немножко позже, — все так же с улыбкой ответил Роджер. — Я просто проводил на службу свою подругу, видите? Вы знакомы с мисс Рэндолл? — Он взял Брианну за руку и заставил ее выйти вперед, после чего вполне официально представил дам друг другу, внутренне умирая со смеху при виде того, как жадно старые леди рассматривали девушку, изучая малейшие детали ее внешности.

Для миссис Макмурд и миссис Хейз присутствие Роджера в этом здании говорило многое о его намерениях, — это был равнозначно тому, как если бы он дал огромное объявление на первой полосе вечерней газеты. К сожалению, Брианна этого не поняла.

А может быть, все-таки поняла? Она искоса посмотрела на Роджера, и в ее глазах играла улыбка, а ее пальцы чуть-чуть сжали руку Роджера, всего на долю секунды.

— Ох, смотри, Кристи, так уже тот малыш вышел с кадильницей! — воскликнула миссис Хейз, заметив появление в глубине нефа еще одного мальчика в белом балахоне, — он вышел из-за алтаря. — Идем-ка поскорее, а то нам места не останется!

— Приятно было с вами познакомиться, моя дорогая, — сказала миссис Макмурд, обращаясь к Брианне, и при этом так закинула назад голову, что ее шляпке явно угрожало падение с макушки на пол. — Ох, ну до чего милая и высокая девушка! — Она посмотрела на Роджера и подмигнула — Повезло ей, нашла парня себе по росту, а?

— Кристи!

— Иду, Джесси, иду, уже иду! Вы тут не задерживайтесь, уже пора! — Поправив шляпку, украшенную небольшим пучком перьев шотландской куропатки, миссис Макмурд неторопливо повернулась и последовала за своей подругой.

Колокол над церковью снова начал звонить, и Роджер взял Брианну за руку. Впереди, совсем близко, он увидел Джесси Хейз, оглядывавшуюся в этот момент назад, — и в глазах старой леди светилось раздумье, а улыбка казалась немного смущенной и понимающей.

Брианна опустила пальцы в небольшую каменную чашу, стоявшую у стены возле двери, и перекрестилась. Роджер вдруг понял, что жест Брианны, окунувшей руку в святую воду, показался ему до странности знакомым, несмотря на то, что это был чисто католический обычай.

Много лет назад, когда они с преподобным бродили как-то по холмам, они добрались до некоего священного источника, затаившегося в небольшой рощице. Рядом с тонким фонтанчиком стояла плоская каменная плита, на которой можно было рассмотреть остатки когда-то вырезанного изображения, почти стершегося, — это была лишь тень человеческой фигуры на камне.

Над маленьким озерцом темной воды висело ощущение мистической тайны; Роджер и преподобный отец некоторое время стояли перед источником молча, просто глядя на воду. Потом преподобный наклонился, зачерпнул пригоршню воды и так же молча, торжественно выплеснул ее на основание плиты, зачерпнул еще пригоршню — и омыл свое лицо.

Когда преподобный наклонился, Роджер заметил ветхие обрывки ткани, привязанные к ветвям дерева, возвышавшегося над источником. Конечно же, это были подношения… подношения, оставленные теми, кто молился перед этим источником, теми, кто приходил поклониться древней святыне.

Сколько тысячелетий соблюдался этот ритуал — сначала омыться священной водой, а уж после высказывать свои затаенные желания? Роджер тоже окунул пальцы в чашу, а потом неловко коснулся ими лба и сердца, мысленно произнося нечто вроде молитвы.

Они с Брианной нашли места на скамье в восточном трансепте, устроившись рядом с каким-то разговорчивым семейством, — родители суетливо усаживали поудобнее детей, — причем некоторые из малышей просто засыпали, едва усевшись, — укладывали поудобнее пальто и сумки, и бутылочки с молоком, а маленький, страдающий одышкой орган, невесть где спрятанный, играл «О, маленький град Вифлеем».

Потом музыка умолкла. Молчаливое ожидание повисло над всеми, и тут же орган взорвался новой мелодией, величественной вариацией на тему «Приди, Господь, мы дети Твои».

Роджер встал вместе со всеми прихожанами, когда процессия вышла в центральный проход. В ней участвовали несколько псаломщиков и прислужников в белых одеждах, и один из них размахивал кадилом, испускавшим клубы ароматного дыма, окутавшего людей. Еще один нес какую-то книгу, а у третьего было в руках большое распятие, и ужасающе вульгарная фигура на нем была измазана красной краской, чей кровавый цвет перекликался с цветом риз священника, золотых с алым.

Вопреки самому себе, Роджер почувствовал, что просто задыхается от отвращения; вся эта смесь варварской пышности с песнопениями на латинском языке казалась ему слишком чужеродной, слишком несоответствующей его подсознательным представлениям о церкви как месте, где обращаются к Богу.

Но по мере того, как месса продолжалась, все стало выглядеть чуть более нормальным; читали Библию, и Роджер слышал знакомые с детства слова, а потом его охватила привычная скука от долгого обряда, в которой было даже что-то приятное, и он рассеянно слушал обычные рождественские призывы к миру, доброте, любви… эти слова всплыли на поверхность его сознания, безмятежные, как белые лилии, плавающие в озере слов.

К тому времени, когда прихожане снова поднялись со своих мест, Роджеру все это уже совершенно не казалось таким уж странным и чужеродным. Знакомая жаркая духота молитвенного собрания была насыщена запахами мастики для паркета, влажной шерстяной ткани, нафталина, а заодно и слабым духом виски, которым некоторые из местных жителей подкрепились перед долгой службой, — и благодаря этому привычному букету Роджер почти уже не замечал сладкого, отдающего мускусом дымка ладана. А когда он вдыхал чуть поглубже, ему казалось, что он улавливал свежий запах травы, исходивший от волос Брианны.

Ее волосы мягко светились в тусклом свете трансепта, густые и пышные, и фиолетовый цвет джемпера Брианны подчеркивал глубину их оттенка. Медные искры, вспыхивавшие в темных прядях, подчеркивали окружавшую их полутьму; волосы Брианны имели сейчас глубокий красновато-коричневый оттенок, напоминающий шкуру красного оленя, и Роджера охватило вдруг то же самое чувство беспомощной тоски, какое он испытал однажды, внезапно встретившись на горной тропе с таким красным оленем, — ему ужасно захотелось прикоснуться к зверю, погладить это дикое существо и удержать его при себе, — и в то же время он прекрасно знал, что малейшее движение заставит оленя мгновенно сорваться с места и исчезнуть.

Что бы там ни говорили об апостоле Павле, подумал Роджер, этот человек хорошо знал, что делал, когда велел женщинам прикрывать волосы. Они и в самом деле вызывают вожделение, разве не так? Перед ним вдруг как наяву возник обшарпанный холл, и капли воды, стекающие по коже Брианны, и влажные, прохладные змеи волос, рассыпавшиеся по ее плечам. Он повернулся в другую сторону, пытаясь сосредоточиться на том действе, что происходило перед алтарем, — там священник как раз поднял вверх большой круг плоского хлеба, а маленький мальчик отчаянно тряс колокольчик.

Он наблюдал за Брианной, когда та пошла принимать Святое причастие, и вдруг с немалым изумлением обнаружил, что мысленно повторяет молитву.

Роджер несколько расслабился, когда осознал смысл своей молитвы: это не было «Позволь мне обладать ею», как он мог бы ожидать. Нет, в его уме звучали куда более простые — и более приемлемые, тут же подумал он, — слова: «Позволь мне заботиться о ней, позволь мне боготворить ее и любить ее вечно; позволь мне всегда быть рядом с ней». Роджер кивнул, глядя на алтарь, потом вдруг поймал удивленный взгляд человека, сидевшего рядом, выпрямился и откашлялся, смущенный, как будто кто-то подслушал его очень личный разговор.

Брианна вернулась, и ее глаза были широко открыты, а их взгляд обращен куда-то вглубь собственной души, и легкая мечтательная улыбка блуждала по нежным губам девушки. Она преклонила колени, и Роджер опустился рядом с ней.

Брианна казалась сейчас такой юной и хрупкой… но вовсе не кроткой. Ее лицо с прямым носом, густыми темно-рыжими бровями могло бы показаться строгим, даже суровым, если бы те же самые брови не были выгнуты изящными арками. Подбородок и щеки выглядели бы как высеченные из холодного белого мрамора, если бы не рот, подвижный, смягчавший общее впечатление, — впрочем, губы Брианны умели сжиматься с твердостью, присущей средневековым настоятельницам монастырей, принимая выражение каменного целомудрия.

Низкий голос с акцентом уроженца Глазго затянул рядом с Роджером «Три владыки», оторвав Роджера от созерцания как раз вовремя, чтобы он мог увидеть священника, шедшего вдоль прохода в окружении псаломщиков, в облаках победоносного дыма.

* * *

— Мы три владыки Востока, — негромко напевала Брианна, когда они после мессы неторопливо шли к реке. — Запалим и взорвем… эй, а ты действительно выключил газ, когда мы уходили?

— Да, — заверил ее Роджер. — Не беспокойся. Это не имеет значения. При такой плите, как в нашей кухне, и при таком водогрее… ну, если особняк до сих пор не сгорел, это можно объяснить только божественным вмешательством.

Брианна рассмеялась.

— А пресвитерианцы верят в ангелов-хранителей?

— Определенно нет. Это чисто польский предрассудок, разве не так?

— Ну, я надеюсь, что не буду обречена на вечные муки из-за того, что привела тебя на рождественскую мессу. А в ад пресвитерианцы верят?

— О, да, безусловно, — кивнул Роджер. — Так же, как и в рай, или даже больше.

У реки туман был гораздо гуще, чем в верхней части склона, у церкви.

Роджер порадовался тому, что они не поехали на машине; уже в пяти футах впереди ничего не было видно, так что передвигаться пешком было куда безопаснее.

Они шли по улице рука об руку, и их шаги звучали в тумане глухо, странно. Окутанный туманом, невидимый город вокруг них словно исчез, перестал существовать. Роджер и Брианна обогнали других прихожан; они были совершенно одни.

Роджер, оставив позади тепло и уют церкви, почему-то вдруг почувствовал себя брошенным, угнетенным и ранимым. Это просто нервы, подумал он и крепче сжал руку Брианны. Потом глубоко вздохнул, и холодный туман наполнил его грудь.

— Брианна… — Он повернул девушку лицом к себе, когда она еще не успела задержать шаг, и от толчка ее волосы всколыхнулись тяжелой волной, вспыхнув в тусклом свете фонаря, висевшего как раз над их головами.

Капли влаги загадочно поблескивали на коже Брианны, — осевший, сгустившийся туман, превратившийся в жемчужины и бриллианты на ее щеках и волосах, и на воротнике ее жакета, и Роджера охватило воспоминание о ее обнаженном теле, прохладном, как туман, и в то же время обжигающе горячем…

Ее глаза были огромными и темными, как горные озера, с их тайным движением в глубине, наполовину видимым, наполовину ощущаемым под спокойной поверхностью воды… Волшебная водяная лошадка келпи. Озерный конь с развевающейся гривой и сияющей шкурой. И человек, прикоснувшийся к этому прекрасному существу, навсегда пропадает, не в силах забыть чудо, и тонет в озере, ставшем ему подлинным домом.

Роджер вдруг испугался, но не за себя, а за нее, как будто нечто могло вдруг выплыть из подводного мира на поверхность и утащить Брианну, вернуть ее в родную стихию, украсть у него. Он крепко схватил девушку за руку, словно желая защитить от неведомой угрозы. Ее пальцы были холодными и влажными, а его ладонь — горячей, и это ощущение несколько отрезвило его.

— Я хочу тебя, Брианна, — негромко произнес он. — Других слов у меня нет. Я хочу тебя, я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж?

Она ничего не сказала, но ее лицо внезапно ожило, как вода, в которую бросили камешек. Роджер отчетливо видел, как в ее глазах отразились его собственные сомнения, его слабость, его муки…

— Ты не хотела, чтобы я это говорил. — Туман сгустился в его груди; он дышал льдом, и острые кристаллические иглы впивались в его сердце и легкие. — Ты не хотела этого слышать, так?

Она молча покачала головой.

— А…. ладно. — С огромным усилием он заставил себя выпустить ее руку. — Все в порядке, — сказал он, сам удивляясь тому, как ровно и спокойно звучит его голоса. — Не думай об этом, хорошо?

Он повернулся, чтобы уйти, но Брианна остановила его, коснувшись его рукава.

— Роджер…

Ему было нелегко обернуться и посмотреть на нее; он просто не желал видеть вежливое выражение ее лица, не желал слышать что-нибудь вроде «останемся друзьями».

Он думал, что вообще не сможет посмотреть на нее, так велико было охватившее его чувство потери. Но тем не менее он повернулся — и Брианна тут же прижалась к нему, ее холодные руки обхватили его голову, ее губы крепко прижались к его губам, не столько в поцелуе, сколько в некоем слепом, безумном отчаянии.

Он взял ее за руки, решительно оттолкнул от себя.

— Объясни, Бога ради, что за игру ты затеяла? — Гнев был все-таки лучше, нежели полная опустошенность, и Роджер выкрикнул эти слова чуть ли не во все горло.

Хорошо, что на улице вокруг них никого не было.

— Это не игра! Ты сказал, что хочешь меня, — Брианна нервно сглотнула. — Я тоже тебя хочу, разве ты этого не знаешь? Разве я тебе не говорила этого сегодня днем, в холле?

— Говорила. И хотела, — он пристально смотрел на нее. — Но что все это значит, черт побери?

— Это значит… это значит, что я хочу лечь с тобой в постель, — брякнула девушка.

— Но ты не хочешь выходить за меня замуж?

Она покачала головой, бледная, как простыня. Роджер почувствовал, как внутри у него все закипает, как ярость пополам с тошнотой поднимается из желудка, — и взорвался.

— Так значит, ты не хочешь выходить замуж, но хочешь, чтобы я тебя трахал?! Да как у тебя язык повернулся сказать такое?

— Выбирай слова, когда говоришь со мной!

— Слова? Тебе не нравятся слова? Ты предлагаешь мне именно это, но не хочешь, чтобы я называл все своими именами? Да меня в жизни так не оскорбляли!

Брианна дрожала, капли воды падали с ее волос на лицо, и без того мокрое.

— Я не хотела тебя обижать. Я думала, ты хочешь… хочешь…

Он схватил ее за локти и притянул к себе.

— Если бы я хотел просто трахнуть тебя, я мог бы это сделать десять раз за прошедшее лето!

— Вот именно, мог, черт тебя побери! — Брианна вырвала одну руку и с размаху врезала Роджеру в подбородок, немало его тем удивив.

Он поймал руку-хулиганку, обнял Брианну и поцеловал — куда крепче, чем когда-либо до сих пор, и поцелуй этот был куда более долгим. Да, Брианна была высокой девушкой, и сильной, и разъяренной в данный момент, — но он был выше, сильнее, и разозлен намного больше. Она брыкалась и дергалась, но он продолжал целовать ее, пока сам не насытился поцелуем.

— Да, черт побери, я мог бы это сделать, — сказал он, отпустив Брианну и жадно втягивая в легкие воздух. Потом вытер ладонью губы — и ошеломленно отступил на шаг назад. На его руке была кровь. Брианна укусила его, а он даже не заметил этого.

Брианну трясло с головы до ног. Лицо ее побледнело еще сильнее, губы сжались изо всех сил, но глаза, темные глаза пылали огнем.

— Но я этого не сделал, — продолжил Роджер, немного отдышавшись. — Потому что это было не то, чего я хотел; и это не то, чего я хочу сейчас. — Он вытер окровавленную руку о рубашку. — Но если тебя не интересует замужество, то меня точно так же не интересует просто постель!

— Меня интересует!

— Да, просто чертовски.

— Да, чертовски, я черт знает как хочу выйти за тебя, ублюдок!

— Ты… что?!!

— Только если я выйду за тебя… если я выйду вообще за кого-нибудь… это будет до конца, ты слышишь? Если я поклянусь, если я дам обещание — я его сдержу, чего бы мне это ни стоило!

По лицу Брианны ручьями бежали слезы. Роджер достал из кармана носовой платок и протянул ей.

— Высморкайся, вытри лицо и объясни наконец, какого черта ты несешь всю эту чушь? О чем ты говоришь?

Она послушно проделала все, что он ей велел, то и дело шмыгая носом и одновременно пытаясь другой рукой убрать с лица прилипшие волосы. Глупый клочок кружев свалился с ее макушки и повис, зацепившись за заколку. Роджер отцепил его и смял в руке.

— Когда ты волнуешься, у тебя так шотландский акцент усиливается, что и не поймешь, что ты говоришь, — пробормотала Брианна, пытаясь улыбнуться и возвращая Роджеру насквозь мокрый носовой платок.

— Чему тут удивляться? — в отчаянии воскликнул Роджер. — А теперь объясни, что ты имела в виду, говоря всю ту чушь, и объясняй честно, пока я не начал вспоминать все до единого гэльские ругательства!

— О, ты говоришь на гэльском? — Брианна, похоже, постепенно приходила в себя.

— Да, говорю, — ответил он. — И если ты не хочешь услышать прямо сейчас десяток-другой энергичных выражений, рассказывай! Что ты имела в виду, когда сделала такое оригинальное заявление? Это ты, примерная девочка-католичка, да еще только что вышедшая с рождественской мессы! Я-то думал, ты девственница!

— Я и есть… А при чем тут моя девственность? — И прежде чем он успел что-нибудь ответить на очередное ее скандальное заявление, Брианна продолжила, добавив к нему еще одно: — И не пытайся мне врать, что у тебя не было других девушек! Я знаю, что были!

— Да, были! Ну и что? У меня не было желания на них жениться, а они не хотели за меня замуж. Я не любил их, они не любили меня. Я тебя люблю, черт побери!

Брианна прислонилась к фонарному столбу, сложив руки на груди, и посмотрела прямо в глаза Роджера.

— Мне кажется, я тоже тебя люблю.

Он не сразу заметил, что задержал дыхание, словно боясь выпустить из легких остатки воздуха.

— А… вот, значит, как, — пробормотал он наконец. Туман уже насквозь пропитал его волосы, ледяные струйки побежали по шее. — Ну да. Какое у нас тут главное слово в предложении — «кажется» или «люблю»?

Брианна слегка расслабилась и нервно сглотнула.

— Оба. — Видя, что он хочет что-то сказать, девушка вскинула руку, заставляя его замолчать. — Люблю… мне кажется. Но… но я постоянно думаю о том, что произошло с моей мамой, я просто не могу об этом не думать. Я не хочу, чтобы и со мной случилось такое.

— Твоя мама? — Сначала Роджер просто удивился, но тут же удивление сменилось новым взрывом гнева. — Что? Так ты думаешь об этом проклятом Джейми Фрейзере? Ты думаешь, что паршивый скучный историк тебе ни к чему, что тебе нужна… э… великая страсть, как у твоей матери, и что я Фрейзеру и в подметки не гожусь?

— Нет! — вскрикнула Брианна. — Нет, я вовсе не думаю о Джейми Фрейзере! Я думаю о моем отце! — Она засунула руки в карманы жакета и покачала головой. Брианна уже не плакала, но дрожащие слезинки еще висели на ее ресницах. — Она же не шутила, когда давала ему обещания… когда выходила за него замуж, это понятно, это видно по тем фотографиям, которые ты мне привез. Она сказала — «в горе и в радости, в богатстве и в бедности», и она действительно так думала, А потом… а потом она встретила Джейми Фрейзера, и все эти клятвы перестали для нее что-нибудь значить. — Брианна на несколько секунд умолкла, но ее губы продолжали шевелиться, подыскивая нужные слова. — Я ее не виню… нет, в самом деле, не виню, особенно после того, как хорошенько подумала. Она ничего не могла изменить… я же видела, да… когда она рассказывала о нем, я видела, как сильно она его любит, но разве ты не понимаешь, Роджер? Она ведь и моего отца тоже любила, а потом что-то случилось. Она ничего такого не ожидала, и ее вины в том нет… но это заставило ее нарушить данное слово. Я такого не хочу. Просто не хочу.

Она шмыгнула носом, и Роджер снова протянул ей платок, не сказав ни слова. Брианна смахнула слезы и посмотрела на Роджера.

— Все равно пройдет больше года, прежде чем мы сможем быть вместе. Ты не можешь бросить Оксфорд, я не могу уехать из Бостона, пока не закончу учебу.

Роджер хотел сказать, что готов оставить должность, чтобы она спокойно продолжала учиться, — но промолчал. Она была права; ни один из них не станет от этого счастливым.

— Вот и подумай: а если я сейчас скажу тебе «да», а потом что-то случится? Что, если… если я встречу кого-то еще, или ты кого-то встретишь? — Слезы снова хлынули из ее глаз и потекли по щекам. — Я не хочу причинять тебе боль. Я просто не хочу.

— Но сейчас-то ты меня любишь? — Роджер осторожно коснулся пальцем ее губ. — Бри, ты любишь меня?

Она сделала шаг вперед и, не говоря ни слова, принялась расстегивать пуговицы своего пальто.

— Какого черта ты делаешь? — К крайнему удивлению примешалось еще и множество других, самых разнообразных чувств, сопровождаемых неким специфическим ощущением, когда ее длинные бледные пальцы вцепились в «молнию» его куртки и рывком расстегнули ее.

Волна холода, ворвавшаяся под куртку, отступила перед теплом тела Брианны, прижавшейся к нему изо всех сил, всем телом.

Его руки сами собой обхватили девушку поверх пальто, оберегая; а она отчаянно вцепилась в него под курткой. Ее волосы пахли холодом и слабостью, и еще от них исходил слабый, едва заметный запах ладана, впитавшийся в густые пряди, и все это смешивалось с запахами травы и жасмина. Роджер заметил, как блеснула заколка, — темная бронза среди медных волн.

Ни Брианна, ни Роджер не сказали ни слова. Он ощущал тело девушки сквозь тонкую преграду одежды между ними, и волна безумного желания затопила его, вызвав дрожь в ногах, как будто бы он встал на обнаженный электрический провод. Роджер осторожно, одним пальцем взял Брианну за подбородок, заставив ее поднять голову, и потянулся губами к ее губам.

— …видела же эту Джеки Мартин, и какой у нее на пальто новый воротник?

— Ох, и где только она добывает деньги на такие вещи, при таком-то муже, он ведь уже с полгода, наверное, нигде не работает! Говорю тебе, Джесси, эта женщина… ох!

Стук каблуков по тротуару умолк, и вместо него послышалось некое демонстративное покашливание, — такое громкое, словно кто-то желал разбудить покойника.

Роджер лишь крепче прижал к себе Брианну и не шевельнулся. А она в ответ сцепила руки за его спиной, и он почувствовал, как к уголку его рта прижались ее нежные губы.

— Кхм… KXM!

— Ой, Крисси, — шипящий голос пресек энергичный кашель. — Да ну их, пойдем, а? Ты что, не видишь, они празднуют обручение?

— Кхм! — раздалось снова, но на этот раз тоном ниже. — Ну… они вполне могут праздновать и кое-что другое, и вообще, что-то все это слишком уж затянулось… Впрочем… — Последовал долгий вздох, исполненный глубокой тоски. — А, ладно, пойдем… как хорошо быть молодым, правда?

Две пары каблуков снова зацокали по тротуару, несколько медленнее, чем до того, миновали застывшую парочку и наконец все звуки поглотил туман.

Роджер еще какое-то время стоял неподвижно, пытаясь оторваться от Брианны. Но ведь если уж человеку довелось коснуться гривы волшебной озерной лошадки, ему не так-то просто оторваться от нее… и старый стишок о коне-келпи вспомнился ему:

Сиди у омута, Джанет,
Скачи прямо в омут, Дэви.
Конь твой прекрасный встанет
Только на дне Лох-Кэви.

— Я подожду, — сказал Роджер и отпустил наконец Брианну. Он взял девушку за руки и заглянул ей в глаза, теперь чистые и прозрачные, как дождевые лужицы. — Послушай меня, счастье мое. Ты будешь моей вся, целиком и навеки… или не будешь принадлежать мне вовсе.

Позволь мне любить ее вечно, — безмолвно взмолился он. Но разве миссис Грэхэм не повторяла ему в юности снова и снова: «Будь поосторожнее в своих просьбах, парень, а то ведь Бог может и в самом деле дать тебе то, о чем ты твердишь».

Он обхватил ладонями ее груди, такие мягкие под джемпером.

— Мне нужно не только твое тело… хотя, видит Бог, я страстно его желаю. Но я хочу, чтобы ты стала моей женой… на меньшее я не согласен. Тебе решать.

Брианна подняла руку и коснулась его волос, отвела их со лба — и ее пальцы были такими холодными, что обжигали, словно льдинки.

— Я понимаю, — прошептала она.

С реки донесся порыв холодного ветра, и Роджер застегнул «молнию» куртки. При этом его рука задела карман, и он вспомнил о маленьком пакете, лежавшем внутри. Роджер хотел преподнести его за ужином…

— Вот, — сказал он, доставая пакетик и протягивая его Брианне. — Счастливого Рождества. Я купил его прошлым летом, — добавил он, глядя, как застывшие пальцы Брианны сражаются с упаковочной бумагой, изукрашенной праздничным орнаментом. — Как будто предвидел, а?

Брианна положила на ладонь серебряный браслет — это была плоская лента серебра с выгравированными на ней словами. Роджер взял браслет и надел на руку девушки, на тонкое запястье. Брианна медленно повернула ленту, всматриваясь в слова.

— Je t'aime… un peu… beaucoup… passionnément… pas du tout. «Я люблю тебя… немножко… сильно… страстно… вовсе не люблю».

Роджер сам повернул браслет еще немножко, завершая круг.

— Je t'aime[37], — сказал он, и резким поворотом пальцев заставил браслет закружиться вокруг запястья. Брианна положила на него ладонь, остановив вращение.

— Moi aussi, — мягко сказала она, глядя не на серебряную ленту, а в глаза Роджера. — Joyeux Noël[38].

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
НА СКЛОНЕ ГОРЫ

Глава 19
Благословенный очаг

Сентябрь 1767 г.

Заснуть под открытым небом в объятиях обнаженного любовника, на пышном ложе из листьев, когда над головой ярко сияют луна и звезды, а вы оба закутаны в меха и вас убаюкивает далекий шум огромного водопада — это чертовски романтично. Но спать в лесу в наскоро сооруженном шалаше из зеленых ветвей, будучи сплющенной до почти плоского состояния, зажатой между огромным промокшим мужем и не менее огромным и мокрым племянником, и слушать, как дождь шумит в кронах деревьев наверху, — это, знаете ли, совсем другое дело; в особенности если еще и приходится то и дело отпихивать здоровенного и жутко вонючего пса, который пытается влезть под одеяло, потому что ему скучно.

— Воздуха! — потребовала я, безуспешно пытаясь принять сидячее положение и в сотый раз сбрасывая со своего лица хвост Ролло. — Я задыхаюсь! — Запах отсыревшего кобеля в небольшом пространстве домика из веток был просто одуряющим; он представлял собой безумную смесь мускуса и тухлятины, приправленную вонью мокрой собачьей шерсти и рыбы.

Я перевернулась на живот, встала на четвереньки и поползла к выходу, стараясь ни на кого не наступить. Джейми что-то проворчал сквозь сон и, ощутив, что тепло моего тела куда-то подевалось, свернулся под пледом в плотный ком. Иэн и Ролло представляли собой некую единую массу, состоявшую из клочьев шерсти и лоскутов одежды, и от их дыхания в холодном предрассветном воздухе поднимались легкие туманные облачка. Снаружи было по-настоящему холодно, но зато там был свежий воздух; настолько свежий, что я чуть не раскашлялась, когда хватанула его открытым ртом. Дождь уже прекратился и окружающая атмосфера состояла наполовину из водяных паров, а наполовину из чистого кислорода, слегка приправленного острым духом зелени, испускаемым каждым из растения на склоне горы.

Я спала, натянув на себя запасную рубашку Джейми, спрятав свои кожаные брюки в седельную сумку, чтобы за ночь не превратились в слякоть. К тому времени, когда я отыскала их и натянула на себя, я уже с головы до ног покрылась мурашками и стучала зубами от холода. Но довольно толстая кожа штанов, плотно обхватившая нижнюю часть моего тела, согрела меня за несколько минут.

Босиком, с зазябшими ступнями, я, прихватив с собой котелок, осторожно спустилась к ручью, чтобы умыться. Светать еще не начало, и лес вокруг был полон тумана и серовато-голубого света; это были сумерки, таинственный час, наступающий равно в конце и в начале дня, час, когда всякие мелкие твари, прячущиеся в другое время, выползают из своих убежищ, чтобы подхарчиться.

В кронах деревьев наверху время от времени кто-то неуверенно чирикал, но это совсем не было похоже на обычный утренний хор, оглушительный и нестройный. Птицы не спешили начинать свой трудовой день из-за дождя; небо все еще висело низко-низко, а закрывавшие его тучи меняли свой цвет от черного на западе до светло-синего со стальным оттенком на востоке. Я почувствовала некоторое удовлетворение при мысли, что я теперь знаю, когда обычно птицы начинают концерт, и оказалась способна заметить его отсутствие.

Я подумала также, что Джейми был прав, когда предложил остаться в горах вместо того, чтобы возвращаться в Кросскрик. Стояло начало сентября, и по предсказанию Майерса впереди была еще пара месяцев хорошей погоды — относительно хорошей погоды, мысленно уточнила я, посмотрев вверх, на тучи, — и можно было провести их на открытом воздухе, прежде чем холода загонят нас в более надежное убежище. И у нас, возможно, было достаточно времени, чтобы построить небольшую хижину и поохотиться, создав некоторые запасы на предстоящую зиму.

— Это будет чертовски тяжелая работа, — сказал тогда Джейми. Он сидел на верхушке здоровенного обломка скалы, а я стояла рядом, чуть ниже, прислонившись спиной к его коленям, и мы смотрели на лежавшую под нами долину. — И это может быть даже опасно; снег может, к примеру выпасть раньте обычного, или я не найду достаточно дичи. Я не стану за это браться, если ты скажешь «нет», Сассенах. Ты не боишься?

Ну, «боишься» — это, пожалуй, было слишком мягкое слово. От дикой паники у меня просто кишки сводило. Когда я соглашалась поселиться на склоне горного хребта, я вообще-то предполагала, что зиму мы проведем в Кросскрике.

Мы ведь могли не спеша заготовить все необходимые припасы и дождаться людей, которые готовы были осваивать дикие края, а весной вернуться сюда целым караваном, чтобы начать расчищать землю и строить дома. А вместо того мы могли оказаться тут совершенно одни, в нескольких днях пути от ближайшего крошечного поселения европейцев. Одни в девственном лесу, наедине с суровой зимой.

У нас в сущности ничего и не было с собой в смысле инструментов или припасов, кроме топора, каким орудуют лесорубы, пары ножей, довольно большого котелка и жестяного листа, да еще моей маленькой медицинской сумки. А что, если вдруг произойдет какое-нибудь несчастье, а если Иэн или Джейми заболеют, или пострадают на охоте, или при рубке деревьев? А если мы начнем тут помирать с голоду или от мороза? Да и почему Джейми был так уверен, что наши знакомые индейцы не имеют каких-нибудь особых намерений на наш счет? Я вовсе не была так оптимистично настроена; да и кроме знакомых, тут вполне могли появиться и другие индейцы, незнакомые.

В общем, я не просто боялась, я боялась черт знает как! Но, с другой стороны, я жила на свете достаточно долго, чтобы понимать: по большей части страхи бывают не такими уж страшными, во всяком случае, сами по себе. Если уж мы даже с медведем справились, и с краснокожими договорились…

Но поначалу я все же с некоторой тоской вспоминала Речную Излучину, горячую ванну и теплую постель, и вкусную еду три раза в день, и порядок, и чистоту… и чувство безопасности.

Однако я прекрасно понимала, почему Джейми не хочет извращаться туда; проживи он еще несколько месяцев за счет Джокасты, и он оказался бы связанным слишком большими обязательствами, и тогда стало бы гораздо труднее отказаться от ее соблазнительного предложения.

И еще Джейми осознавал — и осознавал это куда лучше чем я, — что Джокаста Камерон — урожденная Маккензи. Я достаточно была знакома с ее братьями, Дугалом и Колумом, чтобы испытывать серьезное беспокойство по поводу их наследственности; все эти Маккензи из Леоха не слишком-то легко отказывались от своих намерений, и определенно не брезговали никакими интригами ради достижения своих целей. А слепой паук может ничуть не хуже зрячего плести свою паутину, ведь ему достаточно для этого иметь лапы и ощущать клейкую нить.

Заодно у нас было немало причин держаться как можно дальше от мстительного сержанта Марчинсона, ведь он принадлежал к тому типу людей, которые подолгу копят свою злобу и ненависть.

И еще был Фархард Кэмпбелл, и огромная паутина, состоявшая из плантаторов и регуляторов, рабов и политиков… Да, я вполне понимала, почему Джейми так не хотелось возвращаться во всю эту путаницу взаимосвязей, тем более что он знал о том, что впереди маячит война. И в то же время я была абсолютно уверена, что на самом деле ни один из этих факторов ничуть не повлиял на его решение.

— Это ведь не потому, что ты просто не хочешь возвращаться в Речную Излучину? — спросила я его тогда, прижимаясь спиной к его ногам и чувствуя их тепло, как бы защищавшее меня от прохладного вечернего ветра. Еще не кончилось лето, позднее лето; воздух был переполнен ароматами прогретых солнцем листьев и ягод, но мы были высоко в горах, и ночи уже стали холодными.

Я почувствовала, как Джейми слегка содрогнулся от смеха, и его теплое дыхание коснулось моего уха.

— Это слишком просто, да?

— Да, очень просто. — Я повернулась в его руках и посмотрела на него в упор; между нашими лицами оставалось всего несколько дюймов. Глаза Джейми были темно-синими, точно такого же цвета, каким бывает по вечерам небо над вершинами гор.

— Сова! — сказала я.

Он удивленно рассмеялся, чуть отшатнулся и моргнул, хлопнув длинными каштановыми ресницами.

— Что?

— Проиграл, — сообщила я. — Это такая игра, называется «сова». Кто первый моргнул, тот проиграл.

— А! — Он осторожно взял меня пальцами за мочки ушей и притянул к себе, лоб ко лбу. — Значит, сова? У тебя глаза похожи вообще-то на совиные, ты замечала?

— Нет, — ответила я. — Не могу сказать, что замечала.

— Прозрачные и золотистые… и очень мудрые.

Я не моргнула.

— Но ты все-таки объясни, почему мы тут остались, — потребовала я.

Он тоже не моргнул, но я почувствовала, как под моей ладонью от глубокого вздоха поднялась его грудь.

— Как я могу тебе это объяснить? Это просто… потребность иметь свое место на земле, — мягко сказал он. — Потребность ощущать снег под ногами. Ощущать дыхание гор, вдыхать в них жизнь, как Господь вдохнул жизнь в Адама. Чувствовать под руками шероховатость скал, карабкаться на них, видеть с вершин долины, рассматривать растущие на камнях лишайники, впитывать в себя солнечный жар и порывы ветра… — Он умолк, потому что его дыхание иссякло, и он набрал полную грудь воздуха. Его пальцы сплелись на моем затылке, удерживая меня близко-близко… — Если я хочу жить, как настоящий мужчина, я должен жить в горах, — просто закончил Джейми. Теперь его глаза широко раскрылись, вопросительно всматриваясь в мои, ища понимания. — Ты мне доверяешь, Сассенах? — спросил он, прижимаясь носом к моему носу, но так ни разу и не моргнув. Я, впрочем, тоже держалась.

— Бери мою жизнь, — сказала я.

Я почувствовала, как он улыбнулся, почти касаясь меня губами.

— А как насчет твоего сердца?

— И оно тоже твое! — прошептала я, закрывая глаза и целуя его.

* * *

Вот так оно все и устроилось. Майерс вернулся в Кросскрик, чтобы передать Дункану инструкции Джейми, сообщить Джокасте, что мы пребываем в полном здравии и закупить как можно больше разных припасов на те жалкие гроши, что остались у нас. Если у него оставалось бы время до первого снегопада, он должен был вернуться в ближайшее время; если нет — нам следовало ожидать его только весной. Иэн решил остаться; его помощь была необходима при постройке хижины, к тому же вдвоем мужчины могли добыть больше дичи.

«Хлеб наш насущный дай нам днесь, — думала я, продираясь сквозь усыпанные дождевыми каплями кусты, росшие вдоль ручья. — И не введи нас во искушение…»

Впрочем, никакие искушения нам пока что не грозили; к добру ли, к худу ли, но в ближайший год мы уж никак не могли попасть в Речную Излучину. Что же касается хлеба насущного, то пока что он сыпался на нас, как манна небесная; в это время года вокруг было полным-полно зрелых орехов, всяческих плодов и ягод, и я собирала про запас неутомимо, как какая-нибудь белка. И я надеялась, что и через два месяца, когда с деревьев облетит последний листок и ручей замерзнет, Господь все же будет слышать нас сквозь завывание зимнего ветра.

Воды ручья набухли от дождя, уровень поднялся больше чем на фут по сравнению со вчерашним днем. Я опустилась на колени, негромко кряхтя от попыток расслабить спину; сон на голой земле приводил к тому, что по утрам я всегда чувствовала себя скованной. Я плеснула холодной водой себе в лицо, прополоскала рот, напилась из пригоршни и еще раз окатила лицо водой, заставив кровь побежать быстрее; щеки и кончики пальцев стало слегка покалывать.

Когда я подняла голову, мокрая и довольная, я увидела двух красных оленей, пивших из заводи на другой стороне ручья, немного выше по течению. Я замерла, не дыша, чтобы не спугнуть их, но они, похоже, не слишком интересовались мной. В тени берез они казались такими же темно-синими, как камни и стволы деревьев, просто чуть более темные силуэты на фоне сумерек, — и тем не менее каждая линия их прекрасных тел вырисовывалась отчетливо и изысканно, как будто это был японский рисунок тушью.

А потом они вдруг исчезли. Я моргнула раз, другой… Я не видела, чтобы они повернулись или побежали, — и, несмотря на их ирреальную красоту, я ничуть не сомневалась, что действительно видела их, они мне не померещились; да к тому же я и теперь могла рассмотреть темные, влажные отпечатки их копыт в грязи на противоположном берегу. Но тем не менее они исчезли.

И тут я почувствовала… Я ничего не увидела и не услышала, но все волоски на моем теле вдруг разом встали дыбом, инстинкт заставил их отреагировать на что-то… как будто я ощутила слабый удар тока. Я застыла, и лишь мои глаза шарили вокруг. Что это было, где это было?

Солнце уже поднялось; верхушки деревьев окрасились яркой зеленью, а скалы начали светиться, как будто их краски оживали от тепла. Но птицы продолжали помалкивать, и ничто вокруг не двигалось, кроме воды.

И тут я увидела. Он был не более чем в шести футах от меня, наполовину скрытый кустом. Он лакал воду, но шум ручья заглушал эти звуки. Потом большая голова поднялась и ухо с кисточкой на конце повернулось в мою сторону, хотя я не издала ни малейшего звука. Неужели он слышал, как я дышу?

Солнечный луч коснулся рыжевато-коричневой шкуры, заставив ее заблестеть, глаза зверя вспыхнули золотом, когда он со сверхъестественным спокойствием посмотрел прямо в мои глаза. Подул ветерок, и я уловила запах: острый кошачий дух, смешавшийся с куда более сильным запахом крови. Словно забыв обо мне, зверь поднял огромную лапу, разрисованную темными пятнами, и принялся старательно вылизывать ее, и его глаза чуть прикрылись, — он сосредоточился на гигиенической процедуре.

Несколько раз проведя лапой за ухом, зверь лениво растянулся на берегу, подставив бока лучам едва выглянувшего солнца… черт побери, в этой твари было не меньше шести футов длины! — а потом перевернулся на спину, выставив живот.

Не могу сказать, что я боялась в обычном смысле этого слова; простой инстинкт самосохранения заставил меня словно примерзнуть к месту, инстинкт и бесконечное изумление, — я была изумлена красотой огромной кошки, ошеломлена ее близостью…

Но когда зверь ушел, моя центральная нервная система сразу же словно развалилась на мелкие кусочки. Я не заорала и даже не выругалась, но меня начало трясти; мне понадобилось несколько минут, чтобы подняться с колен.

Руки у меня основательно дрожали, и я несколько раз уронила котелок, прежде чем смогла набрать в него воды. Довериться ему, так, кажется, говорил Джейми? А, доверяю ли я ему… Да, я ему доверяла. И так уж всегда получалось, что судьба всегда возвращала его мне. А меня — ему. Но кто мог знать, что случится…

Ну, впрочем, я ведь осталась жива — на этот раз. Я постояла на месте, глубоко вдыхая чистый утренний воздух, и кровь наконец-то энергично побежала по всем моим сосудам, наполняя бодростью каждую клетку, каждую нить мышечной ткани.

Солнечный луч упал на мое лицо, приятно согревая холодную кожу.

Я широко открыла глаза и уставилась в путаницу зеленых, желтых и голубых пятен; день наконец начался. И птицы теперь распевали вовсю.

Я пошла вверх по тропинке к нашей поляне, изо всех сил стараясь не оглядываться назад.

* * *

Джейми и Иэн накануне свалили несколько высоких, ровных сосен, обрубили их, превратив в бревна длиной около двадцати футов, и перетащили к нижней части склона. Теперь эти бревна лежали кучей, и их шершавая влажная кора пестрела темными пятнами.

Когда я вернулась с котелком, полным воды, Джейми что-то вымерял шагами на поляне, топча мокрую траву. Иэн разжигал костер на большом плоском камне — он уже научился у Джейми хитроумному приему: всегда держать в своей сумке горсть сухих лучинок для растопки, вместе с кремнем и огнивом.

— Тут у нас будет маленький сарайчик, — говорил Джейми, уставясь в землю и сосредоточенно нахмурившись. — Мы его построим в первую очередь, и сможем в нем спать, если снова зарядит дождь, но его незачем делать таким же основательным, как дом… но мы заодно потренируемся, да, Иэн?

— А для чего он еще… ну, кроме практики? — спросила я. Джейми поднял голову и улыбнулся мне.

— С добрым утром, Сассенах. Хорошо спала?

— Конечно, нет, — ответила я. — Так для чего этот сарай?

— Для мяса, — пояснил Джейми. — Мы вон там сзади выкопаем яму, в нее заложим угли, чтобы коптить то, что раздобудем, для хранения. И еще устроим такую стойку, чтобы вялить мясо, Иэн видел, как это делают индейцы, они такое мясо называют «джерки». Нам надо иметь надежное хранилище, чтобы здешнее зверье не добралось до нашей еды.

Что ж, это звучало вполне разумно; в особенности если учесть, какое именно зверье водилось в этих местах. Я сомневалась только относительно копчения. Мне приходилось видеть в Шотландии, как коптят мясо, и я знала, что этот процесс требует немалого внимания; кто-то постоянно должен находиться неподалеку от коптильни, чтобы следить за огнем. Он не должен разгораться слишком сильно, и в то же время не должен быть слишком слабым; кроме того, мясо нужно было регулярно переворачивать и смазывать жиром, чтобы оно не подгорело или не пересохло.

Мне нетрудно было угадать, кого приставят к этой работе. И меня беспокоило, смогу ли я сделать все как следует, — ведь если я в чем-то ошибусь, нам всем будет грозить неминуемая смерть от отравления птомаином, или трупным ядом.

— Ладно, — сказала я без особого энтузиазма. Джейми усмехнулся в ответ на мое уныние.

— Это первый сарай, Сассенах, — сообщил он. — Второй будет специально для тебя.

— Для меня? — ошарашенно переспросила я.

— Да, для твоих сушеных трав и прочих растительных штучек. Они, насколько я помню, занимают немало места. — Он махнул рукой, показывая в другой конец поляны, и в его глазах вспыхнул огонь маньяка-строителя. — А вон там… да, вон там будет дом; в нем мы все и проживем зиму.

К моему немалому удивлению, Джейми с Иэном возвели стены первого сарая уже к концу второго дня, и даже успели наладить временную кровлю из очищенных от листьев ветвей, — но, конечно, они намеревались соорудить настоящую, надежную крышу. Стены сарая были сложены из тонких бревен, с которых мужчины не стали снимать кору, и между стволами оставалось немало широких и узких щелей. Но это все-таки было достаточно надежное и просторное помещение, в котором все мы, включая и Ролло, могли с удобством устроиться на ночь. А уж когда мужчины выкопали небольшую яму, обложили ее камнями и развели в ней огонь, в сарае стало даже уютно.

Часть ветвей с временной крыши сняли, чтобы дать выход дыму; и я, устроившись под боком у Джейми и слушая, как он критикует результаты своих трудов, сквозь отверстие любовалась на вечерние звезды.

— Глянь-ка вон туда, — сердито сказал Джейми, кивком головы указывая в дальний угол сарая. — Я не посмотрел как следует и установил там кривой столб, и из-за этого вся стена криво выглядит.

— Не думаю, чтобы сарай из-за этого стал сильно переживать, — пробормотала я. — Отвернись и не смотри в тот угол. Дай-ка мне твою руку, я посмотрю, что там…

— Ну да, а крыша? Она же с одной стороны на добрых шесть дюймов выше, чем с другой! — продолжил Джейми, не обратив внимания на мои слова, но позволив мне завладеть его левой рукой. Обе ладони Джейми были вечно покрыты мозолями, но я без труда находила среди них свежие царапины и порезы, а еще — множество мелких заноз, ужасно колючих.

— Ты похож на рыбу-ежа, — сообщила я, проводя пальцами по его ладони. — Ну-ка, давай поближе к огню, а то мне их не повыдергивать.

Джейми послушно передвинулся, ползком обогнув Иэна, который, самостоятельно справившись с наиболее крупными занозами, уже крепко спал, положив голову на пушистый бок Ролло. К несчастью, перемена позиции позволила Джейми увидеть новые недостатки строительной конструкции.

— Но ведь тебе никогда прежде не приходилось строить сараи из только что срубленных деревьев, правда? — перебила я его рассуждения о дверном проеме, осторожно вытаскивая пинцетом из его ладони здоровенную щепку.

— Ох, нет, конечно, но…

— И ты построил этот чертов сарай за два дня, причем у тебя только и было, что топор и нож, так о чем ты тут болтаешь?! У тебя даже единого гвоздика не было в запасе! И ты хочешь, чтобы все это выглядело, как Букингемский дворец?

— Я никогда не видел Букингемского дворца, — сказал Джейми уже несколько спокойнее. И, помолчав, добавил: — Но, впрочем, готов согласиться с тобой, Сассенах.

— Отлично. — Я склонилась еще ниже над его ладонью, стараясь половчее ухватить маленький темный кусочек дерева, засевший глубоко под кожей.

— Ну, по крайней мере, мне кажется, эта штука не упадет, — после долгой-долгой паузы решил Джейми.

— Да тут и говорить не о чем, — пробормотала я, смачивая небольшой лоскуток бренди и тщательно протирая его ладонь. После этого я занялась правой рукой Джейми.

Какое-то время мы оба молчали. Огонь с негромким треском пожирал дерево, время от времени выбрасывал искры, и его языки то прятались куда-то под поленья, то выплескивались наверх, забавляясь.

— Дом надо ставить на верхней части склона, — сказал вдруг Джейми. — Там, где земляника растет.

— Вот как? — рассеянно откликнулась я. — Ты имеешь в виду, хижину на зиму? Мне казалась, ты собирался строить ее на этой стороне поляны. — Я уже вытащила все те занозы, за которые можно было зацепиться без особого труда; оставшиеся сидели так глубоко в коже, что приходилось ждать, когда они сами собой выйдут ближе к поверхности.

— Нет, не хижину. Красивый дом, — мягко произнес Джейми. Он откинулся назад, прислонился спиной к шершавой стене и уставился куда-то в пространство поверх огня, вдаль, в темноту, царившую по ту сторону щелястых стен.

— Это будет великолепно. — Я уложила пинцет на место, в футляр, и закрыла коробку с инструментами.

— С высокими потолками, и с такими дверями, чтобы я не стукался лбом о притолоки, — добавил Джейми.

— Да, это было бы чудесно, — я тоже прислонилась к стене, рядом с Джейми, и положила голову на его плечо. Далеко-далеко в горах завыл волк. Ролло тут же поднял голову и негромко зарычал, насторожив уши, но потом тяжко вздохнул и снова улегся на место.

— И там будет твоя личная комната для отдыха, и мой кабинет, и вдоль всех стен — полки с книгами…

— Мм… — В данный момент у Джейми имелась в собственном владении одна-единственная книга — «Естественная история Северной Каролины», изданная в 1733 году и прихваченная с собой в дорогу в качестве путеводителя и справочника.

Огонь снова притих, но ни один из нас не шевельнулся, чтобы подбросить еще полено. Ночью нас вполне могли согревать и янтарные угли, а утром нетрудно было оживить пламя.

Джейми обнял меня за плечи, заставляя лечь рядом с ним на толстый слой палых листьев, из которых мы устроили свою постель. Я прижалась к нему и сказала:

— И там будет кровать. Полагаю, ты сумеешь соорудить надежную кровать?

— Такую же красивую, как в Букингемском дворце, — заверил меня Джейми.

* * *

Майерс, да благослови Господь его доброе сердце и честную натуру, вернулся ровно через месяц, — и привел с собой не только трех мулов, нагруженных сверх всякой меры инструментами, всяческими хозяйственными мелочами и такими необходимыми припасами, как соль, например, — но еще и Дункана Иннеса.

— Значит, вот это где? — Иннес с немалым интересом оглядел небольшой участок, уже начинавший отчетливо просматриваться на заросшем земляникой склоне. Мы к этому времени уже соорудили два примитивных сарая, а вдобавок к ним — огороженный длинными жердями загон, а при нем — нечто вроде конюшни, а при ней — уголок для других полезных в хозяйстве разностей.

К моменту прибытия Дункана наше хозяйство состояло из маленького белого поросенка, которого Джейми доставил из моравского поселения, что находилось в тридцати милях от нас; он выменял поросенка на мешок сладкого батата, который я собрала в горах, и метлу из ивовых прутьев, которую также изготовила я. Поросенок был пока что слишком мал, чтобы оставить его в загоне, и жил вместе с нами в сарае, — и надо заметить, что он удивительно быстро подружился с Ролло. Но мне лично его соседство не доставляло особого удовольствия.

— Ага… Хорошая земля, и воды много. Я в лесу и родники видел, да и речки тут сплошь и рядом, — похвалил выбранное место Дункан.

Джейми повел Дункана наверх, на гребень горы, откуда были хорошо видны западные склоны. В лесу на той стороне было довольно много естественных проплешин, «убежищ», как называли их шотландцы; сейчас их сплошь покрывали высокие лесные травы, но там, безусловно, можно было выращивать культурные растения.

— Видишь? — Джейми широким жестом обвел склон, плавно спускавшийся от гребня горы к не слишком высокому обрыву, за которым длинный ряд платанов отмечал противоположный берег реки. — Тут хватит места по меньшей мере для тридцати семейств, для начала. И даже не нужно будет валить лес и расчищать делянки, на первое время и так достаточно земли. Любой арендатор, если не будет лениться, прокормит семью даже на небольшом участке, почва тут очень богатая.

Дункан был рыбаком, а не фермером, но тем не менее он согласно кивнул, и его глаза как бы оценивали картину, нарисованную Джейми, — множество домов, множество людей…

— Я тут уже все измерил шагами, — продолжал Джейми, — хотя, конечно, позже надо будет провести настоящий обмер, и лучше как можно скорее. Но у меня в голове уже есть полный план… ты случайно не привез чернила и бумагу?

— Ну, привез, конечно. И еще разные мелочи, — Дункан улыбнулся мне, и его длинное, несколько меланхоличное лицо сразу изменилось. — Мисс Джо прислала пуховики для постели, она подумала, что это уж никак не будет тут лишним.

— Пуховая постель? В самом деле? О, как замечательно! — Я мгновенно переменила мнение о Джокасте Камерон, забыв о своих мелочных претензиях к этой леди. Ведь когда Джейми соорудил для нас великолепную, крепкую кровать из дубовых досок, и натянул на нее искусно сплетенную веревочную сетку, — мне было нечего положить на эту сетку, кроме кедровых лап, которые, конечно, были очень душистыми, но не слишком мягкими.

Мои мечты о постельной роскоши и неге были прерваны появлением Иэна и Майерса; они вышли из-за деревьев, причем на поясе Майерса висела целая связка добытых им белок. А Иэн гордо предъявил мне нечто огромное и черное, что при ближайшем рассмотрении оказалось здоровенным индюком, жирным, разъевшимся на осенних кормах.

— У парнишки хороший глаз, миссис Клэр, — сообщил Майерс, одобрительно покачивая головой. — Это ведь дикие птицы, индейки. Их даже краснокожим не удается так уж легко поймать.

До Дня Благодарения было еще далеко, но я, конечно же, обрадовалась при виде этой птицы, которая стала первым существенным вкладом в нашу продуктовую кладовую. Джейми тоже порадовался, но мне показалось, что его в основном заинтересовали перья в хвосте — они годились для письма, и прочие перышки, из которых можно было понаделать отличных зубочисток.

— Я должен написать губернатору, — пояснил Джейми, когда мы сели обедать. — Сообщу, что я приму его предложение, и приложу к письму план земель. — Он взял кусок лепешки и с рассеянным видом вонзился в него зубами.

— Поосторожнее, — немного нервно предупредила его я, — там может оказаться ореховая скорлупа! Ты же не хочешь сломать зуб?

Наш обед состоял из индейки, зажаренной над костром, батата, запеченного в костре, и очень грубых лепешек, которые я состряпала из орехов гикори, кое-как растерев их в своей медицинской ступке. А до сих пор мы питались в основном рыбой и теми съедобными корнями и плодами, которые мне удавалось собрать. Иэн и Джейми были слишком заняты строительством, у них просто не было времени на то, чтобы еще и охотиться. Я вообще-то надеялась, что Майерс сможет побыть с нами некоторое время — ну, хотя бы столько, чтобы успеть убить оленя или отловить еще какой-нибудь симпатичный, крупный источник белков. Питаться всю зиму только сушеной рыбой — нет, это казалось мне несколько пугающим.

— Не беспокойся, Сассенах, — пробормотал Джейми с набитым ртом и даже ухитрился улыбнуться. — Очень вкусно. — И он снова повернулся к Дункану. — Когда покончим с едой, Дункан, может быть, прогуляешься со мной к реке, выберешь для себя местечко?

Иннес почему-то побледнел, на его лице отразилась некая смесь удовольствия и испуга.

— Местечко? А, ты хочешь сказать — землю, Mac Dubh?[39] — И он невольно повел тем плечом, где отсутствовала рука.

— Ну да, землю. — Джейми нацепил на острую палочку горячий клубень батата и начал аккуратно снимать с него кожуру двумя пальцами, не глядя на Иннеса. — Ты мне будешь нужен, Дункан, ты станешь моим представителем, агентом, — если захочешь. И тогда будет только справедливо получать за это плату. И вот что я думаю… ну, только если ты с этим согласишься: я хочу зарегистрировать за тобой участок для строительства дома и прочего, но поскольку тебе придется разъезжать, и ты не сможешь тут работать, мы с Иэном распашем для тебя землю и засеем, и займемся постройкой жилья. А потом уже, когда тебе будет где устроиться, если ты захочешь, у тебя будет небольшой запас. Как ты думаешь, тебе это подойдет?

Пока Джейми говорил все это, на лице Дункана отражалась целая гамма чувств, от страха до изумления, а потом все это сменилось чем-то вроде осторожного восторга. Последнее, до чего бы он мог самостоятельно додуматься, — это то, что он вдруг станет полноправным землевладельцем. Без гроша за душой, неспособный работать из-за того, что у него была только одна рука, — в Шотландии он мог бы стать разве что нищим попрошайкой… если бы вообще сумел выжить.

— Но… — начал было он, и тут же умолк и тяжело сглотнул, и его кадык судорожно дернулся. — А, да, Mac Dubh. Мне это подходит, еще и как. — Осторожная, недоверчивая улыбка скользнула по его губам и замерла, как будто Дункан не в силах был изменить положение собственных губ. — Агент, говоришь? — Он снова сглотнул и потянулся к одной из привезенных им бутылок эля. — И чем же я должен буду заниматься, что должен буду для тебя делать?

— Ну, надо решить две задачи, Дункан, и ты с ними справишься. Во-первых, необходимо найти людей, которые захотят здесь поселиться, в этих горах. — Джейми широко взмахнул рукой, показывая на фундамент нашего нового домика, пока что представлявший собой просто плоскую каменную площадку, на которую гораздо позже предстояло настелить деревянный пол, да еще большой плоский обломок темного сланца, специально подобранный в качестве основы очага, — пока что он стоял рядом с фундаментом. — Я ведь сам не могу сейчас отсюда уехать, ты понимаешь. Вот я и хочу, чтобы ты отыскал как можно больше людей, привезенных в колонии из Ардсмура. Они наверняка разбросаны сейчас по разным местам, но все они прибыли через Велмингтон; и многие должны жить в Северной или Южной Каролине. Найди их, всех, кого сумеешь, расскажи им, что я тут затеял, — и весной привези сюда всех желающих.

Дункан медленно кивал в ответ на слова Джейми, его губы шевелились под обвислыми усами. Усы вообще-то были довольно редким украшением в его кругу, но Иннесу они были к лицу, делали его похожим на тощего, но весьма благодушного моржа.

— Очень хорошо, — сказал он. — А второе что?

Джейми посмотрел сначала на меня, потом на Дункана.

— Моя тетушка, — ответил он. — Ты ничего не имеешь против того, чтобы помочь ей, Дункан? Она отчаянно нуждается в честном человеке, который смог бы управиться с этими военно-морскими ублюдками и выступать от ее имени в деловых переговорах.

Дункан ни мгновения не колебался, соглашаясь мотаться в разные стороны по всем колониям в поисках новых поселенцев ради осуществления нашего безумного предприятия, но одно лишь упоминание о том, что ему придется иметь дело с военно-морскими ублюдками, сразу вызвало в нем серьезную неуверенность.

— Деловые… Да я же ничего не знаю о…

— Да ты не тревожься, — поспешил сказать Джейми, улыбаясь своему другу, и его просящий тон подействовал на Дункана точно так же, как всегда действовал на меня; я видела, как неуверенное выражение начало таять в глазах Иннеса. И, наверное, в стотысячный раз я попыталась понять, как Джейми удается этот фокус. — У тебя из-за этого никаких проблем не возникнет, — продолжал Джейми особым мягким тоном, действовавшим на всех без исключения успокаивающе. — Моя тетушка вообще-то и сама прекрасно знает, что и как следует сделать; она тебе объяснит все до последней подробности — с кем говорить, как, о чем… просто она не может сделать этого сама, тут нужен мужчина. Я ей напишу подробное письмо, объясню, что ты был бы рад выступать от ее имени…

Во время этого разговора Иэн копался в мешках и свертках, которые сняли со спин мулов. И теперь он вытащил из кучи плоский кусок металла и недоуменно вертел его в руках.

— Что это такое? — спросил он, ни к кому в особенности не обращаясь. И повернулся, чтобы мы смогли посмотреть на его находку — плоскую темную железку, с одной стороны заостренную на манер ножа, с намеком на поперечину. Это было похоже на маленький кинжал, попавший под большой паровой каток.

— Железо для вашего очага, — сказал Дункан, забирая у Иэна железяку и протягивая ее Джейми. — Это мисс Джо придумала.

— Вот как? Она очень добра. — Лицо Джейми за дни, проведенные под открытым небом, загорело до цвета темной бронзы, но тем не менее я заметила слабый розовый блик, вспыхнувший у основания его шеи. Палец Джейми поглаживал гладкую поверхность железа, а потом Джейми передал эту штуковину мне.

— Береги его хорошенько, Сассенах, — сказал он. — Мы благословим наш очаг перед отъездом Дункана.

Я видела, что он глубоко тронут этим подарком, но совершенно не понимала, в чем тут суть, — пока Иэн не объяснил мне, что под новым очагом положено класть железо, чтобы защитить дом и всех живущих в нем.

Но это означало также и то, что Джокаста благословляет нашу отчаянную авантюру; она приняла как должное решение Джейми — и простила его за то, что он бросил ее. Это было нечто большее, чем просто щедрость, и я аккуратно завернула маленький кусок железа в свой носовой платок и спрятала в карман, чтобы он не потерялся.

* * *

Мы благословили наш очаг два дня спустя, собравшись на площадке между едва намеченными стенами. Майерс из уважения даже снял шляпу, а Иэн не поленился умыться. Ролло тоже присутствовал, равно как и маленькая белая свинка, которая должна была изображать собой наших будущих арендаторов, несмотря на все ее протесты. Свинка не видела ровно никакого смысла в непонятной процедуре, из-за которой ее оторвали от вкусных желудей, — тем более, что во время ритуала явно не предвиделось никакого угощения.

Не обращая внимания на пронзительный поросячий визг, Джейми взял маленький железный нож за острый конец, так что это стало похоже на крест, и негромко заговорил:

Благослови, Господь, весь мир и живущих в нем.
Благослови, Господь, мою супругу и моих детей.
Благослови, Господь, глаза, которыми я вижу,
и благослови, Господь, руки, которыми я работаю.
И благослови тот час, когда я поднимаюсь от сна,
и тот час, когда я ложусь в постель.
Благослови мой труд рано утром,
благослови мой отдых поздно ночью.

Джейми протянул руку и коснулся железным подобием креста сначала меня, потом Иэна, а потом, усмехнувшись, Ролло и свинки, и после этого продолжил:

Защити, Господь, мой дом и мое хозяйство.
Освяти, Господь, материнство и рождение.
Направь, Господь, старых и малых,
всех моих чад и домочадцев,
и пребудь с ними, и позаботься о них и в тот час, когда стада пасутся на склонах гор и на пустошах,
и в тот час, когда я встаю рано утром,
и в тот час, когда стада возвращаются в загоны,
и в тот час, когда я ложусь в постель и мирно засыпаю.
И пусть огонь твоего благословения вечно пребывает с нами, о Боже!

Джейми опустился на колени перед тем местом, где предстояло быть очагу, и опустил железо в маленькую ямку, выкопанную загодя, прикрыл ее камнем и присыпал землей. Потом мы с ним взялись за большую сланцевую плиту и осторожно уложили ее на место.

Мне бы следовало чувствовать себя полной дурой, стоя посреди дома без стен, в компании волка и свиньи, в глубине дикого первобытного леса, — и слыша, как кричат пересмешники, явно веселясь при виде абсолютно языческого по своей сути ритуала. Но ничего подобного я не ощущала.

Джейми выпрямился, стоя перед новым очагом, и протянул мне руку, и заставил встать рядом с ним. Глядя на сланцевую плиту, я вдруг вспомнила о брошенном доме, на который мы наткнулись по пути на север; осыпавшаяся черепица крыши, треснувшая плита очага, сквозь которую пробился куст остролиста. Возможно, те, кто жил в том доме, тоже благословляли свой очаг… и все же им не повезло? Рука Джейми сжала мои пальцы, как бы утешая и обнадеживая.

На плоском камне рядом с будущим домом Дункан развел небольшой костер, а Майерс помогал ему, держа кремень. Едва вспыхнув, огонь тут же жадно набросился на дерево, и из него извлекли одну головню. Держа ее в единственной руке, Дункан пошел вокруг фундамента по солнцу, громко напевая что-то по-гэльски. Джейми переводил мне его слова.

Щит Фиона Маккэмбелла будет с тобой,
Щит Кормака Красавчика будет с тобой,
Щит Конна тоже будет с тобой,
Скроет тебя от волков и от хищных птиц…
Спасет от волков и от хищных птиц.

Дункан прерывал напев, останавливаясь ненадолго у центра каждой из будущих стен и кланялся на все четыре стороны света, размахивая пылающим поленом перед собой, описывая им полукружия. Ролло, явно не одобрявший эти пиротехнические забавы, низко рычал, порываясь разобраться с Дунканом, однако крепкая рука Иэна удерживала его на месте.

Щит короля Файна будет с тобой,
Щит царя-солнца будет с тобой,
Щит правителя звезд будет с тобой,
Поможет в час опасности и беды,
Поможет в час опасности и беды.

Песня оказалась чрезвычайно длинной; Дункан трижды обошел фундамент. И только когда он добрался до последнего куплета, который исполнил стоя перед только что уложенным камнем очага, я осознала, что Джейми сложил фундамент так, что очаг оказался с северной стороны; утреннее солнце согрело мое левое плечо и заставило наши тени вытянуться к западу.

Убежище короля королей будет твоим,
Убежище Иисуса Христа будет твоим,
Убежище Духа Святого будет твоим,
Укроешься там от семени зла и раздора,
От бешеного пса и от красного пса.

С опаской глянув на Ролло, Дункан подошел к очагу и передал головню Джейми, — а тот поджег уже заготовленную кучку щепок. Иэн ухнул на гэльский манер, когда над очагом взвилось пламя, и мы все громко зааплодировали.

* * *

Немного позже мы проводили Дункана и Майерса в путь. Они сначала направлялись не в Кросскрик, а в Мон-Геликон, где каждую осень собирались все живущие в этих местах шотландцы, чтобы вознести благодарность небесам за хороший урожай, обменяться новостями и заключить деловые сделки, а заодно отпраздновать свадьбы, окрестить детей и поддержать единство и общность кланов и семей.

Джокаста со всеми своими домочадцами тоже должна была быть там; туда же собирались отправиться и Фархард Кэмпбелл, и Эндрю Макнейл. И Дункан не нашел бы лучшего места и времени для начала поисков разбросанных по всем колониям людей из Ардсмура; Мон-Геликон был местом самого большого собрания шотландцев, они приезжали туда даже из Южной Каролины и Виргинии.

— Я вернусь весной, Mac Dubh, — пообещал Дункан, садясь в седло. — И привезу столько людей, сколько сумею разыскать. И я доставлю твои письма, не сомневайся. — Он похлопал по седельной сумке, а потом натянул шляпу поглубже, чтобы спрятать глаза от жаркого сентябрьского солнца. — А своей тетушке ты ничего не передашь?

Джейми сосредоточился на мгновение, размышляя. Он уже написал Джокасте; мог бы он еще что-то добавить к уже сказанному?

— Скажи тете, я не смогу в этом году увидеться с ней на нашем съезде, а может, и в следующем тоже. Но уж через два года я наверняка приеду, и все мои люди со мной. С Богом, Дункан!

Он хлопнул лошадь Дункана по крупу и стоял рядом со мной, маша рукой, пока оба всадника не скрылись за гребнем горы. Отъезд этих двоих вызвал у меня странное чувство одиночества; Дункан был последней ниточкой, связывавшей нас с цивилизацией. Теперь мы с Джейми действительно остались одни.

Ну, не совсем одни, тут же напомнила себе я. У нас был Иэн. Да еще при нас были Ролло, белая свинка, три лошади и два мула, которых Дункан оставил нам, чтобы весной мы могли вспахать землю. В общем, целое маленькое поместье. Я несколько воспрянула духом. Через месяц будет достроен домик, и у нас над головами появится надежная крыша. А потом…

— Плохие новости, тетя, — произнес голос Иэна прямо над моим ухом. — Свинка слопала все твое ореховое тесто.

Глава 20
Белая ворона

Октябрь 1767 г.

— Тело, душа и рассудок, — процитировал Джейми, наклоняясь, чтобы ухватиться за конец очередного очищенного от коры бревна. — Тело дает нам ощущения, душа побуждает к действиям, рассудок создает законы и правила. Но способностью ощущать обладает и бык, привязанный в своем стойле; и дикие животные, и идиоты подчиняются лишь своим желаниям. И даже люди, отвергающие богов, или предающие свой народ, или… эй, осторожнее, парень!

Иэн, вовремя предупрежденный, аккуратно переступил через рукоятку топора и повернулся налево, заводя свой конец бревна за угол наполовину сложенной стены.

— …или творят всяческие мерзости за запертой дверью, вместо того, чтобы идти прямой дорогой долга, — продолжил Джейми, на память пересказывая «размышления» Марка Аврелия. — Так, теперь давай наверх… А, хорошо, легло как родное… да, так вот. И видя все то, что является обычным для подобных типов, добрый человек лишь удивляется… а ведь он сам, лишь однажды солгав ради того, чтобы вырваться из петли судьбы, спутавшей его ноги, мучается несказанно, и считает себя виноватым, и боится, что душа его погублена навеки… ну, теперь вот это поднимем — раз, два… опа!

Лицо Джейми покраснело от напряжения, когда они с Иэном наконец встали как надо и разом подняли тяжелое бревно. Слишком теперь занятый, чтобы отвлекаться на Марка Аврелия, Джейми отдавал племяннику команды короткими кивками головы и краткими словами, — они укладывали громоздкое бревно в пазы поперечных стен.

— Ох, так значит, побуждает к действию, да? — Иэн убрал со взмокшего лба прядь волос — Я вот чувствую некое побуждение к действию в своем брюхе. Это как, признак идиотизма, или нет?

— Полагаю, это вполне естественное и приемлемое телесное ощущение для данного времени дня, — снисходительно решил Джейми, с кряхтением продвигая бревно на последний дюйм. — Чуть-чуть левее, Иэн.

Бревно вошло в пазы, и мужчины отступили назад, чтобы обменяться довольным взглядом. Иэн усмехнулся, глядя на своего дядюшку.

— Хочешь сказать, что и сам уже проголодался, а?

Джейми весело оскалился в ответ, но прежде чем он успел ответить, Ролло вскинул голову и насторожил уши, и низкое, грозное рычание вырвалось из его пасти. Видя это, Иэн повернулся, чтобы посмотреть в ту сторону, куда нацелился взгляд собаки, — забыв даже, что собрался вытереть лицо подолом рубашки.

— Эй, дядя, у нас гости, — сказал он, кивая в сторону леса. Джейми замер. Но прежде чем он успел повернуться или схватиться за кинжал, я уже увидела то, что успели рассмотреть среди густой листвы Ролло и Иэн.

— Эй, не беспокойся, — весело сказала я, — это твой давний приятель-пьяница… принарядился для визита. Похоже, это нечто вроде той самой петли судьбы, которую свили специально для тебя.

Накогнавето вежливо стоял в тени каштановой рощицы, пока не убедился, что мы его заметили. Потом он неторопливо вышел из-под деревьев, но на этот раз следом за ним шли не его сыновья, а три женщины, и две из них тащили на спинах большие узлы.

Одна из них была совсем молодая девочка, лет тринадцати или около того, а второй было не меньше тридцати, и можно было не сомневаться, что это мать и дочь. Третья женщина, сопровождавшая их, выглядела намного старше, — даже не как бабушка, подумала я, глядя на ее согнутую спину и белые волосы, а скорее как прабабушка.

Индейцы и в самом деле принарядились, собираясь в гости. Накогнавето надел кожаные чувяки на босу ногу, и сверкал голыми икрами, зато его бедра прикрывали муслиновые панталоны, спускавшиеся до колен. К панталонам он добавил розовую льняную рубаху навыпуск, перехваченную поясом, сплошь расшитым иглами дикобраза и белыми и синими ракушками. Поверх всего этого он надел кожаный жилет, украшенный бусинами, а на голове у него красовалось нечто вроде тюрбана из голубого набивного ситца, из-под которого ниспадали длинные волосы, — и при том за ухо индеец заткнул два вороньих пера. А уж если добавить к общей картине украшения из раковин и серебряных бляшек — бусы, ожерелье в несколько рядов, да сверкающую пряжку ремня, да разные мелочи, вплетенные в волосы… да, зрелище было впечатляющим.

Женщины выглядели не столь ошеломляюще, но тем не менее ясно было, что и они надели свои лучшие наряды: свободные платья до колен, мягкие сапожки и гамаши из тонкой кожи. Еще они повязали фартуки из оленьей кожи, разрисованные орнаментами, а на двух младших были еще жилетки с таким же рисунком. Они все вместе дошли до середины поляны и там остановились.

— Боже ты мой, — пробормотал Джейми, — да никак это посольство! — Он быстро вытер лицо рукавом и ткнул Иэна локтем в бок. — Поди-ка, сделай за меня реверанс, я сейчас вернусь.

Иэн, несколько растерявшийся, пошел навстречу индейцам, помахивая ручищей в знак приветствия. Джейми схватил меня под локоть и затащил за угол, а потом втянул внутрь недостроенного дома.

— Что ты… — начала было я, недоумевая.

— Переоденься, — перебил он меня, подталкивая ко мне ящик с одеждой. — Надень лучшее платье, понятно? Нужно показать, что мы относимся к ним уважительно.

«Лучшее» в имевшемся у меня гардеробе едва ли сильно отличалось от того, что называлось повседневным, и тем не менее я приложила все старания, поспешно натянув желтую юбку и заменив шейный платок на свежий, взяв один из тех, что прислала мне Джокаста, — белый, вышитый вишенками. Я подумала, что этого вполне достаточно, — учитывая, какого рода мужчинам предстояло оценить мой туалет.

Джейми, в рекордно короткий срок сбросивший бриджи и заменивший их на килт и плед, уже пристегнул маленькую бронзовую брошь и достал из-под кровати бутылку; он вышел наружу, прежде чем я успела хоть немного пригладить волосы. Решив, что попытка уложить локоны в приличный плотный узел — напрасная трата времени, я поспешила за ним.

Женщины оглядели меня с таким же восторгом и любопытством, с каким и я — их, но поспешили отойти подальше когда Джейми и Накогнавето начали церемонию взаимного приветствия, включавшую в себя прием небольшой дозы бренди; Иэн тоже участвовал в этом ритуале. Только когда они все закончили, вторая женщина, повинуясь жесту Накогнавето, вышла вперед и несколько смущенно склонила голову, готовая начать беседу.

— Bonjour, messieurs, madame, — негромко сказала она, оглядывая нас всех по очереди. Ее глаза задержались на мне с откровенным любопытством, впитывая каждую деталь моей внешности, так что я не испытывала ни малейших угрызений совести, точно так же таращась на нее. Я подумала, что она, похоже, полукровка, и в ней вполне может течь французская кровь.

— Je suis sa femme, — продолжила женщина, вежливо и очень грациозно наклоняя голову в сторону Накогнавето и подтверждая тем самым мою догадку насчет их родственных связей. — Je m'appelé Gabrielle[40].

— Э-э… je m'appelé Claire, — сказала я, показывая на себя далеко не с таким изяществом жеста. — S'il vous plait[41], — я показала на кучу дров, ожидающих огня, и тем самым приглашая индейцев усаживаться, но при этом лихорадочно соображая, хватит ли у нас тушеного беличьего мяса на всю эту компанию.

Джейми тем временем рассматривал Накогнавето со смешанным выражением веселья и раздражения.

— Так вот как, «по-французски не знаю», да? — сказал он. — Ни слова, так я понял? — Индеец ответил ему вежливым пустым взглядом и кивнул жене, чтобы та продолжила процедуру представления и знакомства.

Старшую леди звали Наявенне, и она приходилась бабушкой самому Накогнавето, а не Габриэль, как я предположила. Эта дама была очень хрупкой, худенькой и согнутой ревматизмом, но глаза у нее были яркими, живыми, как у воробья (на которого она и в целом была весьма похожа). На шее у нее висела небольшая кожаная сумка, украшенная нешлифованным зеленым камнем с дыркой, сквозь которую пропускался тонкий ремешок, и замызганными перьями из хвоста дятла. При ней была еще и другая сумка — холщовая, побольше размером, привязанная к поясу. Она заметила, что я всматриваюсь в зеленые пятна на ее одежде и улыбнулась, показав два торчащих вперед желтых зуба.

Девочка оказалась, как я и предполагала, дочерью Габриэль — но, тут же решила я, это не была дочь Накогнавето, потому что в ней не было ни малейшего сходства с ним, и она держалась с ним как чужая, очень застенчиво. У нее было имя, звучавшее совершенно нелепо, — Берте (с ударением на последний слог), и в ней была куда сильнее заметна примесь чужой крови, чем в ее матери; волосы у девочки были темными и шелковистыми, но скорее имели оттенок каштана, нежели эбонита, а на ее круглых щеках играл румянец, совершенно не свойственный краснокожим, — но глаза при этом были все-таки индейскими, совсем как в исторических американских фильмах.

Когда официальная часть церемонии завершилась, Накогнавето жестом приказал что-то Берте, и она послушно поставила у моих ног большой узел, который притащила на спине, и развязала его.

В узле оказалась спрятана целая корзина апельсинов и полосатых зеленых тыкв, а также связка сушеной рыбы и маленькая корзинка с бататом, а заодно целая куча индейской кукурузы, прямо в початках.

— Бог ты мой, — пробормотала я, — Санта-Клаус пришел!

Все до единого посмотрели на меня с вежливым недоумением, и я поспешила улыбнуться и рассыпаться в восторженных благодарностях — абсолютно искренних, — за такую уйму подарков. Конечно, этого не хватило бы нам на всю зиму, но по крайней мере на пару месяцев наше меню стало бы несколько более разнообразным.

Накогнавето при помощи Габриэль объяснил, что все это — скромный и совершенно незначительный дар в ответ на медведя преподнесенного им Джейми, и все это прислано из его деревни, жители которой восхищены храбростью Джейми и удивлены тем, что он решился сразиться один на один с медведем (тут переводчица скосила глаза на меня и хихикнула; видимо, эпизод с рыбиной также был хорошо известен в деревне). В общем, все передают Джейми привет и поздравления, примерно так.

Джейми, отлично владеющий искусством дипломатического обмена любезностями, скромно отказался от всяческих претензий на то, чтобы выглядеть храбрецом, и представил весь эпизод как чистую случайность, а свои действия — как обычную самооборону.

В то время как Габриэль усердно переводила слова собеседников, старшая леди, не обращая внимания на взаимный обмен комплиментами, бочком подобралась ко мне. И, ничуть не смущаясь и явно не предполагая, что мне это может не понравиться, она ощупала меня с головы до ног, потрогала мою одежду и приподняла подол юбки, чтобы изучить мою обувь, при этом комментируя результаты исследований хриплым шепотом.

Бормотание стало громче и в нем послышались нотки удивления, когда старая леди добралась до моих волос. Я, видя ее искренний интерес, послушно выдернула шпильки и позволила волосам упасть на плечи. Старуха ухватилась за один из локонов, сильно дернула его, потом отпустила — и рассмеялась каким-то странным булькающим смехом.

Мужчины посмотрели в нашу сторону, но тут же забыли о нас, потому что к этому времени Джейми уже объяснял Накогнавето конструкцию дома. Камин уже был закончен, поставленный на ту самую плоскую каменную плиту, и пол настелен, — но стены, которые строились из толстых, очищенных от коры бревен не менее восьми дюймов в диаметре каждое, были возведены пока только до уровня плеча. Джейми уговаривал Иэна показать, как надо снимать кору с поваленных деревьев, — и Иэн взялся за топор, показывая, как надо им орудовать, двигаясь вдоль бревна спиной вперед и точными ударами очищая древесину.

Эта часть разговора мужчин в переводе не нуждалась, так что Габриэль смогла подойти ко мне, чтобы немножко поболтать; хотя ее французский страдал невообразимым акцентом и был насыщен совершенно невероятными идиомами, мы в общем отлично поняли друг друга.

Я очень быстро выяснила, что Габриэль действительно была дочерью француза — торговца мехами — и женщины из племени гуронов, второй жены Накогнавето, который, в свою очередь, был ее вторым мужем; первым был отец Берте, тоже француз, которого убили во время стычки французских войск с индейцами десять лет назад.

Они жили в деревне, именуемой Аннэ Оока (я прикусила губы, чтобы не хихикнуть, и сделала серьезное лицо, — но ведь и для индейцев, наверное, «Нью-Бёрн» прозвучало бы забавно). Деревня находилась в двух днях пути к северу от нас, — Габриэль указала направление грациозным наклоном головы.

Пока я разговаривала с Габриэль и Берте, восполняя недостаток слов выразительными жестами, я постепенно начала осознавать, что одновременно я как бы общаюсь и со старой леди, но неким опосредованным образом.

Старуха не обращалась ко мне напрямую, просто время от времени что-то бормотала, поглядывая на Берте, и явно требуя объяснить, что именно я сказала, — но дело было даже не в этом. Ее яркие, живые глаза неотрывно следили за мной, и я остро ощущала ее внимание. У меня возникло странное чувство, будто она что-то говорит мне — а я ей, — не произнося при этом ни единого слова вслух.

Я увидела, как на другой стороне поляны Джейми протягивает Накогнавето бутылку с остатками бренди; похоже, пришло время преподнести ответные дары. Для Габриэль у меня был приготовлен вышитый шейный платок, а для Берте — заколка для волос, украшенная фальшивыми бриллиантами. Женщины приняли эти мелочи с искренним восторгом. Но для Наявенне у меня имелось кое-что особенное.

Неделей раньше мне здорово повезло — я нашла четыре крупных корня женьшеня. И теперь я достала все их из своей медицинской сумки и с улыбкой вложила в ладони старухи. Она внимательно посмотрела на меня, усмехнулась и сунула мне в руки сумку, висевшую на ее поясе, не потрудившись даже развязать ее.

Да я в этом и не нуждалась; я сразу ощутила сквозь плотную ткань знакомые длинные, бугристые формы четырех точно таких же корней. Я расхохоталась; да уж мы и в самом деле говорили на одном языке!

Движимая любопытством и повинуясь некоему импульсу, сути которого я и сама не поняла, я спросила у Габриэль, что это за амулет висит на шее старой леди, надеясь при этом, что я не слишком грешу против правил хорошего тона.

— Grand-mère est…[42] — она замялась, подыскивая нужное французское слово, но я уже поняла.

— Pas docteur, — сказала я, — et pas sorcière, magtnicienne. Elle est…[43]— Я тоже заколебалась; в самом деле, было ли во французском языке подходящее слово?

— Мы говорим, она певунья, — робко вставила по-французски Берте. — Мы называем ее шаман. А ее имя, оно означает: «Это может быть; это случится».

Старая леди что-то сказала, кивнув в мою сторону, и обе молодые удивленно уставились на меня. Наявенне наклонила голову, сняла с шеи кожаный шнурок и вложила в мою руку маленький мешочек.

Он был таким тяжелым, что мое запястье невольно согнулось, и я едва не уронила мешочек. Изумленная, я сжала пальцы. Теплая кожа хранила тепло тела старухи, округлое нечто внутри уютно легло в ладонь. И на какое-то мгновение мне вдруг показалось: то, что лежит внутри — живое.

Должно быть, мои чувства явственно отразились на моем лице, потому что старая леди снова расхохоталась. Она протянула руку и я вернула ей амулет, — пожалуй, с излишней поспешностью. Габриэль вежливо сообщила, что бабушка ее мужа была бы рада показать мне кое-какие полезные растения, растущие поблизости, если я не против прогуляться с ней по лесу.

Я с восторгом откликнулась на это предложение, и старая леди тут же встала и направилась по тропинке вверх по склону с живостью, казавшейся просто удивительной при ее годах. Я шла следом за ней, глядя на ее крошечные ноги, обутые в кожаные башмачки, и надеялась, что когда я доживу до ее лет, то буду тоже способна сначала совершить двухдневный переход по лесам, а потом с большим интересом заняться исследованием окрестностей.

Мы некоторое время шли вдоль берега речки, а за нами на приличном расстоянии следовали Габриэль и Берте, приближавшиеся только в том случае, если требовалась их помощь в переводе.

— Каждое из растений содержит в себе нечто целебное, — поясняла старая леди при посредстве Габриэль. Она сорвала веточку с куста, росшего у тропинки, и протянула мне. — Если бы мы только знали о них достаточно много!

По большей части нам для взаимопонимания вполне хватало жестов, но когда мы добрались до большой заводи, в которой Джейми и Иэн ловили рыбу, Наявенне остановилась и махнула рукой, в очередной раз подзывая Габриэль. Старуха что-то сказала, и на лице молодой женщины отразилось легкое удивление. Она повернулась ко мне.

— Бабушка моего мужа говорит, что она видела сон о тебе, в ночь полной луны, две луны назад.

— Сон обо мне?

Габриэль кивнула. Наявенне положила пальцы на мою руку и внимательно всмотрелась в мое лицо, как будто желая проверить, какое впечатление произвели на меня слова Габриэль.

— Она рассказывала нам об этом сне, — продолжила Габриэль, — она видела тогда женщину с… — Губы Габриэль чуть изогнулись в улыбке, но тут же поспешно приняли строгое выражение, когда она вежливо показала на свои собственные длинные, абсолютно прямые волосы. — А через три дня мой муж и его сыновья вернулись и рассказали, что встретили в лесу тебя и Убийцу Медведя.

Берте тоже наблюдала за мной с нескрываемым интересом, машинально наматывая прядь собственных темно-каштановых волос на палец.

— Она, которая умеет исцелять, сразу же сказала, что должна увидеть тебя, и когда мы услышали, что вы все теперь здесь…

Эти слова несколько ошеломили меня; у меня ни разу не возникало ощущения, что за нами кто-то наблюдает, но было совершенно ясно, что наше присутствие в горах был отмечено и о нем сообщили Накогнавето.

Рассердившись из-за неуместной и несвоевременной на ее взгляд болтовни, Наявенне ткнула пальцем в свою родственницу и что-то сказала, а потом решительно показала на воду у наших ног.

— Бабушка моего мужа говорит, что когда она видела сон о тебе, то дело происходило именно здесь, — Габриэль широким жестом обвела заводь и чрезвычайно серьезно посмотрела на меня. — Она встретила тебя здесь, ночью. Луна плавала в воде. Ты превратилась в белую ворону; ты полетела над водой и проглотила луну.

— О?! — Я понадеялась, что мне не придется осуществлять сон старой леди наяву.

— Потом белая ворона вернулась и отложила яйцо в ее ладонь. Яйцо лопнуло, и в нем оказался светящийся камень. Бабушка моего мужа знает, что это было великое колдовство, что этот камень может прогонять болезни.

Наявенне несколько раз кивнула, снова сняла с шеи мешочек с амулетом и заглянула в него.

— А на следующий день после этого сна, — снова заговорила Габриэль, — бабушка моего мужа пошла копать корни киннея, и по пути увидела вдруг что-то голубое, оно торчало из глины на берегу реки.

Наявенне извлекла из мешочка маленький округлый предмет и опустила его в мою ладонь. Это был камень; с шершавой поверхностью, но без всякого сомнения драгоценный. На него налипли каменные крошки материнской породы, но под ней виднелась глубокая, мягкая синева.

— О Господи! — невольно вскрикнула я. — Да это же сапфир… ведь правда?

— Сапфир? — Габриэль как бы попробовала слово на вкус, приценилась к нему. — Мы называем это… — она помедлила, не сразу отыскав подходящее французское выражение. — Мы называем это pierre sans peur.

— A… pierre sans peur? Бесстрашный камень?

Наявенне кивнула и снова заговорила. Берте начала переводить, прежде чем ее мать успела открыть рот.

— Бабушка моего отца говорит, что такие вот камни, как вот этот, они помогают людям не бояться, и делают их дух сильным, и болезни от таких людей отступают быстрее. И этот камень, вот этот, да, он уже вылечил двух людей от лихорадки, и еще вылечил болезнь глаз у моего младшего брата, уже вылечил.

— Бабушка моего мужа хочет поблагодарить тебя за этот дар, — наконец-то и Габриэль смогла вставить слово.

— А… ну… скажите ей, что она очень любезна — Я сердечно кивнула старой леди и вернула ей синий камень. Она опустила его в мешочек и туго затянула шнурок. Потом придвинулась ко мне, пристально уставилась на мои волосы, протянула руку и снова ухватилась за один из локонов; и, продолжая говорить, она не выпускала его из пальцев.

— Бабушка моего мужа говорит, что ты уже умеешь лечить, но ты научишься еще многому. Когда твои волосы станут белыми, как у нее, вот тогда ты войдешь в полную силу.

Старая леди выпустила наконец мой локон и мгновение-другое смотрела мне прямо в глаза. Мне показалось, что в глубине ее темных глаз я заметила великую печаль, и я невольно протянула руку, чтобы коснуться старухи.

Но она отступила назад и сказала еще что-то. Габриэль как-то странно посмотрела на меня и перевела:

— Она говорит, ты не должна тревожиться; болезни приходят не сами по себе, их насылают великие боги. Твоей вины в этом нет.

Я, в полном ошеломлении, уставилась на Наявенне, но она уже отвернулась.

— В чем нет моей вины? — спросила я, но старая леди отказалась добавить что-нибудь еще.

Глава 21
Ночь на заснеженной горе

Декабрь 1767 г.

Зима немного задержалась с приходом, но все ж в ночь на двадцать восьмое ноября пошел снег, когда мы проснулись, то увидели, что мир вокруг нас преобразился. Каждая иголочка на огромной голубой ели за нашим домом была покрыта инеем, и неровное кружево льда свисало с перепутанных стебле дикой малины.

Снега пока что выпало немного, но он сразу изменил наш повседневную жизнь. Я уже не могла бродить часами в поисках продовольствия, и лишь совершала короткие пробежки к реке, за водой, да ненадолго задерживалась там, чтобы набрать немножко дикого кресс-салата, хотя для этого приходилось разгребать ледяную крошку у края воды. Джейми с Иэном прекратили труды по лесоповалу и расчистке земли под пашню и занялись окончательным устройством крыши. Зима наваливалась на нас, и мы спрятались от холода, укрывшись в доме.

У нас не было хороших восковых свечей; мы запаслись только масляными лампами и сальными свечками, да еще у нас в очаге постоянно горел огонь, медленно покрывая сажей потолочные балки. Мы поневоле вставали с первыми проблесками рассвета и ложились спать сразу после ужина, и наш ритм жизни совпадал теперь с ритмом жизни всех тварей, населявших окрестные леса.

У нас пока что не было овец, а значит, не было ни шерсти, которую можно было бы прясть или ткать, ни шкур, из которых можно было бы сшить что-нибудь теплое. Не было у нас стад, которые можно было бы пасти, а были только лошади, мулы да свинка, уже изрядно подросшая и растолстевшая. Поскольку она так повзрослела, ее пришлось устроить на самостоятельное житье, в углу примитивной конюшни, которую успел-таки построить Джейми, — впрочем, конюшня представляла собой всего лишь сарай с тремя стенами и кровлей из веток.

Майерс привез нам небольшой, но весьма полезный набор инструментов, точнее, их металлические составляющие, к которым нетрудно было приделать деревянные рукоятки из подручного материала. Там были два топора, один специально для снятия коры, другой для рубки деревьев; был плужный лемех для весенних полевых работ, различные сверла, рубанки и стамески, небольшая коса для травы, два молотка и ручная пила, и некая штуковина, называвшаяся «твайбил», — то есть вообще-то это оказалась специальная вырубка, которая, как объяснил Джейми, использовалась для того, чтобы делать выемки в бревнах, которые нужно было уложить под углом друг к другу. Еще там нашелся «гладильный нож» — выгнутое лезвие с рукоятками на обоих концах, им счищали мелкие сучки и неровности с бревен; были и два маленьких острых ножа для резьбы по дереву; и еще нечто, показавшееся мне средневековым пыточным орудием, но оказавшееся всего лишь гвоздодером, и специальный инструмент для изготовления кровельной дранки.

Несмотря на все это богатство, Джейми с Иэном так и не нашли времени, чтобы всерьез заняться крышей, пока наконец не выпал снег, — но сараи с конюшней и в самом деле были куда важнее. Специально заготовленные для дранки чурбаки плотно устроились возле очага, строгач был воткнут в один из них, ожидая, когда у кого-нибудь выдастся свободная минутка, чтобы отделить от чурбака очередную щепу, — но дело продвигалось медленно. Тот угол вообще был предназначен для работы с деревом; Иэн уже состряпал грубоватую, но вполне пригодную для дела табуретку, другая пока что стояла незаконченной; а щепки и опилки сразу же попадали в очаг, горевший день и ночь.

Майерс и для меня кое-что привез, например: здоровенную корзину, чтобы держать в ней всяческое шитье, отличный набор игл, булавок, ножниц, клубки ниток и отрезы льна, муслина и шерстяной ткани. Хотя шитье вовсе не было одним из моих любимых занятий, я все же пришла в полный восторг при виде этих сокровищ, поскольку Джейми и Иэн, постоянно лазая сквозь кусты и ползая на коленях по крышам сараев, то и дело рвали рубашки и штаны в самых неожиданных местах, не считая традиционных локтей и колен.

— Еще одна! — Джейми резко сел на кровати рядом со мной.

— Еще что? — сквозь сон спросила я, открывая один глаз. В доме было очень темно, огонь превратился в угли, не дававшие света.

— Еще одна проклятая протечка! Прямо мне в ухо капнуло, черт побери! — Джейми выскочил из постели, направился к очагу и сунул в него пучок веток, изготовив таким образом осветительный прибор. Как только огонь разгорелся, он вернулся к кровати и поднял факел к потолку, отыскивая место, где просочилась вода.

— А? — Иэн, спавший на низенькой кровати, которая на день задвигалась под нашу, перевернулся с боку на бок и вопросительно замычал. Ролло, настоявший на том, чтобы спать вместе с Иэном, издал короткое «уфф!» и снова громко захрапел.

— Протечка, — объяснила я племяннику, щурясь на свет факела. Мне вовсе не хотелось, чтобы моя драгоценная пуховая постель вспыхнула от какой-нибудь случайной искры.

— Ох, — Иэн потянулся и прикрыл лицо ладонями. — Снова дождик, да?

— Должно быть.

Окна у нас были затянуты кусками промасленной оленьей кожи, сшитой на скорую руку; звук они пропускали отлично, но сейчас снаружи ничего не было слышно. Однако в воздухе висела та особая тишина, что приходит вместе со снегопадом.

Снег валил неслышно, на крыше образовывались целые сугробы, а потом они начинали таять от тепла, поднимавшегося снизу, и ползли вниз по скатам крыши, оставляя за собой ледяные дорожки и сосульки на карнизах. Но время от времени талая вода находила щель в дранке, или же от тяжести снега щепы расходились в стороны, и тогда на нас сыпался ледяной дождик.

Джейми воспринимал подобные проникновения воды в дом как личное оскорбление и тут же бросался латать дыру, не откладывая дела ни на минуту.

— Вон, смотри! — воскликнул он. — Вон где. Видишь?

Я перевела взгляд от волосатых ног, красовавшихся прямо передо мной, к потолку. И в самом деле, факел высветил черную линию разошедшейся щепы, причем по обе стороны дыры уже расползались темные пятна влаги. Пока я все это рассматривала, на потолке медленно набухла капля прозрачной воды, блеснувшая красным и желтым, — и упала прямо на подушку рядом со мной.

— Мы можем немножко передвинуть кровать, — предложила я, хотя и без особой надежды. Это ведь было не в первый раз. Бесполезно было доказывать Джейми, что ремонт может прекрасно подождать до утра; Джейми только фыркал в ответ и заявлял, что ни один уважающий себя мужчина не потерпит подобного безобразия.

Джейми отошел от кровати и бесцеремонно пнул Иэна голой пяткой.

— Вставай, будешь мне показывать изнутри, где дыра, а я залезу на крышу. — Схватив несколько кусков кровельной щепы, молоток, резак и горсть гвоздей, он пошел к двери.

— Эй, ты что, полезешь на крышу в таком виде? — спохватилась я, подскакивая на кровати. — На тебе же новая шерстяная рубашка!

Джейми остановился у порога, бросил на меня короткий взгляд и потом, с видом одного из первых христианских мучеников, положил на пол инструменты, снял рубашку, отшвырнул ее в сторону — и величественно вышел наружу, воевать с течью, и даже его ягодицы выражали решимость.

Я крепко потерла ладонями заспанное лицо и застонала.

— Да ничего с ним не случится, тетя! — заверил меня Иэн. Он широко зевнул и неохотно выбрался из теплой постели.

Топот ног по крыше возвестил нам, что Джейми уже на месте. Мне пришлось тоже вылезти из-под одеяла, как это ни было неприятно, — и Иэн взобрался на нашу кровать и просунул обгорелую веточку между отсыревшими щепами, а потом еще и постучал по стропилу, давая наводку.

Далее последовали треск и стук, пока Джейми выдирал пришедший в негодность кусок кровли и заменял его новым, и течь соответственно на время усилилась, но потом от нее только и осталось, что ком снега, успевший провалиться внутрь в тот момент, когда Джейми сдирал дефектную щепу.

Вернувшись в постель, Джейми прижался ко мне всем своим замерзшим телом, притиснул меня к ледяной груди и благополучно заснул, осознавая свою правоту и будучи весьма довольным тем, что он в очередной раз защитил свой дом от страшной угрозы.

* * *

Наш плацдарм на склоне горы был хрупким и не слишком устойчивым — но тем не менее это был плацдарм, где готовилось будущее наступление. У нас было не слишком много мяса, потому что на серьезную охоту у мужчин не хватало времени, так что добывали они в основном белок и кроликов, которые теперь, как большинство грызунов, устроились на зимних квартирах, — но зато у нас было в достатке сушеных овощей, от батата до тыкв, а заодно куча дикого лука и чеснока, да еще пара бушелей орехов и небольшой запас целебных трав, которые я умудрилась собрать и высушить. Конечно, диета у нас была довольно скудной, но до весны мы вполне могли дотянуть.

Поскольку вне дома теперь мало что можно было сделать, у нас появилось время, чтобы просто поговорить, рассказать друг другу какую-нибудь сказку, помечтать. Джейми нашел время, чтобы помимо таких полезных вещей, как ложки и миски, вырезать из дерева еще и набор шахматных фигур, и теперь постоянно уговаривал то меня, то Иэна сыграть с ним.

Иэн и Ролло, отчаянно страдавшие от необходимости сидеть в закрытом помещении (я называла это состояние «домашней лихорадкой»), частенько отправлялись в Аннэ Оока, и иной раз участвовали в охоте вместе с молодыми индейцами из деревни, — и тем явно нравилось общество Иэна, а в особенности Ролло.

— Парень говорит на языке индейцев куда лучше, чем говорил когда-то на греческом и латыни, — весьма кисло заметил однажды Джейми, наблюдая за тем, как Иэн обменивается ругательствами с одним из индейцев, когда те отправлялись в очередной поход.

— Ну, если бы Марк Аврелий писал о том, как выслеживать дикобраза, думаю, он нашел бы в Иэне искреннего почитателя, — сказала я, стараясь утешить Джейми.

Я, конечно же, всей душой любила Иэна, однако ничего не имела против его частых отлучек. В такой тесноте, в таком маленьком доме трое — это уже целая толпа.

Ничто в мире не может быть лучше пуховой постели и открытого огня в очаге… разве что пуховая постель, в которой рядом с тобой лежит нежный и пылкий любовник. Когда Иэн отсутствовал, мы могли не беспокоиться о том, чтобы зажигать вечером сальные свечи, — мы просто заваливались в постель с наступлением темноты и лежали рядом, болтая заполночь о том, о сем, смеясь, вспоминая прошлое, строя планы на будущее, и то и дело, прервав разговор, наслаждались близостью, радуясь тому, что мы вместе.

— Расскажи мне о Брианне…

Джейми повторял это часто; он мог до бесконечности слушать истории о детстве Брианны. Что она говорила, как ходила, что делала, во что я ее одевала. Как она причесывалась, что любила и так далее.

— А я тебе говорила, как меня один раз пригласили в ее школу, чтобы я рассказала о том, что это такое — быть врачом?

— Нет. — Джейми повернулся на бок, устраиваясь поудобнее, поближе ко мне. — А зачем это было нужно?

— Ну, в школах это называют днем выбора профессии. Школьное руководство приглашает множество разных людей, чтобы они рассказали детям о разных занятиях, объяснили, какие перспективы дает та или иная работа, в чем она состоит. Дети должны иметь представление, например, о том, чем занимается адвокат, или пожарный…

— Мне казалось, с пожарным и без того все ясно.

— Ну! Или ветеринар — это врач, который лечит животных… или дантист, который лечит только зубы…

— Лечит зубы? Да что вообще можно сделать с зубами, кроме как выдернуть, если они заболят?

— Ну, ты бы удивился, если бы увидел, что можно с ними сделать. — Я смахнула с лица волосы и приподнялась на локте. — Ну, в общем, они приглашали меня в такие дни, потому что тогда это было не таким уж частым явлением — женщина-хирург.

— Думаешь, сейчас это в порядке вещей? — Джейми расхохотался, и я лягнула его в голень.

— Ну, вообще-то женщин-врачей много, вот только хирурги… Ладно, неважно. И вот я туда пришла, рассказала им о себе и ответила на вопросы, и один маленький мальчик вдруг встал и сказал, что его мама говорит, что вообще все женщины, которые работают, не лучше проституток, потому что они должны сидеть дома и заботиться о семье, а не крутиться целыми днями среди посторонних мужчин.

— Не думаю, чтобы его мама видела так уж много проституток.

— Да, пожалуй. Во всяком случае, не среди работающих женщин. Но когда он это сказал, Брианна вскочила и во все горло заявила: «Ну, тебе лучше порадоваться тому, что моя мама — доктор, потому что сейчас она тебе понадобится!» И тут же изо всех сил стукнула его по голове своим учебником арифметики, а когда он свалился на пол, она прыгнула на него и дала ему кулаком в зубы.

Я почувствовала, как затряслись грудь и живот Джейми, прижимавшиеся к моей спине.

— Ай да храбрая малышка! Надеюсь, учитель ее не выпорол за это?

— В школах не бьют детей. Ей пришлось просто написать письменное извинение этому мальчику, но и ему пришлось письменно извиниться передо мной, и Бри решила, что это честный обмен. Но тут обнаружился еще один скандальный момент. Отец этого мальчика оказался врачом, да не просто врачом, — это был один из моих коллег в госпитале!

— А тебе, наверное, дали то место, которого он сам добивался?

— Эй, как это ты угадал?

— Ммм… — Дыхание Джейми согревало и щекотало мою шею. Я потянулась назад и погладила длинное волосатое бедро, мои пальцы просто наслаждались, ощущая мощные выпуклые мускулы.

— Ты говорила, что она учится в университете, изучает историю, как Фрэнк Рэндолл. А она никогда не хотела стать доктором, как ты? — Большая ладонь накрыла мою ягодицу и принялась мягко массировать ее.

— Хотела, пока была совсем маленькой… я часто брала ее с собой в госпиталь, и она просто глаз не могла отвести от тамошнего оборудования; и ей нравилось играть с моим стетоскопом и отоскопом… это такая штука, при помощи которой осматривают глаза, но потом ее планы изменились. Впрочем, они менялись раз десять, по меньшей мере, как у любого ребенка.

— Вот как? — Похоже, для Джейми это была новая идея. Большинство детей в его время просто-напросто учились тому делу, которым занимались их отцы, или, может быть, брались за ту профессию, которую выбирали для них родители.

— Да, конечно. Дай-ка подумать… ну да, сначала ей хотелось стать балериной, ну, этого многим маленьким девочкам хочется. Это такие танцовщицы, которые танцуют, поднимаясь на цыпочки, — пояснила я, и Джейми удивленно засмеялся. — Потом она хотела стать мусорщиком… это после того, как наш мусорщик прокатил ее на своем грузовике. Потом — водолазом, потом — почтальоном, потом…

— Черт побери, что такое водолаз? А мусорщик, это что за хреновина?

К тому времени, когда я закончила краткий перечень основных профессий людей двадцатого века, мы уже лежали лицом друг к другу, наши ноги тесно переплелись, и я замирала от счастья, чувствуя, как соски Джейми твердеют под моими пальцами.

— Я так и не смогла понять, то ли ее действительно так интересует история, то ли она просто хотела доставить удовольствие Фрэнку. Она его очень любила… а он гордился своей девочкой. — Я умолкла, задумавшись, а рука Джейми осторожно поглаживала мою спину. — Она ходила на занятия в исторический класс при университете, еще когда училась в школе… я ведь рассказывала тебе, как устроена вся эта школьная система? А потом Фрэнк умер… знаешь, я даже думаю, что она занялась историей только потому, что думала: ему этого хотелось.

— Такая преданность — это неплохо.

— Да. — Я запустила пальцы в его волосы, чтобы ощутить мощный, крепкий овал черепа. — Понятия не имею, от кого у нее эта черта характера.

Джейми весело фыркнул и обнял меня покрепче.

— Не имеешь? — Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: — Если она всерьез занимается историей… ты не думаешь, что она отыщет нас? Я хочу сказать, где-нибудь в книгах.

Если честно, такая мысль никогда не приходила мне в голову, и на мгновение я замерла, ошеломленная. Потом подтянулась немного выше и положила голову на плечо Джейми.

— Вообще-то нет, не думаю. Разве что мы совершим нечто достойное упоминания. — Я коротким жестом обвела стены домика и то, что лежало за ними, — бесконечные необжитые просторы первобытной земли. — Но здесь нам это вряд ли удастся. Да и в любом случае, ей бы пришлось тогда вести узконаправленный поиск.

— А если она этим займется?

Я снова замолчала, вдыхая его сильный, мужской запах.

— Надеюсь, не займется, — сказала я наконец. — У нее должна быть своя собственная жизнь… ей незачем тратить время, копаясь в прошлом.

Он не ответил словами, а просто взял мою руку и покачал ее, то ли утешая, то ли недоумевая.

— Ты очень умная женщина, Сассенах, но уж извини — видишь не дальше своего носа. Впрочем, это, может быть, просто скромность?

— О чем это ты? — спросила я, слегка задетая.

— Наша девочка отличается преданностью, ты сама это сказала. Она любила своего отца настолько, что решила заняться его делом, потому что он этого хотел, пусть и после его смерти. Но ты ведь не думаешь, что тебя она любит меньше?

Я отвернулась в сторону, постаравшись, чтобы при этом волосы упали мне на лицо.

— Нет, — выговорила я наконец, хотя и с трудом, уткнувшись носом в подушку.

— Ну так вот, в этом и дело. — Джейми перевернул меня на спину и тут же очутился сверху. Больше мы не разговаривали, и все границы, разделявшие наши тела, растаяли, испарились.

Это было чудесное и фантастическое ощущение, и оно приносило покой… его тело стало моим, а мое стало частью его собственного, и я обхватила ногами его бедра и чувствовала пятками курчавые волосы, и по моей коже бродили мозолистые ладони, и его плоть ласкала меня, одновременно и острая, и мягкая, как шелк, и ритм нашего движения совпадал с ритмом биения наших сердец.

Огонь в очаге негромко шипел и потрескивал, бросая красные и желтые блики на деревянные стены нашего тесного убежища, и мы долго лежали молча, не слишком различая, какие из ног или рук принадлежат ему, а какие — мне. И когда я уже засыпала, я почувствовала дыхание Джейми у своего уха.

— Она найдет, — уверенно шепнул он.

* * *

Два дня спустя началась короткая оттепель, и Джейми, тоже страдавший легкой формой «домашней лихорадки», решил воспользоваться переменой погоды и немного поохотиться.

Конечно, земля все также была покрыта снегом, но снег был неглубокий и местами подтаял. Джейми решил, что будет совсем нетрудно ходить по склонам гор.

Я вовсе не была в этом так уверена, когда тем утром набирала снег в корзину, чтобы растопить его. Под кустами снежный покров был толстым, хотя на открытых местах он и в самом деле почти весь растаял. Но я надеялась, что Джейми прав, — наши продуктовые запасы были слишком скудными, и мяса у нас оставалось в лучшем случае на неделю; а те силки и ловушки, что Джейми расставил поблизости от нашей поляны, завалило снегом.

Я внесла корзину в дом и вывалила снег в большой котел, чувствуя себя чем-то вроде ведьмы, — впрочем, эта процедура всегда вызывала у меня подобные ощущения.

— Терпенье и труд все перетрут, — пробормотала я, наблюдая, как белые комья тихонько шипят, тая в уже кипящей воде.

У меня был только один большой котел, полный воды, постоянно кипевшей над огнем. Горячая вода была нужна не только для мытья, но и для того, чтобы сварить все то, что нельзя зажарить или запечь. Предназначенные для варки продукты укладывались в выдолбленную тыкву или в кувшин из обожженной глины, запечатывались и на веревке опускались в кипящую глубину; время от времени нужно было их извлекать наружу и проверять, как там обстоят дела. При такой системе я могла разом и сварить мясо, и иметь достаточно горячей воды, чтобы после помыть посуду.

Вторую порцию снега я набила в большую деревянную миску, чтобы он таял не спеша; эта вода предназначалась для питья. Потом, поскольку у меня не было неотложных дел, я поудобнее уселась у очага, чтобы немного почитать записи доктора Даниэля Роулингса и заштопать носки.

Поначалу я не встревожилась, когда Джейми не вернулся вовремя. То есть я всегда беспокоилась, если он уходил надолго, но только в глубине души, даже втайне от самой себя. Но потом солнце начало опускаться все ниже и ниже, и тени на снегу стали темно-фиолетовыми, и я начала прислушиваться, все более и более напряженно, — когда же наконец раздадутся его шаги?

Я продолжала заниматься своими делами, но ежесекундно ждала, что вот-вот захрустит снег под его ногами, готовая вскочить и броситься ему навстречу, и сразу же приняться за работу, если он, например, принесет дикого индюка или еще что-нибудь съедобное, что нужно ощипывать или обдирать. Я накормила и напоила лошадей и мулов, то и дело поглядывая вверх, на гребень горы. Когда же дневной свет начал решительно угасать вокруг меня, ожидание превратилось в отчаянную надежду.

В доме становилось все холоднее, и я вышла наружу, чтобы принести дров. На самом-то деле был не вечер, было чуть больше четырех часов дня, подумала я, просто в горах темнеет раньше… и тени под высокими замерзшими кустами черники сгустились, как будто до ночи оставались считанные минуты. Впрочем, еще два часа — и наступит полная тьма.

Поленница дров была припорошена снегом, и то дерево, что лежало снаружи, отсырело. Но, забравшись на колоду, стоявшую рядом, я могла дотянуться до тех поленьев, что лежали уже под навесом сарая, — и, как всегда, я при этом боялась, что где-то там прячется змея или еще кто-нибудь, решивший, что наш дровяной сарай — самое подходящее для него убежище.

Я сначала постучала палкой по поленнице, потом всмотрелась в полутьму, а потом, чтобы окончательно успокоить себя, потыкала палкой в промежутки между обрубками стволов. Не услышав ни визга, ни шороха, ни каких-либо других звуков, которые мог бы издавать затаившийся враг, я уже более уверенно принялась нашаривать подходящие поленья. Толстый сосновый чурбак — это как раз то, что надо, он будет гореть долго и даст много тепла.

А мне очень хотелось, чтобы сегодня в доме было не просто тепло, а жарко; ведь после целого дня охоты на морозе Джейми наверняка и сам будет как ледышка.

Итак, сосновый чурбак для жара, и еще — три тонких обрезка ствола гикори, он не горит, а медленно тлеет… тем более, что я возьму ореховые поленья с наружной стороны, влажные. Да и вообще лучше натаскать всего побольше, и сложить пока у очага, пусть дрова просыхают, пока я заканчиваю готовить ужин; а уж потом, ложась спать, я положу поверх огня ореховые стволы, и они будут тлеть до самого утра.

Тени приобрели уже индиговый оттенок, стали черно-синими, наступили унылые зимние сумерки. Но небо над вершинами было еще темно-лавандовым там, где его не закрывали плотные облака… снежные облака. В воздухе ощущалась сырость; ночью температура воздуха упадет, и тогда повалит снег.

— Чертов мужик, — вслух выругалась я. — Какого черта ты там делаешь, лося выслеживаешь, что ли?

Мой голос прозвучал глухо и мрачно в сыром, прижавшемся к земле воздухе; но все равно мне стало немного легче. Если Джейми и впрямь добыл какого-то крупного зверя уже к вечеру, он вполне мог решить остаться рядом с тушей на ночь; разделывать большую тушу — дело утомительное и долгое, а мясо вряд ли пролежит в лесу долго, если его не охранять, — желающих поживиться тут хватает.

Мое овощное рагу все еще варилось, и дом был насквозь пропитан запахами лука и дикого чеснока; но мне совершенно не хотелось есть. Я передвинула котел в глубь очага — когда Джейми вернется, я снова сдвину его к огню, и все сразу закипит. Уголком глаза я заметила какую-то зеленую вспышку и повернулась, чтобы посмотреть. Это была крошечная зеленая саламандра, напуганная до полусмерти, — она выскочила из расщелины в чурбаке, куда спряталась на зиму.

Да, она была зеленая с черным, похожая на маленький драгоценный камень; я поспешила поймать ее, пока она с перепугу не прыгнула в огонь, и вынесла глупое существо из дома, причем саламандра панически вертелась и жутко щекотала мои ладони. Я сунула ее назад в дровяную кучу, в самый низ.

— Будь повнимательнее, — сказала я. — В следующий раз тебе может не так повезти.

Я постояла немного перед дверью, прежде чем вернуться в дом. Уже было темно, но я могла еще различить стволы деревьев, окружавших нашу поляну, меловые стволы платанов слабо вырисовывались на фоне нависшей над ними горы. Ни малейшего признака движения вокруг… но с темного неба уже начали медленно падать крупные ленивые снежинки, сразу таявшие на голом пятне земли перед нашим порогом.

Я заперла дверь, съела немного овощного супа, совершенно не чувствуя его вкуса, убавила огонь в очаге при помощи нескольких влажных ореховых поленьев, и улеглась в постель. В конце концов, он мог встретить какого-нибудь индейца из Аннэ Оока и задержаться из-за этого…

Аромат тлеющего орехового дерева расползся по комнате, клочки белого дыма плавали в очаге. Потолочные балки уже почернели от копоти, хотя огонь непрерывно горел всего около двух месяцев. Из досок изголовья кровати все еще понемногу сочилась смола, и ее крошечные капельки светились золотом, как мед, и пахли чисто и сильно. В косом свете на досках были заметны следы топора, и я вдруг очень ярко вспомнила, как Джейми сооружал для нас это ложе, как его широкая спина блестела от пота, как он взмахивал топором, снова и снова, с ритмичностью часового маятника, и лезвие топора отсвечивало металлической синевой, проходя в паре дюймов от ступни Джейми, когда он снимал кору с очередного обрубка ствола…

Но ведь это же чертовски легко — промахнуться, без устали работая топором или большим тесаком. Джейми мог начать рубить деревца, чтобы разжечь костер, и пораниться… мог угодить себе по руке или ноге. Мое воображение, всегда готовое создать самую кошмарную картину, тут же услужливо изобразило передо мной отчетливое видение чудовищного артериального кровотечения… фонтан алой крови, бьющий из лежащего в снегу недвижного тела…

Я перевернулась с боку на бок. Джейми не мальчик, он умеет жить в лесу. Он семь лет провел в пещере, черт побери!

Но это было в Шотландии, тут же язвительно напомнил мне внутренний голос. Там, где самый страшный из хищников, — лесной кот, ростом с домашнюю кошку. Где самое страшное, что грозит человеку, — это английские солдаты.

— Чушь все это! — сказала я вслух и повернулась на спину. — Он взрослый мужчина, и он вооружен до зубов, и он прекрасно знает, что делать, если начнется снегопад!

Да, но что именно он будет делать? Наверное, поищет какое-нибудь убежище, или сам его соорудит. Я вспомнила примитивный шалаш, который Джейми соорудил для нас, когда мы только еще начали устраиваться на этом склоне, и мне стало чуть спокойнее. Если он не поранился, то уж точно не замерзнет насмерть.

А если все-таки поранился? Или его кто-то ранил? Медведи, конечно, должны уже завалиться спать, но волки-то и зимой рыщут по лесам, и эти чертовы горные рыси… Я вспомнила того гигантского кота, с которым встретилась у ручья, и вздрогнула, хотя мне и было тепло в пуховой постели.

Я перевернулась на живот, меня охватил озноб. Да, в доме было тепло, а под одеялом еще теплее, но руки и ноги у меня просто заледенели. Мне ужасно не хватало Джейми, это было некое утробное чувство, не имеющее никакого отношения к рассудку. Остаться с Джейми наедине — это всегда было для меня счастьем, приключением, я растворялась в блаженстве… Остаться одной, без него, — это было… это было настоящее одиночество.

Я слышала, как шуршал снег по промасленным шкурам, закрывавшим оконный проем рядом с моей головой. Если снегопад будет долгим, следы Джейми к утру исчезнут… И если с ним действительно что-то случилось…

Я отшвырнула одеяло и встала Быстро оделась, не особо раздумывая над тем, что, собственно, я собираюсь делать; я и без того уже слишком долго думала. Я надела шерстяную нижнюю рубашку, заправив ее под кожаные брюки, и две пары носков. Я мимоходом порадовалась тому, что мои башмаки были совсем недавно тщательно смазаны салом выдры; они, правда, воняли рыбой, но зато не должны были пропускать влагу.

Джейми забрал с собой большой тесак; мне пришлось воспользоваться молотком и клином, чтобы отделить от соснового чурбака достаточное количество щепок; я проклинала себя за медлительность, пока занималась этим. Теперь, когда я решилась действовать, любая помеха раздражала меня. Но древесина с длинными ровными волокнами кололась легко, на мое счастье; и вот уже у меня было пять отличных длинных деревяшек; четыре из них я связала кожаным ремешком. Пятую сунула в очаг, в испускающие прозрачный дым угли, и подождала, пока на ее конце не разгорелся уверенный огонь.

Потом я привязала к поясу маленькую медицинскую сумку, надела плащ, схватила факел и запасные лучины и вышла в ночь, под снегопад.

Было совсем не так холодно, как я того ожидала; и когда я двинулась к лесу быстрым шагом, мне стало вполне тепло во всей моей амуниции. Вокруг стояла полная тишина; ветра не было, а едва слышный шепот снега заглушал слабые ночные звуки.

Джейми собирался обойти все поставленные им ловушки — вот и все, что я знала о его предполагаемом маршруте. И вряд ли он собирался идти строго по прямой, наверняка его путь был довольно извилистым. Снег, выпавший до оттепели, был тонким и сохранился далеко не везде, но почва была влажной, а Джейми — крупный мужчина, и я была уверена, что без труда замечу его следы, в какую бы сторону они ни вели. А уж если я замечу его самого, например, устроившимся где-нибудь на ночь, поблизости от туши убитого им зверя… то куда уж лучше. Да и спать на холоде вдвоем безопаснее, чем в одиночку.

Миновав последние голые кусты ореха, что обрамляли нашу поляну с западной стороны, я пошла вверх по склону. Я не отличалась хорошим чувством направления, но уж никак бы не перепутала дорогу вверх и дорогу вниз. Да и Джейми приложил немало усилий, чтобы научить меня ориентироваться при помощи заметных и устойчивых примет. Я посмотрела в сторону водопадов — их белые потоки издали выглядели едва заметными пятнами. Их шума не было слышно; только когда ветер дул от них в нашу сторону, до нас доносился слабый гул рушащейся воды.

— Когда ты охотишься, надо стараться, чтобы ветер дул тебе в лицо, — объяснял мне Джейми. — Тогда олень или лось тебя не смогут почуять.

Мне стало немного неуютно, когда я подумала о тех зверях, которые могут прятаться в темноте, вынюхивая меня сквозь снегопад. Огонь факела бросал красные блики на твердый наст, местами покрывавший старый снег, и отражался от льдинок, свисавших с каждой веточки. Если Джейми находится в пределах четверти мили от меня, он меня увидит.

Первая ловушка стояла в узкой лощинке всего в паре сотен ярдов над нашим домом, и по одну сторону от нее густо сплели свои колючие ветви ели, а по другую росла тсуга. Я ходила с Джейми, когда он налаживал эту ловушку, но это было днем; а теперь, ночью, даже при факеле все казалось совершенно другим и абсолютно незнакомым.

Я прошлась в разных направлениях, наклоняясь к земле и светя на снег. Мне пришлось несколько раз промаршировать вдоль лощинки и поперек нее, прежде чем я наконец обнаружила то, что искала: темные глубокие следы ног на пятне снега между двумя голубыми елями. Еще несколько минут поисков и я нашла ловушку, пустую и настороженную. То ли в нее никто не попался, то ли Джейми извлек добычу и установил ловушку заново.

Следы уводили с опушки вверх по склону, потом исчезли, добравшись до большого участка земли, лишенного снега, зато сплошь покрытого прошлогодними листьями. На мгновение я ударилась в панику и начала метаться в разные стороны, ища хоть какое-нибудь местечко, на котором могли бы остаться отпечатки ног. Но я ничего не нашла; слой листвы достигал, пожалуй, фута в глубину, она шуршала и пружинила под моими башмаками. Но — стоп! Я увидела бревно, которое перевернули явно совсем недавно; да, я отчетливо различала темную, влажную борозду на том месте, где дерево лежало прежде, и оборванный мох на самом стволе. Иэн объяснял мне, что белки и бурундуки иногда устраивают гнезда под такими вот упавшими деревьями.

Очень медленно, то и дело теряя след и поневоле делая круги и возвращаясь назад в их поисках, я шла за Джейми от одной ловушки к другой. Снег повалил гуще, и меня охватили сомнения. Если снег скроет следы до того, как я найду Джейми, как я найду обратную дорогу к дому?

Я оглянулась назад, но не увидела за своей спиной ничего, кроме длинного, пугающего пространства склона, покрытого свежим снегом; склон уходил к совершенно незнакомому ручью внизу, и камни, торчавшие вдоль его берегов, походили на острые зубы. Никаких признаков веселой струйки дыма и искр, вылетавших из трубы нашего очага. Я отвернулась от этого страшного зрелища и огляделась по сторонам, но водопады уже не были видны.

— Отлично, — пробормотала я сквозь зубы. — Значит, ты заблудилась. И что теперь?

Я решительно подавила панический страх, зародившийся где-то в глубине живота, и принялась напряженно думать. Я не совсем еще заблудилась. Я просто не знала, где я нахожусь, а это совсем другое дело. Передо мной все еще виднелись следы Джейми, и они должны были вести меня… или могли вести, пока их не скроет снег. А если уж я сумею найти Джейми, то он как-нибудь отыщет дорогу к дому.

Мой факел догорел уже почти до конца; я ощущала кожей руки его жар, довольно сильный. Я извлекла из связки, спрятанной под плащом, вторую сухую лучину и зажгла ее от огрызка первой, поспешив бросить догорающую деревяшку в снег, пока она не сожгла мне пальцы.

Я не знала, удаляюсь ли я от дома, или брожу беспорядочно туда-сюда, или уже возвращаюсь… Мне было известно, что ловушки Джейми расставил по кругу, — хотя это, конечно, был очень большой круг, — но я понятия не имела, сколько их всего. Пока что я отыскала три, и все они были пустыми и готовыми к появлению добычи.

Но четвертая ловушка не была пустой. Огонь моего факела отразился в кристаллах льда, покрывавших шкуру крупного зайца, растянувшегося под замерзшим кустом. Я потрогала зайца, потыкала в него пальцем от носа до хвоста. Он был твердым — то ли от мороза, то ли от трупного окоченения. Значит, убит он уже некоторое время назад… и разве это не должно означать, что Джейми где-то поблизости?

Я попыталась рассуждать логично, не обращая внимания на все усиливавшийся мороз, пробиравшийся в мои башмаки, заставлявший неметь пальцы и щеки. Заяц лежал на снегу; я отлично видела отпечатки его лап, цепочку, протянувшуюся к ловушке… я видела следы предсмертной агонии зверька. Но я не видела поблизости следов ног Джейми. Отлично; значит, он до этой ловушки не добрался.

Я стояла неподвижно, и от моего дыхания надо мной клубились небольшие белые облачка. Я чувствовала, как у меня в ноздрях намерзают льдинки; мороз явно усиливался. Где-то между этими двумя ловушками Джейми свернул в сторону. Но куда именно? Куда? Вверх по склону? Или вниз?

С тупым упорством я вернулась назад, к тому следу Джейми, который смогла определить наверняка. Мне понадобилось немало времени, чтобы его найти, — снег покрыл уже почти все оголенные участки земли тонким пушистым слоем. Второй мой факел догорел уже до половины, когда я наконец нашла то, что искала. Вот он, бесформенный отпечаток в грязи на берегу ручейка.

Я нашла ловушку с зайцем только потому, что пошла в ту сторону, в которую, как мне показалось, был направлен этот след. Но… но я явно ошиблась. Джейми просто перепрыгнул это мокрое грязное место, и пошел… куда?

— Джейми! — закричала я. Несколько раз подряд я выкрикнула его имя, но снег, казалось, тут же поглощал звук моего голоса. Я прислушалась, но не услышала ничего, кроме бульканья воды и позвякивания льдинок у моих ног. Но… Джейми явно не было впереди по моему маршруту, и его не было сзади. Так куда же мне теперь податься? Вправо или влево?

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать… — пробормотала я и пошла вниз по склону, потому что идти вниз было легче. И снова, и снова я звала Джейми.

Потом я остановилась и прислушалась. Мне показалось? Или действительно кто-то откликнулся на мой зов? Я снова закричала, но ничего не услышала в ответ. Ветер усиливался, и ветки деревьев над моей головой звенели, покрытые льдом.

Я сделала еще шаг, другой, присела на заледеневший камень — и тут земля выскользнула из-под моих ног. Я поскользнулась и полетела вниз по склону, точнее, поехала на животе по скользкой грязи, и наконец врезалась в кучу камней, перелетела через них и вцепилась в какие-то колючие обледенелые ветки, едва дыша. Прямо у моих ног начинался каменистый обрыв, и ничего, кроме падающего снега, я не увидела. Вцепившись покрепче в куст, который помог мне остановиться, я осторожно подползла к самому краю и заглянула вниз.

Это было не ущелье, как мне думалось; обрыв оказался высотой едва ли в пять футов. Но не от этого мое сердце упало и чуть не лопнуло, — а потому, что мои глаза увидели кое-что на дне засыпанной листьями ямы.

Да, листьев там хватало, сухих, мертвых, заставивших меня с неприязнью вспомнить о смерти… впрочем, я несла ее с собой, если иметь в виду зайца, привязанного к моему поясу. И там, внизу, тоже кто-то боролся, как этот заяц, разбросав во все стороны пожухлую листву… а потом его уволокли в сторону. Широкая дорожка уходила куда-то в темноту.

Не чувствуя под собой ног, я спустилась вниз по камням и поспешила по широкому следу, наклоняясь, чтобы не стукнуться лбом о низко нависшие ветки тсуги и бальзамина. В неверном свете факела я увидела, как широкий след огибает груду острых обломков скал, потом тянется через заросли вечнозеленых кустарников…

Он лежал там, у подножия огромного треснувшего валуна, наполовину засыпанный листьями, как будто кто-то уже пытался похоронить его. Он не свернулся в клубок, стараясь сберечь тепло, а просто лежал на животе… абсолютно неподвижно. Снег засыпал полы его плаща, припорошил грязные подошвы его сапог.

Я уронила факел и, заорав от ужаса, бросилась на его тело.

* * *

Он издал душераздирающий стон и конвульсивно дернулся подо мной. Я отпрянула, застонав от облегчения и ужаса одновременно. Джейми не был мертв, да, но он был ранен. Куда, насколько серьезно?

— Где? — требовательно спросила я, дергая его плащ, обмотавшийся вокруг тела. — Где у тебя рана? Черт побери, у тебя идет кровь? Ты сломал что-нибудь?

Я вообще-то не видела больших пятен крови, но я ведь уронила факел, и он просто-напросто зашипел и погас, очутившись среди мокрых листьев. А странное, чуть розоватое небо и снежная пелена вокруг с трудом позволяли рассмотреть что-либо в непосредственной близости от себя, но совсем не способствовали изучению деталей, тем более в медицинском смысле.

Джейми был настолько холодным, что уже одно это могло испугать до полусмерти; его кожа даже мне казалась холодной, хотя мои собственные руки были не намного теплее снега. И он теперь как-то очень тяжело, лениво ворочался, сопровождая слабые попытки движения стонами и рычанием. Мне показалось, что я различила слово «спина», и тут же отшвырнула в сторону плащ, резким движением выдрала рубашку из-под пояса бриджей.

Это заставило его застонать громче, а я просунула руки под одежду, в полной панике, уверенная, что сейчас нащупаю дыру, проделанную пулей. Должно быть, ему выстрелили в спину; входное отверстие вряд ли будет сильно кровоточить, но где искать выходное? И будет ли оно не слишком рваным? Где-то на краю моего ума проскользнула мысль о том, кто же, собственно, мог стрелять в Джейми, и не болтается ли этот «кто-то» поблизости?

Но… я ничего не нашла Ничего. Мои нервные пальцы не нащупали ничегошеньки, кроме гладкой холодной кожи, — холодной, как кусок мрамора, испещренный старыми шрамами, но явно не имеющий свежих повреждений.

Я повторила исследование, заставив себя не торопиться, сосредоточившись на кончиках собственных пальцев, осторожно прижимая ладони к плоскости его спины от плеч до копчика. Ничего.

Ниже? На его штанах виднелись темные пятна, и я с надеждой подумала, что это грязь. Я просунула руки под живот Джейми, нащупала шнурки бриджей и рывком развязала их, а потом спустила с него штаны.

Да, на штанах действительно была просто грязь. Ягодицы Джейми светились передо мной в темноте, белые, крепкие, безупречно округлые, ничем не запятнанные. Я сжала одну из них крепко-крепко, не веря собственным глазам.

— Это ты, Сассенах? — спросил Джейми как-то очень сонно.

— Да, это я! Что с тобой случилось? — резко спросила я, внезапно словно обезумев от ярости и непонимания. — Ты сказал, что тебе выстрелили в спину!

— Нет, я не говорил… да я и не мог так сказать, в меня ведь никто не стрелял, — вполне разумно сообщил он. Его голос звучал ровно и по-прежнему очень сонно, а язык слегка заплетался. — Очень тут холодный ветер, прямо свистит по моей спине, Сассенах… может, ты бы прикрыла меня, а? Если можно.

Я дернула его бриджи, возвращая их на место, и Джейми снова застонал.

— Да что с тобой, черт побери?! — заорала я.

Он вроде бы наполовину проснулся; во всяком случае, он с трудом повернул голову и посмотрел на меня.

— А, ерунда Ничего страшного. Я просто не могу много двигаться.

Я вытаращила глаза, уставившись на него.

— Но почему? Ты вывихнул ногу? Сломал лодыжку?

— А… нет, нет… — Похоже, Джейми немного смутился. — Я… э… я вывихнул спину.

— Ты… что сделал?

— Со мной такое уже было один раз, — сообщил он. — Это на день-два, не больше.

— Ага, и я так предполагаю, что тебе и в голову не приходило, что ты не можешь пролежать день или два вот тут, лежа на земле, засыпанный снегом?

— Приходило, как же, — ответил он все так же сонно, — но, похоже, я все равно ничего не могу сделать.

Тут меня пронзила ужасная мысль: вполне может оказаться так, что и я тоже ничего не смогу с этим сделать. Джейми был тяжелее меня на добрых шестьдесят фунтов; мне его не унести. Мне даже волоком его не утащить далеко, через все эти подъемы и спуски, камни и лощины, промытые водой. Обрыв с которого свалился Джейми, даже для лошади был слишком крутым. Теоретически, конечно, я могла бы привести сюда одного из наших мулов — если бы, для начала, сумела отыскать дорогу назад к нашему дому в полной темноте, а потом еще и вернуться сюда, тоже в темноте… да еще и сквозь буран, который, похоже, уже начинался. Или, может быть, я могу соорудить из ветвей волокушу, в отчаянии подумала я, что-то вроде примитивных саней… и помчаться по склонам, усевшись на недвижное тело Джейми…

— Ох, думай же, думай, соображай! — сказала я себе вслух. Потом вытерла полой плаща нос, из которого уже потекло, и попыталась всерьез подумать о том, что мне теперь делать.

Мы с Джейми находились в неплохом месте, дававшем относительное укрытие от непогоды; посмотрев наверх, я видела кружившиеся снежинки, которые падали на верхушку огромного камня, возле которого мы пристроились, — но здесь не было ветра, и снег валил в основном мимо нас. Лишь редкие снежинки падали мне на лицо, когда я внимательно всматривалась в обрыв.

Волосы и плечи Джейми были только слегка припорошены снегом, но его ноги высовывались слишком далеко, им доставалось больше. Я натянула край его плаща вниз, потом смахнула снег с лица Джейми. Его щеки были почти такими же белыми, и он весь закоченел.

Тут меня снова охватила паника — я вдруг поняла, что Джейми переохладился куда сильнее, чем мне показалось сначала. Глаза у него были полузакрыты, веки просто ледяные, и, похоже, его это не слишком волновало. Это было чертовски опасно; если он не будет двигаться, его мышцы перестанут производить столь необходимое ему тепло, а то тепло, которое еще сохранялось в его теле, будет постепенно вытекать… Плащ Джейми уже отсырел и стал очень тяжелым; если влага из него просочится сквозь остальную одежду, Джейми запросто может умереть от переохлаждения прямо у меня на глазах.

— Проснись! — закричала я, хватая его за плечи и сильно встряхивая. Он открыл глаза и сонно улыбнулся мне. — Двигайся! — потребовала я. — Джейми, ты должен двигаться!

— Я не могу, — безмятежно ответил он. — Я ведь уже говорил тебе. — И он снова закрыл глаза.

Я вцепилась в его ухо и начала жестоко крутить его и колоть ногтями мочку. Джейми рыкнул и отдернул голову.

— Проснись! — снова потребовала я. — Ты меня слышишь? Проснись сейчас же! Двигайся, черт тебя побери! Дай мне руку!

Я не стала ждать, пока он это сделает, а просто забралась под плащ, схватила его руку и начала с бешеной силой растирать ее. Он снова открыл глаза и нахмурился, глядя на меня.

— Я в порядке, — сказал он. — Просто устал немножко, понимаешь?

— Шевели руками, — приказала я, подталкивая его. — Хлопай в ладоши, поднимай руки вверх, опускай… А ноги у тебя что, совсем не движутся?

Джейми устало вздохнул, как будто только что сам себя вытащил из болотной трясины, и что-то пробормотал себе под нос по-гэльски, но тем не менее начал очень медленно поднимать и опускать руки, сгибая их в локтях. После очередного ряда понуканий он сумел все-таки расслабить лодыжки и начал также осторожно поворачивать ступни из стороны в сторону, — однако попытка пошевелить ногами целиком тут же вызывала у него судорогу в спине.

Джейми был очень похож на лягушку, пытающуюся взлететь, но у меня не было ни малейшего желания смеяться. Я не знала, действительно ли ему грозит смерть от переохлаждения, но я не желала давать случаю ни единого шанса. Постоянно понукая Джейми, ругаясь и жестоко дергая, я все-таки заставила его продолжать эти упражнения и добилась того, что он окончательно проснулся и задрожал. И настроение у него сразу стало хуже некуда, но уж на это я и вовсе не собиралась обращать внимание.

— Продолжай шевелиться, — посоветовала я ему. Я поднялась на ноги с некоторым трудом, потому что все тело у меня затекло от долгого сидения на корточках. — Двигайся, тебе говорят! — снова рявкнула я, потому что он тут же начал снова засыпать. — Только остановись, и я прыгну ногами прямо тебе на спину, клянусь!

Я тупо огляделась по сторонам, не зная, что ищу. Снег продолжал падать, и уже в нескольких футах ничего не было видно. Но нам необходимо было найти укрытие — более надежное, чем просто какой-то камень.

— Тсуга, — процедил Джейми сквозь зубы. Я посмотрела на него сверху вниз, и он дернул головой, показывая на густые заросли хвойных деревьев неподалеку от нас. — Возьми тесак. Большие… ветки. Шесть футов. Сруби четыре. — Он дышал тяжело, но его лицо чуть-чуть порозовело, и я могла это заметить, несмотря на почти полное отсутствие света. Он перестал махать руками, несмотря на все мои угрозы, и стиснул зубы, потому что они стучали от дрожи; я предпочла бы не видеть этого симптома.

Я наклонилась и снова забралась к нему под плащ, на этот раз в поисках тесака, висевшего на его поясе. И, не удержавшись, заодно сунула ладонь за обледеневший воротник его шерстяной рубашки. Теплый! Слава Богу, он был еще вполне теплый; конечно, кожа на его груди была довольно прохладной, потому что он, как-никак, лежал на холодной влажной земле, но тем не менее мои пальцы ощутили живое тепло.

— Точно, — сказала я, найдя наконец тесак. — Шалаш. Шесть футов — это длина ветвей, я правильно поняла?

Он кивнул, решительно замахал руками, и я тут же направилась к тем деревьям, на которые он показывал.

Когда я углубилась в хвойные заросли, меня окутал аромат тсуги и кедров, и запах живицы, и острый дух смолы, — здесь пахло прохладой и свежестью, воздух был чистым и бодрящим. Многие деревья были просто огромными, их нижние ветки находились высоко над моей головой, но нашлись и деревца пониже, разбросанные там и тут. Я сразу отыскала вполне подходящее дерево — под ним почти не было снега, и только ветки на его вершине были увешаны снежинками и походили на удивительные длинные веера.

Я ударила тесаком по нижней ветке, разрываясь между желанием поскорее справиться с делом и страхом нечаянно отрубить себе пальцы; руки у меня онемели от холода и были неуклюжими и неповоротливыми.

Дерево, естественно, было живым и упругим, тесак отлетал от него, как от резинового, оставляя лишь неглубокие засечки.

Но все-таки мне удалось наконец срубить четыре достаточно длинные ветви, густо усаженные длинными тонкими веточками.

Лежа на свежем снегу, они выглядели мягкими и темными, как огромные веера из перьев, — но стоило прикоснуться к ним, и твердые, холодные иглы кололи пальцы, и это казалось странным и непонятным.

Я приволокла ветки к камню, возле которого лежал Джейми, и обнаружила, что он умудрился подгрести к себе целую кучу листьев; Джейми почти скрылся под ними, превратившись в некую бесформенную черно-серую кучу у основания скалы.

Следуя немногословным указаниям Джейми, я прислонила ветки тсуги к боку камня веерами вверх, а их толстые обрубленные концы уперла в землю под таким углом, чтобы под ветками образовалось небольшое треугольное укрытие. Потом я снова взялась за тесак и нарубила тонких сосновых и еловых веток, набрала здоровенную охапку сухой травы, и все это уложила сверху на четыре большие ветви. И наконец, едва дыша от усталости, я вползла в шалаш и уселась рядом с Джейми.

Я зарылась в прошлогодние листья между телом Джейми и камнем, набросила свой плащ на нас обоих и обняла Джейми, крепко прижав его к себе. А потом вдруг обнаружила, что слегка дрожу — не от холода пока что, нет, а от облегчения и страха одновременно.

Джейми ощутил мою дрожь и с трудом повернулся и протянул руку, чтобы погладить меня.

— Все будет в порядке, Сассенах, — сказал он. — Раз мы с тобой вместе, все будет в порядке.

— Я знаю, — пробормотала я и уткнулась лицом в его плечо. Но мне понадобилось еще немало времени, чтобы унять дрожь.

— Сколько времени ты так пролежал? — спросила я наконец. — Я имею в виду, на земле?

Он попытался пожать плечами, но тут же застонал от боли.

— Довольно долго. Я спрыгнул с того небольшого обрыва вскоре после полудня. Там и высоты-то было чуть больше пяти футов, но когда я приземлился, у меня в спине что-то громко щелкнуло, — а потом я обнаружил, что лежу, уткнувшись лицом в грязь, и чувствую себя так, как будто мне в позвоночник воткнули кинжал.

В нашем убежище было не слишком тепло, как ни говори; из листьев испарялась влага, а камень за моей спиной, казалось, просто излучал ледяной холод, как будто он был неким вывернутым наизнанку очагом. И тем не менее внутри было заметно теплее, чем снаружи. Я снова начала дрожать, теперь уже по вполне понятным причинам физического характера.

Джейми, конечно, сразу это заметил и поднял руку к своему горлу.

— Ты можешь развязать шнурки моего плаща, Сассенах? Завернись в него.

Дело потребовало немалых усилий, и Джейми не раз издавал глухие тяжкие стоны, пытаясь передвинуться хоть немного, но в конце концов я вытащила из-под него плащ и накрыла им нас обоих поверх моего плаща. Джейми теперь лежал ко мне спиной. Потом я потянулась и осторожно положила руку на его спину, бережно пробралась под рубашку, к прохладному нагому телу.

— Скажи-ка, где именно у тебя болит, — сказала я. Я надеялась, я чертовски надеялась, что это не смещение позвонка; чудовищная мысль о том, что Джейми навсегда останется калекой, оглушила меня, да еще к ней добавился вполне резонный страх по поводу того, что мне ведь все равно придется как-то тащить его домой, даже если дело не в позвонке. А может, придется оставить его здесь и доставлять ему пропитание на место, пока он не поправится?

— Вот как раз тут, — сказал он, зашипев от боли. — Да, это… ой… там как будто шишка внутри, и когда я пытаюсь шевелиться, она стреляет прямо мне в ноги, как будто раскаленным железом прожигает.

Я с предельной осторожность ощупывала его спину, теперь уже обеими руками, чуть нажимая, чуть сдвигая кожу, требуя, чтобы он попытался приподнять одну ногу, другую, потом согнул бы колено… никак?

— Никак, — заверил он меня. — Да ты не беспокойся, Сассенах. Это то же самое, я-то знаю. Пройдет, не сомневайся.

— Да, ты уже говорил, что такое случалось. Когда, кстати, это было?

Джейми слегка пошевелился, со сдержанным стоном прижимаясь крепче к моим ладоням.

— Ох! Черт, ну и боль… В тюрьме.

— И сейчас болит в том же самом месте?

— Ага.

Я наконец-то нащупала плотный узел мускулов внизу, справа, у самого копчика, и сжавшиеся выпрямляющие мышцы, рядом с позвоночником. Судя по тому, как Джейми описал предыдущий случай, я могла почти с полной уверенностью сказать, что это всего-навсего жестокий мышечный спазм. Но в таких случаях предписываются тепло, покой и противовоспалительные средства.

Да, вряд ли я сейчас смогу все это ему предоставить, мрачно подумала я. Условия у нас тут несколько иные.

— Думаю, я могла бы попробовать иглоукалывание, — сказала я, размышляя вслух. — У меня и иголки с собой имеются, и…

— Сассенах, — тут же сказал Джейми изменившимся тоном. — Я могу все вынести — боль, холод и голод. Но я не выдержу, если моя собственная жена начнет вколачивать гвозди мне в спину. Может, вместо этого ты просто посочувствуешь мне и немножко меня пожалеешь?

Я рассмеялась и крепко обняла Джейми, прижавшись к нему всем телом. И позволила своим рукам скользнуть вниз и произвести осторожное исследование живота Джейми, немного ниже пупка.

— Эй… ты какое это сочувствие имеешь в виду?

Он быстро схватил мою руку, чтобы она не пробралась еще ниже.

— Не такое, — заявил он.

— Но это вполне может отвлечь тебя от боли, — и я приглашающе пощекотала его живот, а он в ответ крепче стиснул мои пальцы.

— Да уж, наверняка отвлечет, — сухо сказал он. — Ладно, я скажу тебе, Сассенах. Будь мы с тобой дома, лежи я в теплой постели, да еще после того, как в мой живот попал бы горячий ужин, — ну, такое намерение встретило бы с моей стороны самый нежный отклик. Но вот сейчас… да одна только мысль… Господи боже ты мой, да ты хоть представляешь, насколько у тебя холодные руки, женщина?

Я прижалась щекой к его спине и расхохоталась. Я чувствовала, как он и сам трясется от сдерживаемого хохота, хотя громко смеяться он не мог из-за боли.

Наконец мы утихли, прислушиваясь к шороху падающего на шалаш снега. Здесь, под ветвями, было темно, однако мои глаза достаточно адаптировались, чтобы видеть сквозь промежутки между колючими ветками странное свечение снега над нашими головами. Время от времени крошечные снежинки просачивались внутрь; я видела их, и они казались мне похожими на крошечные клубы тумана, и я ощущала холодные уколы, когда они падали мне на лицо.

Джейми, лежавший рядом со мной, казался не более чем огромной темной глыбой, и все же, когда мои глаза окончательно привыкли к темноте, я стала без труда различать светлую полосу его шеи — между воротником рубашки и заплетенными в косу волосами. А сама эта коса, гладкая и холодная, щекотала мое лицо; если бы я немного повернула голову, я могла бы схватить ее губами.

— Как ты думаешь, сколько сейчас времени? — спросила я. Сама я не имела об этом ни малейшего представления; я вышла из дома вскоре после наступления сумерек и, казалось, потратила целую вечность, ища Джейми на склоне нашей горы.

— Поздно, — сказал он. — Но до рассвета еще далеко, — это уже был ответ на тот вопрос, который подразумевался под моими словами. — День солнцестояния недавно ведь был, так? Значит, это одна из самых длинных ночей в году.

— Ох, и в самом деле! — ужаснулась я. Я наконец перестала дрожать всем телом; не то чтобы я согрелась — я по-прежнему не ощущала пальцы на собственных ногах, но все-таки что-то в моем состоянии изменилось. Меня одолела страшная дремота, все мои мышцы отчаянно ныли от усталости и холода. Я как бы увидела нас с Джейми со стороны: вот мы лежим, свернувшись в комки, словно два ежа в листьях, и мирно, спокойно замерзаем. О нас скажут, что мы умерли без мучений, — но меня почему-то мало радовала подобная перспектива.

Дыхание Джейми стало реже и глубже.

— Эй, не спи! — настойчиво сказала я, щекоча его подмышкой.

— А? — Он крепко прижал руку к боку, останавливая мои пальцы. — Почему не спать?

— Мы не должны спать, мы так замерзнем насмерть!

— Нет, теперь не замерзнем, — раздраженно бросил он. — Снег же идет снаружи, нас скоро совсем завалит.

— Я знаю, что идет снег, — ничуть не менее раздраженно и сварливо сказала я. — Да к нам-то он какое имеет отношением.

Джейми попытался повернуться ко мне лицом, но ему это не удалось.

— Снег холодный, если ты до него дотрагиваешься, — объяснил он, стараясь не потерять терпения, — но он и не пропускает холод к нам, ясно? Как одеяло. В доме, на крыше которого лежит снег, гораздо теплее, чем в доме, с которого весь снег сдуло ветром. Как, ты думаешь, медведи на зиму устраиваются? Они же спят всю зиму, и не замерзают, правда?

— У них за лето образуется толстый слой жира, — возразила я. — Я всегда думала, что именно жир защищает их от холода.

— Ха-ха, — отчетливо произнес Джейми и, с немалым усилием вытянув руку назад, цапнул меня за ягодицу. — Ну, тогда тебе и вовсе не о чем беспокоиться, а?

С твердой решимостью я дернула его за воротник, вытянула шею и крепко лизнула его в шею, у самого основания, а потом провела языком вверх, к волосам за ухом.

— А-ах! — Джейми содрогнулся с головы до ног, и от его резкого движения с ветвей над нами рухнула маленькая снежная лавина. Джейми выпустил мою ягодицу, чтобы приложить ладонь к собственной шее.

— Ты просто ужасно себя ведешь! — укоризненно заявил он. — И это сейчас, когда я лежу тут, беспомощный, как бревно!

— Ба, да ты просто притворяешься! — сказала я. Придвинувшись поближе к нему, я немного успокоилась. — Ты действительно уверен, что мы не замерзнем и не умрем во сне?

— Не совсем уверен, — ответил он. — Но думаю, что такое вряд ли возможно.

— Хм, — пробурчала я, и мое спокойствие несколько поубавилось. — Ну, тогда, может быть, нам лучше не спать еще какое-то время, на всякий случай?

— Я же все равно не могу больше махать руками, — решительно сказал Джейми. — Тут просто места для этого нет. Но если ты еще раз засунешь свои ледяные ладошки ко мне в штаны, клянусь, я тебя придушу, с больной спиной или без нее.

— Ладно, ладно, — поспешила сказать я. — Ну, а если я вместо того расскажу тебе какую-нибудь историю?

Все шотландские горцы всегда любили слушать разные истории, и Джейми не был исключением.

— О, давай, — тут же сказал он, и его голос на этот раз прозвучал куда более радостно. — А что за история, о чем?

— Это что-то вроде рождественской сказки, — пояснила я, пристраиваясь к изгибам его тела. — О некоем скупце по имени Эбенезер Скрудж.

— Англичанин, да, насколько я понимаю?

— Да, — согласилась я. — Молчи и слушай.

Я начала рассказ, наблюдая за собственным дыханием, — точнее, за белыми облачками пара, таявшими в темном холодном воздухе. Снег все падал и падал снаружи нашего убежища; когда я останавливалась, чтобы перевести дыхание, я слышала шорох снежинок, опускавшихся на колючие ветки тсуги, и далекое завывание ветра в кронах деревьев.

Эту историю я знала просто наизусть; она была частью нашего рождественского ритуала — то есть частью жизни Фрэнка, Брианны и моей собственной. С того времени, как Бри исполнилось то ли пять, то ли шесть лет, мы читали книгу «Рождественские истории» каждый год, начиная обычно за неделю или за две до Рождества. То есть читали мы ее мы с Фрэнком по очереди, а Брианна слушала, — когда ее уже укладывали вечером в постель.

— И тогда привидение взвыло: «Я — Дух Прошлого Рождества…»

Может, я и не собиралась замерзнуть насмерть, но тем не менее холод оказывал на меня странное, почти гипнотическое воздействие. Я уже миновала стадию острых ощущений и теперь чувствовала себя вроде как не совсем телесной. Я прекрасно знала, что руки и ноги у меня заледенели, и что тело промерзло уже почти насквозь, но это как бы перестало иметь значение. Я плыла в тихом белом тумане, видя, как слова кружатся возле моей головы, словно снежинки, и говорила, говорила…

— … но там был еще и старый добрый Турок, затерявшийся среди огней и музыки…

Я не могла определить, то ли я постепенно согревалась, то ли наоборот, становилась все холоднее. Меня охватило чувство необъятного покоя, я расслабилась, и вдруг у меня возникло совершенно отчетливое ощущение, типичное дежа-вю, — словно однажды я уже была похоронена, закопана в снегу, и мне было хорошо, несмотря на то, что снаружи царили пурга и запустение.

Ну конечно, вспомнила я, тогда звучала история о том, как Боб Кратчит купил свою тощую птицу. Я машинально продолжала рассказ, знакомые слова сами собой выплывали из какого-то глубинного слоя моего сознания, — но видела перед собой переднее сиденье «олдсмобиля» 1956 года выпуска, и пышные горки снега на его стеклоочистителях.

Мы тогда ехали в гости к одному из престарелых родственников Фрэнка, жившему где-то в северной части штата Нью-Йорк. Мы не проехали еще и половины пути, как начался сильный снегопад, и не просто снегопад, а пурга, и ветер с завыванием несся поперек разом обледеневшей дороги. Прежде чем мы успели понять, где мы находимся, нас снесло с дорожного полотна и мы въехали передними колесами в канаву, и «дворники» тщетно метались по лобовым стеклам, пытаясь смахнуть налипший снег.

Нам ничего не оставалось, кроме как ждать утра и аварийную службу. И мы извлекли на свет корзину для пикников и несколько старых одеял, и уселись поближе друг другу, закутавшись в пальто и одеяла; Брианну мы посадили между нами на переднее сиденье. Мы не спеша пили не слишком горячее какао из термоса и шутили вовсю, чтобы малышка не испугалась.

Когда начало темнеть и похолодало, мы сдвинулись еще теснее, и чтобы отвлечь Брианну, Фрэнк начал на память пересказывать Диккенса, обращаясь ко мне за помощью, когда забывал какой-нибудь отрывок. Ни один из нас не вспомнил бы эту историю сам по себе, но вдвоем мы благополучно справились. К тому моменту, когда появился зловещий Призрак Будущего Рождества, Брианна благополучно заснула под одеялами, — теплый, невесомый комочек, притулившийся у меня под боком…

Доводить историю до конца было уже ни к чему, но мы все равно ее закончили, помимо слов многое говоря друг другу, и наши руки соприкасались под прикрытием одеял. Я вспомнила руки Фрэнка, теплые и сильные, и как его большой палец поглаживал мою ладонь и ласкал подушечки моих пальцев… Фрэнку всегда очень нравились мои руки.

Салон автомобиля наполнился туманом нашего дыхания, капли воды поползли по внутренней стороне залепленных снегом стекол. Голова Фрэнка казалась мне темной камеей, вырезанной на белом фоне. Он наконец наклонился ко мне, и его нос и щеки были холодными, но губы, коснувшиеся моих губ, — теплыми… и он шепотом произнес последние слова сказки.

— Благослови нас Господь, всех и каждого, — сказала я, заканчивая другую историю, и легкий угол совести, как осколок льда, пронзил мое сердце. В шалаше было тихо и вроде бы стало еще темнее; но ведь снег уже закрыл все щели…

Джейми протянул руку и коснулся меня.

— Спрячь-ка руки мне под рубашку, Сассенах, — тихо и мягко сказал он.

Я просунула одну руку спереди, коснувшись его груди, а другую положила ему на спину. Старые, давно зажившие следы кнута ощущались словно нити под его кожей.

Он накрыл мою руку своей, прижав крепче к груди. Он был очень теплый, и его сердце билось медленно и ровно под моими пальцами.

— Спи, a nighean donn, — сказал Джейми. — Я не позволю тебе замерзнуть.

* * *

Я проснулась внезапно, как-то вдруг сбросив с себя вялую дремоту, и почувствовала, что рука Джейми крепко сжимает мое бедро.

— Тихо, — едва слышно сказал он.

В нашем крошечном убежище было по-прежнему темно, однако что-то изменилось… Да, уже настало утро; нас укрывал толстый слой снега, не дававший доступа дневному свету, но всепоглощающая тьма ночи все же отступила.

А заодно отступила и тишина. Звуки, доносившиеся снаружи, были приглушенными, но различимыми. Я услышала то же, что слышал Джейми, — слабое эхо голосов, — и взволнованно дернулась.

— Тихо! — повторил он яростным шепотом и крепче стиснул мою ногу.

Голоса приблизились, уже почти можно было разобрать отдельные слова. Почти. Но как я ни старалась, я не могла понять, что говорят находящиеся снаружи люди. Потом наконец я осознала, что не понимаю их потому, что они говорят на языке, которого я не знаю.

Индейцы. Это было одно из индейских наречий. Но я бы могла догадаться, что это не язык тускара, даже не прислушиваясь к отдельным словам. Просто вся речь в целом звучала иначе; повышения и понижения тона были похожими, а вот ритм заметно отличался. Я смахнула с глаз волосы, чувствуя, как меня просто разрывает между двумя желаниями.

Там, снаружи, были те, в ком мы отчаянно нуждались, — люди, которые могли оказать нам помощь; судя по голосам, в компании было несколько мужчин, они бы вполне могли донести Джейми до дома. Но с другой стороны — стоит ли нам привлекать к себе внимание незнакомых индейцев, которые могут оказаться просто-напросто бандитами?

Судя по тому, как насторожился Джейми, нам, пожалуй, не следовало с ними связываться. Он даже умудрился приподняться на локте и вытащил нож, держа его наготове в правой руке. И вытянул шею, выставив вперед небритый подбородок, — напряженно прислушиваясь к приближавшимся голосам.

Ком снега упал с крыши нашего шалаша, приземлившись прямо на мою макушку с мягким хлопком и заставив меня вздрогнуть. Мое движение вызвало новый обвал, и снег посыпался на нас мерцающим водопадом, припорошив голову и плечи Джейми, как дорогая белая пудра.

Его пальцы сжимали мою ногу настолько сильно, что запросто могли остаться синяки, но я не шевельнулась и не издала ни звука. Еще один ком снега свалился с неплотной колючей крыши над нами, оставив множество мелких щелочек, — и сквозь обнажившиеся иглы я могла увидеть кое-что из происходящего снаружи, глядя через плечо Джейми.

Склон перед нашим камнем уходил вниз, и те хвойные заросли, где я накануне ночью рубила ветки, располагался на несколько футов ниже нас. Все вокруг покрывал мощный слой снега; должно быть, его выпало за ночь не меньше четырех дюймов. Рассвет наступил совсем недавно, и встающее солнце окрасило черные деревья красным и золотым, и они сверкали, словно охваченные огнем, а снег, укрывавший землю, казался еще синим. Ветер снаружи усилился, его порывы, похоже, достигали немалой силы, потому что над елями и тсугой поднимались снежные облачка, похожие на дым.

Индейцы были по другую сторону хвойной рощи; теперь я слышала их голоса совершенно отчетливо. Они о чем-то спорили, судя по всему. Внезапно у меня промелькнула мысль, заставившая все мое тело покрыться мурашками: а что, если они пойдут прямиком через рощу и увидят обрубки ветвей там, где я добывала для нас крышу? Я ведь не старалась скрыть следы своих трудов; там наверняка полным-полно осыпавшихся игл, куски коры разбросаны под деревьями… Прикрыл ли снег ту борозду, которую я пропахала, волоча ветки сюда, к огромному камню?

Между деревьями что-то мелькнуло, потом я заметила еще один всплеск движения, — и вдруг они все оказались на склоне под нами, словно материализовавшись из воздуха между елями… как будто драконьи зубы внезапно выскочили из снега.

Они были одеты для долгого зимнего перехода, в меха и кожу, на некоторых были еще наброшены плащи — поверх кожаных штанов; на ногах у всех были мягкие мокасины. Все они тащили узлы с одеялами и провизией, на головах у них были меховые шапки, и у многих были перекинуты через плечо снегоступы. Видимо, сейчас снег был не настолько глубоким, чтобы эти предметы им понадобились.

Индейцы были вооружены; я рассмотрела несколько мушкетов, томагавки и боевые дубинки, висевшие на каждом поясе. Шесть, семь, восемь… Я мысленно пересчитала их, когда они все вышли из-за деревьев, — и каждый индеец ступал точно в след идущего перед ним. Один из тех, что шли в конце процессии, со смехом крикнул что-то идущим впереди, и индеец из начала цепочки обернулся и ответил через плечо, но его слов заглушил порыв налетевшего ветра.

Я глубоко вздохнула, стараясь, чтобы мой вздох не был слышен снаружи. Я ощутила запах Джейми, и обычный мускусный дух его тела почти исчез под запахом свежего пота. Я тоже вспотела, несмотря на холод. Могут ли они почуять нас, несмотря на то, что мы скрыты под резко пахнущими ветвями ели и тсуги?

Потом я сообразила, что ветер, должно быть, дует в наш сторону, раз мы так отчетливо слышим их голоса. Нет, нас бы даже собаки не учуяли. Но вдруг они заметят ветки, явно установленные руками человека? Пока я гадала на эту тему, еще один большой ком снега соскользнул со стены нашего шалаша, но свалился наружу, с довольно громким, хотя и мягким звуком.

Джейми вдруг резко вздохнул, и я наклонилась поближе его плечу, всматриваясь в просветы. Из леса вышел еще один человек, ладонями закрывая лицо от резкого ветра со снегом, дувшего ему навстречу.

Это был иезуит. На нем поверх его обычной одежды была еще и короткая пелерина из оленьей кожи, кожаные гамаши и мокасины — но тем не менее нам первым делом бросилась в глаза черная сутана, подол которой был подвязан повыше, ради удобства хождения по глубокому снегу, и на нем была широкополая шляпа с плоской тульей, как и положено священнику, и он придерживал ее одной рукой, чтобы ее не унесло ветром. Когда на несколько мгновений стало видно его лицо, оказалось, что у него светлая бородка, а кожа настолько белая, что даже с такого расстояния я рассмотрела, насколько покраснели от холода его нос и щеки.

— Позови их! — прошептала я в самое ухо Джейми. — Они христиане, они должны быть христианами, раз среди них священник. Они не могут причинить нам вред.

Джейми медленно покачал головой, не отрывая взгляда от цепочки индейцев, уже исчезавшей из поля нашего зрения, — они углубились в заснеженные кусты ниже на склоне.

— Нет, — едва слышно выдохнул Джейми. — Нет. Может, они и христиане, но… — Он еще раз покачал головой, на этот раз более решительно. — Нет.

Спорить с ним не имело смысла. Я закатила глаза вверх от разочарования, одновременно изображая полное смирение.

— Как твоя спина?

Он осторожно потянулся и резко замер, не закончив движение, и сдавленно застонал, как будто его шарахнуло током.

— Ага, значит, не слишком хорошо? — сказала я, приправив сострадание заметной долей сарказма. Джейми одарил меня мрачным взглядом и очень медленно вернулся в прежнее положение, растянувшись на ложе из смятых листьев, а потом со вздохом закрыл глаза.

— Ты, конечно, уже придумал какой-то остроумный способ спуска с горы, я так понимаю? — вежливо спросила я.

Джейми приоткрыл один глаз.

— Нет, — сообщил он и снова зажмурился. Дышал он тихо, его грудь мягко поднималась и опускалась под осыпанной снегом охотничьей рубашкой, создавая впечатление, что этот человек пребывает в полном покое и ничто его не заботит.

День выдался холодным, но ясным, и солнце уже разбросало сверкающие лучи по всему нашему склону, смотревшему на восток, и осветило наше временное убежище, заставив маленькие комочки снега осыпаться с веток, — они падали вокруг нас, похожие на засахаренные сливы. Я взяла один такой комочек и осторожно опустила за ворот рубашки Джейми.

Джейми вздрогнул и зашипел сквозь зубы, открыл глаза и окинул меня холодным взглядом.

— Я думал! — сообщил он.

— О! Извини, что прервала мыслительный процесс. — Я пристроилась рядом с ним и взялась за сбитые в ком плащи, чтобы расправить их и укрыть нас обоих. Ветер начал уже просачиваться сквозь многочисленные дыры нашего шалаша, и подумала, что Джейми был абсолютно прав, когда говорил, что снег — лучшая из защит. Вот только не похоже было на то, что к ночи снова начнется снегопад.

Кроме того, следовало обсудить еще и вопрос пропитания. Мой желудок уже начал периодически издавать звуки протеста, а желудок Джейми урчал еще громче, намного громче. Но он ведь и не ел дольше, чем я. Джейми строго наморщил длинный прямой нос в ответ на наглые требования нарушителя спокойствия.

— Заткнись, — порицающим тоном сказал он собственному животу по-гэльски и возвел глаза к потолку. Потом наконец вздохнул и посмотрел на меня.

— Ну, ладно, вот мы как сделаем. Тебе лучше выждать еще немного, чтобы нам уже наверняка быть уверенными, что краснокожие ушли достаточно далеко. Потом ты вернешься домой…

— Я понятия не имею, где он находится.

Джейми разочарованно фыркнул.

— Как же ты меня нашла?

— Пошла по твоему следу, — сообщила я с нескрываемой гордостью. А потом посмотрела сквозь просветы между колючими ветвями на необозримое пространство, засыпанное снегом. — Но не думаю, что смогу проделать это еще раз, в обратном направлении.

— Ох… — Похоже, мои слова произвели на Джейми некоторое впечатление. — Ну ладно, и все равно это было весьма изобретательно с твоей стороны, Сассенах. Ну, не беспокойся. Я расскажу тебе, как найти обратную дорогу, и ты доберешься до дома.

— Ладно. А потом что?

Он пожал одним плечом. Комок снега растаял и вода стекла по его груди, и одна ее капля задержалась в ямке между ключицами, а остальное впиталось в рубашку, превратившись в маленькое темное пятно.

— Принесешь мне немного еды и одеяло. Через несколько дней я уже смогу нормально двигаться.

— Оставить тебя здесь? — Я уставилась на Джейми, обозленная донельзя.

— Со мной все будет в порядке, — мягко сказал он.

— Да тебя волки сожрут!

— Ну, не думаю, — небрежно ответил он. — Они скорее займутся лосем, так что им будет не до меня.

— Лосем? Каким лосем?

Джейми кивнул в сторону еловых зарослей.

— Тем самым, которого я добыл вчера. Я сначала попал ему в шею, но первым выстрелом его убить не удалось. И он побежал вон туда. Я пошел за ним, и вот тогда-то и повредил спину. — Джейми задумчиво потер ладонью медно-серебряную щетину на своем подбородке. — Не думаю, что ему удалось далеко уйти. И снег скорее всего засыпал тушу, иначе наши маленькие друзья его бы заметили, они ведь шли как раз с той стороны.

— Так значит, ты подстрелил лося, и теперь на него налетят волки, как стая мух, и ты предполагаешь при этом лежать вот тут, на сумасшедшем морозе, и ждать, когда они явятся? Очень умно! А, вот оно что… наверное, ты думаешь, что к тому времени, когда они примутся за тебя, ты уже настолько замерзнешь, что даже и не заметишь, что они начали отгрызать тебе ноги?

— Не кричи, — предостерег меня Джейми. — Краснокожие могут быть еще слишком близко.

Я набрала в грудь воздуха, чтобы продолжить рассуждения на столь интересную тему, но Джейми остановил меня, осторожно погладив по лицу.

— Клэр, — мягко сказал он, — ты не сможешь сдвинуть меня с места. Тут уж ничего не поделаешь.

— Да, верно, — согласилась я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Но я останусь с тобой. Я принесу, конечно, еду и одеяла, но я не оставлю тебя здесь в одиночестве. Я наберу дров и мы разожжем костер.

— В этом нет необходимости, — настойчиво произнес Джейми. — Я и сам справлюсь.

— Я не справлюсь, — процедила я сквозь зубы. Я слишком хорошо помнила, как чувствовала себя одна в доме в долгие, удушающие часы ожидания. Конечно, не слишком приятно будет в течение пары дней морозить задницу вот здесь, в снегу, — но это все равно лучше, чем снова пережить такое.

Он понял, о чем я думаю, и улыбнулся.

— Ну ладно, хорошо. Ты можешь заодно принести немножко виски, если там еще хоть что-то осталось.

— Там еще половина бутылки, — сообщила я, сразу почувствовав себя гораздо лучше. — Я принесу.

Он обнял меня и прижал к своему плечу. Несмотря на то, что снаружи завывал ветер, я чувствовала себя вполне уютно под двумя плащами, ощущая рядом его тело, крепко прижимаясь к нему. От кожи Джейми исходил теплый, немного соленый запах, и я не смогла удержаться — подняла голову и прижалась губами к выемке между его ключицами.

— А-ах… — выдохнул он, вздрогнув. — Не делай этого!

— Тебе не нравится?

— Да, мне не нравится! С какой стати мне должно это нравиться? У меня по всей шкуре мурашки побежали!

— Ну и ладно, зато мне нравится! — возразила я.

Он удивленно уставился на меня.

— В самом деле?

— О, да! — заверила его я. — Просто балдею, когда ты покусываешь меня за шею.

Джейми прищурил один глаз и задумчиво обозрел меня. Потом протянул руку, осторожно взял меня за ухо и откинул мою голову назад, заставив при этом повернуть лицо вбок. А потом лизнул в основание горла, крепко, но мягко, поднял голову и прикусил нежную кожу сбоку, под ухом.

— И-ии… — пискнула я, невольно содрогаясь всем телом. Он отпустил меня и в его глазах вспыхнуло изумление.

— Черт бы меня побрал, — пробормотал он, — тебе действительно нравится! У тебя даже соски затвердели, как недозрелые вишни! — Он легко провел ладонью по моей груди. Я, конечно же, не потрудилась надеть свой самодельный бюстгальтер, отправляясь среди ночи в непредвиденную экспедицию.

— Говорю же тебе, — я немного смутилась и даже порозовела. — Наверное, одного из моих предков укусил вурдалак, или еще какая-нибудь тварь в этом роде.

— Кто-кто? — непонимающе посмотрел на меня Джейми.

Нам все равно нужно было убить время, так что я выдала ему краткое жизнеописание графа Дракулы и изложила основные особенности той эпохи. Джейми счел историю забавной и в то же время пугающей, но пока он слушал, его рука машинально продолжала действовать, забравшись под мою рубашку из оленьей кожи и быстренько отыскав вырез нижней шерстяной рубахи. Пальцы у Джейми были холодными, но я ничего не имела против.

— Некоторым людям все эти вампирские приемчики кажутся жутко эротическими, — закончила я рассказ.

— В жизни бы не подумал! — сказал Джейми. — Надо же, как это непохоже на ощущения мужчины!

— Ну, мне на это наплевать, — заявила я, вытягиваясь рядом с ним во весь рост, откидывая голову назад и подставляя ему свое горло. — Сделай так еще раз.

Он что-то пробормотал себе под нос на гэльском, он сумел как-то приподняться на локте и навалился на меня.

Его губы были теплыми и мягкими, и как бы он ни относился к тому, что делал, одобрял или порицал, но сделал он это чертовски хорошо.

— Оо… ох! — выдохнула я и содрогнулась в экстазе, когда его зубы добрались до мочки моего уха.

— Ну, ладно, а как тебе нравится вот это? — с покорностью в голове сказал наконец Джейми и, взяв мою руку, прижал ее к твердому бугру между своими бедрами.

— Просто чудо! — сообщила я. — Но вообще-то я думала, что ему холодно…

— Он скоро согреется, — пообещал Джейми. — Снимем все эти штуки, а?

Это оказалось довольно сложной задачей — в нашем крошечном убежище разобраться со сбившимися плащами, суметь избавиться от излишков одежды, и при этом оставаться укрытыми, чтобы мороз не впивался мгновенно в любой обнаженный участок наших тел, тем более что Джейми мог оказывать мне лишь очень небольшую помощь, — но тем не менее мы вполне удовлетворительно справились с проблемой.

Но хотя я и была занята по уши то одним, то другим, все то время, что мы с Джейми проявляли повышенную активность, меня не оставляло беспокойное ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Я даже приподнялась на руках и всмотрелась в просветы между еловыми ветвями, — но не увидела ничего, кроме темных зарослей хвойных деревьев да покрытого снегом склона, уходящего вниз. Джейми издал низкий стон.

— Не останавливайся, — пробормотал он, чуть приоткрыв глаза. — В чем дело?

— Мне показалось, я что-то услышала, — ответила я, снова опускаясь на его грудь.

И тут я действительно кое-что услышала; это был смех, негромкий, но вполне отчетливый, раздавшийся прямо над моей головой.

Я мгновенно отбросила в сторону перепутанные плащи и кожаные рубашки, а Джейми крепко выругался и схватился за пистолет.

И тут же раздвинул колючие ветки, держа пистолет дулом вверх.

С верхушки камня над нами свешивались несколько голов, и все они ухмылялись. Это были Иэн и четверо его приятелей из Аннэ Оока. Индейцы хихикали и переговаривались между собой с таким видом, как будто увидели что-то невообразимо смешное.

Джейми положил пистолет и окинул племянника сердитым взглядом.

— Какого черта ты здесь делаешь, Иэн?

— Да я просто шел домой, чтобы встретить вместе с вами Рождество, дядя, — ответил Иэн, улыбаясь от уха до уха.

Джейми с откровенным недоверием оглядел племянника.

— Рождество? — сказал он. — Ох, ну ты и горазд врать, приятель!

* * *

Туша лося основательно промерзла за ночь. При виде ледяных кристаллов, застывших в пустых, неподвижных глазах, я содрогнулась… нет, не от зрелища смерти как таковой; на самом деле это выглядело прекрасно — темное лохматое тело, совершенно неподвижное, присыпанное снегом… нет, меня пробрало страхом от мысли, что если бы я не уступила своим сомнениям и не ушла в ночь разыскивать Джейми, передо мной сейчас могла бы оказаться совсем другая картина. Не «Замерзший лось в окружении спорящих индейцев», а «Мертвый шотландец в снегу».

Дискуссия наконец завершилась ко всеобщему удовлетворению, и Иэн сообщил мне, что индейцы решили вернуться в Аннэ Оока, но готовы сначала доставить нас домой в обмен на лосятину.

Туша лося, конечно, была заморожена, но не насквозь. Для начала индейцы выпотрошили зверя, выбросив на снег кучу голубовато-серых кишок, кое-где покрытых черными пятнами свернувшейся крови. Потом отделили голову, чтобы туша стала еще легче, а после этого двое мужчин перевернули остатки вверх ногами и связали ноги лося, пропустив между ними здоровенную палку.

Джейми мрачно наблюдал за индейцами, явно подозревая, что они и с ним обойдутся ничуть не лучше, но Иэн заверил его, что индейцы сейчас соорудят волокушу; хотя пришедшие вместе с Иэном индейцы передвигались на своих двоих, при них, как выяснилось, имелся еще и крепкий мул, на которого они грузили добытые шкуры.

Погода заметно улучшилась; ветер смел снег с открытых каменистых поверхностей, и хотя воздух по-прежнему был морозным и сухим, небо сияло ослепительной голубизной, а лес испускал холодный аромат хвои — причем можно было без труда различить более мягкий запах елей и острый дух пихт и тсуги.

Когда мы наконец отправились в путь и вошли в еловый лес, я вспомнила сегодняшнее утро и таинственный отряд индейцев, которых мы с Джейми видели из своего укрытия.

— Иэн, — спросила я, дергая племянника за рукав, — слушай… незадолго до того, так ты со своими друзьями нашел нас, там проходила большая компания индейцев, и с ними был священник-иезуит. Они были не из Аннэ Оока, мне кажется… ты не знаешь случайно, кто это такие?

— Ох, тетя, да. Я о них знаю. — Он вытер рукавицей заметно покрасневший мокрый нос. — Мы как раз за ними и шли, когда натолкнулись на вас.

Эти странные индейцы, пояснил Иэн, были могавками, и они пришли издалека, с севера. Племя тускара около пятидесяти лет назад вступило в Лигу Ирокезов, и здешние индейцы поддерживали довольно тесные отношения с могавками, регулярно обмениваясь с ними визитами, официальными и неофициальными.

Теперешнее появление могавков было связано с деловыми вопросами, но отчасти это был и неофициальный визит, — среди гостей было несколько молодых могавков, отправившихся на поиски жен. В их собственной деревне недоставало молодых женщин брачного возраста, и потому они решили отправиться на юг, посмотреть, нельзя ли выбрать что-нибудь подходящее среди тускара.

— Видишь ли, женщина должна принадлежать к правильному роду, — пояснил Иэн. — Если ее род неправильный, на ней нельзя жениться могавку.

— Это вроде как у Макдоналдов и Кэмпбеллов? — заинтересованно вставил Джейми.

— Да, немножко похоже, — с усмешкой согласился Иэн. — Ну, в общем, они как раз потому и таскают за собой священника, если найдут себе женщин — смогут сразу жениться и не спать в холодной постели на обратном пути домой.

— Так значит, они и вправду христиане?

Иэн пожал плечами.

— Ну, некоторые из них. Там у них довольно долго жили иезуиты, и многих гуронов окрестили. Но среди могавков таких куда меньше.

— Так значит, они направляются в Аннэ Оока? — удивленно спросила я. — Но тогда почему ты и твои друзья шли следом за ними?

Иэн фыркнул и покрепче затянул вокруг шеи шарф из беличьих шкурок.

— Они, может быть, и союзники, тетя, но это вовсе не значит, что Накогнавето и его воины им доверяют. Все до единого члены Лиги Ирокезов боятся могавков — будь они хоть христианами, хоть нет.

* * *

До дома мы добрались уже почти на закате. Я промерзла насквозь и устала, но мое сердце наполнилось невыразимой радостью, когда я увидела наконец нашу крошечную обитель. Один из мулов бродил по загону — это был светло-серый бодрячок по кличке Кларенс, — и вот он, заметив нас, энергично подпрыгнул и заорал во все горло, приветствуя вернувшихся хозяев, и его поддержали стоявшие в стойлах лошади, требуя, чтобы их поскорее накормили и напоили.

— Лошади вроде бы в порядке. — Джейми, будучи истинным фермером, прежде всего поинтересовался состоянием животных. Меня же куда больше беспокоило его собственное состояние; я хотела, чтобы он как можно скорее очутился в доме, согрелся, поел.

Мы пригласили друзей Иэна зайти, но они отклонили приглашение, и просто сгрузили Джейми перед входом в дом и мгновенно исчезли, чтобы догнать ушедших вперед могавков и присмотреть за ними.

— Им не нравится заходить в дома белых людей, тетя, — объяснил мне Иэн. — Им кажется, что там плохо пахнет.

— Вот как, в самом деле? — Я почувствовала себя задетой, в особенности когда вспомнила некоего пожилого джентльмена из индейцев, с которым встречалась в Аннэ Оока, — он, судя по всему, густо смазывал свое тело медвежьим салом и не менял одежду всю зиму. Если бы меня спросили, я сказала бы: в чужом глазу соринка всегда виднее, чем бревно — в собственном.

* * *

Много позже мы и в самом деле отпраздновали Рождество, пропустив по глоточку — или по два — виски, а потом улеглись наконец в родную кровать, глядя на вновь разожженный огонь в очаге и слыша мирное сопение Иэна.

— Как хорошо снова очутиться дома, — негромко сказала я.

— Да, верно. — Джейми вздохнул и привлек меня к себе, и я положила голову на его плечо. — Знаешь, мне там, на морозе, снились очень странные сны…

— Вот как? — Я потянулась, наслаждаясь мягкостью и теплом пуховой перины. — И что же ты видел?

— Да в общем разное, — в голосе Джейми послышалось легкое смущение. — Но главное — я несколько раз видел Брианну.

— Правда? — Меня это слегка ошеломило; там, в лесу, в нашем заснеженном убежище, мне тоже снилась Брианна, хотя вообще-то я чрезвычайно редко видела ее во сне.

— Я хотел спросить… — Джейми слегка замялся. — Сассенах, у нее есть какая-то родинка? И если есть, ты мне рассказывала о ней или нет?

— У нее есть, — медленно, задумчиво произнесла я. — Но не думаю, чтобы я тебе о ней рассказывала. Ее в общем редко можно заметить, я и сама далеко не сразу увидела… Она…

Рука Джейми стиснула мое плечо, заставляя умолкнуть.

— У нее маленькое коричневое пятнышко, похожее на бриллиант, — сказал он. — За левым ухом. Угадал?

— Угадал… — В постели было тепло и уютно, однако меня обдало волной холода, я вздрогнула… — И ты видел это во сне?

— Я ее поцеловал прямо в эту родинку, — мягко ответил Джейми.

Глава 22
Искра древнего пламени

Оксфорд,

сентябрь 1970 г.

— О, Боже милостивый! — Роджер неподвижным взглядом смотрел на страницу толстой книги, лежавшей перед ним, до тех пор, пока буквы не потеряли свои очертания и не превратились в простые завитушки. Но этот фокус не уничтожил смысла слов; слова уже впечатались намертво в его ум.

— О, Боже, нет! — громко сказал он. Девушка, сидевшая в соседней кабинке над такой же кучей книг, раздраженно оглянулась на шум и ножка ее стула скрипнула по полу.

Роджер снова склонился над томом, прикрыв страницу рукой, закрыв глаза. Он чувствовал себя по-настоящему больным, его ладони вдруг стали холодными и влажными.

Он просидел так несколько долгих минут, пытаясь разобраться в сути. Но суть от него ускользала. Господи, думал он, это вед уже произошло, разве не так? Давным-давно произошло. А прошлое изменить нельзя…

Наконец он сглотнул подступившую к горлу желчь и снова посмотрел на страницу. Конечно, никуда это не делось. Маленькая заметка из газеты, отпечатанной 13 февраля 1776 года в американской колонии Северная Каролина, в городе Велмингтоне.

«Мы только что получили прискорбную весть о смерти в огне Джеймса Маккензи Фрейзера и его супруги, Клэр Фрейзер. Это случилось во время большого пожара, полностью уничтожившего дом Фрейзеров в поселке Фрейзер Ридж в ночь на 21 января. Мистер Фрейзер, племянник покойного Гектора Камерона, владельца плантации Речная Излучина, родился в Шотландии, в Брох Туарахе. Он был широко известен в колонии и пользовался глубоким уважением. После него не осталось детей».

Больше в заметке ничего не было.

Роджер еще мгновение-другое цеплялся за надежду, что речь шла не о них; в конце концов, мало ли в мире Джеймсов Фрейзеров, это же очень распространенное имя… Но не Джеймсов Маккензи Фрейзеров, имеющих жену по имени Клэр… Не таких, которые родились не просто в Шотландии, а именно в Брох Туарахе.

Конечно же, это были они; у Роджера как-то странно опустело в груди, горло сжалось от горя. В глазах у него жгло, и затейливая печать восемнадцатого века снова расплылась.

Так значит, Клэр его все-таки отыскала. Нашла своего благородного горца, и по крайней мере несколько лет прожила рядом с ним, радуясь и наслаждаясь. Роджеру чрезвычайно нравилась Клэр Рэндолл — хотя он готов был также и проклясть ее за все ее фокусы. Впрочем, если быть честным до конца, он очень любил ее, любил за ум, за глубокую душу, любил не меньше, чем ее дочь.

А может, даже и больше. Ему отчаянно хотелось, чтобы она нашла своего Джейми Фрейзера и жила с ним долго и счастливо. И знание — а точнее, надежда, — что именно так и случилось в конце концов, было его талисманом; это было доказательством существования нерушимой, вечной любви, любви настолько сильной, что она способна была преодолеть любые расстояния и справиться с любыми трудностями, сильной настолько, что само время не могло ее остановить. Но ведь всякая плоть смертна; и даже любовь не в силах противостоять этому факту.

Роджер ухватился за край стола, пытаясь справиться с собой. Дурак, твердил он себе. Полный, законченный дурак. И все равно его охватило чувство сиротства, как после смерти преподобного; как будто он вот только что, сию минуту лишился любимых родителей.

Потом на него накатила новая волна отчаяния. Он не может показать это Брианне, просто не может. Она, конечно, и сама знала, что прошлое полно опасностей, но… нет. Она бы и не вообразила себе ничего подобного.

Он ведь нашел эту заметку по чистой случайности. На самом деле он искал тексты старинных баллад, чтобы пополнить свой репертуар, и рылся в сборниках старинных народных песен. И вот он наткнулся на иллюстрацию — это была фотография той газетной страницы, на которой когда-то впервые напечатали текст одной из баллад. И Роджер, рассеянно просматривая текст, вдруг случайно глянул на древние газетные заметки, расположенные на той же странице, и наткнулся на фамилию «Фрейзер».

Первое потрясение начало понемногу утихать, но горе притаилось где-то в верхней части желудка, обжигая и царапаясь, как язва. Роджер был ученым и сыном ученого; он вырос в окружении книг, он с младенчества впитал в себя веру в святость и нерушимость печатного слова. И потому ощущал себя самым настоящим убийцей, когда достал из кармана перочинный нож и тайком открыл его, оглядываясь по сторонам, желая быть уверенным в том, что никто за ним не наблюдает.

Его действиями двигал скорее инстинкт, нежели разум; тот самый инстинкт, который заставляет людей убирать все осколки случайно разбитой посуды, накрывать достойным образом тела умерших, уничтожать все видимые следы разнообразных бедствий, даже если это ничуть не уменьшит истинных последствий трагедии.

Со сложенной в несколько раз страницей книги, лежавшей в его кармане, как самый тяжкий груз в его жизни, он вышел из библиотеке и под дождем побрел куда-то по улицам Оксфорда.

Прогулка несколько отрезвила его, заставила вернуться к логическим рассуждениям, спрятать на время собственные чувства, — чтобы разобраться в том, что он теперь должен делать, как защитить Брианну от горя, которое, конечно же, будет куда более глубоким и долгим, чем его собственное…

Он не забыл посмотреть на выходные данные книги; она была выпущена в 1906 году маленьким британским издательством. Это значило, что ее можно найти далеко не в каждой библиотеке; и тем не менее Брианна вполне могла натолкнуться на нее, ведя свои собственные исследования.

Конечно, если посмотреть на все с точки зрения сухой логики, эта книга была не из тех, в которые могла бы заглянуть девушка в поисках необходимой ей информации. И все же… Книга называлась «Песни и баллады восемнадцатого века». Роджеру было хорошо знакомо то любопытство историка, которое заставляет ни с того ни с сего соваться в самые невообразимые письменные источники; наверняка и Брианна страдает таким же любопытством. Более того, он знал эту юношескую жажду знаний — любых знаний, — которая могла подтолкнуть Брианну к тому, чтобы заглядывать в любую и каждую книгу, относящуюся к интересующему ее периоду, ей ведь наверняка хотелось как можно подробнее представить себе обстановку, окружавшую ее родителей, создать собственное видение их жизни, которую ей никогда не разделить с ними.

Да, тут должно совпасть много обстоятельств, но все же риск оставался… Роджера нечаянно толкнул какой-то прохожий, и только тогда он осознал, что уже несколько минут стоит, облокотившись о перила моста, глядя, как на поверхность реки падают дождевые капли, и ничего не видя. Он медленно повернул обратно и пошел по улице, не замечая ни потоков дождя, ни зонтиков, вдруг покрывших все тротуары.

Нет, невозможно было предполагать, что Брианна никогда не увидит это издание; книга могла существовать в одном-единственном экземпляре, но их могла быть и добрая сотня, а то и больше, и они лежали, как бомбы с часовым механизмам, в библиотеках по всем Соединенным Штатам.

Боль в желудке стала еще сильнее. Роджер к этому времени уже промок насквозь и основательно замерз. Но в глубине его тела холод был куда сильнее, и он разлился по конечностям Роджера при новой страшной мысли: а что сделает Брианна, если вдруг наткнется на эту заметку?

Конечно, она сначала будет просто потрясена, поражена горем. Но потом? Сам он был абсолютно убежден в том, что прошлое изменить невозможно; это говорила ему Клэр, и она доказала ему это. Они с Джейми Фрейзером пытались хотя бы уменьшить кровавую бойню при Калодене, если уж не предотвратить ее вовсе. Клэр пыталась спасти своего будущего мужа, Фрэнка, спася его предка, Джека Рэндолла, — но потерпела неудачу, и лишь тогда узнала, что Джек вообще не был предком Фрэнка, а просто женился на беременной любовнице своего младшего брата, чтобы дать ребенку законное имя, поскольку его брат умер.

Да уж, прошлое и само по себе может корчиться и извиваться, как раненная змея, но изменить его невозможно. Но Роджер совсем не был уверен в том, что Брианна разделяет его убеждение.

«Да как ты можешь оплакивать путешественников по времени?» — спросила она его как-то раз. Но если он покажет ей эту заметку, и она тоже начнет оплакивать, от всего сердца. Но, наверное, ей все равно следует это знать. Это знание тяжко ранит ее, но душевные раны заживут, и она оставит прошлое в покое. Оставила бы, если…

Если бы не было тех камней на Крэйгна-Дун. Каменного круга и той пугающей возможности, которую он обещал…

Клэр прошла сквозь камни Крэйгна-Дун во время древнего языческого праздника огня, в первый день ноября, почти два года назад.

Роджер содрогнулся, и на этот раз не от холода. Волосы на его голове шевельнулись, когда он только лишь подумал об этом. Тогда было ясное, мягкое осеннее утро, рассвет… наступал День всех святых, и ничто не тревожило мирный покой травянистых склонов холмов, где уже многие сотни лет стояли на страже каменные круги. Ничто не тревожило… пока Клэр не коснулась огромного треснувшего камня и не исчезла в прошлом.

И тогда земля словно растаяла под его ногами, а воздух умчался прочь с грохотом, оглушившим его, словно это был грохот пушек. Он ослеп он удара света и тьмы; лишь память о том, как это уже происходило, удержало его от полной и безоглядной паники.

Он держал Брианну за руку. И рефлекторно сжал ее, хотя все остальные чувства как бы исчезли. Это было похоже на то, как если бы он внезапно провалился на тысячу футов вглубь ледяной воды; ужасающее головокружение, отсутствие воздуха, потрясение настолько сильное, что он ничего и не чувствовал, кроме собственно потрясения… в голове кружились остатки двух последних мыслей, его сознание мерцало, как огонек свечи в вихре ветра. «Я умираю, — думал он с полным равнодушием. И еще: — Не отпускай ее».

Луч рассветного солнца упал сквозь трещину в огромном камне; Клэр ушла навстречу ему… Когда Роджер наконец смог пошевелиться и поднял голову, в небе жарко сияло полуденное солнце, и темно-голубое, лавандовое небо вставало за камнем, и эта огромная глыба казалась черной на фоне золота и синевы.

Он лежал на Брианне, закрывая ее своим телом. Девушка была без сознания, но дышала, и ее лицо казалось невыносимо бледным в окружении темно-красных волос. Он настолько ослабел, что не могло быть и речи о том, чтобы отнести Брианну вниз со склона холма, туда, где их ждал автомобиль; дочь своего отца, она была ростом почти в шесть футов, лишь немного ниже, чем сам Роджер.

Он притулился возле нее, положил ее голову себе на колени, и сидел так, поглаживая ее волосы и дрожа, до самого заката. Только тогда она открыла глаза, темно-синие, как вечернее небо, и прошептала: «Она ушла?»

— Да, все в порядке, — шепнул в ответ Роджер. Он наклонился и поцеловал ее в холодный лоб. — Все будет в порядке. Я позабочусь о тебе.

Он и хотел о ней заботиться. Но как?

* * *

К тому времени, когда Роджер вернулся к себе, уже полностью стемнело. Он слышал стук тарелок в столовой, когда проходил мимо нее, чувствовал запах тушеного окорока и печеных бобов, но ужин был последним, что могло бы сейчас его заинтересовать.

Он с трудом поднялся в свои комнаты и бросил промокшую одежду прямо у двери, свалив все в кучу. Он насухо вытерся, потом уселся на кровать прямо голышом, держа в руках полотенце, но совершенно забыв о нем, и уставился на письменный стол и на деревянную шкатулку, в которой лежали письма Брианны.

Он должен сделать что-нибудь, чтобы уберечь ее от горя. Он должен сделать куда больше, чтобы спасти ее от угрозы тех камней.

Клэр вернулась — как он надеялся — из тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в тысяча семьсот шестьдесят шестой. А потом умерла в тысяча семьсот семьдесят шестом. Сейчас был 1970 год. И тот, кто отправился бы в прошлое сейчас… ну да, он мог бы очутиться в самом конце тысяча семьсот шестьдесят восьмого года. Тогда времени бы хватило. В этом, черт побери, все и крылось; времени бы хватило…

Но даже если бы Брианна разделяла его убеждение — или если бы он сумел доказать, внушить ей, — что прошлое нельзя изменить, как бы она жила следующие семь лет, зная, что приближается последняя возможность, зная, что у нее остается единственный шанс не только узнать собственного отца и снова увидеть свою мать, но и спасти их, — и что эта возможность тает с каждым днем? Одно дело — просто позволить им исчезнуть, не зная, где они находятся или что с ними происходит; и совсем другое — знать все в точности, и не предпринять ничего.

Он знал Брианну уже более двух лет, но рядом с ней находился лишь несколько месяцев из этого периода. И тем не менее в определенном смысле они знали друг друга очень хорошо. Да и как им было не понять друг друга, если им пришлось вместе пережить подобное? А потом были письма… десятки писем, по два, по три, по четыре в неделю… и редкие дни отдыха, проведенные вместе, и вызывавшие чувства очарованности и разочарования… и он все сильнее желал эту девушку.

Да, он ее хорошо знал. Она была тихой и спокойной, но обладала беспощадной решимостью, и эта решимость — он был уверен — не уступит вот так просто даже перед большой печалью. И как только Брианна получит предупреждение — ее острый ум мгновенно начнет работать, собирая детали в целое. А если она решит рискнуть и попытаться войти во временной туннель — ему уж точно ее не остановить.

Его пальцы невольно стиснули влажное полотенце, а желудок упал куда-то вниз, когда он вспомнил глубокую трещину в одном из камней круга и ту безумную пустоту, что чуть не поглотила их обоих. И только одно казалось ему страшнее этой картины: мысль, что он может потерять Брианну, так и дождавшись подлинного обладания ею.

Он никогда ей не лгал. И не собирался лгать. Но когда последствия шока и внезапно нахлынувшего горя стали понемногу отступать, в его уме начали медленно складываться наметки некоего плана. Он встал и обернул полотенце вокруг бедер.

Одним письмом тут не обойдешься. Это должен быть медленный, неторопливый процесс предположений, мягких отговоров. Он подумал, что тут не должно возникнуть особых трудностей; он ведь почти ничего не нашел за целый год поисков в Шотландии, кроме сообщения о том, что в Эдинбурге сгорело здание, где находилась типография Фрейзера… Роджер содрогнулся, подумав о том, что и здесь их преследовало пламя… Но теперь, конечно, он понял, почему его поиски не принесли результатов; они должны были эмигрировать вскоре после этого события, и потому он должен проследить их путь по корабельным спискам того времени.

Пора оставить бесплодные поиски, вот что он будет внушать Брианне. Оставьте прошлое в покое… и пусть мертвые хоронят своих мертвых. Он будет осторожно, очень осторожно доказывать ей, что продолжение поисков при полном отсутствии каких-либо свидетельств — это уже похоже на навязчивую идею. Он будет исподволь внедрять в ее сознание мысль, что такая сосредоточенность на прошлом выглядит нездоровой, и что пришло время посмотреть вперед, в будущее, и ни к чему тратить свою жизнь на бесплодный поиск. Ее родителям это вряд ли могло бы понравиться.

В комнате было довольно холодно, но Роджер почти не замечал этого.

«Я позабочусь о тебе», — сказал он тогда, и он действительно имел в виду именно это — заботу. Если он просто скроет от нее опасную правду — будет ли это ложью? Если ты соглашаешься сделать что-то неправильное — это грех, такому его учили с самого детства. Ну и пусть, ладно, он готов рискнуть ради Брианны спасением собственной души, и рискнет охотно.

Он порылся в ящиках стола, ища авторучку. Потом вдруг бросил это занятие, наклонился, запустил два пальца в карман влажных джинсов, валявшихся на полу. Страница из книги смялась и отсырела, превратившись в нечто непонятное. Роджер решительно разорвал ее на мелкие кусочки, не обращая внимания на холодный пот, вдруг покрывший его лицо.

Глава 23
Череп

Я давно уже объясняла Джейми, что вовсе не намерена вечно сидеть без работы; там, где вообще есть люди, всегда найдется дело для целителя.

Дункан сдержал слово и сдержал его с блеском; весной 1768 года он вернулся и привез с собой восьмерых бывших узников Ардсмура с семьями, готовых начать новую жизнь в Фрейзер Ридж, как теперь называлось это место. И теперь у меня на руках оказалось почти тридцать душ, то и дело взывавших к моему несколько заржавевшему искусству врачевания; мне приходилось зашивать сильные порезы и лечить лихорадки, вскрывать абсцессы и чистить инфицированные десны. Две женщины оказались беременными, и с моей помощью произвели на свет двоих здоровеньких ребятишек — мальчика и девочку; оба родились в самом начале весны.

Моя слава (если можно так выразиться) как целителя вскоре разнеслась по всем окрестным деревушкам, и я вдруг обнаружила, что меня просят поехать к больным во все более и более дальние поселения, — к фермерам, чьи маленькие поля, укрывшиеся в горных долинках, были разбросаны на протяжении тридцати, а то и более миль в этих первозданных горах. К тому же я еще изредка вместе с Иэном посещала Аннэ Оока, чтобы встретиться с Наявенне, и возвращалась от нее с корзинами и кувшинами, полными разнообразных полезных трав.

Поначалу Джейми настаивал, чтобы он сам или Иэн сопровождали меня в дальних поездках, но вскоре стало ясно, что ни у одного из них нет такого количества свободного времени. Нужно было высаживать рассаду, вспахивать и боронить первые поля, сеять кукурузу и ячмень, а заодно выполнять множество мелких рутинных работ, чего не избежать ни одному фермеру, у нас теперь, кроме лошадей и мулов, была еще и небольшая стайка курочек, был и жутко развратного вида черный хряк, привезенный специально ради удовлетворения общественных нужд в свинине и старавшийся изо всех сил, производя новых поросят. И еще — предел всяческой роскоши — у нас имелась молочная коза. Но эта компания требовала, чтобы ее кормили и поили, а заодно необходимо было присматривать, чтобы этот зоопарк не убился, не покалечился и не был съеден медведями или ягуарами.

И потому я все чаще и чаще отправлялась в путь одна, если вдруг у нашей двери появлялся какой-то чужак и спрашивал целительницу или акушерку. В тетради доктора Даниэля Роулингса появлялись все новые и новые записи, а наша кладовая обогащалась за счет даров — это были свиные окорока и оленьи ляжки, мешки зерна и корзины яблок, — благодарные пациенты не скупились.

Пациенты являлись ко мне из самых разных уголков колонии, и многие из них вообще не говорили ни по-английски, ни по-французски. В колонии жили немецкие лютеране, квакеры, шотландцы и ирландцы, возле Салема располагалось большое поселение моравских братьев, и они говорили на некоем весьма специфическом наречии, которое мне казалось чешским языком. Но обычно я все-таки умудрялась их понимать; в большинстве случаев находился кто-то, способный перевести хотя бы часть фраз, а при худшем варианте приходилось пользоваться языком жестов и тела. В конце концов, вопрос: «Где болит?» задать не так уж трудно.

* * *

Август 1768 года.

Я промерзла до самых костей. Несмотря на все мои усилия удерживать плащ как можно ближе к телу, ветер то и дело сносил его в сторону и заставлял полоскаться, как небольшой парус. Заодно плащ колотил по голове мальчишки, шедшего рядом со мной, а ветер еще и пытался выбросить меня из седла с энергией самого настоящего урагана. Дождь без труда проникал под мою одежду, его струи казались мне ледяными иглами, и мои платье и белье промокли насквозь задолго до того, как мы добрались наконец до берега Мюллер-Крика, или Ручья Мюллера.

В данный момент этот ручей представлял собой нечто вроде кипящего супа из вырванных с корнем молодых деревьев, камней и обломанных веток, на мгновение-другое всплывавших на его поверхность.

Томми Мюллер стоял, пристально вглядываясь в стремительный поток, подняв плечи почти до обвисших полей шляпы, которую он натянул до ушей. Во всей его фигуре читалось глубокое сомнение. Я спрыгнула на землю, наклонилась к нему и крикнула в самое ухо:

— Не стойте здесь!

Он покачал головой и крикнул что-то в ответ, но я не расслышала. Я тоже отчаянно затрясла головой и показала на берег; с края невысокого обрыва сыпались в воду комочки влажной земли, и несколько упали прямо в тот момент, когда я на них показывала.

— Вернитесь! — закричала я.

Он, в свою очередь, выразительно махнул рукой в сторону фермерского дома и потянулся к поводьям моей лошадки. Конечно же, он думал, что переправляться через ручей сейчас слишком опасно; он хотел, чтобы я вернулась вместе с ним в дом и переждала бурю.

Безусловно, он был прав. Но, с другой стороны, я видела, как прямо на моих глазах набухает поток, и яростно ревущая вода пожирает мягкий берег, откусывая от него понемножку. Еще немного — и никому уже не перебраться на другую сторону, и не только сегодня, а и еще несколько дней; такие ручьи могли бушевать и неделю подряд, пока не пройдут дожди выше в горах, питающие их воды.

Но мне хватило одной мысли о том, что если я не рискну сейчас, то окажусь на неделю запертой в четырехкомнатном домике вместе со всеми десятью Мюллерами. Отобрав у Томми поводья, я развернула лошадь навстречу дождю и осторожно повела ее по скользкой грязи.

Мы добрались до верхней части склона, где толстый слой прошлогодних листьев давал более надежную опору ногам. Я развернула лошадь, вскочила в седло и махнула рукой Томми, предлагая ему убраться с дороги. Я наклонилась вперед, как жокей на стипль-чезе[44], уткнув локти в мешок с ячменем, привязанный к седлу впереди меня (это была плата за мою медицинскую помощь).

Мой вес переместился в седле, и для лошади этого оказалось достаточно; ей точно так же не хотелось задерживаться здесь, как и мне. Я ощутила внезапный толчок, когда она присела на задние ноги и сгруппировалась, а в следующую секунду мы уже летели вниз по склону, как разогнавшиеся сани. Потом последовал рывок, потом короткий головокружительный полет, потом громкий всплеск, — и я оказалась по задницу в ледяной воде.

Руки у меня были настолько холодными, что, казалось, примерзли к поводьям, но помочь лошади выбраться из ручья мне было не под силу. Я просто предоставила ей решать все самой и перестала натягивать поводья. Я чувствовала, как мощные мускулы ритмично движутся подо мной, — лошадь поплыла, и тут, как назло, какой-то корявый обломок ствола зацепился за мою юбку, грозя стянуть меня с седла и увлечь за собой, в бешеный поток.

Но тут копыта лошади ударились о камни и заскребли по ним, — ноги моего верного друга достали наконец до дна, и мы выбрались на берег, и вода лилась с нас, как из дуршлага. Я повернулась в седле, чтобы посмотреть на Томми Мюллера, стоявшего на противоположном берегу, — рот у него был широко разинут, глаза вытаращены. Я не могла помахать ему рукой, поскольку не рисковала выпустить поводья, а просто весьма церемонно поклонилась, а потом толкнула лошадь пятками и повернула к дому.

В доме Мюллера я провела три дня, принимая первые роды у его восемнадцатилетней дочери Петронеллы. Первые и последние, так заявила мне сама роженица. Ее семнадцатилетний супруг, который топтался в соседней комнаты и время от времени со страдающим видом заглядывал к нам, в середине вторых суток мучительного процесса получил от Петронеллы длинную очередь энергичных немецких ругательств и поспешил сбежать в обычное мужское прибежище — бар, причем уши у него были красными, как помидоры, от оскорбления.

Однако несколько часов спустя я уже увидела Фредди — выглядевшего намного моложе своих семнадцати, — стоявшим на коленях возле постели жены, и он был, пожалуй, бледнее роженицы, и очень осторожно, одним пальцем пытался отодвинуть в сторону край одеяльца, чтобы увидеть свою дочку.

Он, онемев от пережитого, долго смотрел на круглую головку, покрытую нежным темным пушком, потом посмотрел на жену, как будто нуждался в некоей подсказке.

— Ну что, правда, она хорошенькая? — мягко спросила Петронелла по-немецки.

Парень медленно кивнул, потом вдруг опустил голову на колени жены и заплакал. Присутствовавшие при сцене женщины все разом добродушно улыбнулись и отправились готовить обед.

Обед был, кстати, весьма неплохой; к еде в доме Мюллера относились более чем серьезно. Даже теперь, хотя прошло уже немало времени, мой желудок ощущал приятную сытость, поскольку я основательно набила его пышными клецками и кровяной колбасой, а язык все еще чувствовал вкус яичницы, поджаренной на свежем коровьем масле, — и это слегка отвлекало меня от ветра, дождя, плохой дороги и так далее.

Я надеялась, что Иэн и Джейми сумели в мое отсутствие соорудить что-нибудь достаточно съедобное. Лето уже подходило к концу, но время сбора урожая еще не настало, так что на полках кладовой не было пока что ничего, что хотя бы отдаленно походило на щедрые дары осени, на которые я не шутя рассчитывала, — но все же там еще оставалось несколько голов сыра, огромный керамический чан с соленой рыбой на полу, кукуруза, рис, бобы, ячмень и овсяная мука.

Джейми вообще-то умел готовить, — по крайней мере, мог ощипать и выпотрошить дичь и зажарить ее на огне, а я потратила немало усилий, чтобы посвятить Иэна в тайны приготовления овсяной каши, но они все-таки были мужчинами, и я подозревала, что они скорее всего не стали тратить время на всякую ерунду, а предпочли обойтись сырым луком и вяленым мясом.

Я вообще-то так и не смогла разобраться, в чем тут дело. То ли они действительно слишком уставали, дни напролет валя деревья, вспахивая поля и таская через горные перевалы оленьи туши, чтобы думать еще и о правильном приготовлении пищи, — то ли просто нарочно оставляли это мне, чтобы я чувствовала себя необходимой.

Теперь мы с лошадью уже спускались вниз, и я находилась под защитой горного хребта, так что ветер меня почти перестал беспокоить, но дождь лил все так же упорно, и продвигаться по склону было опасно, поскольку верхний слой почвы местами превратился в жидкую грязь, укрывшуюся под слоем сухих листьев, плававших в ней, — и все это было обманчивым, как зыбучие пески. Я ощущала, как нервничает моя лошадь, а точнее, мой конь, — каждый раз, когда его копыта оскальзываются, а это теперь случалось чуть ли не на каждом шагу.

— Хороший мальчик, — ласково сказала я. — Держись, ты же у меня молодец! — Уши коня слегка дернулись, но он продолжал держать голову низко наклоненной, осторожно ступая по склону.

— Победитель Трясин, — сказала я. — Как тебе, нравится?

У этого коня пока что не было имени — или, точнее, было, просто я его не знала. Тот человек, у которого Джейми купил конягу, назвал его неким немецким словечком, но Джейми заявил, что так нельзя именовать лошадь, на которой будет ездить леди. Когда я попросила его перевести это заковыристое слово, Джейми в ответ просто сжал губы и посмотрел на меня с чисто шотландской хитростью и упрямством, из чего я сделала вывод, что слово представляет собой крепкое ругательство. Я запомнила его и даже хотела спросить у старой миссис Мюллер, что оно значит, но как-то забыла за суетой.

Но в любом случае, по теории Джейми эта лошадь должна была со временем сама своими манерами продемонстрировать, как ее следует называть, и это и будет правильным именем (или, по крайней мере, произносимым вслух), а потому мне нужно просто наблюдать за животным и оценить его характер. На основании пробной поездки Иэн предложил назвать его Кроликом, но Джейми просто покачал головой и сказал, что нет, это не подходит.

— Парнокопытное? — предположила я. — Легконогий? Ч-черт!

Конь резко остановился, и к тому у него были причины. Небольшой поток весело несся вниз по склону, беспечно прыгая с камня на камень. Зрелище было просто удивительным, — вода была чистой, как кристалл, и камни и трава под ней казались яркими, нарядными. К несчастью, поток выбрал себе не слишком подходящую дорогу — он выскочил прямо на тропу, и без того слишком узкую и сложную, и несся в долину впереди нас.

Мокрая насквозь, я выпрямилась в седле, оглядываясь. Обходного пути здесь не было. Справа от меня поднималась отвесная скала, из трещин на ее поверхности торчали кусты и пучки травы, а слева был склон настолько крутой, что пытаться спуститься по нему было равносильно самоубийству, тем более что он почти сплошь зарос всякой колючей гадостью. Негромко выругавшись, я развернула безымянного коня назад.

Если бы не разлившийся ручей, я бы просто вернулась к Мюллерам и предоставила Джейми и Иэну кормиться самостоятельно еще некоторое время. Но теперь мне оставалось либо поискать другую дорогу к дому, либо просто стоять под проливным дождем и ждать, когда все это кончится.

Утомленные, мы потащились обратно по тропе. Однако меньше чем в четверти мили от залитого участка я увидела место, где склон горы образовывал небольшую седловину, углубление между двумя гранитными «рогами». Подобные геологические образования были делом обычным; на одной из соседних гор я видела такую же седловину, только куда больших размеров, ее называли Пиком Дьявола. Я прикинула, что если я проеду через расщелину на другую сторону склона, а потом двинусь немного наискось, то через некоторое время снова окажусь на своей тропе, там, где она уже поднимается к южной стороне гребня.

Поднявшись на стременах, я быстро осмотрела склоны горы и голубоватую впадину долины внизу. Но по другую сторону тучи окутали вершины гор — черные, напитанные дождем, изредка прорезаемые вспышками молний.

Однако ветер утих, а значит, первая волна бури миновала. Но дождь все шел и шел, и вроде бы даже усилился, хотя такое вряд ли было возможно, как я думала, — и я простояла на месте ровно столько, чтобы оторвать холодные пальцы от поводьев и накинуть на голову капюшон.

Спуск на этой стороне был ровным, почва каменистая, но без крутых перепадов по высоте. Мы миновали несколько маленьких рощиц горного ясеня, усыпанного красными ягодами, потом добрались до более солидной купы дубов. Я отметила для себя местоположение зарослей гигантской черной ежевики, чтобы несколько позже вернуться к ней, но останавливаться не стала. При сложившихся обстоятельствах мне здорово повезет, если я сумею добраться домой до темноты.

Чтобы отвлечься от холодных струек воды, резво стекавших с шеи мне на спину (неприятное ощущение!), я стала мысленно исследовать кладовую. Что бы я могла приготовить на обед, когда вернусь?

Что-нибудь такое, что не требует много времени, подумала я, содрогаясь всем телом, и обязательно горячее. Жарить мясо — это слишком долго; скорее это будет суп. Если в запасах обнаружатся белка или кролик, то их, конечно, можно и зажарить, обваляв в яйцах и кукурузной муке. А если их там нет, то, может быть, я заправлю суп небольшим количеством бекона, для вкуса, и добавлю к этому яичницу-болтунью с зеленым луком.

Я наклонила голову пониже, морщась. Несмотря на капюшон и на плотную шапку собственных волос, дождевые капли колотили по моей голове с такой силой, как будто это был крупный град.

Потом я сообразила, что это и в самом деле был град. Крошечные белые шарики отскакивали от лошадиной спины и громко стучали по дубовым листьям. Через несколько секунд градины увеличились в размерах, и шум стал таким, как будто где-то неподалеку в листве затаился пулемет; а может, пулеметов было несколько, и они стояли на каждой поляне по соседству.

Лошадь вскинула голову, энергично встряхнула гривой, пытаясь смахнуть жалящие ледяные шарики. Я поспешно натянула поводья и отвела коня под укрытие ветвей огромного старого каштана. Шум здесь стоял точно такой же, но градины соскальзывали по густым листьям, и нам почти ничего не доставалось.

— Вот и хорошо, — сказала я. С некоторым усилием я разжала пальцы, выпустила повод и похлопала конягу по шее. — Немножко отдохнем. Ничего, все будет в порядке, если, конечно, в нас не шарахнет молния.

Похоже, мои слова кому-то о чем-то напомнили; бесшумный ослепительный зигзаг расколол черное небо над Овечьей горой. Через несколько мгновений глухой раскат грома пронесся над нами, заглушив стук градин по листве каштана.

Молнии одна за другой вспыхивали вдали, за вершинами гор. Потом последовали несколько более ярких и близких вспышек, сопровождаемых куда более громкой небесной канонадой. Град наконец иссяк, но зато дождь возобновился с прежней силой, или даже с большей. Лежавшая внизу долина скрылась в брызгах воды и тумане, но зато молнии высвечивали горные вершины, превращая их в некие неясные силуэты, как будто я рассматривала рентгеновский снимок ближайшего горного хребта.

— Один гиппопотам, два гиппопотама, три гиппопотама, четыре гиппопо…

БАБАХ!!! Лошадь дернулась, тряхнула головой, начала нервно перебирать ногами.

— Догадываюсь, как ты должен сейчас себя чувствовать, — сказала я, вглядываясь вниз, в долину. — Но — держись, друг, держись!

И снова сверкнула молния, настолько яркая и близкая, что осветила весь склон, и впечатала в сетчатку моих глаз черный силуэт лошади с настороженными ушами.

— Один гиппопотам, два гиппопо… — Я могла бы поклясться, что земля под нами содрогнулась. Лошадь пронзительно заржала и попятилась, не обращая внимания на натянутые поводья, ее копыта расшвыривали старую листву во все стороны. В воздухе сильно запахло озоном.

Вспышка.

— Один, — прошипела я сквозь зубы. — Черт тебя побери, да стой же ты! Один гиппо…

Вспышка.

— Один…

Вспышка.

— А-ай!..

Я просто не успела уловить тот момент, когда вылетела из седла; и момент приземления я тоже не успела осознать. Просто я вот только что сидела, отчаянно натягивая поводья, а подо мной бесновалась тысяча фунтов паникующей конины, готовой просто взорваться от страха, — а в следующее мгновение я уже лежала на спине, моргала, глядя в пылающее молниями черное небо, и пыталась восстановить дыхание.

Удар был достаточно сильным, чтобы вытряхнуть душу из тела, и я отчаянно принялась возвращать почти утраченное единство духа и плоти. Потом я наконец воздохнула, и вздох отозвался болью во всех костях, а потом обнаружила, что дрожу с головы до ног, мысленно воображая последствия падения.

Я довольно долго лежала не шевелясь, закрыв глаза, сосредоточившись на дыхании, мысленно исследуя свое тело. Дождь все так же колотил по моему лицу, причиняя заметную боль векам и стекая прямиком в уши. Подбородок и руки у меня совершенно онемели. Но тем не менее руками я могла пошевелить. Я вздохнула с некоторым облегчением.

Ноги! Что с моими ногами? Левая точно пострадала, но не слишком сильно; я просто ушибла коленку. Я с трудом перевернулась набок — мне мешала тяжелая мокрая одежда. Однако именно она уберегла меня от серьезных повреждений.

Где-то над моей головой послышалось жалобное ржание, едва различимое между непрерывными раскатами грома. Я удивленно посмотрела вверх — и увидела лошадиную голову, торчавшую из густого переплетения веток невысокого кустарника футах в тридцати над моей головой. А под кустами падал вниз крутой каменистый обрыв; длинный след показывал линию моего падения к основанию обрыва, — а тут уже я, судя по всему, стукнулась о камень и перевернулась пару раз, прежде чем очутилась в нынешней позиции.

Теперь мне стало ясно, что я остановила коня почти на самом краю вот этой не слишком глубокой, но опасной пропасти; я просто не заметила ее, потому что край обрыва прятался за плотными зарослями кустов. Лошадь, запаниковав, метнулась в эту сторону, но явно почуяла опасность и успела вовремя остановиться — но, конечно же, она не могла помешать мне вылететь из седла и свалиться вниз.

— Ну, чертов содомит! — выругалась я. И тут же подумала: а что, если и незнакомый мне немец назвал конягу как-то в этом роде? — Я же могла шею сломать!

Я все еще дрожащей рукой стерла с лица грязь и осмотрела обрыв в поисках пути наверх.

Но как раз его-то и не было. Передо мной вправо и влево тянулась сплошная каменная стена, вливавшаяся в один из гранитных рогов. Прямо передо мной стена была абсолютно вертикальной, и внизу у ее основания была впадина. Склон, на котором я очутилась, сплошь зарос желтокорнем и сумахом; он начинался от этой впадины, а потом спускался к берегу небольшого ручья футах в шестидесяти от меня.

Я долго стояла совершенно неподвижно, пытаясь обдумать ситуацию. Никто не знал, где я. Я и сама в точности не знала, где нахожусь, если уж на то пошло. Хуже того, никто и искать меня не станет в ближайшее время. Джейми подумает, что я осталась у Мюллеров из-за дождя. У Мюллеров, само собой, не будет никаких оснований для тревоги; с чего бы им вдруг заподозрить, что я не добралась до дома? Да даже если бы им и пришло в голову такое, они все равно не смогли бы отправиться вслед за мной, потому что их ручей слишком разлился. А к тому времени, когда меня спохватятся, все мои следы окажутся давным-давно смытыми этим чертовым непрерывным дождем.

Однако я осталась цела и невредима, а это что-нибудь да значило. А также я лишилась лошади, была одна-одинешенька, без крошки еды при себе, абсолютно не представляла, где нахожусь и насквозь промокла. Но что мне уж точно не грозило, так это смерть от жажды.

Молнии все еще прорезали небо тут и там, как будто небожители взялись за огненные вилы и принялись шпынять друг друга, но гром уже превратился в глухое рычание где-то далеко-далеко. Я уже не боялась, что в меня угодит молния, — в конце концов, наверху, над обрывом, имелось куда больше подходящих кандидатов в виде гигантских деревьев, — но тем не менее мне подумалось, что найти какое-нибудь укрытие от дождя было бы совсем неплохо.

Дождь все не утихал; капли стекали с кончика моего носа с удручающей монотонностью. Прихрамывая на ушибленную ногу и ругаясь сверх всякой меры, я пошла вниз по скользкому склону к берегу ручья.

Этот ручей тоже разбух от дождя; из воды то и дело выскакивали на поверхность обломки ветвей, вырванные с корнем кусты, — потом их снова затягивало под воду, и над ними бешено кружились листья. О береге как таковом говорить не приходилось; я с треском продиралась сквозь сплошные колючие заросли падуба и можжевельника к небольшому голому утесу к югу от меня; я надеялась, что там отыщется какая-нибудь пещера, в которой я смогла бы укрыться от дождя.

Но я ничего там не обнаружила кроме обломков скалы, черных от дождя и слишком крупных, чтобы их могло унести водой. Но в отдалении я все же заметила кое-что такое, что могло хотя бы отчасти послужить мне прикрытием от холодных струй.

Огромный кедр свалился прямо поперек ручья, и его корни обнажились, потому что вода вымыла ту почву, в которой они прежде держались. Упало дерево с моей стороны ручья на противоположную, и его пышная крона отчасти попала в воду, но при этом оно надежно зацепилось верхушкой за камни на другой стороне, а ствол повис над течением под небольшим углом; с моей же стороны оказался огромный комель, и сверху на торчащих во все стороны корнях повисло несколько кустов, вылетевших из земли при падении гиганта. Да и земля наверху сохранилась, ее не успело смыть дождями. Конечно, под корнями я вряд ли могла по-настоящему спрятаться от дождя, но все равно это было лучше, чем стоять на открытом месте или сидеть, скрючившись, под каким-нибудь кустиком.

Мне и в голову не пришло, что уютное гнездышко может быть уже кем-то занято — медведем, например, или рысью, или еще каким-нибудь представителем местной недружелюбной фауны. Но, к счастью, там никого не оказалось.

Зато под корнями действительно нашлось замечательное углубление, футов пяти в глубину и примерно такой же ширины, — темное, сырое и осклизлое. Потолок «помещения» образовывали огромные кривые корни дерева, между которыми набилась песчаная почва, — точь-в-точь как в барсучьей норе. Но при всем при том это была надежная крыша; пол же представлял собой сплошные земляные бугры, влажные, но не размокшие до жидкого состояния. И вот наконец-то после нескольких часов непрерывной пытки дождь перестал молотить меня по голове.

Измученная вконец, я пробралась в самый дальний угол, сняла мокрые башмаки, поставила их рядом с собой и провалилась в сон. Мокрая одежда холодила тело, и я спала неглубоко, то и дело просыпаясь, и мне грезились кровь и роды, деревья и камни, и бесконечный дождь, — и в этом полубессознательном состоянии я ощущала отчаянную усталость, но снова и снова засыпала и видела странные сны.

Мне снилось, что я рожаю. Я не ощущала боли, но видела, как появилась головка ребенка, — как будто я сама стояла между собственными ногами, принимая ребенка у самой себя. Я взяла на руки нагое тельце, все еще пахнувшее кровью, которой мы обе истекали. Я протянула младенца Фрэнку, но это оказался Джейми, и он снял с личика ребенка обрывок околоплодной оболочки и сказал: «Да она красавица!»

Тут я снова проснулась, а потом в очередной раз заснула, и на этот раз пробиралась во сне между гигантскими валунами и водопадами, упорно пытаясь найти нечто потерянное. Снова проснулась и заснула, и очутилась в лесу, и за мной гнался кто-то страшный и непонятный. Проснулась, заснула — и в руке у меня оказался нож, красный от крови… но я не знала, чья это кровь.

Потом я проснулась окончательно и сразу почуяла запах огня и дыма, и мгновенно села. Дождь прекратился; я подумала, что именно внезапно наступившая тишина разбудила меня. Но запах дыма ощущался все так же сильно — он был реальным, он мне не приснился.

Я высунула голову из своей норы так же осторожно, как выглядывает из расщелины между камнями змея. Небо окрасилось в бледный сероватый пурпур, и над самыми вершинами гор его прорезали огненно-оранжевые полосы. Ветви ближайших деревьев были неподвижны, и с них капало. Близился закат, и в низинках уже скапливалась темнота.

Я выбралась наружу и огляделась по сторонам. Ручей за моей спиной все так же бурлил и бесновался, но никаких других звуков, кроме шума потока, я не услышала, как ни старалась. Передо мной обрыв уходил наверх, а на одном из широких выступов я увидела источник дыма, — это тлел высокий тополь.

Должно быть, в дерево ударила молния; половина его кроны сохранила листву, и она вырисовывалась на форе бледного неба кружевным балдахином. Но вторая половина ветвей почернела и скрючилась, и мощный ствол был обожжен с одной стороны. Струйки белесого дыма поднимались от тополя, как привидения, спешащие удрать от страшных заклинаний, и время от времени откуда-то вырывались красные языки огня, а потом снова прятались под почерневшую кору.

Я поискала свои башмаки, но в глубине норы было слишком темно, и я их не нашла. Не особенно огорчившись из-за этого, я принялась карабкаться по камням к подожженному дереву, сопя от напряжения. Все мои мышцы закостенели от холода и долгого сна; я чувствовала себя так, будто я сама была деревом, с трудом пробуждающимся к жизни, — но продолжала ползти вверх, цепляясь за кусты и торчащие из земли корни.

Рядом с тополем было тепло. Это было божественное, восхитительное тепло. В воздухе пахло золой и горячей сажей, но — здесь не было холода! Я подошла к дереву настолько близко, насколько осмелилась, распахнула плащ и замерла, исходя паром.

Некоторое время я даже не пыталась ни о чем думать; я просто стояла там, чувствуя, как оттаивает и размягчается моя плоть, как к ней возвращается нечто похожее на человеческую сущность. Но по мере того, как кровь начинала быстрее бежать по венам, мои ушибы начали болеть, и с каждой минутой я все сильнее ощущала и боль, и голод. И в самом деле, после завтрака прошло уже немало времени.

Но, пожалуй, мне еще долго придется дожидаться ужина, мрачно подумала я. Темнота поднималась ко мне снизу, от ручья, — а я ведь еще не знала, где мой дом. Я посмотрела направо, налево, на противоположный берег ручья, — нет, никаких признаков этого чертова коня.

— Предатель, — пробормотала я. — Наверное, удрал, чтобы стать лосем или кем-нибудь в этом роде.

Я потерла ладонь о ладонь; моя одежда почти просохла, но температура воздуха падала. Похоже было на то, что ночью будет холодно. Я не знала, как поступить; то ли остаться здесь, на открытом месте, возле тлеющего дерева, то ли лучше вернуться в нору, пока еще не стемнело окончательно и я могу отыскать ее?

Треск ветки за моей спиной решил дело. Тополь уже угасал; хотя на ощупь дерево было еще горячим, языков пламени больше не было видно. Дерево уже не могло отпугнуть ночных охотников. А поскольку у меня не было оружия и огня, мне просто необходимо было спрятаться; я буду всю ночь лежать тихо-тихо, как мышь или кролик. А заодно найду свои башмаки.

С неохотой отойдя от источника пусть уже слабого, но все-таки тепла, я спустилась назад, к упавшему стволу. Вползая в свою нору, я заметила в дальнем углу какое-то бледное пятно, едва выделявшееся на фоне темной почвы. Я потянулась к нему, но нащупала не мягкую оленью кожу своих мокасин, а нечто твердое и гладкое.

Врачебный инстинкт определил сущность предмета еще до того, как в уме вспыхнуло обозначавшее его слово, и я резко отдернула руку. Несколько мгновений я сидела неподвижно, и мое сердце отчаянно колотилось. Потом любопытство преобладало над атавистическим страхом, и я принялась раскапывать суглинок и перегной вокруг предмета.

Это и в самом деле был череп, совершенно целый, с нижней челюстью, хотя она едва держалась на жалких остатка сухих связок… Фрагмент сломанного позвонка побрякивал внутри.

— Долго ли надо лежать в земле человеку, прежде чем он полностью сгниет? — пробормотала я, вертя череп в руках. Кость была холодной и влажной, немного скользкой от сырости. Мне не хватало света, чтобы рассмотреть детали, но я ощущала выступы тяжелых надбровных дуг, скользкость гладких клыков. Скорее это был мужчина, причем не старый; большая часть зубов пребывала на своих местах, и даже не были испорченными, — ну, по крайней мере, ощупав их, я не нашла дупел.

Как долго он тут пролежал? Лет восемь или девять, так могильщик сказал Гамлету. Не знаю, насколько Шекспир был силен в судебной медицине, но мне такой подсчет показался вполне приемлемым. Не меньше этого. Или даже побольше.

Как он очутился здесь? Его могли убить, тут же услужливо подсказал мне инстинкт, — ведь я и сама была недалеко от того, чтобы быть съеденной каким-нибудь зверем. Впрочем, владелец черепа мог погибнуть и от болезни, от голода или от несчастного случая…

Я решительно остановила этот поток предположений, стараясь не обращать внимания на бурчащий желудок и сыроватую одежду… но вряд ли его могли похоронить в таком случае вот так, под деревом…

Чероки и тускара хоронили своих мертвых, да, — но не таким же образом, не в какой-то норе, вдали от деревни. И не по частям, кстати говоря. Сломанный позвонок сразу же как бы рассказал мне всю историю; его края были словно спрессованы, поверхность была гладкой, срезанной, а не раздробленной.

— Кому-то ты здорово не понравился, а? — сказала я. — Им недостаточно оказалось снять с тебя скальп; они отрубили тебе и всю голову.

Отсюда последовал еще один вопрос: а где все остальное? Тоже где-то тут? Я потерла лицо ладонью, размышляя, — но в конце концов, мне же все равно нечем было заняться. Я не могла уйти отсюда до рассвета, а всю сонливость с меня как ветром сдуло, когда я обнаружила в норе такого соседа. Я осторожно отложила череп в сторону и принялась копать.

К этому времени уже наступила ночь, но даже в самые темные ночи редко случается абсолютный мрак. И теперь небо покрывали облака, отражавшие достаточно света, так что в моей норе можно было все-таки кое-что разглядеть.

Суглинок был мягким, копать было совсем нетрудно, но через несколько минут костяшки и подушечки моих пальцев оказались здорово исцарапанными о песок, и я отползла в сторону, чтобы поискать какое-нибудь орудие труда — палку, щепку. Дальнейшие раскопки привели к тому, что я натолкнулась на что-то твердое; но это кость, подумала я, и не металлический предмет.

Камень, решила я наконец, ощупав темный овал. Просто речной камень? Нет, это вряд ли; поверхность была очень гладкой, но на ней было что-то вырезано; некий рельеф, картинка, — однако мои пальцы оказались не настолько чувствительными, чтобы я могла понять, что там изображено.

Больше я ничего не нашла, сколько ни рылась в земле. Или скелета Йорика здесь просто не было, или же он был захоронен настолько глубоко, что мне до него было не добраться. Я спрятала камень в карман, присела на корточки и вытерла перепачканные песком и глиной пальцы об юбку. Ну, по крайней мере эти упражнения согрели меня.

Я снова уселась более основательно, взяла череп и положила его на колени. Несмотря на то, что это был довольно мрачный предмет, он все-таки представлял собой некую видимость компании, отвлекал меня от мыслей о моем бедственном положении.

Впрочем, и все мои действия в течение последнего часа или даже более тоже были ничем иным, как попыткой отвлечься; они должны были просто-напросто подавить панику, готовую вот-вот прорваться сквозь поверхностное спокойствие моего ума, как выскакивали на поверхность речного потока острые обломки унесенных водой веток. Мне ведь предстояла долгая, очень долгая ночь.

— Ладно, — сказала я вслух, обращаясь к черепу. — Ты в последнее время читал что-нибудь интересное? Нет, думаю, в этих краях ты вряд ли мог раздобыть что-то путное. Стихи тебя интересуют? — Я откашлялась и решила начать с нескольких строк Китса, которые вроде бы помнила достаточно хорошо… как называется то стихотворение? А! «Ода греческой урне». — «…навек любовь моя с тобой, тверда, как камень!» — продекламировала я. — Вообще-то оно длинное, только я его забыла. Но вообще-то такое было бы весьма кстати, тебе не кажется? Ну, может, попытаться вспомнить что-нибудь из Шелли? «Ода западному ветру» — думаю, тебе понравится.

Тут вдруг у меня в уме возник вопрос: а почему, собственно, я решила, что черепу надо объяснять, что такое европейская поэзия? У меня ведь не было особых причин думать, что бедный Йорик родился именно здесь, на американском континенте, а не в Европе… но я думала о нем именно как об индейце.

Может быть, из-за камня, который лежал рядом с ним? Пожал плечами, я решила в конце концов, что отпугивающий эффект европейской поэзии должен быть ничуть не меньше, чем у костра, — насколько это касалось местных медведей и ягуаров.

Дай стать мне лирой, как осенний лес,
И в честь твою ронять свой лист спросонья.
Устрой, чтоб постепенно я исчез

Обрывками разрозненных гармоний.
Суровый дух, позволь мне стать тобой!
Стань мною иль еще неугомонней!

Развей кругом притворный мой покой
И временную мыслей мертвечину.
Вздуй, как заклятьем, этою строкой

Золу из непогасшего камина.
Дай до людей мне слово донести,
Как ты заносишь семена в долину.

И сам раскатом трубным вознести…[45]

И тут слова замерли на моих губах. Наверху, над обрывом, появился свет. Сначала это была слабая искра, потом она разгорелась…

Первым делом я подумала, что это вновь вспыхнуло пораженное молнией дерево — огонь мог долго тлеть в глубине ствола, а потом вырваться наружу… но нет, это не было дерево. Деревья не движутся. А этот огонь медленно спускался по склону, прямиком ко мне, освещая верхушки кустов.

Я вскочила на ноги, и только тут сообразила, что до сих пор не обулась. Я в отчаянии принялась шарить руками по земляному полу норы, бросаясь из стороны в сторону. Но все было тщетно. Мои мокасины исчезли.

Тогда я схватила череп и гордо выпрямилась, босая, повернувшись лицом к свету.

* * *

Я следила взглядом за огнем, все приближавшимся ко мне, плывшим вниз вдоль склона, как облачко млечного сока. И в моем парализованном страхом уме крутились черт знает откуда взявшиеся слова: «Демоны, я не боюсь вас! Мой ум спокоен и не подвержен страсти». Не могу исключить того, что и эти строки принадлежали Шелли. Где-то в глухих уголках моего сознания сидел сторонний наблюдатель, и он пришел к выводу, что у автора цитаты нервы были куда как покрепче моих. Я прижала к себе череп.

Конечно, вряд ли он мог выступить в роли серьезного оружия, — но что-то мне не верилось, что тот, кто приближался ко мне, — кем бы он ни был, — весь сплошь ощетинился ножами и пистолетами.

Но не только царившая вокруг сырость породила у меня сомнения в том, что какой-то человек мог вот так быстро шагать сквозь заросли с пылающим факелом. Нет, просто сам огонь ничуть не был похож на факел или фонарь. Он не мигал, а светил ровным мягким светом.

Он плыл в нескольких футах над землей, как раз на такой высоте, на какой следовало бы находиться факелу, держи его кто-то перед собой. И приближался он с такой скоростью, с какой мог бы двигаться человек. Я даже видела, как он чуть-чуть подпрыгивает в такт уверенным шагам.

Я съежилась в своем убежище, наполовину скрывшись за большим комом земли и растопыренными корнями. Я похолодела, но при этом по моей спине и бокам ручьями стекал пот, и я сама чувствовала запах собственного страха. Пальцы моих ног, совершенно онемевшие, скрючились, упираясь в сырую землю и ожидая приказа бежать.

Мне уже приходилось видеть огни святого Эльма, в море. Они, безусловно, выглядели жутко зловещими, но их подвижные голубые искры ничуть не были похожи на тот бледный свет, что приближался ко мне. В этом огне вовсе не было цвета, он не разбрасывал искр; это было просто абстрактное свечение. Болотный газ, говорили люди в Кросскрике, когда вспоминали о горных огнях.

Ха, сказала я себе, хотя и беззвучно, вот уж чушь собачья! Болотный газ на ножках!

Свет двинулся сквозь заросли молодой ольхи, прямо к открытому пространству передо мной. Да уж, это был совсем не болотный газ.

Он был высок, и он был наг. Кроме штанов, на нем была только краска; длинные красные полосы сбегали по его рукам, ногам и торсу, а лицо плотно замазано черным, от лба до подбородка. Его волосы были густо смазаны жиром и уложены в гребень, из которого торчали два индюшачьих пера.

Меня нельзя было увидеть, меня полностью скрывала тьма моей норы, а его освещал факел, который он держал в руке, освещая грудь и плечи, затеняя орбиты глаз. Но он знал, что я здесь.

Я не осмеливалась даже пальцем шевельнуть. И мое собственное дыхание казалось мне невообразимо громким, оно меня просто оглушало. А он просто стоял там, чуть больше, чем в десятке футов от меня, и смотрел прямо в темноту, где я пряталась, — как будто вокруг был ясный день. И его факел горел ровно и беззвучно, и огонь был бледным, как огонь газовой горелки, и он не пожирал древесину.

Не знаю, как долго я там крючилась, не дыша, пока мне наконец не пришло в голову, что теперь уже незачем бояться. Меня все так же пробирал холод, но сердце вернулось к своему обычному ритму, а поджатые пальцы ног распрямились.

— Чего тебе надо? — сказала я, и только тогда до меня дошло, что мы уже некоторое время как бы разговаривали мысленно. Между нами возникло что-то такое, что не требовало слов. Ничего связного, разборчивого, — но тем не менее это было нечто ощутимое.

Облака поднялись выше, рассеялись еще до того, как поднялся легкий ветер, и темные пятна усыпанного звездами неба показались сквозь разрывы в их поредевшей массе. В лесу было тихо, но это была обычная ночная тишина, насыщенная разнообразными звуками: то потрескивали ветви высоких деревьев, то шуршала листва кустарника, отзываясь на едва заметный ветерок, и где-то вдали слышался ровный шум воды, отзывавшийся в скалах.

Я глубоко вздохнула и вдруг ощутила прилив энергии. Воздух был свежим и чистым, насыщенным дыханием зеленых растений, пряным запахом трав и мускусным духом увядших листьев, и надо всем этим плыли ароматы пролетевшей бури — пахло мокрыми камнями, влажной землей и поднимающимся над ней легким туманом, и в это вплетались резкие струйки озона, возникающие так же внезапно, как молнии…

Земля и воздух, вдруг подумала я, и еще огонь и вода. Здесь рядом со мной все эти элементы; я среди них, я под их защитой, я завишу от их благосклонности.

— Чего тебе надо? — повторила я, чувствуя свою полную беспомощность. — Я не наброшусь на тебя. Я знаю, что ты там, я тебя вижу. Вот и все.

Ничто не шевельнулось вокруг, ни слова не прозвучало в ответ. Но в моем уме возникла совершенно отчетливая мысль, не принадлежавшая мне, прозвучал голос, который не был моим!

«Этого достаточно», — вот что он сказал.

Фигура неторопливо повернулась и пошла прочь. Гигант прошел пару десятков шагов — и за это время свет его факела исчез, растворившись в пустоте, как растворяется в ночи последний проблеск дня.

— Ох, — выдохнула я, чувствуя себя изрядно отупевшей. — Господи… — Ноги у меня дрожали, и я тяжело опустилась на землю, и череп — о котором я совершенно забыла, — скатился мне на колени.

Я сидела так очень долго, прислушиваясь и приглядываясь, но ничего больше не произошло. Меня окружали одни только горы, темные, таинственные, непостижимые. Может быть, утром мне и удастся найти дорогу домой, подумала я, но сейчас нечего было и пытаться уйти отсюда; блуждать в темноте — значит наверняка навлечь на себя беду.

Впрочем, теперь я уже ничего не боялась; весь мой страх иссяк за время встречи с… ну, с чем бы там ни было. Мне по-прежнему было холодно и я ужасно, просто ужасно хотела есть.

Я положила череп на землю и свернулась клубочком рядом с ним, завернувшись в почти сухой плащ. Но я довольно долго не могла уснуть, а просто лежала в промозглой норе, глядя на звезды, выглядывавшие между несущимися невесть куда облаками.

Я пыталась осмыслить события последнего получаса, но в этом явно не было никакого смысла; ведь на самом-то деле ничего не произошло. И все же кое-что случилось: некто был здесь. И ощущение его присутствия не оставляло меня, и почему-то это меня утешало, и наконец я заснула, положив голову на кучку прошлогодних листьев.

Спала я неглубоко, меня мучил холод и голод; и еще передо мной мелькали разрозненные картины. Деревья, пораженные молниями, пылающие, словно гигантские факелы. Деревья, вырванные из земли, шагающие по горам, волоча за собой корни, — они пошатывались и стонали на ходу…

А потом я увидела саму себя лежащей под дождем с перерезанным горлом, и теплая кровь толчками вылетала мне на грудь, и согревала мою остывающую плоть… Мои пальцы онемели, не в силах шевельнуться. Дождь колотил по моей коже, как град, и удар каждой из холодных капель был словно удар молота, а потом дождь потеплел и мягко омыл мое лицо. А потом меня похоронили заживо, и черная земля закрыла мои распахнутые глаза.

Я проснулась с бешено колотящимся сердцем. Была уже глубокая ночь; небо окончательно очистилось и висело надо мной, бесконечное и глубокое, и я словно очутилась на дне чаши, полной тьмы. Через некоторое время я снова задремала, и снова на меня навалились видения.

Где-то вдали завывали волки. Я в панике мчалась через белый, холодный, заснеженный лес, и красные потеки живицы сверкали, словно кровавые драгоценности, на белых, как бумага, стволах.

Среди истекающих кровью деревьев стоял человек, его голова была наголо острижена с боков, и только поверху торчала щетка черных волос, густо смазанных жиром. У него были глубоко сидящие глаза, он улыбался разбитым ртом, а кровь на его груди выглядела куда ярче древесной крови.

Волчий вой стал громче. Вой и лай, и запах крови, горячей крови в моем собственном носу, текущей ручьями. Заливающей меня. Я быстронога, белозуба, в моем рту привкус крови, она в моем носу, пощипывает… Голод. Погоня и схватка, убийство и кровь. Сердце колотится, кровь мчится по венам, мне страшно, что меня догонят.

Я почувствовала, как треснула кость моей руки — с таким звуком, словно это была сухая ветка, — и почувствовала на лице что-то теплое, влажное…

Что-то и в самом деле елозило по моему лицу, когда я открыла глаза. Большие желтые глаза уставились прямо на меня из темной густой шерсти, покрывавшей морду белозубого волка. Я завизжала и двинула его в нос, и тварь попятилась с изумленным воем.

Я с трудом поднялась на колени и съежилась, невнятно ругаясь. Уже начинался новый день. Свет еще был слабым и неуверенным, но он помог мне отчетливо увидеть огромный черный силуэт… Ролло!

— Ох, Господь наш всемилостивый, какого черта ты здесь делаешь, сволочная вонючая зверюга, тварь проклятая! — Наверное, я бы постепенно опомнилась и вылезла из норы, но Джейми опередил меня.

Большие руки вытащили меня из норы, поставили на ноги, встревоженно охлопали со всех сторон в поисках ран. Я уткнулась лицом в мягкий шерстяной плед; от него пахло влагой и щелочным мылом, и мужским духом самого Джейми, и я вдыхала все это, как чистый кислород.

— Ты в порядке? Бога ради, Сассенах, с тобой ничего не случилось?

— Нет, — ответила я. — Да. — И разревелась.

Но слезы быстро иссякли; это было просто радостное потрясение. Я попыталась рассказать обо всем, что со мной произошло, но Джейми не стал слушать. Он подхватил меня на руки, грязную и отсыревшую, и понес к ручью.

— Тихо, тихо, детка. Теперь уже все в порядке. Тебе ничто не грозит.

Я еще не до конца пришла в себя, меня знобило, ночные видения стояли перед глазами. Мой собственный голос казался мне странным, нереальным, мне чудилось, что меня невозможно понять. Но теплое тело Джейми, его крепкие руки был при всем при том более чем реальны.

— Подожди, — сказала я, слабо цепляясь за его рубашку. — Подожди, я забыла. Я должна…

— Господи Иисусе, дядя Джейми, ты посмотри-ка!

Джейми повернулся, не отпуская меня. Младший Иэн стоял у входа в мое убежище, обрамленного перепутанными корнями, держа в руке череп.

Я почувствовала, как напряглись мускулы Джейми, когда он увидел находку Иэна.

— Святой Боже, Сассенах, что это такое?

— Кто это такой, ты хотел сказать, — поправила его я. — Не знаю. Славный малый, я думаю. Эй, не подпускай к нему Ролло, ему это вряд ли понравится. — Ролло уже принюхивался к черепу с предельным вниманием, и его влажный черный нос подергивался от любопытства.

Джейми всмотрелся в мое лицо и слегка нахмурился.

— Сассенах, с тобой действительно все в порядке? Ты уверена?

— Нет, — ответила я, потому что ко мне наконец-то вернулась способность здраво рассуждать и даже шутить. — Я жутко замерзла и умираю с голоду. Ты случайно не захватил с собой завтрак? — с жадной надеждой спросила я. — Я бы сейчас убила кого-нибудь за яичницу.

— Нет, — Джейми покачал головой, поставил меня на землю и запустил руку в кожаную сумку, висевшую на его поясе, — классический шотландский спорран. — У меня не было времени искать съестное, но я прихватил немного бренди. Вот, Сассенах, глотни-ка, это тебе поможет. А потом, — добавил он, подняв одну бровь, — ты можешь рассказать мне, какого черта тебя занесло в это место, ага?

Я свалилась на камень и с благодарностью приняла глоточек бренди. Фляжка ходила ходуном в моей руке, но дрожь начала утихать, когда темная янтарная жидкость коснулась стенок моего пустого желудка и впиталась в кровь.

Джейми стоял рядом, положив руку мне на плечо.

— И долго ты тут просидела, Сассенах? — мягко спросил он.

— Всю ночь, — ответила я, снова вздрогнув. — Точнее, я тут очутилась вчера, еще до полудня, когда эта чертова лошадь… я думаю, ее надо назвать Иудой, вот как, — сбросила меня вон с того уступа.

Я кивком указала на упомянутый уступ. И тут же подумала, что это место можно наиболее точно описать всего двумя словами: посреди нигде. Вокруг в горах были, наверное, тысячи таких же никому не ведомых уступов, ручьев, лощинок, полянок… Меня как током ударило при мысли, которая давным-давно могла бы прийти мне в голову, если бы я не так замерзла и устала.

— А как, черт побери, ты меня нашел? — спросила я. — Неужели один из Мюллеров поехал вслед за мной? Или… о, нет, только не говори, что тебя привела сюда эта сволочная лошадь, изобразив из себя лесную фею!

— Ты же уехала на мерине, тетя, — укоряющим тоном поправил меня Иэн. — А не на какой-нибудь фее. Только мы того коня вообще не видели. Нет, нас привел сюда Ролло. — И племянник гордо улыбнулся, показав на пса, который тут же умудрился изобразить величавое достоинство и одновременно скромность, как будто вообще-то он такими вещами каждый день занимался, так что спасибо, не стоит внимания…

— Но если вы не нашли коня, — немного недоверчиво начала я, — то как вы вообще узнали, что я уехала от Мюллеров? И как мог Ролло… — я умолкла, заметив, как переглянулись мужчины.

Иэн чуть заметно пожал плечами, как бы уступая в чем-то Джейми. Джейми присел на корточки передо мной и, приподняв край моей юбки, обхватил мою голую ногу большими теплыми руками.

— У тебя ноги совсем замерзли, Сассенах, — негромко сказал он. — Где ты потеряла свои башмаки?

— Там где-то, — ответила я, махнув рукой в сторону своей норы под корнями. — Они должны быть там. Я их сняла, потому что они совершенно промокли, поставила рядом с собой, а потом не смогла найти в темноте.

— Их там нет, тетя, — сказал Иэн. Его голос прозвучал настолько странно, что я невольно уставилась на него, удивленная. Он стоял, по-прежнему держа в руках череп, небрежно перебрасывая его с ладони на ладонь.

— Да, их там нет, — Джейми наклонил голову, дыша на мои ноги, и я в неярком утреннем свете видела, как поблескивают его медные волосы, не связанные в хвост, небрежно рассыпавшиеся по его плечам, перепутанные так, будто он внезапно выскочил из постели и забыл, и думать о них.

— Я уже лег в постель и уснул, — сказал Джейми, как будто услышав мои мысли, — когда эта зверюга вдруг словно взбесилась. — Он дернул подбородком, показывая на Ролло, но не поднял взгляд на меня. — Начал лаять, выть, метался по дому, колотился телом о дверь, — можно было подумать, что снаружи стоит сам дьявол.

— Я на него прикрикнул, — вставил Иэн, — потом поднялся, схватил его за загривок и встряхнул как следует, чтобы он угомонился, но он и не думал останавливаться, что бы я ни делал.

— Да, он все бесновался, да так, что у него пена на губах выступила, и я решил, что он точно взбесился. И подумал, что он может нас покусать, так что велел Иэну отпереть дверь и выпустить пса, — Джейми немного откинулся назад и хмуро уставился на мои ноги, потом снял сухой лист, прилипший к лодыжке.

— Ну, и что, снаружи действительно стоял сам дьявол? — легкомысленно спросила я.

Джейми покачал головой.

— Мы обшарили весь двор и всю поляну, от загонов до источника, и ничего не нашли… кроме вот этого. — Он открыл свой спорран и вытащил из него мои башмаки. И теперь уже посмотрел прямо мне в глаза, но на его лице не было никакого выражения. — Они стояли прямо на пороге, вот так, рядышком.

Я почувствовала, как у меня на голове зашевелились волосы. И тут же поспешно взяла фляжку и влила себе в рот солидную порцию бренди.

— Ролло бросился куда-то, как борзая за лисицей, — сказал Иэн, страстно желая поучаствовать в рассказе. — Но тут же вернулся и начал нюхать твои башмаки и завывать и плакать.

— Мне, честно говоря, тоже хотелось завыть, — уголок рта Джейми слегка приподнялся в улыбке, но я прекрасно видела, что в глубине его глаз затаился страх.

Я тяжело сглотнула, но сказать ничего не смогла, потому что во рту у меня пересохло, несмотря на бренди.

Джейми надел мне один башмак, потом второй. Они были по-прежнему влажными, но слегка согрелись у его тела.

— Я подумал, что ты, возможно, погибла, Сассенах, — тихо сказал он и наклонил голову, чтобы спрятать лицо.

Иэн ничего не заметил, поскольку весь пылал энтузиазмом и горел нетерпением продолжить рассказ.

— Мой умный маленький песик рвался куда-то, как будто кролика почуяла, так что мы поскорее схватили пледы и побежали за ним, только и задержались, чтобы схватить головню из очага да пригасить огонь. И Ролло нас повел прямиком сюда, ведь так, малыш? — Иэн потрепал уши Ролло с нескрываемой гордостью. — А ты тут как тут!

Бренди жужжало у меня в ушах, обволакивая мой мозг толстый мягким одеялом, но я еще соображала достаточно, чтобы понять: Ролло никак не мог пройти по моему следу от нашего дома до этого места… нет, кто-то должен был надеть мои башмаки и дойти до порога…

Я собрала остатки тающих сил, напрягла голосовые связки и несколько хрипло спросила:

— А вы… вы что-нибудь видели… по дороге?

— Нет, тетя, — ответил Иэн, внезапно став очень серьезным.

— А ты? Ты видела?

Джейми наконец поднял голову и я увидела, насколько него встревоженное, измученное, осунувшееся лицо, — даже кожа на его скулах натянулась так, что торчали кости. Похоже не только у меня ночь была длинной и трудной.

— Да, — сказала я. — Видела. Но я вам расскажу все это попозже. А прямо сейчас у меня не голова, а пустая тыква, вот так. Пошли-ка домой.

* * *

Джейми привел лошадей, но не было никакой возможности привести их вниз, к ручью; нам пришлось сначала подниматься вверх по берегу, спускавшемуся к бурному потоку, шлепать по лужам, оставшимся после дождя, потом мы с огромным трудом долго карабкались по каменной стене выступа, с которого я слетела, — и наконец добрались до относительно ровного места, где были привязаны лошади. Ноги у меня были основательно поцарапаны, к тому же после перенесенных испытаний я плохо на них держалась, так что при восхождении на скалу толку от меня было немного, однако Джейми и Иэн прекрасно справлялись с делом, перетаскивая меня через разнообразные препятствия и передавая с рук на руки, как будто я была здоровенным бесчувственным тюком.

— Ты вообще-то ошибаешься, если думаешь, будто спиртное помогает людям, страдающим от переохлаждения, — пробормотала я, когда Джейми во время краткой остановки в очередной раз приложил к моим губам фляжку.

— Меня не особо интересует, от чего именно ты страдаешь, — ответил он, — но твои страдания наверняка уменьшатся, когда выпивка попадет тебе в живот. — После дождя в горах было прохладно, однако лицо Джейми раскраснелось от лазанья по обрывам. — Кроме того, — добавил он, вытирая вспотевший лоб краем пледа, — если ты хорошенько напьешься, то перестанешь брыкаться и мешать нам. Черт побери, да с тобой управиться труднее, чем с теленком, угодившим в болото!

— О, извини! — Я растянулась на земле и закрыла глаза, надеясь, что меня не вывернет наизнанку. Небо над моей головой крутилось в одну сторону, а мой желудок — в противоположную.

— Прочь, собака! — прикрикнул Иэн.

Я приоткрыла один глаз, чтобы выяснить, что там происходит, и увидела, что Иэн решительно отпихивает Ролло от черепа, который по моему настоянию мы взяли с собой.

При ярком дневном свете череп вряд ли мог произвести особо благоприятное впечатление. Он был весь покрыт пятнами въевшейся земли, из которой я его извлекла, и издали его можно было принять за гладкий камень, истертый и поцарапанный ветрами и ненастьями. Часть зубов была выбита, от некоторых откололись края, хотя в остальном череп не имел повреждений.

— А что ты собираешься с ним делать, этим Обаяшкой? Улыбка у него, надо сказать, не из самых приятных, — сказал Джейми, с явным неодобрением рассматривая мою находку. Лицо у него уже приобрело нормальный цвет и дыхание восстановилось. Он глянул на меня, протянул руку и пригладил мои волосы, улыбнувшись. — Как ты себя чувствуешь, Сассенах?

— Уже лучше, — заверила его я, принимая сидячее положение. Нельзя сказать, чтобы горы уже перестали водить вокруг меня хоровод, но бренди, растворившееся в моей крови, теперь создавало в моем теле довольно приятные ощущения, — как будто я ехала в вагоне поезда, а за окнами шуршали искупавшиеся в дожде деревья.

— Наверное, нам следует отнести его домой и устроить ему христианские похороны, по меньшей мере? — спросил Иэн, задумчиво рассматривая череп.

— Вряд ли ему это понравилось бы, — возразила я. — Что-то мне не верится, чтобы он был христианином. — Передо мной вдруг как наяву встал тот человек, которого я видела из своей норы под корнями. Безусловно, я знала, что часть индейцев поддалась влиянию миссионеров и приняла христианство, но тот обнаженный джентльмен, с вымазанным черной краской лицом и перьями в прическе, выглядел в моих глазах таким же язычником, какими были все краснокожие до появления на их континенте белого человека.

Пальцы, онемевшие и ослабевшие, плохо меня слушались, но я сумела-таки достать из кармана юбки вторую свою находку.

— Вот, это лежало рядом с ним в земле.

Я показала мужчинам плоский камень. Он был грязно-коричневого цвета, а по форме представлял собой неправильный овал в половину моей ладони. С одной стороны он был плоским, с другой слегка выпуклым, и скользким, как будто его только что подняли со дна реки. Я перевернула его — и задохнулась.

Плоская сторона камня действительно была покрыта резьбой, как мне и показалось ночью. Это была рельефная спираль замыкающаяся в саму себя. Но не резной символ заставил Джейми и Иэна уставиться на мою ладонь, едва не столкнувшись лбами.

В выемках резьбы, там, где была снят темный верхний слой, переливались искрометные огни, маленькие вспышки зеленого, оранжевого, красного… они как будто отчаянно рвались навстречу солнечным лучам.

— О Господи, что это такое? — с благоговейным ужасом в голосе просил Иэн.

— Это опал… и чертовски здоровенный опал, вот что это такое, — сказал Джейми. Он потрогал камень своим корявым указательным пальцем, как будто желая убедиться, что тот действительно существует. Камень оказался вполне реальным.

Джейми запустил пальцы в волосы, задумчиво почесал макушку, потом посмотрел на меня.

— Сассенах, вообще-то говорят, что опалы приносят несчастье. — Я подумала было, что он шутит, но он был предельно серьезен и явно смущен. Хорошо образованный человек, немало путешествовавший по всему свету, он все равно оставался шотландским горцем, и я знала, что он в высшей степени суеверен, хотя обычно умудрялся скрывать эту черту своего характера.

Ха-ха, мысленно сказала я самой себе, не ты ли провела ночь в компании призрака? И теперь ты готова обвинить Джейми в суеверности?

— Чушь! — сказала я вслух, и в моем голосе прозвучала уверенность, которой я вовсе не чувствовала. — Это просто камень, и все.

— Ну, не такие уж они и несчастливые, дядя Джейми, — вмешался Иэн. — У моей мамы есть кольцо с опалом, которое ей оставила бабушка… хотя, конечно, с этим его не сравнить! — Иэн осторожно и уважительно потрогал камень. — Мама говорила, что опал не причинит вреда своему владельцу, хотя… ну, если до тебя он принадлежал хорошему человеку, тогда все в порядке, тебе он принесет только удачу. Но если нет… — Иэн слегка вздрогнул.

— Ну, хорошо, — сухо произнес Джейми. И, вздернув подбородок, кивнул в сторону черепа — Если камень принадлежал тому парню, то непохоже, будто он способен принести большую удачу.

— Но по крайней мере мы знаем, что убили его не из-за камня, — возразила я.

— Да может быть, они просто не захотели его взять, потому что знали, что он опасен, — предположил Иэн. Он хмуро уставился на камень, и между его бровями прорезалась тревожная морщинка. — Может, лучше положить его обратно, тетя?

Я почесала нос и посмотрела на Джейми.

— Он вообще-то должен быть очень дорогим, — сказала я.

— Ого! — Оба мужчины на мгновение замерли в созерцательном раздумье, разрываясь между суеверием и практичностью.

— А, ладно, — сказал наконец Джейми. — Я думаю, он не успеет нам особо сильно навредить, если мы подержим его у себя какое-то время. — Наконец-то его губы изогнулись в улыбке. — Но позволь мне его нести, Сассенах; если меня по дороге к дому шарахнет молнией, ты можешь отнести его обратно.

Я с некоторым трудом поднялась на ноги, держась за руку Джейми, чтобы не слишком шататься. У меня кружилась голова, меня слегка подташнивало, но в общем все обстояло неплохо. Джейми взял камень из моей руки и опустил его в свой спорран.

— Я его покажу Наявенне, — сказала я. — По крайней мере, она может знать, что означает рисунок на камне.

— Хорошая мысль, Сассенах, — одобрил Джейми. — А если вдруг окажется, что наш Обаяшка был ее родственником, она может тогда взять камень себе, вместе с моим благословением. — После этого он показал в сторону небольшой купы кленов ярдах в трехстах от нас; их пышная листва уже была кое-где тронута желтизной. — Лошадки вон там, ждут нас. Ты можешь идти сама, Сассенах?

Я с сомнением посмотрела на собственные ноги. Они были почему-то очень далеко, намного дальше, чем я привыкла их видеть.

— Я не уверена, — ответила я. — Что-то мне кажется, я здорово надралась.

— Ох, нет, тетя, — искренне заверил меня Иэн. — Мой па всегда говорит, что ты не пьян, пока можешь удержаться за пол.

Джейми расхохотался и перекинул край пледа через плечо.

— А мой па говорит, что ты до тех пор не пьян, пока можешь обеими руками нащупать собственную задницу.

Вскинув брови, он обозрел мой зад, но весьма благоразумно воздержался от последующих комментариев, хотя они явно вертелись у него на языке.

Иэн подавился смехом, закашлялся, потом наконец справился с собой и заявил:

— Ну, тетя, тебе до этого еще ой как далеко. Ты уверена, что действительно не можешь идти?

— А я и не собираюсь тащить ее на себе дальше, имейте виду, — заявил Джейми, не дожидаясь моего ответа. — Мне что-то не хочется нажить себе грыжу или сломать спину. Он забрал у Иэна череп, взяв его осторожно, кончиками пальцев, и положил мне на колени. — Подожди-ка нас здесь вместе со своим приятелем, Сассенах. Мы с Иэном приведем сюда лошадей.

* * *

К тому времени, когда мы добрались до Фрейзер Риджа, бы уже почти полдень. Я мерзла, мокла и ничего не ела уже больше суток, и в моей голове царила полная пустота; это ощущение еще более усиливалось, благодаря как излишне щедрой порции бренди, принятого мной, так и моим усилиям объясни события предыдущей ночи Иэну и Джейми. При солнечном свете мне и самой эта ночь казалась чем-то фантастическим и нереальным.

Но потом мне и вообще все вокруг стало казаться нереальным, поскольку я плавала в тумане переутомления, голода и легкого опьянения. И вследствие этого я решила, что у меня просто начались галлюцинации, когда мы выехали на нашу поляну и я увидела струйку дыма над нашей трубой. Но потом пряный запах горящего гикори ударил прямо мне в нос.

— Мне казалось, вы говорили, что притушили огонь, — сказала я, повернувшись к Джейми. — Хорошо еще, что вы дом не сожгли. — Такие случаи были делом обычным; я не раз слышала о том, что деревянные дома сгорали дотла из-за небрежного обращения с печами.

— Я его потушил, — коротко ответил Джейми, соскакивая с седла на землю. — Там кто-то есть. Что там с лошадьми, Иэн?

Иэн приподнялся на стременах, чтобы заглянуть через ограду загона.

— Эй, да там тетин беглец! — удивленно воскликнул он. — И с ним еще один, здоровенный, в яблоках.

И в самом деле, чертов конь, окрещенный Иудой, преспокойно стоял в загоне, расседланный, и вполне дружелюбно тыкался мордой в круп другого коняги, упитанного серого мерина.

— Ты не знаешь, чей это? — спросила я. Я пока что не могла спуститься на землю; на меня вдруг накатила тошнота, голова закружилась, и мне пришлось замереть на несколько минут, вцепившись в седло. Земля под ногами лошади, казалось, ходила волнами, как будто это был океан.

— Нет, не знаю, но это кто-то знакомый, — сказал Джейми. — Он накормил наших животных и подоил козу. — Он кивнул в сторону сарая, где возле яслей, наполненных сеном, стояла на скамье бадейка с молоком, аккуратно прикрытая квадратным лоскутом, чтобы в нее не попали насекомые.

— Идем, Сассенах, — он поднял руки и обхватил меня за талию. — Мы тебя уложим в постель и заварим тебе много-много чая.

Наше прибытие не осталось незамеченным; дверь дома открылась, наружу выглянул Дункан Иннес.

— А, вот и ты, Mac Dubh[46], — сказал он. — Что тут у вас творится? Ваша коза орала так, что мертвого могла разбудить, а вымя у нее чуть не лопалось от молока, когда я сюда явился утром. — Тут он увидел меня, и его длинное серьезное лицо еще больше вытянулось от удивления. — Миссис Клэр! — воскликнул он, рассматривая мой жутко грязный и изодранный наряд. — Что с вами случилось? Я немного встревожился, когда нашел вашего коня там, на склоне, и ваша маленькая сумка у седла висела. Я поискал там вокруг, звал вас, но никаких следов не нашел, так что просто привел животное домой, поставил в загон.

— Да, кое-что со мной и вправду случилось, — сказала я, пытаясь самостоятельно удержаться в вертикальном положении, но не слишком преуспев в этом. — Впрочем, я прекрасно себя чувствую. — Вообще-то я совсем не была в этом уверена. Моя голова, похоже, стала в три раза больше обычного, она почему-то раздулась, как воздушный шар.

— В постель! — твердо произнес Джейми, подхватывая меня под руку, прежде чем я растянулась на земле. — Немедленно.

— Купаться, — возразила я. — Сначала.

Джейми посмотрел в сторону ручья.

— Ты или замерзнешь, или утонешь. Или и то, и другое вместе. Бога ради, Сассенах, поешь и забирайся под одеяло; ты вполне можешь искупаться завтра утром.

— Нет. Хочу в горячую воду. В котел. — Я не желала тратить времени на долгие споры и доказательства, но была полна решимости. Я не собиралась ложиться в постель грязной, как поросенок, чтобы потом самой же приводить в чистый вид перепачканные простыни.

Джейми раздраженно посмотрел на меня, потом закатил глаза к небу, сдаваясь.

— Ладно, хорошо. Котел, горячая вода, прямо сейчас, — сказал он. — Иэн, принеси дров, а потом пойдите с Дунканом проверить, как там свиньи. Я буду отстирывать твою тетушку.

— Я сама могу себя постирать.

— Черта с два ты можешь.

Он оказался прав; мои пальцы настолько окоченели, что я даже не смогла развязать шнурки на лифе платья. Джейми раздел меня, как будто я была маленьким ребенком; снял с меня порванную верхнюю и насквозь пропитанные грязью нижние юбки, небрежно швырнул все в угол, потом стащил сорочку и расшнуровал корсет, который я не снимала так долго, что его края врезались в мою кожу, оставив красные полосы. Я постанывала от боли и от наслаждения, освобождаясь от всей этой сбруи, осторожно растирая красные полосы и чувствуя, как восстанавливается кровообращение в верхней части тела.

— Сядь, — приказал Джейми, подсовывая под меня табуретку, на которую я и свалилась без возражений. Он набросил мне на плечи стеганое одеяло, поставил передо мной на стол тарелку, на которой лежала большая овсяная лепешка, и отправился к буфету на поиски мыла, мочалки и льняных полотенец.

— Найди там зеленую бутылку, пожалуйста, — попросила я, впиваясь зубами в сухое тесто. — Мне надо вымыть волосы.

— Ммм… — Несколько мгновений в буфете что-то звякало, и наконец Джейми вынырнул из его глубин, держа разом кучу всяких вещей, включая полотенце и бутылку, наполненную шампунем, который я изготовила самостоятельно, не желая мыть волосы щелочным мылом, — в его состав вошли мыльный корень, люпиновое масло, ореховые листья и цветы календулы. Он сгрузил все это на стол, а потом принес мою самую большую кухонную миску.

Осторожно налив в нее горячей воды из висевшего над огнем котла, Джейми сначала немного подождал, пока та остынет, а потом обмакнул в нее тряпку и, опустившись передо мной на колени, начал мыть мне ноги.

Когда мои грязные, наполовину отмороженные ноги почувствовали горячую воду, меня пронзило острейшее из наслаждений, какие только можно испытать по эту сторону небес.

Уставшая и здорово пьяная, я растворялась в блаженстве, пока Джейми тщательно отмывал мою кожу от грязи, начав с ног и закончив головой.

— Вот это у тебя откуда, Сассенах? — Голос Джейми вырвал меня из состояния, очень похожего на сон. Я послушно посмотрела на свое левое колено, поскольку Джейми слегка сжал его, поясняя, о чем он спрашивает. Колено распухло, на внутренней его стороне красовалась здоровенно пурпурно-синяя гематома.

— Ох… это я ударилась, когда свалилась с коня.

— Ты слишком легкомысленно себя вела, — резко сказал Джейми. — Разве я тебе не повторял тысячу раз, чтобы ты была как можно более осторожна, в особенности когда садишься на новую лошадь? Им совершенно нельзя доверять, пока не узнаешь все их повадки! А ты не такая уж сильная, чтобы справиться с конем, если он понесет или закусит удила!

— Тут дело не в доверии, — возразила я. Даже в полусне я восхищалась широкими плечами Джейми, обтянутыми льняной рубашкой, — мне их было так хорошо видно, когда он наклонился, исследуя мое колено. — Его напугала молния, вот я и свалилась с того уступа, там футов тридцать высоты было.

— Ты могла сломать шею!

— Похоже, я ее немножко-таки сломала, — я закрыла глаза и слегка покачнулась.

— Тебе следует быть более благоразумной, Сассенах. И для начала тебе не следует никогда забираться на ту сторону хребта в одиночку…

— У меня выбора не было, — сообщила я, открывая глаза. — Тропу размыло, мне пришлось отправиться в обход.

Он поднял голову и уставился на меня, его чуть раскосые глаза превратились в темно-голубые щелки.

— Тебе, прежде всего, не следовало уезжать от Мюллеров, раз уж начался такой дождь! У тебя что, ума не хватает понять, во что превращаются во время грозы горы?

Я с некоторым усилием выпрямилась, придерживая на груди одеяло. Мне вдруг пришло в голову, что Джейми не просто раздражен, что тут нечто большее, и меня это озадачило.

— Да… но… — пробормотала я, пытаясь привести мысли в порядок и сообразить, к чему это он ведет. — Но откуда мне знать это? Кроме того…

Он перебил меня, шмякнув тряпку в миску и разбрызгав воду вокруг.

— Помолчи! Я не намерен с тобой спорить!

Я вытаращила глаза.

— Какого черта! Что все это значит? И почему ты на меня кричишь? Я ничего плохого не сделала!

Он резко выдохнул через нос. Потом встал, вынул тряпку из воды и аккуратно отжал. Потом перевел дыхание, снова опустился на колени передо мной и проворно обтер мое лицо, смывая грязь.

— Нет. Ничего не сделала, — согласился он. — Уголок его длинных губ сухо дернулся. — Но ты чертовски перепугала меня, Сассенах, и из-за этого мне хочется обругать тебя как следует, заслужила ты этого или нет.

— Ох, — вздохнула я. Сначала мне захотелось рассмеяться, но смех застрял у меня в горле, когда я увидела, насколько измученным выглядит его лицо. Рукава его рубашки были запачканы грязью, а на его носках и бриджах налипли репьи… он бросился среди ночи искать меня в горах, совершенно не представляя, где я могу быть, не зная, жива я или мертва. Я действительно чертовски перепугала его, хотела я того или нет.

Я принялась бормотать извинения, чувствуя, что язык у меня почти такой же толстый, как ноги. Наконец я протянула руку и вытащила из его волос какое-то желтенькое соцветие.

— Почему бы тебе не выругать меня на гэльском? — сказала я. — Ты освободишься от своих эмоций, а я и половины не пойму из того, что ты скажешь.

Джейми насмешливо фыркнул на шотландский манер, твердой рукой схватил меня за шею и обмакнул мою голову в воду. Когда я вынырнула, хлюпая носом, он тут же набросил на мои мокрые волосы полотенце и принялся вытирать их большими, уверенными руками, говоря при этом тем грозным тоном, каким священники говорят с кафедры о грехах, пугая прихожан.

— Глупая женщина, — сказал он по-гэльски, — у тебя мозгов не больше, чем у мухи! — Потом среди потока фраз я уловила слова «дурацкий» и «неуклюжая», а потом просто перестала слушать. Я закрыла глаза и растворилась в сонном наслаждении, пока он вытирал мои волосы, а потом расчесывал их.

Его руки прикасались ко мне уверенно и нежно, и возможно, он тренировался в искусстве расчесывания на лошадиных хвостах и гривах.

Я видела, как он разговаривал с лошадьми, когда чистил и расчесывал их, и точно так же он говорил теперь со мной, и гэльская речь лилась, как утешительная мелодия, в том же ритме, в каком двигались щетки или скребница. Я даже подумала, что о лошадях он, возможно, куда лучшего мнения, чем о людях.

Его руки касались моей шеи, моей голой спины и плеч, пока он занимался делом: это были легкие прикосновения, вернувшие мою оттаявшую плоть к жизни. Я еще изредка подрагивала, но все равно позволила одеялу упасть мне на колени. Огонь горел вовсю, языки пламени танцевали вокруг котла, и в комнате становилось все теплее.

Теперь Джейми доверительным голосом рассказывал, что бы он хотел со мной сделать за мои фокусы, — начиная с того, что выпорол бы до посинения солеными розгами, и так далее. Гэльский — весьма богатый язык, а Джейми был вовсе не лишен воображения, и неважно, на какую тему ему приходилось развивать фантазии; он мог с равным успехом воображать и сцены насилия, и сцены секса. И я подумала, что, пожалуй, это совсем неплохо — что я понимаю лишь малую часть его слов.

Мою грудь заливало тепло очага; спиной я чувствовала тепло тела Джейми. Его свободная рубашка скользнула по моей коже, когда он потянулся к полке, чтобы достать какую-то бутылку, — и я снова вздрогнула. Он заметил это и на мгновение прекратил свою тираду.

— Холодно?

— Нет.

— Хорошо.

Резкий запах камфары ударил мне в нос, и прежде чем я успела шевельнуться, одна его ручища впилась в мое плечо, прижав меня к табурету, а другая принялась с силой втирать в мою грудь скользкое масло.

— Стой! Прекрати, мне же щекотно! Стой, тебе говорят!..

Он и не подумал остановиться. Я отчаянно извивалась, пытаясь вырваться, но Джейми был слишком большим и сильным, чтобы я могла противиться ему.

— Не вертись, — сказал он, и его безжалостные пальцы вдавились еще глубже между моими ребрами, прошлись под ключицами, вокруг грудей, обмазывая меня маслом так же тщательно, как обмазывал молочных поросят перед тем, как насадить их на вертел.

— Ты ублюдок! — твердо заявила я, когда он наконец меня отпустил. Я хихикала и задыхалась от борьбы. От меня несло перечной мятой и камфарой, и моя кожа пылала жаром от подбородка до пупка.

Он усмехнулся, глядя на меня, мстительный и абсолютно не склонный к раскаянию.

— Ты, между прочим, точно так же обошлась со мной, когда я подхватил лихорадку, — напомнил он, вытирая руки полотенцем. — Как аукнется, так и откликнется, правильно?

— У меня нет лихорадки! У меня даже насморка нет!

— Я уверен, что все это скоро бы проявилось — после того, как ты всю ночь спала в земляной норе, да в мокрой одежде. — Он неодобрительно щелкнул языком, как делают шотландские женщины.

— А ты что, никогда не спал на земле, под дождем? И сколько же раз ты простужался после таких ночевок? — возмущенно спросила я. — Боже милостивый, да ты вообще жил в пещере целых семь лет!

— И три из них постоянно чихал. Кроме того, я мужчина, — абсолютно нелогично добавил он. — Не лучше ли тебе натянуть ночную рубашку, Сассенах? А то на тебе и нитки нет.

— Я заметила, спасибо. Кстати, мокрая одежда и холод не являются причинами болезни, — сообщила я ему, шаря под столом в поисках упавшего одеяла.

Он вскинул брови.

— Вот как? Не являются?

— Нет, представь себе. Я уже объясняла тебе, болезни возникают благодаря микробам. Если я не подхвачу какой-нибудь микроб, я не заболею.

— Ах, микр-ррр-робы! — прорычал он. — Ну, будь уверена, ты уж точно поймала самого толстозадого! Вот только почему люди зимой болеют чаще, чем летом? Эти микробы размножаются на холоде, я правильно понял?

— Не совсем. — Почему-то чувствуя себя неловко, я развернула одеяло, намереваясь снова набросить его на плечи. Но прежде чем я успела закутаться в него, Джейми схватил меня за руку и притянул к себе.

— Иди сюда, — сказал он, хотя я и так была совсем близко. Но прежде чем я успела открыть рот, чтобы сказать хоть слово, Джейми смачно шлепнул меня по попе, развернул к себе лицом и крепко поцеловал.

Он тут же отпустил меня, и я чуть не шлепнулась на пол. Чтобы удержаться на ногах, я обхватила его руками, и он тут же обнял меня за талию, помогая сохранить равновесие.

— Меня вообще не интересуют причины, — сказал он, сурово уставившись на кончик собственного носа. — Будь то ушибы, или ночной воздух, или этот твой чертов новый знакомец. Я не хочу, чтобы ты заболела, и все об этом. А теперь — быстро ныряй в свою ночную рубашку и в постель!

Мои руки наслаждались, ощущая его. Гладкий лен его рубашки был прохладным, он остужал мою пылающую от едкого масла грудь, а чуть-чуть кусачая шерстяная ткань килта прижималась к обнаженным бедрам и животу, и не могу сказать, что мне было от этого неприятно. Я неторопливо потерлась о Джейми, как кошка о ножку стола.

— В постель! — повторил он, он уже немножко менее строго.

— Ммм… — промычала я, отчетливо давая ему понять, что вовсе не намерена отправляться в постель одна.

— Нет, — сказал Джейми, слегка подергиваясь. Я решила, что он намерен удрать, но прежде чем я его отпустила, он уже дозрел.

— Мм… — снова прогудела я, крепче прижимаясь к нему. Но, хотя я и была под основательным кайфом, я все-таки сумела сообразить, что Дункан вряд ли проведет всю ночь в загонах, а скорее всего вернется в дом и уляжется на ковре перед очагом, да и Иэн водрузится на свою низенькую кровать. Но в данный момент меня охватил порыв чувств, и я не способна была заглядывать так далеко вперед.

— Мой отец не раз говорил мне, что самое последнее дело — это воспользоваться тем, что пьяная женщина плохо соображает, — сказал Джейми. Он на какое-то время справился с собой, но теперь его снова начало потряхивать, чуть слабее, как будто он не в силах был остановить свой порыв.

— Я не плохо соображаю, наоборот, очень хорошо, — заверила я его. — Кроме того… — тут я и сама содрогнулась с головы до ног, стремясь к его телу, — кроме того, мне казалось, он говорил еще, что ты не пьян, пока можешь обеими руками отыскать собственную задницу.

Джейми окинул меня оценивающим взглядом.

— Мне неприятно говорить тебе это, Сассенах, но ты держишься не за свою собственную задницу… это моя.

— Ничего, все в порядке, — сообщила я. — Мы женаты. У нас все общее. Едина душа, едина плоть, так говорил священник.

— Может, и не надо было мазать тебя этим маслом, — пробормотал Джейми, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — Мне оно никогда не помогало.

— Ну, ты же мужчина.

Джейми предпринял последнюю попытку.

— А ты не хочешь сначала что-нибудь съесть, малышка? Ты, должно быть, умираешь от голода.

— Мм-м… — ответила я. И, зарывшись лицом в рубашку Джейми, легонько укусила его. — Умираю. От страсти.

* * *

Есть некая история о графе Монтрозе — та самая, в которой говорится, как однажды после битвы его, полумертвого от холода и голода, нашла на поле брани некая молодая женщина. Эта женщина сняла свой башмак, смешала в нем ячмень и холодную воду, получившейся смесью накормила лежавшего без сил графа и таким образом спасла его от смерти.

В чашке, которую в данный момент подсунули мне под нос, содержалась порция точно такой же возвращающей жизнь субстанции, с той небольшой разницей, что вода была теплая.

— Что это такое? — спросила я, глядя на бледные раздувшиеся зерна, плававшие на поверхности водянистой жидкости. Выглядело это так, словно в чашку сыпанули сушеных личинок мух.

— Ячменная каша, — ответил Иэн, глядя на чашку с такой гордостью, как будто это была никакая не чашка, а его первенец. — Я ее сам сварил, из того зерна, что ты привезла от Мюллеров.

— Спасибо, — поблагодарила я и осторожно отпила глоточек. Ну, не думаю все-таки, чтобы он смешивал все это в сапоге, хотя от чашки и пахло пылью. — Отлично, — похвалила я. — Как мило с твоей стороны, Иэн.

Племянник порозовел от удовольствия.

— Ну, не стоит благодарности, — сказал он. — Там ее полно. А может, поискать для тебя еще и кусочек сыра, тетя? Я всю зелень срежу как следует…

— Нет, нет… мне и каши хватит, — поспешно сказала я. — А… а почему бы тебе не взять ружье, Иэн, и не попытаться подстрелить белку или кролика? Я уверена, к вечеру я буду в порядке и смогу приготовить ужин.

Иэн просиял, и улыбка совершенно преобразила его длинное, худое лицо.

— Как хорошо, тетя, я рад, — воскликнул он. — Если бы ты видела, чем мы тут с дядей Джейми кормились, пока тебя не было!

Иэн ушел, оставив меня с чашкой «каши» в руках и наедине с раздумьями на тему: и что же мне делать с этим продуктом? Мне не хотелось глотать эту жидкость, но я чувствовала себя так, будто мое тело было изготовлено из куска мягкого, подтаявшего масла… и я просто представить не могла, что вот сейчас выберусь из кровати; это потребовало бы слишком больших затрат энергии.

Джейми, быстро и тщательно проведя еще несколько процедур ради моего окончательного оттаивания, уложил меня в постель, не слушая дальнейших возражений. Я подумала, что ему бы не следовало отправляться на охоту вместе с Иэном. От него точно так же несло камфарой, как и от меня; любой зверь учуял бы его за милю, а то и больше.

Тщательно укрыв меня стеганым одеялом, он оставил меня, уже засыпающую, а сам пошел искать Дункана, чтобы наконец поздороваться с ним как следует и продемонстрировать шотландское гостеприимство нашего дома. А сейчас я смутно слышала их голоса, доносившиеся снаружи; мужчины сидели на скамье у двери, наслаждаясь остатками дневного тепла, — длинные бледные лучи солнца сочились через окно, заставляя мягко поблескивать оловянную посуду и деревянные поверхности в комнате.

Солнце коснулось и моей находки, черепа. Он лежал на моем письменном столе в другом конце комнаты, создавая очень уютную и симпатичную композицию вместе с глиняным кувшином, полным цветов, и моей тетрадью для записей.

Именно вид тетради и вывел меня из апатии. Роды, которые я принимала на ферме Мюллера, уже и теперь помнились мне весьма смутно; я подумала, что лучше бы мне записать все детали прямо сейчас, пока я вообще могу их вспомнить.

И вот, движимая профессиональным долгом, я потянулась, застонала и села в кровати. У меня все еще слегка кружилась голова, а в ушах звенело вследствие неумеренного приема бренди. Тело также побаливало в разных местах… собственно, практически во всех местах, где-то посильнее, где-то поменьше, — но в общем и целом я была вполне в рабочем состоянии. Хотя и жутко хотела есть.

Я надеялась, что племянник вернется с каким-нибудь мясом для ужина; я слишком хорошо знала, что сейчас не следует набивать желудок сыром и соленой рыбой, но вот симпатичный, наваристый супчик из белки, приправленный зеленым луком и сушеными грибами, мог бы стать воистину целебным средством.

Да, стоило только подумать о наваристом супе… Я неохотно выбралась из-под одеяла и проковыляла через комнату к очагу, чтобы вылить обратно в котелок ячменное варево. Иэн наварил этой штуки столько, что хватило бы на полк солдат, — если, конечно, этот полк состоял бы из шотландцев. Живя в бесплодной стране, где трудно найти вообще что-то съедобное, шотландцы всегда были способны слопать что угодно, они наслаждались клейким варевом из любого зерна, лишенным малейших признаков вкуса или запаха. Но я принадлежала к куда более изнеженному народу и не в состоянии была следовать их примеру.

Открытый мешок с ячменем стоял возле очага, и его джутовая ткань все еще была очень влажной. Мне бы следовало высыпать из него зерно, для просушки, иначе оно могло заплесневеть. Мое ушибленное колено выразило легкий протест, но я все же достала большую плоскую корзину-поднос, сплетенную из тростника, и опустилась на коленки, чтобы тонким слоем рассыпать по ней ячмень.

— Так значит, у него мягкий рот, Дункан? — отчетливо донесся до меня через окно голос Джейми; закрывавшие окно шкуры были подняты, чтобы проветрить комнату, и я уловила слабый запах дымка, исходящего из трубка Дункана. — Он большой и сильный, но глаза у него добрые.

— О, да, это отличный парнишка, — сказал Дункан, и в его голосе отчетливо прозвучала нотка гордости. — И рот у него хороший, мягкий. Мисс Джо отправила своего старшего конюха на рынок в Велмингтон и сказала ему, что он должен найти такую лошадку, с которой можно управиться одной рукой.

— Ммм… Ну, ладно, он и вправду хорош. — Деревянная скамья скрипнула, когда кто-то из мужчин передвинулся. Я уловила в голосе Джейми некое сомнение, но не знала, услышал ли его и Дункан.

Но отчасти это была просто снисходительность; ведь Джейми вырос на спине лошади, он был прирожденным конником, он вообще полагал, что руки для управления лошадью ни к чему. Я собственными глазами видела, как он направлял коня одними только коленями и бедрами, или пускал его в галоп по скошенным полям, замотав поводья на конской шее, потому что руки ему были нужны для меча и пистолета.

Но Дункан не был ни прирожденным лошадником, ни солдатом; он жил поблизости от Ардоссана, мирно ловя рыбу, пока восстание Стюарта не сорвало его с места, как и многих, многих других, и не привело к полю Калодена и к поражению.

Джейми, конечно, не мог проявить бестактность, указывая Дункану на его неопытность, тем более что Иннес и сам прекрасно ее осознавал; но тем не менее Джейми мог намекнуть на что-то еще. Понял ли это Дункан?

— Но, конечно, она в первую очередь хотела помочь тебе, Mac Dubh, и ты это отлично знаешь, — очень сухо произнес Дункан; все в порядке, он понял намек Джейми.

— Иначе я и не стал бы об этом говорить, Дункан, — голос Джейми прозвучал неестественно ровно.

— Ммм…

Я улыбнулась, несмотря на то, что между мужчинами явно возникло некоторое напряжение. Дункан, точно так же, как и Джейми, был шотландцем до мозга костей, и точно так же владел искусством намеков и недомолвок.

И его мычание, изданное неким особым тоном, выражало очень многое. Дункан был оскорблен намеком Джейми на то, что ему, Иннесу, не следовало бы принимать в дар от Джокасты эту лошадку, — и одновременно Дункан давал понять, что он с охотой принял такое же недосказанное извинение за оскорбление.

— Ну так как, ты уже думал об этом? — Скамья взвизгнула, когда Дункан внезапно переменил тему разговора; надо полагать, он и сам при этом переместился. — Это будет Синклер или Джордж Чихолм?

И, не дав Джейми времени ответить, он продолжил, но из его слов мне стало ясно, что собеседники вернулись к чему-то такому, что уже обсуждали прежде. Я пыталась понять, то ли Дункан хотел убедить Джейми, то ли самого себя… или, повторяя уже известное, он просто таким образом искал верное решение.

— Это верно, конечно, что Синклер — бондарь, но Джорджи отличный парень; он бережливый, и работник усердный, и у него два маленьких сынка, кроме того. Синклер не женат, так что ему не так уж нужно пока плотно оседать на месте, но…

— Ему понадобятся токарный станок и инструменты, и железо, и хорошо просушенное дерево, — перебил его Джейми. — Он, конечно, мог бы жить в своей мастерской, но мастерскую-то сначала надо построить. А все это очень дорого обойдется, я думаю, — если купить ему то, что требуется для бондарного дела. А Джорджи только и потребуется, что немного еды для семейства, но он и сам сможет себя обеспечить в этих-то краях; кроме того, ему для начала понадобятся всего лишь несколько простых инструментов… топор у него есть, надеюсь?

— Да, топор у него остался, он ведь работал по контракту, топор ему выдали, а отбирать не стали. Но сеять-то озимые надо прямо теперь, Мас Dubh. И сначала расчистить землю…

— Уж я-то это хорошо знаю, — несколько язвительно ответил Джейми. — Именно я месяц назад распахал, пять акров земли под зерно. И сначала их расчистил. — За словами Джейми отчетливо слышалось: я занимался этим, пока Дункан болтался в Речной Излучине, пьянствовал в тавернах и объезжал дареную лошадку. Я это услышала, и Дункан тоже; последовало выразительное молчание, такое же громкое, как слова.

Снова скамейка скрипнула, и Дункан снова заговорил, очень мягко:

— Твоя тетя Джо прислала тебе небольшой подарочек.

— О, вот как? — язвительность в голосе Джейми прозвучала еще более выраженно. Я понадеялась, что у Дункана хватит ума не обращать на это внимания.

— Бутылочку виски. — Я просто услышала, как Дункан улыбнулся, и тут же прозвучал сдержанный смех Джейми.

— Вот, значит, как? — сказал он заметно изменившимся тоном. — Мило с ее стороны.

— Она старалась. — Теперь скамья просто взвыла и застонала — Дункан поднялся на ноги. — Идем-ка, выпьем капельку, Mac Dubh. Небольшая порция тебе уж никак не повредит.

— Точно, не повредит. — Послышался мягкий звук — это рука хлопнула по плечу, — и мужчины пошли через двор, шагая рядом. Я подошла к окну и посмотрела им вслед. Волосы Джейми в лучах заходящего солнца сверкали темной бронзой, он чуть наклонил голову набок, прислушиваясь к тому, что говорил ему Дункан, а Иннес сопровождал свои слова выразительными жестами. Взмахи его единственной руки совпадали с ритмом его шагов, и он весь дергался, словно большая марионетка.

Интересно, что стало бы с ним, если бы Джейми его не нашел, подумала я… и не нашел бы для него дела? В Шотландии не было места однорукому рыбаку. Конечно, Дункану пришлось бы нищенствовать. По сути, умирать с голода. Или воровать, чтобы выжить, и кончить свою жизнь в петле, как Гэйвин Хейз.

Но он попал в Новый Свет, и здесь жизнь давала каждому свой шанс, — по крайней мере, шанс выжить. И нечего было удивляться тому, что Джейми тревожился из-за того, кто больше заслуживает удачи, — Синклер-бондарь или фермер Чихолм?

Конечно, было бы очень выгодно иметь под рукой собственного бондаря; это избавило бы здешних людей от долгих путешествий в Кросскрик или Аверсбор, чтобы закупить там бочки для живицы и терпентина, для соленого мяса и для сидра. Но строить бондарную мастерскую — очень дорого, даже если оснастить ее только самым необходимым оборудованием. И к тому же стоило подумать о жене Чихолма и его маленьких детях… как они проживут, что с ними станет, не окажи им кто-то помощь?

Дункан сумел уже найти имена тридцати человек, привезенных из Ардсмура; первым из них был, конечно же, Гэйви Хейз, и мы уже сделали для него все, что могли, — присмотрели чтобы он благополучно добрался до небесной обители. Еще о двоих Дункан выяснил, что они умерли: один от лихорадки, второй утонул. Трое закончили работу по контракту и — вооруженные одними лишь топорами да имея ту одежду, что была на них, — умудрились устроиться самостоятельно, получив кусок земли на окраине колонии и построив маленькие фермы.

Двадцать из оставшихся уже приехали к нам и получили хорошую землю вдоль реки, под покровительством Джейми. Один из них, правда, оказался слабоумным, но он работал как поденный рабочий то у одного фермера, то у другого, так что вполне мог прокормиться. Но тем не менее все эти дела полностью исчерпали наши ресурсы, высосали все наши небольшие деньги, занятые под будущий урожай… и вынудили Джейми пуститься в пугающую авантюру.

Он поехал в Кросскрик, обошел там всех своих знакомых и занял у каждого понемножку, и с этими деньгами отправился в одну прибрежную таверну, где играл три дня и три ночи подряд, увеличив свой капитал в четыре раза… и едва не получив в процессе игры удар ножом, о чем я узнала лишь много позже. Я, помню, просто онемела от ужаса, уставившись на длинную рваную дыру на груди его сюртука.

— Ч-что… — хрипло выдавила я наконец.

Он небрежно пожал плечами; вид у него в тот день был по-настоящему утомленный.

— Да неважно, — сказал он. — Все обошлось.

Потом он побрился, умылся и снова отправился объезжать плантаторов, возвращая каждому долг с благодарностью и с небольшим процентом, и нам тогда осталось достаточно, чтобы купить зерно для посева и еще одного мула для пахоты, а также козу и нескольких поросят.

Я тогда больше ни о чем его не спросила; просто заштопала его сюртук и уложила его в постель, когда он вернулся, раздав долги. Я сидела рядом с ним долго-долго, глядя на его изможденное, покрывшееся морщинами лицо; они только слегка разгладились, когда он заснул.

Только слегка. Я взяла его руку, безвольную и тяжелую во сне, и стала рассматривать линии на его покрытой мозолями ладони. Линия ума и линия сердца, и линия жизни — длинная и глубокая. Сколько жизней держал он в своих руках?

Мою собственную, прежде всего. Наших арендаторов. Жизни Фергюса и Марсали, только-только прибывших с Ямайки в компании с Германом, толстощекого очаровашки, — и счастье одуревшего от радости папаши целиком и полностью зависело от того, будет ли счастлив его крохотный отпрыск.

При этой мысли я невольно бросила взгляд за окно. Иэн и Джейми помогли молодой семье построить маленький домик всего лишь в какой-нибудь миле от нашего собственного, и Марсали иной раз заходила к нам вечерком, вместе с младенцем.

Я всегда так рада была видеть его… Иной раз меня охватывала отчаянная тоска по Брианне, и маленький Герман заменял мне тех внуков, которых мне никогда не придется держать на своих руках.

Я вздохнула и постаралась отогнать грустные мысли.

Джейми и Дункан вернулись с бутылочкой виски; я слышала, как они разговаривают возле загона, и их голоса звучали теперь куда более спокойно и расслабленно, напряжение между мужчинами исчезло… на какое-то время.

Разровняв высыпанное из мокрого мешка зерно и задвинув плоскую корзину в угол у очага, чтобы оно просохло, я подошла к письменному столу, открыла чернильницу и открыла тетрадь. Сами по себе роды прошли без особых осложнений; единственным необычным моментом был «чепчик» на голове младенца, обрывок околоплодной оболочки, — в таких случая говорят «родился в сорочке»…

Я прекратила писать и встряхнула головой. Все еще продолжая частью ума думать о Джейми, я была не слишком сосредоточена на том, что пишу. Ребенок Петронеллы родился без «сорочки». Я отчетливо вспомнила макушку крохотной головки, показавшуюся на свет, маленькое пятнышко, покрыто темными волосиками… мышцы влагалища Петронеллы охватывали его огненно-красным кольцом. Я прикоснулась к головке, ощутила пульс, бившийся прямо под тонкой кожей. Я отлично помнила ощущение влаги на своих пальцах, точно такое же ощущение возникает, если дотронуться до едва вылупившегося цыпленка…

Это был сон, подумала я. Я заснула там, в норе на берегу ручья, а теперь перепутала картины двух рождений — ребенка Петронеллы и Брианны. Это Брианна появилась на свет в сорочке.

«Колпак дурака», называют это шотландцы. Чепчик счастья. Благоприятное предзнаменование, говорят они, — дескать, эта оболочка всю жизнь защищает человека от многих бед, и он уж точно никогда не утонет. А некоторые из детей родившихся в «чепчике», благословлены вторым зрением… хотя после того, как мне довелось встретиться с одним или двумя ясновидящими, я сильно усомнилась в том, что это именно благословение, а не проклятие.

Ну, к счастью то было или нет, но Брианна никогда не проявляла ни малейших признаков этого странного кельтского «знания», и я думала, что это только к лучшему. Мне было достаточно и моего собственного дара, и я знала, насколько это неприятно — предвидеть то, что должно произойти… и я вовсе не желала того же другим.

Я посмотрела на страницу тетради, лежавшей перед мной. Почти бессознательно я набросала очертания головы девочки. Волна густых вьющихся волос, едва намеченный тонкой линией длинноватый прямой нос… Больше на листе ничего не было.

Я вовсе не была художником. Я научилась вырисовывать аккуратные клинические схемы, зарисовывать конечности, тела, органы… но я не умела вдыхать в свои рисунки жизнь, как это умела Брианна, А рисунок, сделанный мной, был просто памятной заметкой; я могла взглянуть на него и отчетливо увидеть перед собой лицо Брианны. Но если бы я попыталась пойти дальше, попробовала перенести свои воспоминания на бумагу, воплотить их в нечто более осязаемое, — я просто разрушила бы все и даже рисковала потерять тот образ, который бережно хранила в сердце.

Да если бы я и могла, — захотела бы я увидеть Брианну во плоти, здесь, в этом мире? Нет. Совершенно точно — нет. Я уже тысячу раз думала об этом и радовалась, что она пребывает в безопасном и удобном мире своего собственного времени, — и нечего ей делать среди беспорядка и опасностей этой эпохи. Но это совсем не значило, что я по ней не скучала.

Впервые я почувствовала нечто вроде легкой симпатии к Джокасте Камерон и поняла ее желание иметь наследника; ей хотелось иметь кого-то, кто всегда был бы рядом, кто занял бы впоследствии ее место. Ей хотелось знать, что она живет не напрасно.

За окном уже сгущались сумерки, заливая поля, лес, реку. Обычно говорят, что ночь «опускается», но это на самом деле не так.

Темнота поднимается, вырастает, сначала заполняя низинки, потом вползая вверх по склонам, она незаметно забирается под деревья, укладываясь вокруг стволов, пристраивается возле столбиков изгородей, и наконец, по мере того как ночь заполняет землю, выпрямляется во весь рост и сливается с великой тьмой звездного неба.

Я сидела, глядя в окно, наблюдая, как меняется свет в паддоке; и вот настал тот самый короткий и прекрасный миг сумерек… в этот миг все — изогнутые конские шеи, их гладкие крупы, даже отдельные травинки — становится удивительно ярким и прозрачным, и реальный мир вдруг на долю мгновения освобождается от дневных иллюзий, заставляющих нас верить в свет и тени.

Сама того не замечая, я провела пальцем по начертанным мною линиям… потом еще раз, еще… и тьма восстала вокруг меня, и подлинная реальность моего сердца очистилась в мягких сумерках. Нет, я не хотела, чтобы Брианна очутилась здесь. Hо это совсем не значило, что я по ней не скучала.

* * *

Я не спеша закончила свои записи и некоторое время сидела неподвижно. Мне бы следовало встать и начать готовить ужин, я прекрасно это понимала, но усталость после тяжких испытаний все еще не окончательно исчезла, и мне вообще не хотелось шевелиться. Все мои мышцы ныли, синяк на колене пульсировал болью. Все, чего мне хотелось, — это добраться до кровати и растянуться на ней.

Но вместо того я взяла череп, стоявший на письменном столе рядом с тетрадью для записей. Мои пальцы осторожно прошлись по выпуклому своду. Для настольного украшения череп выглядел уж слишком мрачно, я готова была с этим согласиться, но тем не менее я чувствовала к нему какую-то непонятную привязанность. Я всегда считала кости прекрасными, будь они человеческими или звериными; это были чистые и изысканные останки жизни, сведенной к своей основе.

Я вдруг подумала о том, чего не вспоминала уже много лет; это была маленькая, темная, пыльная кладовка в Париже, позади аптекарской лавки.

Ее стены были сплошь покрыты полками, как сотами, и на каждой из этих полочек стоял полированный череп. Там были черепа самых разнообразных существ — от землероек до волков, от мышей до медведей.

Положив ладонь на голову моего неведомого друга, я слышала голос мастера Раймонда, так отчетливо звучавший в памяти, как если бы старый мастер стоял рядом со мной.

— Сочувствие? — говорил он, в то время как я осторожно прикасалась к высоким ветвистым рогам, венчавшим череп лося. — Симпатия? Это весьма странно — если подобные чувства испытываются по отношению к костям, мадонна.

Но он понимал, что я имею в виду. Я знала, что он понимал, потому что когда я спросила его, зачем он держит тут все эти черепа, он улыбнулся и ответил: «Ну, это все-таки хоть какая-то компания».

И я тоже поняла, что он имел в виду; ведь тот джентльмен, чей череп я держала в руках, тоже составил мне компанию в той темной, сырой норе, когда мне было так одиноко. И не в первый уже раз я задумалась о том, не имеет ли череп непосредственного отношения к тому призраку, что явился мне в горах, — к индейцу с выкрашенным черной краской лицом.

Призрак — если он был призраком, — не улыбался, не говорил вслух.

Я не могла увидеть его зубы, а ведь только они могли бы дать мне материал для сравнения с этим вот черепом, лежавшим передо мной… точнее, который я держала в руках, потому что я вдруг обнаружила, что снова взяла его и вожу пальцем по зазубренному краю сломанного резца. Я подняла череп, чтобы на него упали мягкие закатные лучи солнца, и внимательно всмотрелась в него.

С одной стороны зубы были совершенно разбиты; обломаны и сплющены, как будто его что-то с силой ударило прямо по ним… возможно, это была скала, на которую он упал, а возможно — чья-то дубина… или ружейным приклад? С другой стороны зубы были целыми; и, кстати говоря, были они в очень хорошем состоянии.

Я не была специалистом в таких вопросах, но подумала, что череп, пожалуй, принадлежал зрелому мужчине; ему могло быть от тридцати до сорока лет.

Но вообще-то у мужчины в таком возрасте зубы должны быть немного стерты, учитывая индейскую систему питания; они ведь питались по большей части дикой кукурузой и дикими злаками, в которых — благодаря тому, что их размалывали между камнями, — всегда оказывалось немало земли и каменной крошки.

Но резцы и клыки на уцелевшей половине ничуть не были стерты. Я перевернула череп, чтобы изучить поверхность коренных зубов, и вдруг меня охватило холодом.

Мне стало жутко холодно, несмотря на то, что мою спину согревал огонь очага; так холодно, как будто я внезапно очутилась в пустой непроглядной тьме, одна-одинешенька далеко в горах, и в руках у меня была голова мертвеца. Закатный луч разбросал по моей руке искры — это были отсветы моего серебряного обручального кольца… и от серебряных пломб во рту моего покойного приятеля.

Я несколько мгновений тупо таращилась на пломбы, потом снова перевернула череп и осторожно положила его на стол, так осторожно, как будто он был отлит из тончайшего стекла.

— Боже, о Боже, — прошептала я, забыв о своей усталости. — Боже мой… — Я посмотрела в пустые глаза, посмотрела на кривобокую улыбку. — Да кто же ты такой?!

* * *

— И как ты думаешь, кем он мог быть? — Джейми осторожно потрогал череп. У нас было всего несколько минут: Дункан вышел в уборную, Иэн кормил свиней. Но я не могла ждать, меня просто разрывало на части от моего открытия, — я должна была немедленно кому-то рассказать обо всем.

— Ни малейшего представления не имею. Ну, разве что он был кем-то… вроде меня. — Я вздрогнула с головы до ног.

Джейми посмотрел на меня и нахмурился.

— Ты точно не простудилась, Сассенах?

— Нет, — я неловко улыбнулась ему. — Просто у меня мурашки по коже от всего этого.

Джейми взял мою шаль, висевшую на крючке у двери, и набросил на меня. Его руки задержались на моих плечах, теплые и приносящие успокоение.

— Но это может означать только одно, ведь так? — спросил он негромко. — Это означает, что есть еще одно… место. И, возможно, совсем рядом с нами.

Еще один каменный круг — или что-то вроде него. Я тоже подумала об этом, и такое подозрение вновь заставило меня содрогнуться. Джейми задумчиво посмотрел на череп, потом вытащил из рукава носовой платок и аккуратно набросил его на пустые глаза.

— Я его похороню после ужина, — сказал он.

— Ох, ужин! — вскрикнула я, заправляя волосы за уши и пытаясь сосредоточить растрепанные мысли на приготовлении еды. — Ага, пойду-ка посмотрю, не найдется ли сколько-нибудь яиц. Их недолго готовить.

— Да не хлопочи ты, Сассенах, — Джейми заглянул в котелок, стоявший на плите. — Тут есть чем поужинать.

На этот раз я передернула плечами из чистого каприза.

— Ух! — сказала я.

Джейми усмехнулся.

— Но ведь в доброй ячменной каше нет ничего вредного, правда?

— Кроме того, что она несъедобна, — заявила я, с отвращением заглядывая в котелок. — Она же пахнет, как сусло для самогона. — Сваренная из влажного зерна, недоваренная и оставленная на краю очага, холодная скользкая мешанина и в самом деле уже слегка забродила, испуская бражный запах начавшейся ферментации.

— Да, кстати о зерне, — сказала я, подталкивая носком башмака большой открытый мешок с влажным ячменем. — Надо его рассыпать для просушки, пока оно не заплесневело и не забродило, — если это уже не случилось, конечно.

Джейми все еще смотрел в котелок с варевом, его брови задумчиво нахмурились.

— А? — рассеянно бросил он, потом наконец очнулся. — А, да. Я сделаю. — Он закрутил края мешка, вскинул его на плечо. По пути к двери он задержался, глядя на покрытый саваном череп.

— Ты говорила — ты не думаешь, чтобы он был христианином, — сказал Джейми, с заметным недоумением посмотрев на меня. — Но почему, Сассенах?

Я замялась, но сейчас не время было рассказывать ему о моем видении — если, конечно, это было видение. Я слышала голоса Дункана и Иэна, идущих к дому.

— Да в общем без особых причин, — ответила я, пожав плечами.

— А, ну ладно, — кивнул Джейми. — Тогда истолкуем сомнения в его пользу.

Глава 24
Письма:
великое искусство любви

Оксфорд,

март 1971 г.

Роджеру казалось, что в Инвернессе должен идти дождь, как и в Оксфорде, но он никогда не имел ничего против северного дождя. Холодный шотландский ветер, дувший со стороны Морей-Фир, бодрил, и вкупе с непрерывным дождем лишь освежал ум и заставлял его работать энергичнее.

Но все это было в Шотландии, и тогда Брианна была с ним, рядом. А теперь она находилась в Америке, он в Англии, и Оксфорд казался ему холодным и унылым, а все его улицы и здания серыми, словно пепел умершего костра. Дождь колотил по плечам Роджера, профессорской мантии, когда он бежал через квадратный дворик, пряча охапку бумаг под поплиновыми полами. Добравшись до холла, где обитал швейцар, он остановился и встряхнулся совсем по-собачьи, разбросав капли по каменному полу.

— Письма есть? — спросил он.

— Думаю, да, мистер Уэйкфилд. Сейчас посмотрю, — и Мартин исчез во внутреннем помещении, оставив Роджера перед каменной плитой, на которой были начертаны имена сотрудников и студентов факультета, погибших во время войны, — эта плита была установлена в холле сразу у входа.

— Вот они, мистер Уэйкфилд, — Мартин наклонился через стойку, протягивая Роджеру тонкую стопку конвертов. — Одно из Штатов, — добавил он, весело подмигнув.

Роджер почувствовал, как на его лице сама собой расплывается ответная улыбка, и теплая волна, зародившаяся в его груди, растеклась по всему телу, изгнав холод, рожденный дождливым днем.

— Скоро ли мы увидим вашу юную леди, мистер Уэйкфилд? — просил Мартин, вытягивая шею и без смущения рассматривая конверт с маркой Соединенных Штатов. Швейцар видел Брианну, когда она приходила сюда с Роджером, как раз перед Рождеством, и тоже поддался ее очарованию.

— Надеюсь, скоро. Может быть, летом. Спасибо.

Он повернул к своей лестнице, тщательно припрятав письма в рукава своей мантии, пока искал ключи. При мысли о лете его охватило смешанное чувство бурной радости и уныния. Брианна сказала, что приедет в июле… но до июля оставалось еще целых четыре месяца. А Роджеру и четырех дней ждать не хотелось.

* * *

Роджер снова сложил письмо и засунул его во внутренний карман, поближе к сердцу. Брианна писала каждые несколько дней, и он получал то коротенькие сообщения, то длиннющие письма, и каждый пришедший от нее листок рождал в нем маленькое теплое солнышко, светившее обычно до прибытия следующего конверта.

И в то же время письма Брианны в эти дни были немножко не теми, каких ему хотелось. Хотя, конечно, они были по-прежнему нежными, и в конце всегда было написано: «С любовью…», и в каждом говорилось, что она скучает по нему и хочет, чтобы он был рядом. Но в них не было той страсти, от которой тлеют листы почтовой бумаги.

Наверное, это было вполне естественным; это было нормальным развитием отношений, по мере того, как они узнавали друг друга лучше. Никто не может писать страстные послания изо дня в день, если предпочитает быть честным.

Роджер думал, что тут нет причин сомневаться, что все это лишь его воображение — ему ведь казалось, что Брианна о чем-то умалчивает в своих письмах.

Он, конечно, не ожидал от Брианны эксцентричных выходок, вроде той, которую учинила подруга одного из его знакомых, — она состригла волосы со своего лобка и вложила их в письмо, — но вообще-то он даже восхищался сентиментальностью, лежавшей за этим жестом.

Он откусил от сэндвича и стал машинально жевать, думая о той последней статье, которую прислала ему Фиона. Выйдя замуж, Фиона стала считать себя большим специалистом в брачных делах, и проявляла горячий сестринский интерес к любовным делам Роджера, шедшим, на ее взгляд, уж слишком тяжело и неровно.

Фиона постоянно вырезала разнообразные полезные заметки из женских журналов и отправляла их Роджеру. Последняя заметка была из журнала «Мой Еженедельник» и называлась «Как заинтересовать мужчину». Причем на полях Фиона написала многозначительное: «Приманка для простаков!»

«Разделяйте его интересы, — рекомендовал автор статейки. — Если вам самой футбол кажется глупой тратой времени, но он от него без ума, сидите рядом с ним на каждом матче и расспрашивайте о шансах «Арсенала» на победу. Ему это никогда не надоест».

Прочитав это, Роджер несколько мрачно улыбнулся. Да уж он-то точно разделял интересы Брианны, если уж принялся разыскивать этих ее чертовых родителей через века, и для него это было наилучшим времяпрепровождением. Но вообще-то он чертовски мало может разделить с ней.

«Всегда держись скромно, сдержанно, — советовала другая заметка из дамского журнала. — Ничто так не подогревает интерес мужчины, как ощущение некоторой скрытности. Не позволяй ему подходить слишком близко к тебе, к твоей жизни, во всяком случае, не сразу».

Тут Роджеру пришло в голову: а не читает ли Брианна подобные статейки с умными советами в американских дамских журналах? Но он отбросил эту мысль. Да, она не прочь была заглянуть в журнал мод, — в этом он успел убедиться, — но Брианна Рэндолл была так же неспособна играть в подобные глупые игры, как и он сам.

Нет, она бы не стала что-то скрывать от него только затем, чтобы подогреть его интерес; в этом просто не было смысла. Она ведь прекрасно знала, как он любит ее и как тревожится за нее.

Но знала ли? Роджера охватила неуверенность, когда он вспомнил еще одну статеечку из «Моего Еженедельника», где говорилось о безответной любви.

«Не думайте, что он прочитает ваши мысли, — говорилось там. — Намекните ему на ваши чувства, чтобы он знал о них наверняка».

Роджер машинально откусил еще кусок сэндвича и прожевал, совершенно не ощущая вкуса. Ну, с этим ведь все в порядке, он вполне прозрачно намекнул… Вывернулся перед ней наизнанку, обнажил свою кровоточащую душу. А она тут же села в самолет и улетела в Бостон.

— «Не будь слишком агрессивной», — пробормотал он, цитируя статью номер четырнадцать, и фыркнул. Женщина-профессор, сидевшая рядом с ним, слегка отодвинулась.

Роджер вздохнул и с отвращением положил недоеденный сэндвич на пластиковый поднос. Взял чашку того, что в их университетской столовой называли «кофе», но пить не стал, а уставился в пространство перед собой, зажав чашку в ладонях, впитывая кожей ее тепло.

Проблема заключалась в том, что хотя ему и казалось, что он сумел немного отвлечь Брианну от ее излишней привязанности к прошлому, сам он избавиться от этой привязанности не мог. Клэр и этот ее чертов шотландский горец просто стали его навязчивой идеей; они с равным успехом могли быть и его собственными родителями, судя по тому, как они притягивали его внимание.

«Всегда будь честна». Статья номер три. Если бы он был честен, если бы он помог ей все узнать, тогда, возможно, призрак Джейми Фрейзера уже успокоился… а вместе с ним и сам Роджер.

— Ох, дубина, — буркнул он довольно громко.

Женщина рядом с ним со стуком поставила свою чашку на поднос и резко встала.

— Сам дубина! — нервно бросила она и ушла.

Роджер мгновение-другое озадаченно смотрел ей вслед.

— Да, пожалуй, — сказал он наконец. — Мозги у меня точно деревянные.

Глава 25
Явление змия

Октябрь 1768 г.

В принципе я ничего не имею против змей. Змеи питаются крысами, что весьма похвально с их стороны, некоторые из них очень красивы, большинство достаточно мудры, чтобы держаться подальше от меня и не соваться мне под ноги. Живи и давай жить другим, вот мое основное убеждение.

С другой стороны, это все была чистая теория. На практике же у меня возникло множество возражений против здоровенной змеюки, свернувшейся клубком на стульчаке в нашей уборной. Мало того, что в настоящий момент я прекрасно обошлась бы и без нее, так ведь она еще и не занималась поеданием крыс и вовсе не была эстетически привлекательной; это была тускло-серая тварь, покрытая темными пятнами.

Но главным пунктом моих претензий являлось то, что это была гремучая змея. Впрочем, похоже, это было только к лучшему: ведь только устрашающий до потери пульса звук ее погремушек и удержал меня от того, чтобы усесться прямо на гадкую тварь, — в предрассветной полутьме я ее бы и не разглядела.

Когда до меня донесся звук погремушки, я встала, словно вкопанная, уже перешагнув порог крошечной уборной. Я осторожно попыталась сделать шаг назад и подняла ногу, придерживаясь рукой за дверной косяк. Змее это не понравилось; я снова замерла, когда предупреждающий звук стал громче. Я видела, как дрожал кончик змеиного хвоста, поднятый вверх, словно толстый желтоватый палец, торчащий из кучи толстых колец. Язык и нёбо у меня стали сухими, как песок в пустыне; я закусила щеки, пытаясь раздобыть хоть капельку слюны.

Интересно, насколько велика эта змея? Я вроде бы вспомнила, что Брианна мне пересказывала то, что прочитала в своем «Руководстве для скаутов», — гремучие змеи способны нанести удар с расстояния, равного одной трети длины их собственного тела. Меня от мрачной серой твари отделяло не более двух футов, — от свернутого кольцами туловища и от отвратительной плоской головы с глазами, лишенными век.

Достигала ли эта змея шести футов? Угадать, само собой, было невозможно, но груда колец выглядела до отвращения большой, а само туловище было толстым, чешуйчатым, с отчетливо проступающими мышцами. Это была чертовски большая змея, страх быть постыдно укушенной прямо в промежность, если я хоть чуть пошевелюсь, без труда удерживал меня на месте.

Но как бы там ни было, я не могла стоять тут вечно. Даже если оставить без внимания все прочие обстоятельства, все равно шок от встречи со змеей отнюдь не устранил потребность моего тела избавиться от продуктов метаболизма. Скорее наоборот. У меня зародилась некая смутная надежда, что змея, может быть, глухая; тогда я могла бы позвать на помощь. Ну, а если она отлично слышит? В одной из историй о Шерлоке Холмсе говорится о змее, которая отзывалась на тихий свист. Ну, может быть, именно свист кажется змеям не слишком раздражающим звуком? Я очень осторожно сложила губы трубочкой и дунула. Однако вместо свиста я услышала только негромкое шипение воздуха.

— Клэр? — раздался за моей спиной удивленный голос. — Какого черта ты тут делаешь?

Я подпрыгнула от неожиданности, и змея тоже… ну, по крайней мере она резко шевельнулась, и кольца ее туловища напряглись, словно готовясь к неминуемой атаке.

Я похолодела, затаив дыхание, и змея тоже замерла, и только ее погремушки продолжали тихо дребезжать, как раздражающий звонок будильника, до которого спросонок не дотянуться.

— Да там какая-то долбаная змея, — процедила я сквозь зубы, стараясь не шевелить губами.

— Ну и чего ты там встала? Отойди, я ей врежу! — Я услышала приближавшиеся ко мне шаги Джейми.

Змея тоже их услышала, — уж точно, она не была глухой, — и приподняла выше хвост, увешанный костяными кольцами погремушек.

— Ах, — произнес Джейми заметно изменившимся тоном. Я услышала шорох его одежды, когда он остановился рядом со мной. — Не шевелись, Сассенах…

Я не успела как-то откликнуться на этот бессмысленный совет, как тяжелый камень просвистел мимо моего бедра врезался в середину кучи колец. Змея дернулась, сжавшись нечто похожее на гордиев узел, зашипела — и свалилась в выгребную яму, издав в конечной точке полета отвратительный чавкающий звук.

Я не стала задерживаться, чтобы поздравить отважного воина с победой, а повернулась и стрелой помчалась к ближайшим кустам, и отсыревший от утренней росы подол моей ночной рубашки звучно шлепал меня по лодыжкам.

Когда через несколько минут я вернулась, приведя ум и тело в состояние относительного равновесия, то увидела, что Джейми и Иэн-младший вместе втиснулись в уборную — что конечно же, было нелегко, учитывая их размеры, — и Иэн пристроился на корточках на сиденье, держа факел, изготовленный из сосновой ветки, а Джейми наклонился над дырой, вглядываясь в темные глубины выгребной ямы.

— А они умеют плавать? — спросил Иэн, пытаясь заглянуть мимо головы Джейми в дыру и при этом не поджечь волосы дяди.

— Не знаю, — неуверенно ответил Джейми. — Думаю, все-таки умеют. Но меня куда больше другое интересует — умеют ли они прыгать?

Иэн резко отшатнулся назад, потом немножко нервно рассмеялся, не зная, шутил Джейми или нет.

— Ну, я эту тварь не вижу; дай-ка мне свет, — Джейми протянул руку и забрал сосновую лучину из рук Иэна, а потом осторожно опустил ее в дыру. — Если эта вонючка не сбежала еще, нам, пожалуй, лучше просто сжечь уборную, — пробормотал он, наклоняясь ниже. — Ну, где же эта чертова…

— Вот она! Я ее вижу! — закричал Иэн.

Головы мужчин с громким треском столкнулись над дырой, — можно было подумать, это два барана сшиблись лбами. Джейми уронил факел, который тут же исчез в дыре и сразу погас. Тонкая струйка дыма поднялась над краями дыры, словно некое жертвенное благовоние.

Джейми задом выбрался из уборной, держась рукой за лоб, зажмурившись от боли. Младший Иэн прислонился к стене внутри уборной, прижав обе ладони к макушке и кратко, но весьма выразительно ругаясь по-гэльски.

— Она еще живая? — встревоженно спросила я, заглядывая в уборную.

Джейми приоткрыл один глаз и сквозь пальцы оглядел меня.

— О да, спасибо, с моей головой все в порядке, — сказал он. — Разве что в ушах у меня будет звенеть еще неделю-другую.

— Ну, ну, — утешающее сказала я, — чтобы прошибить твой череп, нужен кузнечный молот, никак не меньше. Впрочем, дай посмотреть. — Я отвела его пальцы и заставила Джейми наклониться, чтобы ощупать голову. Под густыми волосами нашлась небольшая шишка, но она не кровоточила.

Я поцеловала Джейми в пострадавшее место и погладила его по голове.

— Ты не умрешь, — сообщила я. — Во всяком случае, не от этого.

— О, отлично, — сухо откликнулся он. — Я бы предпочел умереть от укуса змеи, когда в следующий раз отправлюсь в этот домик по своим делам.

— Это ведь ядовитая змея, правда? — спросил Иэн, наконец-то выпустив из рук собственную голову и выходя из уборной. И глубоко вздохнул, наполняя легкие свежим воздухом.

— Смертельно ядовитая, — уточнил Джейми. — Если такая тебя укусит и ты от этого помрешь, то она смертельно ядовитая. Если же ты ее укусишь и заболеешь от этого, то она просто ядовитая.

— А, вот как? — Иэн не счел нужным впадать в размышления по этому поводу. — В общем, опасная змея?

— Очень опасная, — согласилась я, слежка вздрогнув. — Но что ты собираешься с ней делать? — Я повернулась к Джейми.

Джейми приподнял одну бровь.

— Я? А почему я должен что-то с ней делать? — поинтересовался он.

— Но нельзя же оставлять ее там!

— Почему нет? — удивился Джейми, и на этот раз вскинул другую бровь.

Иэн с отсутствующим видом почесал макушку, поморщился, наткнувшись на шишку, вспухшую после столкновения с Джейми, и пожал плечами.

— Ну, я не знаю, дядя Джейми, — с сомнением в голосе проговорил он. — Если ты хочешь, чтобы твои яйца свисали над этой ямой, когда там внутри смертельная тварь, то это твое личное дело, но мне что-то не хочется, чтобы она вцепилась в меня. Толстая она была?

— Не худенькая, должен признать, — Джейми обхватил пальцами запястье другой руки, показывая, какой примерно толщины была змея.

— Ого! — отреагировал Иэн.

— Вы ведь не знаете наверняка, умеют ли они прыгать, — с надеждой в голосе вставила я.

— Вообще-то знаю, — Джейми окинул меня циничным взглядом. — Но все равно спасибо за подсказку… от такой мысли вполне может и запор случиться. Но как ты предполагаешь вытащить ее оттуда?

— Я мог бы подстрелить ее из твоего пистолета, — предложил Иэн, и его лицо просветлело при мысли, что ему удастся попользоваться драгоценным оружием Джейми. — Нам незачем ее оттуда вытаскивать, если мы можем просто убить ее.

— А она… ее видно? — осторожно спросила я.

Джейми задумчиво потер подбородок. Он еще не побрился, и темно-рыжая щетина зашуршала под его ладонью.

— Не так чтобы очень. Там ведь дерьма накопилось уж достаточно. Но я не думаю, чтобы ты сумел прицелиться как следует в такой темноте, а я терпеть не могу тратить заряд впустую.

— Мы могли бы пригласить на обед Гансенов, — предложила я, имея в виду многочисленную семью квакеров, жившую по соседству. — Выставить побольше пива, и просто-напросто утопить ее, а?

Иэн захихикал. Джейми бросил на меня суровый взгляд повернулся к лесу.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — После завтрака.

* * *

К счастью, приготовление завтрака давно перестало быть проблемой, поскольку куры с готовностью снабжали меня девятью яйцами каждое утро, да и хлеб вполне уродился. Масло правда, оказалось замурованным в глубине кладовой, за спиной только что опоросившейся и потому очень злой свиньи, — но Иэн умудрился-таки перегнуться через нее и сцапать горшок с полки, в то время как я стояла рядом с метлой и тыкала ею зверски разинутую свиную пасть, отвлекая мамашу от ног Иэна.

— Мне теперь понадобится новая метла, — заметила я, краем глаза поглядывая на жалкие остатки этого инструмента, пока готовила яичницу. — Наверное, я сегодня прогуляюсь к ручью, в ивовую рощицу.

— Ммм… — Джейми не глядя пошарил рукой по столу вокруг себя в поисках тарелки с хлебом. Его внимание было полностью поглощено книгой, которую он читал, — само собой, это была «Естественная история Северной Каролины» Брикнелла.

— А, вот оно, — сказал он. — Я же знаю, что видел тут что-то о гремучих змеях. — Наощупь отыскав хлеб, он взял кусок и с его помощью отправил в рот огромный кусок яичницы. Проглотив все это, он начал читать вслух, держа книгу в одной руке, а другой, начав поиск очередного ломтя хлеба. — Вот… «Индейцы часто выдергивают у змей ядовитые зубы, так что впоследствии они уже не могут причинить кому-либо вред своим укусом; это сделать довольно легко, навязав лоскут красной шерстяной ткани на верхнюю часть глубокой пустой жестяной банки, и таким образом раздразнив гремучую змею и заставив ее укусить жесть. А потом следует резко выдернуть жестянку, и зубы останутся в ткани, их легко заметить».

— У тебя есть красный лоскут, тетя? — спросил Иэн, запивая свою порцию яичницы чашкой кофе с цикорием.

Я покачала головой и поспешила схватить последний кусок яичницы, пока Джейми его не заграбастал.

— Синий, зеленый, желтый, серый, белый и коричневый. Красного нет.

— Хорошая книжечка, дядя Джейми, — одобрительно сказал Иэн. — А там есть еще что-нибудь о змеях? — Он жадно оглядел стол в поисках еще какой-нибудь еды. Не говоря ни слова, я дотянулась до продуктового ящика, достала из него тарелку с оладьями и поставила перед ним. Иэн испустил счастливый вздох и набросился на оладьи, пока Джейми переворачивал страницу.

— Ну, да, тут вот еще есть о том, как гремучие змеи завораживают белок и кроликов, — Джейми ощупал свою тарелку, но ничего на ней не обнаружил. Я придвинула оладьи поближе к нему. — «Это весьма удивительно — наблюдать, как эти змеи заманивают и зачаровывают белок, куропаток, кроликов и прочих мелких тварей и птиц, а потом быстро пожирают их. Притяжение между ними возникает столь сильное, что вы можете видеть, как белка или куропатка (если их заметила такая змея) перепрыгивают или перелетают с места на место до тех пор, пока не окажутся на расстоянии броска от змеи, а то и сами прыгают ей в пасть, даже не пытаясь избежать столь роковой судьбы, а тем более бороться со своим врагом, который не переменяет позы до тех пор, пока не заполучит свою жертву».

Рука Джейми, продолжавшая шарить вокруг в поисках пропитания, натолкнулась наконец на оладьи. Джейми взял одну и посмотрел на меня.

— Черт бы меня побрал, если я хоть раз такое видел! Как ты думаешь, это может быть?

— Нет, — твердо ответила я. — Ты нашел в этой книге хоть один полезный совет по части того, как обращаться с дикими кабанами?

Джейми рассеянно взмахнул половинкой оладьи.

— На этот счет не беспокойся, — пробормотал он. — С дикими кабанами я и сам умею управляться. — Он оторвал взгляд от книги и осмотрел стол и пустые тарелки. — А что яиц больше не осталось?

— Есть вообще-то, но я их оставила для нашего гостя, — добавила в корзинку, которую уже приготовила, два ломтя хлеба и бутылку травяного отвара, который томился на углях в очаге всю ночь. В него входили золотой корень, пчелиный бальзам и дикий бергамот, и он был черно-зеленый, а пах словно тлеющая солома, но он должен был помочь. Повинуясь внутреннему толчку, я прихватила еще и амулет, подаренный мне старой Наявенне, — это были несколько перьев, связанных в пучок; возможно, вид амулета несколько утешит больного. И в любом случае вреда от него не будет, в медицинском смысле.

Наш нежданный гость был чужаком в этих местах, — какой-то тускара из какой-то далекой северной деревни. Он явился на нашу ферму несколько дней назад, вместе с охотниками из Аннэ Оока, которые выслеживали медведя.

Нам пришлось предложить им обед и выпивку — поскольку некоторые из охотников были друзьями Иэна, — но пока они ели, я заметила, что этот человек уставился в чашку, и глаза у него совершенно стеклянные. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он болен, я почти с полной уверенностью поставила диагноз: корь. А в этих временах корь представляла собой чрезвычайно опасную болезнь.

Он настоял на том, чтобы отправиться дальше вместе с остальными, но через несколько часов двое охотников привели его обратно, спотыкающегося, горящего в лихорадке.

У меня на руках оказался инфекционный больной, к тому же его инфекция была чрезвычайно опасной для других. Я устроила ему удобную постель в недавно построенном, а потому пока что пустом амбаре, и заставила приведших его индейцев пойти к ручью и хорошенько вымыться, — хотя они и нашли эту процедуру совершенно бессмысленной, но зато у них появился новый повод для шуток; потом они отправились дальше, оставив мне своего товарища.

Индеец лежал на боку, свернувшись под одеялом. Он не повернул головы, чтобы посмотреть на меня, хотя, безусловно, слышал мои шаги еще тогда, когда я шла по дорожке к амбару. Да и я его отлично слышала — да, более чем хорошо; мне и мой самодельный стетоскоп не понадобился. Хрипы в его легких можно было разобрать с шести шагов.

— Как дела? — спросила я, опускаясь на колени рядом с ним. Он не ответил; да это было и ни к чему, вообще-то говоря. Мне не нужны были его слова, мне достаточно было слышать его судорожное хриплое дыхание, чтобы поставить новый диагноз: пневмония, — а взгляд на индейца подтвердил мое первоначальное мнение. Глаза у больного запали и были тусклыми, кожа на лице так натянулась, что все кости можно было пересчитать. У него был жар, у него было воспаление легких, и у него была корь. Симпатичный набор.

Я попыталась уговорить его съесть хоть что-нибудь, ему ведь просто необходимо было питание, — но он даже отворачиваться не стал, просто сжал губы. Бутылка, стоявшая рядом с ним, была пуста, и я принесла еще воды, но не стала давать ее индейцу сразу, — надеясь, что, страдая от жажды, он сначала выпьет травный настой.

Он и вправду сделал несколько глотков, но потом остановился, позволив зеленовато-черной жидкости просто вытечь из уголков его рта. Я пыталась уговаривать его по-французски, но он явно ничего не понимал; он как будто даже не осознавал моего присутствия, просто смотрел через мое плечо в утреннее небо.

Его тощее тело сжималось от отчаяния; он явно думал, что его бросили тут умирать на руках у чужаков. Меня охватило тягучее, противное беспокойство; он вполне мог и в самом деле умереть, если откажется принимать пищу.

Но воду он, по крайней мере, принял из моих рук. Он пил жадно, в один миг осушив бутылку, и я отправилась к ручью, чтобы снова ее наполнить. Вернувшись, я достала из корзинки амулет и поднесла к его лицу. Мне показалось, я заметила слабый всплеск удивления под полуприкрытыми веками, — не настолько выраженный, чтобы это могло пробудить во мне надежду на его выздоровление, но во всяком случае он впервые заметил меня, хотя до сих пор его сознание блуждало где-то далеко-далеко.

Охваченная вдохновением, я снова медленно опустилась на колени рядом с ним. Я вовсе не имела намерения проводить соответствующий обряд, но я была врачом достаточно долго, чтобы знать: если сила самовнушения не подавлена антибиотиками, то лучше использовать ее, чем совсем ничего не делать.

Я взяла амулет из вороньих перьев, подняла голову, уставившись небо, и начала самым серьезным тоном напевно произносить самые звучные строки, какие только смогла припомнить. Но так уж получилось, что на память мне почему-то пришел рецепт доктора Роулингса для лечения сифилиса, изложенный на латыни.

Я налила себе в ладонь каплю лавандового масла, обмакнула в него перья и помазала виски и горло индейца, напевая: «Уходи, улетай из этого человека» — причем самым низким и зловещим голосом, какой только у меня нашелся. У меня у самой чуть голова не разболелась от усердия. Глаза индейца следили за движениями пучка перьев; я себя чувствовала гремучей змеей, испускающей волны гипноза и ожидающей, когда белка сама запрыгнет к ней в пасть.

Я взяла руку индейца, вложила перепачканный маслом амулет в его ладонь и сжала его пальцы. Потом взяла кувшин с медвежьим салом, смешанным с концентратом мяты, обманула в него пальцы и начертила с десяток загадочных символов на груди несчастного больного, стараясь при этом втирать жир, как можно энергичнее. Сильный запах мяты отлично прочистил мои собственные носовые пазухи; мне оставалось только надеяться, что и пациенту станет легче, и его бронхи хоть немного освободятся от слизи.

Я завершила ритуал, торжественно благословив бутылку с отваром: «In nomine Patri, et Filii, et Spiritus Sancti, Amen»[47], после чего поднесла ее к губам пациента. Он, и в самом деле выглядя слегка загипнотизированным, послушно открыл рот и проглотил все, что в ней оставалось.

Я натянула одеяло ему на плечи, поставила рядом с постелью принесенную еду и ушла, одновременно и надеясь на его выздоровление, и чувствуя себя настоящей мошенницей.

* * *

Я медленно шла вдоль ручья, и мои глаза сами собой высматривали что-нибудь полезное. Хотя, конечно, сейчас было не время для сбора большинства целебных растений; для медицины чем старше и крепче растение, тем лучше, — потому что за несколько сезонов борьбы с вредителями основательно повышается концентрация активных компонентов в их корнях и стеблях.

Впрочем, на самом-то деле в любое время года можно было найти хоть какие-нибудь цветки, фрукты или семена, содержащие в себе полезные субстанции; и если я замечала, например, лобелию, выбросившую ростки в грязи у тропинки, я ставила в памяти особую отметку, чтобы прийти сюда, когда придет пора. А потом отправлялась на дальнейшие поиски.

Водяной салат разросся на диво; целые плантации его плавали между камнями у берегов ручья, и огромная подушка пряных темно-зеленых листьев соблазнительно разлеглась в нескольких шагах впереди меня. И еще основательный пучок хвощей! Я спустилась к ручью босиком, поскольку иначе я бы просто понапрасну промочила обувь; подоткнув юбку я осторожно ступила в воду, держа в одной руке острый нож; на другой руке у меня висела корзинка. От ледяного холода ручья у меня перехватило дыхание.

Мои ноги на несколько мгновений полностью утратили способность чувствовать, но меня это не обеспокоило. Я выбросила из головы змею в уборной, свинью в кладовке и индейца в амбаре, полностью сосредоточившись на ощущении текущей воды, скользившей мимо моих ног, — это было холодное, влажное прикосновение некоей первоосновы… и над водой плыло дыхание душистых листьев.

В солнечных лучах над маленькими отмелями неподвижно висели стрекозы, вокруг моих ног шныряла рыбья мелочь, ловившая мошек настолько маленьких, что я не могла их рассмотреть. Где-то выше по течению громко и сухо затрещал зимородок, но его, конечно, интересовала рыбка покрупнее той что суетилась возле меня. Мальки разлетелись в разные стороны, когда я вторглась в сферу их обитания, но сразу же вернулись, серые и серебряные, зеленые и золотые, с черными пятнами, с белыми точками… их почти невозможно было заметить в тени сухих листьев, плававших в ручье. Это похоже на броуновское движение молекул, подумала я, наблюдая за клубами ила, поднятыми мной со дна и теперь медленно уплывавшими по течению; в дымчатой воде продолжали метаться крошечные рыбешки.

Все на свете движется, движется постоянно, вплоть до микроскопических молекул, — но это движение создает парадоксальную иллюзию покоя и неподвижности, и вот тут, на отмели маленького ручья, я могла видеть некое условное подобие суеты большого мира, которая тоже создает иной раз иллюзию покоя…

Я шагнула вперед, внося свою лепту в общий рисунок веселого танца жизни в ручье, чувствуя, как на мои плечи падает то свет, то тень, а ноги тем временем машинально искали опору среди скользких, едва видимых под водой корней. Мои руки и ноги уже онемели от холодной воды; мне казалось, что я стала наполовину деревом, и в то же время во мне бурлила жизнь, кипел сок, как в серебряной березе, нависшей надо мной, или как в ивах, что окунали свои листья в воду.

Возможно, легенды о зеленых человечках и преображенных нимфах рождались именно вот так, подумала я: не в том было дело, что деревья оживали и отправлялись на прогулку, и не в том, что женщины превращались в деревья, — нет, легенда могла родиться вот в такой момент, когда теплая человеческая плоть погружалась в холодную воду, и когда в ней замедлялось движение крови, она начинала понимать чувства растений…

Мое сердце и правда начало биться медленнее, а кончики пальцев чуть побаливали от холода. Но жизненные силы во мне возрастали. Я двигалась в едином ритме с водой и ветром, не тратя силы на отчетливые мысли, став частью неторопливого и безупречного движения вселенной.

Я даже забыла о маленьком хаосе у моих ног.

Когда я подошла к свесившимся в воду веткам ивы, неподалеку за деревьями вдруг раздался громкий визг. Я не раз слышала, как точно такие же звуки издавали самые разные животные, от рыси до орлов, преследующих добычу, но я ни на секунду не усомнилась в том, что голос, услышанный мною сейчас, принадлежит человеку.

Спотыкаясь от торопливости, я выскочила из воды, и помчалась вперед, продираясь сквозь путаницу ветвей, — и очень скоро вырвалась на поляну, бывшую неподалеку от меня. На берегу я увидела мальчишку, отчаянно прыгавшего взад-вперед и яростно колотившего себя по ногам. При этом он громко визжал.

— В чем… — заговорила я, и он вскинул голову и уставился на меня, ошеломленный моим внезапным появлением; его голубые глаза расширились.

Но вряд ли его потрясение было глубже моего. Парнишке было лет одиннадцать-двенадцать; он был высоким и стройным, как молодая сосенка, с пышной взлохмаченной гривой густых волос цвета ржавчины.

Чуть раскосые голубые глаза смотрели на меня, а между ними пристроился прямой нос с тонкой острой спинкой, знакомый мне, как собственные пять пальцев, — хотя я впервые в жизни видела этого ребенка.

Мое сердце провалилось куда-то вниз, и холод пронизал меня от головы до пяток. Но, будучи хирургом, я давным-давно научилась мгновенно оценивать ситуацию и действовать, невзирая на всякие там потрясения. Так что я сразу охватила взглядом всего мальчишку — рубашка и короткие штаны хорошего качества, хотя и промокшие в данный момент, а длинные светлые голени все сплошь покрыты темными пятнами, словно брызгами грязи.

— Пиявки, — сказала я, и профессиональное спокойствие мгновенно преобладало над личной паникой. Этого не может быть, мысленно твердила я себе, и в то же самое время чертовски хорошо знала, что так оно и есть. — Это просто пиявки. Они тебе не причинят вреда.

— Я знаю, что это такое! — крикнул мальчишка. — Сними их с меня! — Он хлопнул ладонью по своей ноге, содрогнувшись от отвращения. — Ну и гадость!

— Ну, не такая уж и гадость, — возразила я, окончательно беря себя в руки. — Они приносят пользу.

— Плевать мне на их пользу! — бешено заорал мальчишка, топая ногами. — Я их ненавижу, сними их с меня!

— Ну, тогда стой спокойно, — резко сказала я. — А лучше сядь вот здесь, и тогда я тобой займусь.

Он несколько мгновений колебался, с подозрением глядя на меня, потом неохотно уселся на камень, выставив вперед увешанные пиявками ноги.

— Сними сейчас же! — потребовал он.

— Всему свое время, — ответила я. — Откуда ты явился? — Он тупо уставился на меня. — Ты не из местных жителей, продолжила я с полной уверенностью. — Так откуда ты явился?

Ему понадобилось немалое усилие, чтобы собраться с мыслями.

— А… мы ночевали в каком-то местечке под названием Салем, три дня назад. Это был последний город, который я тут вообще видел. — Он дрыгнул ногой. — Сними их, тебе говорят!

Существует несколько методов удаления пиявок, но большинство из них наносят коже куда более сильные повреждения, чем сами пиявки. Я осмотрела мальчишку. Он успел содрать четыре пиявки с одной ноги и три с другой. Одна из этих маленьких жирненьких тварей уже почти насытилась, став пухлой и блестящей. Я осторожно просунула под ее головку ноготь большого пальца и она упала в мою ладонь, кругленькая и тяжелая от крови, как речная галька.

Мальчишка следил за моими действиями, и даже сквозь загар было видно, как он побледнел.

— Не хочу, чтобы добро пропадало, — небрежно сказала я и отправилась на поиски корзинки; я ее уронила, когда продиралась сквозь заросли. По дороге я увидела пальто мальчика, валявшееся на траве, а рядом с ним ботинки и чулки. На башмаках были простые по фасону пряжки, но не оловянные, а серебряные. Пальто из хорошего сукна, неброское, но пошитое с той добротной элегантностью, какую редко увидишь к северу от Чарльстона. Мне вообще-то уже не нужны были дополнительные доказательства, но тем не менее они лежали передо мной.

Я набрала пригоршню жидкой грязи с илом, осторожно вдавила в него пиявку и обернула толстушку во влажные листья… и только после этого заметила, что мои руки слегка дрожат. Идиот! Лживый, подлый, равнодушный идиот… какого черта он сюда притащился? И, Боже мой, как поступит Джейми?..

Я вернулась к мальчику, который сидел, сложившись вдвое и рассматривая оставшихся пиявок с выражением крайнего отвращения. Еще одна уже была готова отвалиться; как только я опустилась на колени перед парнишкой, она шлепнулась на влажную землю.

— Ой! — вскрикнул он.

— Где твой отчим? — спросила я резко. Несмотря на то, что его внимание было полностью сосредоточено на оставшихся пиявках, он услышал мой вопрос. Его голова дернулась, он изумленно уставился на меня.

День был прохладным, но на лице мальчишки выступили капли пота. Я подумала, что виски и скулы у него немного поуже, а рот и вовсе не слишком похож; возможно, сходство с Джейми было не таким уж ошеломляющим, как мне показалось на первый взгляд.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил он, мгновенно надуваясь высокомерием, которое при других обстоятельствах показалось бы мне просто смешным.

— Все, что я знаю о тебе, так это то, что тебя зовут Вильямом. Угадала? — Мои руки невольно сжались в кулаки, и я понадеялась, что ошиблась. Если это действительно был Вильям, то я знала о нем немного больше, но тогда говорить бы пришлось довольно долго.

На его щеках вспыхнул жаркий румянец, голубые глаза впились в меня, и мальчишка на время даже забыл о пиявках, ошеломленный столь фамильярным обращением к нему… Только тут я внезапно осознала, кого он видит перед собой: растрепанную до невозможности тетку в неприлично подоткнутой юбке. Но то ли ему привили хорошие манеры, то ли несоответствие между моими словами и моей внешностью породило в нем какие-то подозрения, — однако он удержал резкий ответ, явно готовый сорваться с его губ.

— Да, угадали, — вместо этого коротко кивнул он. — Вильям, виконт Ашнесс, девятый граф Элсмир.

— Так длинно? — вежливо сказала я. — Спасибо. — Я взяла двумя пальцами очередную пиявку и легонько подергала. Малышка вытянулась, как толстенькая рубиновая тесьма, но отрываться от угощения не захотела. Бледная кожа мальчишки тоже слегка натянулась, и он нервно вскрикнул.

— Ну же! — сказал он. — Она оторвется, дерни как следует!

— Могу дернуть, — согласилась я. Я встала и одернула юбки, приводя себя в более достойный вид.

— Идем-ка, — сказала я, протягивая ему руку. — Я тебя отведу домой. Если я их сбрызну соленой водой, они сразу отвалятся.

Он отказался дотронуться до моей руки, но встал, хотя его и трясло слегка. Потом огляделся по сторонам, словно ища кого-то.

— Папа, — пояснил он, видя мой вопросительный взгляд. — Мы сбились с пути, и он сказал, чтобы я дожидался его около ручья, пока он разведает направление. Мне бы не хотелось, чтобы он встревожился, когда вернется и не найдет меня здесь.

— Я бы на твоем месте не стала из-за этого беспокоиться, — ответила я. — Полагаю, он уже отыскал дом, тут ведь совсем недалеко. — Да уж, найти нас совсем нетрудно, подумала я, поскольку это вообще единственный дом на мили вокруг, да к тому же к нему ведет хорошо накатанная дорога. Лорд Джон просто оставил мальчишку здесь, чтобы самому отправиться вперед и найти Джейми… и предупредить его. Весьма мудро. Мои губы невольно сжались.

— Это дом Фрейзеров? — спросил мальчик. Он сделал осторожный шаг, слегка расставив ноги, чтобы они не касались одна другой. — Мы приехали, чтобы повидать Джеймса Фрейзера.

— Я миссис Фрейзер, — сообщила я и улыбнулась мальчику. Я могла бы добавить — «и твоя мачеха», — но не стала. — Пошли.

* * *

Он пошел следом за мной сквозь лесок к дому, почти наступая мне на пятки от торопливости. Я то и дело спотыкалась о корни деревьев и наполовину скрытые землей камни, потому что совершенно не смотрела, куда ступала, и постоянно боролась с желанием обернуться назад и уставиться на мальчишку. Если Вильям, виконт Ашнесс, девятый граф Элсмир и не был самой последней личностью, какую я вообще ожидала увидеть в глухих лесах Северной Каролины, то он все же был почти последним в списке… полагаю, еще менее можно было предположить, что в нашу дверь вдруг постучится лично король Георг.

Что заставило этого… этого… я сосредоточилась, пытаясь выбрать из всех известных мне непристойных эпитетов наиболее подходящий для лорда Джона Грея, и мне пришлось основательно сразиться с самой собой, чтобы постараться называть его тем именем, которое он получил при крещении. Однако в итоге я эту идею отбросила; все равно у меня ничего бы не вышло.

Итак, Вильям, виконт Ашнесс, девятый граф Элсмир. По крайней мере, он себя считал таковым. И что же ты будешь делать, хотела бы я знать, — в ярости обратилась я мысленно к лорду Джону Грею, — когда этот сопляк узнает, что он на самом деле просто незаконнорожденное дитя помилованного шотландца-преступника? Но мне важнее то, что собирается делать этот самый преступный шотландец? И что он почувствует?..

Я резко остановилась, и мальчишка чуть не налетел на меня, но сумел извернуться.

— Извини, — пробормотала я. — Мне показалось, я увидела змею, — и тут же пошла дальше, но мысль, вынудившая меня остановиться, продолжала колотить меня по голове, как крупный град. Неужели лорд Джон притащил сюда мальчишку для того, чтобы установить его происхождение? Неужели он вознамерился оставить его здесь, с Джейми… с нами?

Перепуганная до полусмерти этим предположением, я как-то даже не потрудилась соотнести картины, созданные моим переполошенным воображением, с тем человеком, с которым я встречалась на Ямайке. Да, у меня были веские причины к тому, чтобы недолюбливать лорда Джона Грея, — довольно трудно испытывать теплые чувства к человеку, который изливает гомосексуальную страсть на вашего собственного мужа, — но я должна была признать, что в остальном в его характере не было ни малейших признаков легкомыслия или жестокости. Напротив, он поразил меня своей чувствительностью, добротой и чувством чести… ну, по крайней мере, он мне казался таким, пока я не обнаружила, что его привязанность к Джейми имеет весьма специфический оттенок.

Может быть, там у них что-то случилось? Возникла какая-то угроза для мальчика, и это заставило лорда Джона испугаться за его жизнь? Ведь наверняка никто не мог заподозрить правду о происхождении Вильяма — никто ничего об этом не знал, кроме лорда Джона и самого Джейми. Ну, и меня, конечно, мысленно спохватилась я. И поскольку никто не мог обнаружить внешнего сходства, я снова с трудом удержалась от того, чтобы обернуться, — ни у кого не могло возникнуть и причин для подозрений.

Но если поставить их рядом… ну, я скоро и увижу их рядом. От этой мысли у меня стало как-то пусто в груди, отчасти от страха, отчасти от предвкушения. Вправду ли сходство так сильно, как мне показалось?

Я намеренно взяла немного в сторону, через рощицу кизиловых деревьев с низко нависающими ветвями, — чтобы получить возможность повернуться и подождать мальчишку. Он повернул за мной, неловко наклонившись по пути, чтобы подобрать свои башмаки с серебряными пряжками; они все так же валялись там, где он их бросил.

Нет, подумала я, тайком рассматривая его, когда он выпрямился, причем его лицо слегка порозовело из-за наклона. Нет, сходство не такое уж сильное, как мне показалось на первый взгляд. У него, похоже, будет такая же фигура, как у Джейми, но пока что до этого далеко… он походил на Джейми очертаниями тела, но ведь он был еще пацаном, так что ему не хватало плотности. Он может вырасти очень высоким… да, это очевидно… но пока что он был примерно одного роста со мной, неловкий и тощий, со слишком длинными руками и ногами, почти хрупкий на вид.

И у него были намного более темные, чем у Джейми, волосы; хотя они и отливали красным, когда на них падал случайный луч солнца, просочившийся сквозь листву, все же они были скорее темно-каштановые и не имели ничего общего с ярким красным золотом Джейми. Да и кожа его от загара приобрела мягкий золотисто-коричневый оттенок, тогда как Джейми на солнце становился как обожженная бронза.

Да, у него были слегка раскосые кошачьи глаза Фрейзеров, но совершенно другая посадка головы, и другой разворот худеньких плеч, заставивший меня подумать о…

Брианна. Меня словно легонько ударило шоком, такой пугающей оказалась эта мысль. Конечно, мальчишка был похож на Джейми, но не это заставило меня подпрыгнуть от изумления и мгновенно узнать его с первого взгляда, — нет, я словно увидела перед собой Брианну… Брианну в десятилетнем возрасте, да… детские очертания лица Вильяма куда больше напомнили мне мою дочь, чем Джейми.

Он приостановился, чтобы высвободить длинную прядь волос из когтей кизила; потом он подошел ко мне, вопросительно приподняв одну бровь.

— Далеко еще идти? — спросил он. Его лицо приобрело нормальный цвет после прогулки, но все равно он выглядел немножко больным и старался не смотреть на собственные ноги.

— Нет, — ответила я, показывая на каштановые деревья впереди. — Вон там. Смотри, уже виден дым над крышей.

Он тут же взял с места в карьер, не дожидаясь меня, страстно желая как можно скорее избавиться от пиявок.

Я поспешила за ним, не желая, чтобы он очутился в доме раньше меня. Меня терзали самые противоречивые чувства; прежде всего я тревожилась за Джейми, потом, несколько слабее, — за лорда Джона Грея. Кроме того, меня мучило жуткое любопытство. И наконец где-то в глубине сознания, так глубоко, что я могла сделать вид, будто ничего подобного там вовсе и нет, затаилась острая боль тоски по дочери, чье лицо мне никогда больше не увидеть…

Джейми и лорд Джон сидели на скамье перед дверью; заслышав наши шаги, Джейми встал и повернулся к лесу. У него было время подготовиться; его взгляд безразлично скользнул по мальчику и встретился с моим взглядом.

— А, Клэр… Так ты уже нашла нашего второго гостя. А я послал Иэна на поиски. Надеюсь, ты помнишь лорда Джона?

— Разве я могла забыть? — сказала я, одарив его лордство подчеркнуто широкой улыбкой. Его губы слегка изогнулись в ответ, но в целом он сохранил предельно серьезное выражение лица, низко кланяясь мне. Интересно, как это люди умудряются выглядеть столь безупречно одетыми после нескольких дней, проведенных в седле, и ночевок в лесу?

— К вашим услугам миссис Фрейзер. — Он бросил взгляд на мальчика и слегка нахмурился при виде состояния костюма своего подопечного. — Могу ли я представить вам своего пасынка, лорда Элсмира? И — Вильям, поскольку ты, как я вижу, уже успел познакомиться с нашей очаровательной хозяйкой, не будешь ли ты так любезен поздороваться и с хозяином дома, капитаном Фрейзером?

Мальчик переминался с ноги на ногу, чуть ли не вставая на цыпочки. Но при этих словах лорда Джона он все же отвесил короткий поклон в сторону Джейми.

— К вашим услугам, капитан, — сказал он, и тут же бросил страдающий взгляд на меня, явно не думая ни о чем больше, кроме как об избавлении от пиявок, с каждой секундой поглощавших все больше его крови.

— Вы нас извините? — вежливо произнесла я и, взяв мальчика за руку, вела в дом, решительно захлопнув дверь перед изумленными мужчинами. Вильям сразу же сел на табурет, который я ему придвинула, и, весь дрожа, вытянул вперед ноги.

— Скорее! — простонал он. — Пожалуйста поскорее!

Размолотой соли под рукой не оказалось; я взяла свой нож для выкапывания корней и поспешно, рискуя порезаться, отколола кусок от большой глыбы каменной соли, бросила его в ступку, несколькими движениями пестика превратила в мелкие гранулы. Еще чуть-чуть растерев соль между пальцами, я быстро посыпала ею каждую пиявку.

— Да, это уж слишком для бедных старых пиявок, — сказала я, наблюдая за тем, как первая из посоленных медленно съежилась, превратившись в шарик. — Зато это всегда срабатывает. — Пиявка отцепилась от ноги Вильяма и шлепнулась на пол, а за ней тем же манером последовали и остальные, извиваясь в агонии.

Я собрала крошечные тельца и бросила их в огонь, потом опустилась на колени перед мальчиком, тактично наклонив голову, чтобы дать ему возможность взять себя в руки и справиться с выражением своего лица.

— Теперь сиди тихо, я осмотрю укусы, — сказала я.

По ногам мальчишки стекали тоненькие струйки крови; я промокнула их чистым лоскутом, потом промыла маленькие ранки водой, смешанной с уксусом и настоем зверобоя, чтобы остановить кровотечение.

Мальчик глубоко, судорожно вздохнул от облегчения, когда я наконец вытерла насухо его ноги.

— Не то чтобы я боялся… крови, — сказал он таким подчеркнуто уверенным тоном, что можно было не сомневаться, что крови он боится до полусмерти, — просто эти твари жутко противные!

— Отвратительные маленькие зверюшки, — согласилась я. Я встала, взяла другой чистый лоскут, окунула его в воду и с деловитым видом обтерла чумазую физиономию мальчишки. Потом, не говоря ни слова, взяла свою щетку для волос и принялась распутывать его волосы, превратившиеся в сплошной ком.

Он явно был изумлен до онемения подобной фамильярностью, но лишь слегка дернулся сначала, а потом затих, ничем больше не выразив своего протеста, и даже еще раз слегка вздохнул, а его плечи заметно расслабились.

Волосы и кожа у него были теплые, как у щенка, и мои пальцы, все еще не прогревшиеся после пребывания в ледяных струях ручья, просто наслаждались, пока я распутывала мягкие пряди шелковистых каштановых волос. Волосы были густыми и слегка волнистыми.

На макушке у него торчал небольшой вихор, эдакая нежная завитушка, заставившая меня ощутить легкое головокружение: у Джейми был точно такой же вихор, и на этом же самом месте.

— Я потерял свою ленту, — сказал мальчик, рассеянно оглядываясь по сторонам, как будто ожидал, что лента вот-вот выскочит из хлебного ларя или из чернильницы.

— Ну и ладно, я тебе дам ленту взаймы. — Я наконец разгладила его волосы и связала его желтой лентой, испытывая при этом странное чувство, будто я кого-то от чего-то защищаю.

Я узнала о существовании этого мальчика лишь несколько лет назад, и если за прошедшее время я и думала о нем, то не более чем с легким любопытством, смешанным с обидой. Но теперь что-то — может быть, сходство Вильяма с моим собственным ребенком, может быть, его сходство с Джейми, или просто тот факт, что мне пришлось слегка позаботиться о нем, — породило во мне непонятное ощущение почти родственной связи с ним.

Я слышала голоса, звучавшие снаружи, потом вдруг раздался смех, и мое раздражение, моя досада на Джона Грея вспыхнули с удвоенной силой. Как он посмел рисковать ими обоими — и Джейми, и Вильямом, — и чего ради? Какого черта он явился сюда, в первобытные леса, в необжитый край, где совершенно нечего делать таким, как он, и…

Дверь открылась, в комнату заглянул Джейми.

— Эй, ты тут как, в порядке? — спросил он. Его взгляд задержался на мальчике, и на лице появилось выражение вежливой озабоченности, но я видела его руку, его пальцы, впившиеся мертвой хваткой в дверной косяк, и от меня не укрылось также напряжение, охватившее все его тело, с головы до ног. Он был весь натянут, как струна; если бы я сейчас прикоснулась к нему, он бы, пожалуй, загудел…

— Все в полном порядке, — любезным тоном ответила я. — Как ты думаешь, лорд Джон не откажется немного перекусить?

Я водрузила на очаг котел, чтобы вскипятить воду для чая, и — с глубоким внутренним сожалением — достала последнюю буханку хлеба, которую вообще-то намеревалась использовать для новой серии своих опытов по получению пенициллина. И, чувствуя, что ситуация того требует, достала также и последнюю бутылку бренди. Потом поставила на стол миску с джемом, пояснив, что масло, к несчастью, находится в данный момент в недосягаемости из-за свиньи.

— Свинья? — со сконфуженным видом переспросил Вильям.

— Да, она в кладовке, — кивнула я, показывая на закрытую дверь.

— Но почему вы держите… — начал было он, потом вдруг умолк и закрыл рот, — похоже, отчим основательно лягнул его под столом ногой; при этом лорд Джон продолжал очаровательно улыбаться.

— Очень любезно было с вашей стороны пригласить нас, миссис Фрейзер, — постарался сменить тему лорд Джон, бросив на пасынка предостерегающий взгляд. — Я приношу извинение за наш внезапный приезд; я надеюсь, мы не причинили вам слишком большого беспокойства.

— Ни в коей мере, — заверила его я, гадая, придется ли нам оставлять их здесь на ночь. Вильяма тогда можно было бы отправить в сарай вместе с Иэном, подумала я; это ничуть не хуже, чем спать сидя, — этим в данный момент и занимался мальчишка. Но мысль о том, чтобы улечься в постель с Джейми, имея лорда Джона на расстоянии вытянутой руки, на низенькой кровати Иэна…

Иэн, обладавший безошибочным инстинктом обеда, появился как раз в этот момент моих активных размышлений, и был представлен гостям, причем в суматохе поклонов и обмена любезностями в нашей тесной каморке кто-то умудрился перевернуть котелок с чаем.

Воспользовавшись этой маленькой катастрофой, я отправила Иэна показать Вильяму ближайший к дому лес и ручей, выдав им несколько бутербродов с джемом и бутылку сидра, чтобы они перекусили на воздухе. Потом, избавившись от молодежи, я наполнила чашки бренди, снова села к столу и, прищурившись, уставилась на Джона Грея.

— Зачем вы сюда явились? — спросила я безо всяких предисловий.

Он широко раскрыл светлые голубые глаза, потом опустил длинные ресницы и кокетливо похлопал ими.

— О, у меня нет намерения соблазнить вашего супруга, уверяю вас, миссис Фрейзер! — клятвенно заверил меня он.

— Джон! — кулак Джейми грохнул по столу с такой силой, что все чашки задребезжали. Его высокие скулы залились темной краской, и он оскалился от смущения и ярости.

— О, виноват! — Грей, напротив, побледнел, хотя в остальном выглядел совершенно безмятежным. Только тут мне впервые пришло в голову, что он, возможно, точно так же нервничает, как и Джейми. — Прошу меня извинить, мадам. Это непростительная шутка. Однако позвольте заметить, что с момента встречи вы смотрите на меня так, как будто ежесекундно ждете, что я вот-вот нанесу оскорбление вашему честному дому. — Наконец-то его щеки чуть-чуть порозовели.

— Извините, — выдохнула я. — В следующий раз предупредите меня заранее, чтобы я успела разобраться с выражением своего лица.

Он вдруг встал и подошел к окну, и остановился там спиной к нам, оперевшись руками о подоконник. Повисло в высшей степени неловкое молчание. Я не хотела смотреть на Джейми; вместо того я принялась с большим интересом рассматривать бутылку с семенами фенхеля, стоявшую на столе.

— Моя жена умерла, — резко сказал лорд Джон. — На корабле, по пути из Англии на Ямайку. Она собиралась встретиться со мной здесь.

— О, сожалею, не ожидал такое услышать, — тихо произнес Джейми. — Так парнишка был с ней?

— Да. — Лорд Джон повернулся к нам и присел на подоконник, так что солнечные лучи обрисовали его аккуратно причесанную голову, соорудив вокруг нее нечто вроде сияющего нимба. — Вилли был… он были очень близки с Изабель, он ведь не знал другой матери.

Настоящая мать Вильяма, Джинива Дансени, умерла при родах; его официальный отец, граф Элсмирский, погиб в тот же самый день в результате несчастного случая. По крайней мере, так мне говорил Джейми. И соответственно сестра Джинивы, Изабель, взяла на себя заботу об осиротевшем ребенке, а лорд Джон женился на Изабель, когда Вильяму было лет шесть или около того… к тому времени Джейми уже покинул Шотландию.

— Мне очень жаль, — искренне сказала я, и я имела в виду не только смерть его супруги.

Грей посмотрел на меня и едва заметно кивнул с понимающим видом.

— Мое назначение на пост губернатора — дело уже практически решенное, — сказал он. — Я намеревался по возможности устроить свою резиденцию на острове, если тамошний климат подошел бы моей семье. Ну, а теперь… — Он передернул плечами. — Вилли был просто потрясен смертью матери; мне казалось, что было бы полезно как-то отвлечь его, любыми допустимыми средствами. И мне почти сразу представилась такая возможность; владения моей жены включают в себя большую плантацию в Виргинии, и она завещала все это Вильяму. После ее смерти я получил от управляющего плантацией письмо, в котором он просит инструкций к дальнейшему ведению дел. — Лорд Джон оторвался наконец от окна и медленно вернулся к столу, возле которого по-прежнему сидели мы с Джейми. — Я ведь не мог решить, как поступить с данной собственностью, пока не видел ее и не оценил лично все, что можно из нее извлечь. Поэтому я решил, что нам следует добраться морем до Чарльстона, а оттуда уже сухопутным путем направиться в Виргинию. Я верил, что новые впечатления помогут Вилли забыть о его горе… и, должен с удовольствием заметить, отчасти это и в самом деле произошло. В последние недели мальчик выглядит куда более оживленным.

Я открыла было рот, чтобы сказать, что Фрейзер Ридж лежит вроде как немножко в стороне от описанного им маршрута, но передумала и замолчала.

Грей, похоже, без труда угадал, что у меня на уме, потому что тут же посмотрел на меня с кривоватой сухой улыбкой. Я решила, что мне и в самом деле необходимо как-то научиться справляться с собственным лицом. То, что Джейми слышал мои мысли как свои собственные, меня чаще всего только радовало.

Но если совершенно посторонние люди могли заглядывать в мой ум, когда им только захочется, — ну, это уже совсем другое дело.

— И где находится эта плантация? — спросил Джейми, явно подумав о том же, о чем и я.

— Ближайший город, который вообще может считаться именно городом, называется Линсбург… это на реке Джеймс. — Лорд Джон снова искоса глянул на меня; к нему уже явно вернулось хорошее расположение духа. — На самом-то деле мы не слишком отклонились от своего маршрута и потратили не так много времени, приехав сюда, — несмотря на удаленность вашего жилища.

После этого он обратил все свое внимание на Джейми и заговорил, слегка хмурясь:

— Я сказал Вилли, что вы мои старые знакомые, еще со времен солдатской службы… надеюсь, вы не станете возражать против такого определения?

Джейми покачал головой, и уголок его рта слегка приподнялся.

— Маленькое жульничество, да? Не думаю, что мне захотелось бы вспоминать, как вы тогда меня называли, но… сейчас другие обстоятельства. Но поскольку все это осталось позади, теперь можно и так сказать.

— А ты не думаешь, что он может помнить тебя? — спросила я Джейми. Он когда-то был конюхом в поместье родителей Вилли; он попал в плен во время войны, последовавшей за восстанием якобитов.

Джейми задумался ненадолго, потом покачал головой.

— Нет, вряд ли. Ему едва шесть исполнилось, когда я оттуда уехал; а для него это чуть ли не половина жизни, для парнишки… да еще и целый мир лег между нами. И вряд ли он вспомнит конюха по имени Маккензи, да еще сумеет связать его со мной.

Вильям безусловно не узнал Джейми с первого взгляда, но он ведь был слишком занят пиявками, чтобы обращать внимание на что-либо еще. Тут у меня мелькнула некая мысль, и я повернулась к лорду Джону, который вертел в руках табакерку, извлеченную из кармана, и внимательно рассматривал ее.

— Скажите-ка, — повинуясь внезапному толчку, спросила я, — мне не хотелось бы вас огорчать, но… вы знаете, как именно умерла ваша жена?

— Как? — Его, похоже, слегка ошеломил вопрос, но он тут же взял себя в руки. — Она умерла от кровавого поноса, так мне сказала ее горничная. — Его губы горестно сжались. — Это была… не слишком легкая смерть, я уверен.

Кровавый понос, вот как? Так в эту эпоху могли называть что угодно, от амебной дизентерии до холеры.

— Там был врач? На борту корабля, там был какой-нибудь врач, который занимался ею?

— Да, был, — чуть более резко ответил лорд Джон. — На что вы намекаете, мадам?

— Ни на что, — ответила я. — Я только подумала, что, возможно, именно там Вилли мог увидеть, как применяются пиявки.

В его глазах вспыхнуло понимание.

— О! Да, простите… я не подумал…

В этот момент я заметила Иэна, который топтался на пороге, явно не желая прерывать нас; но на его лице было написано нечто похожее на тревогу.

— Тебе что-то нужно, Иэн? — спросила я, перебив лорда Джона.

Племянник встряхнул головой, его каштановые волосы взметнулись в воздух.

— Нет, тетя, спасибо. Просто… — Он бросил беспомощный взгляд на Джейми. — Это… мне очень жаль, дядя, я бы ему не разрешил делать это, если бы знал, но…

— Что? — встревоженный тоном голоса племянника, Джейми вскочил на ноги. — Что ты натворил?

Племянник сжал свои громадные ладони, смущенно хрустнув костяшками пальцев.

— Ну, видишь ли, его лордство спросил, где у нас уборная, и я ему рассказал про змею, и что лучше бы ему пойти в лес. Он и пошел, а потом захотел посмотреть на змею, и… и…

— Но она его не укусила?! — встревоженно спросил Джейми. Лорд Джон, который явно порывался задать тот же самый вопрос, приподнялся на табурете, глядя на Иэна.

— Ох, нет! — Иэн вроде бы даже удивился. — Ну, сначала мы ее не смогли рассмотреть, потому что внизу было слишком темно. Тогда мы подняли одну из досок сиденья, чтобы светлее стало. Ну, тогда мы хорошо рассмотрели змею, и его лордство потыкал в нее длинной веткой, и та начала туда-сюда метаться, точь-в-точь, как в той книжечке написано, но не похоже было, чтобы она сама себя укусить собиралась. И… и… — Иэн бросил быстрый взгляд на лорда Джона и звучно сглотнул. — Это я виноват, — сказал он, величественно распрямляя плечи, готовый понести любое наказание. — Я ему сказал, что хотел утром пристрелить змеюку, но нам не хотелось понапрасну тратить порох. А его лордство тут же заявил, что он сейчас возьмет папин пистолет из седельной сумки и сам с этой тварью расправится. Ну, а потом…

— Иэн, — процедил Джейми сквозь зубы, — прекрати болтать ерунду и немедленно говори, что ты сделал с мальчишкой. Надеюсь, ты не подстрелил его самого по ошибке?

Племянник явно почувствовал себя оскорбленным подобным предположением.

— Уж конечно, нет! — ответил он.

Лорд Джон вежливо кашлянул, как бы намекая на несвоевременность взаимных обвинений. Иэн глубоко вздохнул и вверил свою душу Всемогущему Господу.

— Он сейчас в уборной, на дне ямы, — сообщил племянник. — Ты мне не дашь веревку, дядя Джейми?

Блестяще продемонстрировав, что он умеет обходиться минимумом слов и движений, Джейми в два шага вылетел за дверь и исчез, преследуемый лордом Джоном.

— Он что там, вместе со змеей? — спросила я, торопливо роясь в бельевой корзине в поисках чего-нибудь такого, что можно было бы использовать в качестве жгута.

— О нет, тетя, — заверил меня Иэн. — Неужели ты думаешь, что я оставил бы его одного, если бы змеюка еще была там? Пойду-ка я помогу им, — добавил он и тоже исчез.

Я поспешила вслед за всеми, и обнаружила Джейми и лорда Джона стоящими плечом к плечу в дверях уборной, говорящими с кем-то, находящимся в ее глубине. Поднявшись на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо лорда Джона, я смогла рассмотреть лишь растрепанный конец длинной, прямой ветки гикори, торчавшей на несколько дюймов над краем овальной дыры. Я задержала дыхание; борьба лорда Элсмира за свою свободу привела к тому, что содержимое выгребной ямы основательно взволновалось, и запах был достаточно сильным, чтобы обжечь слизистую оболочку моего носа.

— Говорит, не ушибся, — сообщил мне Джейми, на мгновение отворачиваясь от дыры и снимая с плеча моток веревки.

— Очень хорошо, — сказала я. — Но змея-то где? — Я нервно всмотрелась во внутренности уборной, но ничего не увидела кроме серебристых тополиных досок и темного пятна дыры.

— Она вон туда удрала, — пояснил Иэн, неопределенным взмахом руки показывая как раз в ту сторону, откуда пришла я. — Парнишка не мог, как следует прицелиться, так что я взял вон ту палку и потыкал в тварь, и будь я проклят, если она не подпрыгнула и не бросилась на меня, прямо через ветку! Я напугался и отпрыгнул, конечно, и нечаянно ударил палкой парнишку, и… ну, вот так оно и получилось, — смущенно закончил племянник.

Стараясь не встречаться глазами с Джейми, он бочком подобрался к дыре и, наклонившись над ней, неловко окликнул страдальца:

— Эй! Я рад, что ты не свернул шею, честно!

Джейми одарил племянника взглядом, совершенно отчетливо говорившим о том, что если чья-то шея и будет свернута… но сумел удержаться от соответствующих комментариев, поскольку в данный момент было куда важнее сосредоточить внимание на процедуре освобождения узника подземной тюрьмы. Дальше процедура проходила без осложнений, и меткий стрелок, лишь по чистой случайности не сумевший продемонстрировать свое искусство, был извлечен на свет; он висел на веревке, как гусеница шелкопряда на своей нити.

К счастью, на дне ямы скопилось достаточно нечистот, чтобы его лордство не расшибся при падении. Выбравшись наружу, девятый граф Элсмир плашмя упал на землю. Лорд Джон секунду-другую стоял неподвижно, вытирая руки о собственные бриджи и внимательно изучая взглядом покрытый ржавой коркой предмет, лежавший перед ним. Потом тыльной стороной ладони потер губы, пытаясь то ли скрыть улыбку, то ли страдая от густого аромата.

Потом вдруг его плечи затряслись.

— Что новенького в Подземном мире, Персефона? — спросил он, не в силах удержать смех, звучавший в его голосе.

Пара раскосых глаз сверкнула голубым убийственным светом сквозь маску густой грязи, покрывавшей лицо его лордства. Это было выражение, настолько характерное для Фрейзеров, что меня охватил приступ дурноты. Иэн, стоявший рядом со мной, внезапно вздрогнул. Он быстро перевел глаза с графа на Джейми и обратно, потом поймал мой взгляд и тут же его лицо утратило всякое выражение, став неестественно спокойным.

Джейми пробормотал что-то по-гречески, и лорд Джон ответил ему на том же языке, а потом они оба заржали, как последние деревенские дураки. Стараясь не замечать Иэна, я скосилась на Джейми. Хотя он трясся от хохота, он все же сумел собраться с силами и просветить меня относительно их с лордом Джоном обмена репликами.

— Эпикарм, — пояснил он. — Он упоминал о пророчестве Дельфийского оракула: ищущие просвещенности будут ввергнуты в яму мертвым питоном, а затем повешены, и от них будет исходить вонь фекалий.

Лорд Джон продекламировал, величественно взмахнув рукой:

— Дух возносится к небу, тело предается земле.

Вильям с силой втянул воздух через нос, точно так же, как это делал Джейми, когда у него иссякало терпение. Иэн испуганно переступил с ноги на ногу. Вот еще несчастье, подумала я, неужели мальчишка вообще ничего не унаследовал от своей матери?

— Скажи-ка, Вилли, ты достиг некоего духовного прозрения в результате столь любопытного и мистического эксперимента? — спросил лорд Джон, безуспешно пытаясь совладать с собой. Они с Джейми оба уже покраснели от смеха, но я подумала, что это уж очень похоже на нервную реакцию, и что смех должен дать им такую же разрядку, как хорошая порция бренди.

Его лордство, злобно глядя на отчима, сорвал с шеи платок и швырнул его на тропинку; платок звучно шмякнулся о землю. Теперь уже и Иэн начал нервно хихикать, не в силах удержаться. Да и мускулы моего живота отчаянно дергались от напряжения, но тут я увидела, что полоса шеи графа, открывшаяся после удаления платка, приобрела цвет зрелых помидоров. Слишком хорошо зная, на что способны Фрейзеры, доведенные до такой специфической кондиции, я решила, что пора прекращать веселую вечеринку.

— Э-гей! — произнесла я, откашлявшись. — Вы позволите мне вмешаться, джентльмены? Я не слишком хорошо разбираюсь в греческой философии, но одну маленькую эпиграмму помню наизусть. — Я вручила Вильяму кувшин с жидким щелочным мылом, который успела прихватить с собой вместе с льняной полосой для жгута, буде тот понадобится. — Это Пиндар, — пояснила я. — «Вода есть лучшее в мире».

Из-под маски проглянуло нечто вроде благодарного выражения. Его лордство поклонился мне с предельной вежливостью, потом повернулся, окатил Иэна подозрительным взглядом и, путаясь ногами в траве, пошел к ручью, оставляя за собой дорожку пахучих капель. Похоже, башмаки он утопил.

— Бедный аккуратный мальчик, — пробормотал Иэн, уныло качая головой. — Не один день пройдет, пока он проветрится.

— Да уж, можно не сомневаться. — Губы лорда Джона все еще изгибались в улыбке, но потребность цитировать древних греков вроде бы наконец иссякла, уступив место неким сомнениям. — А кстати, вы не знаете, что случилось с моим пистолетом? Ведь он был у Вильяма в момент несчастного происшествия, не так ли?

— Ох… — Племянник явно смутился. Он вздернул подбородок, показывая в сторону уборной. — Я… э-э… боюсь, честно говоря, что…

— Понятно. — Лорд Джон потер свой собственный безупречно выбритый подбородок.

Джейми пристально уставился на Иэна.

— А… — промычал Иэн, отступая на шаг-другой назад.

— Достань его, — произнес Джейми тоном, не допускающим возражений.

— Но… — заикнулся Иэн.

— Сейчас же, — сказал его дядя и швырнул к ногам племянника скользкую вонючую веревку.

Кадык Иэна подпрыгнул. Парень посмотрел на меня, и его глаза стали похожи на кроличьи.

— Только сначала разденься, — услужливо подсказала я. — Ты ведь не хочешь, чтобы нам после пришлось сжечь твою одежду, правда?

Глава 26
Мор и чума

Я вышла из дома перед закатом, чтобы навестить моего пациента в амбаре. Ему не стало лучше, но и видимого ухудшения я не заметила; дыхание было все таким же затрудненным, тело пылало жаром. Но на этот раз провалившиеся глаза встретились с моими, когда я вошла в сарай, и не отрывались от моего лица, пока я осматривала несчастного.

Он все также держал амулет из вороньих перьев, крепко зажав его в руке. Я прикоснулась к перышку и улыбнулась больному, потом напоила его. Он пока еще ничего не ел, но выпил немного молока, а потом без возражений проглотил очередную порцию моего жаропонижающего варева. Пока я его осматривала и поила, он лежал совершенно неподвижно, однако когда я потянулась к нему, чтобы положить горячую припарку на его грудь, он вдруг схватил меня за руку.

Другой рукой он ударил себя по груди, как-то странно загудев. На мгновение я застыла в изумлении, но потом поняла, что он имел в виду.

— В самом деле? — сказала я. Взяв пакет с сухими травами для припарки, я высыпала их во влажный лоскут. — Ну что ж, тем лучше. Дай-ка подумать…

Я остановила свой выбор на «Вперед, воины Христовы», и мое исполнение ему, похоже, понравилось; но мне пришлось спеть это трижды, прежде чем он решил, что этого достаточно, и расслабился наконец, слегка покашливая и благоухая камфарой.

Я задержалась перед входом в дом, чтобы тщательно вымыть руки спиртом из прихваченной с собой бутылки. Сама я не боялась заразиться, потому что в детстве мне делали прививку от кори, — но мне совсем не хотелось инфицировать кого-нибудь другого.

— Говорят, по Кросскрику гуляет красная корь, — заметил лорд Джон, выслушав вместе с Джейми мой отчет о состоянии больного. — А правда ли это, миссис Фрейзер, что краснокожие по своей природе меньше способны сопротивляться болезням, нежели европейцы, в то время как африканские рабы, наоборот, болеют меньше, чем их хозяева?

— Это зависит от типа инфекции, — ответила я, заглядывая в котел и осторожно переворачивая палкой тыкву, в которой тушилось мясо. — Индейцы более устойчивы к болезням, которые вызывают разные паразиты… ну, к малярии, например… потому что это местные заболевания. А африканцы легче справляются с тропической лихорадкой, поскольку это болезнь их родины, в конце-то концов. Но индейцы не в силах противостоять европейской заразе, такой, к примеру, как оспа или сифилис.

Лорд Джон был явно ошеломлен, и это доставило мне некоторое удовлетворение; он ведь задал свой вопрос явно из простой вежливости, и совершенно не ожидал, что я действительно кое-что знаю.

— Как интересно, — сказал он наконец, и, похоже, действительно заинтересовался. — Вы упомянули о каких-то организмах? Вы имели в виду те, которые описаны в труде мистера Эвана Гунтера о болезнетворных тварях?

Тут уж настала моя очередь удивляться.

— Э-э… не совсем так, нет, — пробормотала я и поспешила сменить тему.

Мы провели достаточно приятный вечер; Джейми и лорд Джон обменивались разными охотничьими и рыболовными историями, а я занялась штопкой чулок.

Вилли и Иэн играли в шахматы, и Иэн выигрывал, не скрывая своего удовольствия. Его лордство зевнул во весь рот, но, поймав предостерегающий взгляд отца, сделал слабую попытку прикрыть рот ладонью. По его лицу бродила сонная пресыщенная улыбка, и неслучайно: они с Иэном после сытного ужина уничтожили еще и здоровенный пирог со смородиной.

Джейми, заметив, что мальчишка уже засыпает, вскинул бровь и посмотрел на Иэна, — и племянник тут же послушно поднялся и повел его лордство на ночлег, в сарай, где хранились мои сушеные травы. Минус два, подумала я, решительно отводя взгляд от кровати, — но три в остатке.

Так или иначе надо было решать деликатную проблему сна, и я для себя решила ее, скромно удалившись в сторону кровати и под одеялом переодевшись в ночную рубашку, пока Джейми и лорд Джон сидели, склонившись при свете очага над шахматной доской и допивая остатки виски.

Лорд Джон играл в шахматы куда лучше, чем я, — ну, по крайней мере, я пришла к такому выводу, поскольку партия заняла у них добрый час. Меня Джейми обычно разбивал наголову минут за двадцать. Игроки по большей части молчали, и лишь изредка между ними происходил короткий обмен репликами.

Наконец лорд Джон после очередного хода выпрямился, словно придя мысленно к какому-то решению.

— Я полагаю, здесь, в вашем горном уединении, вас не особенно беспокоят политические страсти? — небрежным тоном произнес он. И тут же снова склонился к доске, сосредоточенно вглядываясь в фигуры. — Я просто завидую вам, Джейми, поскольку вы ушли от всех этих трудностей, с которыми сталкиваются торговцы и владельцы небольших ферм в долинах. Даже если в вашей жизни есть трудности — а их не может не быть в любом случае, разумеется, — вы все равно отчасти находите утешение в мысли о том, что ваш труд значителен и даже героичен.

Джейми громко фыркнул.

— О, да. Очень даже героичен, можете не сомневаться. И в данный момент от меня требуется максимум героизма, чтобы управиться со свиньей в моей кладовке. — Он кивком указал на шахматную доску, вскинув одну бровь. — Вы действительно хотите сделать этот ход?

Грей, прищурившись, посмотрел на Джейми, потом перевел взгляд на доску, и, поджав губы, изучил положение фигур.

— Да, — наконец ответил он с полной уверенностью.

— Черт побери, — пробормотал Джейми и, протянув руку, опрокинул своего короля, сдаваясь.

Грей засмеялся и потянулся к бутылке с бренди.

— Черт побери! — воскликнул он в свою очередь, обнаружив, что та пуста. Джейми расхохотался и, встав, подошел к буфету.

— Глотните-ка немножко вот этого, — предложил он, и я услышала музыкальное бульканье жидкости, наливаемой в чашку.

Грей поднес чашку к носу, понюхал — и тут же оглушительно чихнув, расплескав часть содержимого чашки по столу.

— Это не вино, Джон, — мягко заметил Джейми. — Это можно пить только для опьянения, ясно? Тут нет ни вкуса, ни букета.

— Это я заметил. Господи, что это за зверское пойло? — Грей снова принюхался, на этот раз куда более осторожно, и сделал крошечный глоток.

Он задохнулся, но храбро проглотил напиток.

— Господи, — сказал он снова. Голос у него сел. Он закашлялся, прочищая горло, и бережно поставил чашку на стол, глядя на нее так, словно она могла взорваться. — Стоп, ничего не говорите, — предупредил он Джейми. — Я попробую сам угадать. Это должно со временем стать шотландским виски?

— Лет через десять или около того, — согласился Джейми, наливая небольшую порцию для себя. Он отпил немного, чуть подержал жидкость во рту, проглотил и покачал головой. — В данный момент это просто спирт, вот и все, что о нем можно сказать.

— Да, пожалуй, — признал лорд Джон, отваживаясь на следующий глоток. — Но где вы его достаете?

— Я его сам гоню, — сказал Джейми со скромной гордостью мастера-пивовара. — У меня уже двенадцать баррелей в кладовой.

Светлые брови Грея взлетели до середины лба.

— Ну, если вы не намерены мыть в нем свои сапоги, то спрашивается, для чего вам может понадобиться двенадцати баррелей вот этого?

Джейми рассмеялся.

— Для торговых операций, — пояснил он. — Когда можно продать — продаю. Торговый налог и лицензия на производство спиртного — это одна из тех маленьких политических проблем, которые меня совершенно не тревожат, в силу удаленности моего жилья, — добавил он с откровенной иронией.

Лорд Джон хрюкнул, глотнул еще капельку и поставил чашку.

— Ну, да, пожалуй, вас и вправду может не беспокоит проблема налогов… ближайший чиновник живет в Кросскрике. Но все равно не могу сказать, что это занятие выглядит безопасным. И позвольте спросить, кому вы продаете это сногсшибательное варево? Не краснокожим, надеюсь?

Джейми пожал плечами.

— Разве что в очень малых количествах… одну-две фляжки, очень редко, да и то не продаю, а дарю или меняю на что-нибудь. Не больше, чем может выпить один мужчина.

— Весьма мудро. Вы, полагаю, слышали истории на эту тему. Я разговаривал с одним человеком, который умудрился уцелеть при резне в Мичилимакинаке, это когда шла война с французами. Резню спровоцировало — ну, отчасти, по крайней мере, — большое количество спиртного, попавшего в руки индейцев в том форте.

— Да, я тоже об этом слышал, — сухо сказал Джейми. — Но мы в очень хороших отношениях с окрестными индейцами, да к тому же их тут и не так много, как пришло тогда в форт. И, как я уже сказал, я всегда проявляю предельную осторожность.

— Н-да… — Лорд Джон глотнул еще чуть-чуть и скривился. — Ну, думаю, этим напитком их можно скорее отравить насмерть, чем довести до желания подраться. — И он сменил тему разговора. — Я слышал в Велмингтоне разговоры о некоей группе бунтовщиков, называемых регуляторами, — они терроризируют окраины колонии и ведут себя как настоящие бунтовщики и мятежники. Вы тут с чем-то подобным сталкивались?

Джейми хмыкнул.

— Терроризируют что? Белок? Это же настоящая окраина, Джон, вокруг необжитые места, сплошной лес. Неужели вы не заметили отсутствие жилья, пока добирались к нам?

— Да, я заметил нечто в этом роде, — признал лорд Джон. — Однако до меня дошли и некие слухи, касающиеся вашего пребывания здесь… и отчасти в них утверждалось, что именно благодаря вам сдерживается растущее в этих краях беззаконие.

Джейми рассмеялся.

— Думаю, тут еще не скоро проявится такое беззаконие, которое следовало бы подавлять. Хотя, впрочем, я недавно врезал тут одному фермеру-немцу, который вздумал оскорблять молодую женщину на мельнице, там, на реке… Ему с чего-то почудилось, что она его обвесила при помоле, — хотя ничего подобного не было, и я не смог убедить его в обратном. Но это была моя единственная попытка установить общественный порядок.

Грей искренне развеселился и поднял лежавшего на доске короля.

— Рад это слышать. Не окажете ли мне честь еще одной партией? Думаю, впрочем, что во второй раз мой фокус не пройдет.

Я перевернулась на бок, лицом к стене, и сонно уставилась на бревна. Отсветы пламени, горевшего в очаге, играли на оставленных топором отметинах, бегущих вдоль каждого бревна с равномерностью песчаных волн на пляже.

Я постаралась отвлечься от разговора, продолжавшегося за моей спиной, вместо того пустившись в воспоминания о том, как Джейми снимал кору со срубленных деревьев, о том, как я засыпала в его руках под защитой недостроенных стен, чувствуя, как дом растет вокруг меня, охватывая меня теплом, защищая, и объятия дома сливались с объятиями Джейми. Я всегда успокаивалась, вспоминая эту картину, и даже когда я бродила в одиночестве по горам, я знала, что меня охраняет дом, построенный для меня. Но сегодня и это не помогло.

Меня на самом деле просто мучила ревность; это было чувство, которого я не испытывала много лет, и которое меня испугало. Я перевернулась на спину и закрыла глаза, стараясь не слышать разговор мужчин.

Лорд Джон был просто вежлив со мной. Более того, он человеком весьма интеллигентным… и весьма обаятельным, честно говоря. И слушая, как он разговаривает с Джейми — интеллигентно, умно, очаровательно, — я внутренне сжималась в комок и стискивала кулаки, укрытые одеялом.

«Ты идиотка, — яростно твердила я себе. — Какое тебе дело?» Я попыталась расслабиться, глубоко дыша носом и крепко зажмурив глаза.

Конечно, отчасти причиной был Вилли. Джейми вел себя очень осторожно, но я заметила, с каким выражением он смотрел на мальчика в тот момент, когда думал, что никто этого не заметит. Не только лицо или глаза, но и все его тело выражало радость и гордость, смешанные с чем-то еще… и меня словно ударили прямо в сердце.

Ему не удалось посмотреть вот так на Брианну, своего первого ребенка. И он никогда вообще не увидит ее. Вряд ли он был в этом виноват — но мне все равно все это казалось несправедливым. И в то же время я не вправе была ревновать его к его сыну… и не буду, твердо заявила я себе. Но на самом-то деле взгляд Джейми пробудил во мне желание и самой уставиться на мальчика и не сводить с него глаз, — на это дерзкое, красивое лицо, так похожее на лицо его сестры… но это было моей личной проблемой. Она не имела отношения ни к Джейми, ни к Вилли. И ни к Джону Грею, привезшему мальчика сюда.

Но зачем он его привез? Об этом я думала непрерывно с того самого момента, когда слегка опомнилась от первого шока при его появлении, и об этом я продолжала думать теперь. Какого черта этот человек задумал?

История о плантации могла быть чистой правдой, а могла быть и просто подходящим поводом. Но даже если это и правда, все равно им пришлось сделать уж слишком большой крюк, чтобы появиться в Фрейзер Ридже. Чего ради он подверг себя таким трудностям? И такому риску? Вилли был настолько похож на своего отца, что даже Иэну это бросилось в глаза, — но если бы этого сходства не было? Или для Грея было так уж важно напомнить Джейми о том, что ему, лорду Джону, тут кое-чем обязаны?

Я повернулась на другой бок и с трудом разлепила веки, чтобы увидеть мужчин все так же склоненными над шахматной доской, — огненная голова и светловолосая голова, — оба полностью поглощены игрой. Грей сделал ход слоном и выпрямился, потирая шею, улыбаясь тому эффекту, который произвел его ход.

Он был интересным мужчиной; стройный, хорошо сложенный, с энергичным чисто выбритым лицом и прекрасным чувствительным ртом, без сомнения, привлекавший внимание женщин.

Грей, пожалуй, владел своим лицом даже лучше, чем Джейми; я ни разу не заметила, чтобы он бросил хоть один подозрительный взгляд. Впрочем, на Ямайке такое однажды случилось, и тогда у меня не осталось ни малейших сомнений относительно тех чувств, которые лорд Джон испытывал к Джейми.

С другой стороны, у меня не было и сомнений по части того, как отнесся к этому Джейми. Ком, застрявший где-то под моим сердцем, слегка размяк, и я глубоко вздохнула. Неважно, что они просидят полночи за шахматами, напиваясь и болтая, — все равно Джейми придет в мою постель.

Я разжала кулаки, и только когда потерла ладони о бедра, осознала, почему я так безумно испугалась появления лорда Джона.

Мои ногти оставили крошечные полумесяцы вмятин на ладонях, тоненькие пульсирующие половинки лун. Многие годы подряд я растирала точно такие же полумесяцы на своих ладонях после каждой вечеринки, после каждого обеда в гостях, каждый раз, когда поздно вечером Фрэнк «задерживался в конторе». Долгие годы я подолгу лежала одна в двуспальной кровати, широко раскрыв глаза в темноте, крепко стиснув кулаки, ожидая, когда же он наконец вернется…

И он возвращался. К его чести надо сказать, он всегда возвращался до рассвета. Иногда я просто поворачивалась к нему спиной, обливая ледяным презрением, а иногда бросала ему яростный вызов, требовательно прижимаясь к нему всем телом, молчаливо требуя, чтобы он избавил меня от подозрений, доказал собственную невиновность собственным телом, — так сказать, испытание битвой. Чаще всего он принимал вызов. Но мне это не помогало.

И ни один из нас никогда не заговаривал об этом при свете дня. Я просто не могла; я не имела права. А Фрэнк молчал; это была его месть.

Иногда между такими эпизодами проходило несколько месяцев, иной раз даже год или больше… и мы мирно жили вместе, не ссорясь. Но потом это случалось снова; таинственный телефонный звонок, слишком подробное объяснение отсутствия, бессонные ночи. Никогда я не замечала ничего столь явного, как запах чужих духов или следы губной помады на его воротнике, — нет, он был очень осторожен. Но я всегда ощущала призрак другой женщины, кем бы она ни была; просто безликая, не имеющая особых примет Она.

Я знала, что ее личность не имеет ровно никакого значения… тем более, что их было несколько. Важно было лишь то, что это была Она, а не я. А мне оставалось только лежать в темноте, стискивая кулаки так, что на ладонях у меня оставались глубокие красные отпечатки ногтей, маленькие болезненные полумесяцы…

Голоса, гудящие у очага, начали понемногу замирать, разговор шел с большими паузами; теперь я по большей части слышала лишь негромкий стук шахматных фигур при очередном ходе.

— Вы довольны своей нынешней жизнью? — спросил вдруг лорд Джон.

Джейми ответил не сразу. Но потом наконец произнес тихо:

— У меня есть все, чего может пожелать мужчина. У меня есть земля и честная работа. Моя жена рядом со мной. И я знаю, что мой сын живет в безопасности и о нем хорошо заботятся. — Он поднял голову и посмотрел на Грея. — И у меня есть хороший друг. — Он протянул руку, на мгновение сжал пальцы лорда Джона и тут же отпустил их. — Мне нечего желать.

Я решительно закрыла глаза и принялась считать овец.

* * *

Еще до рассвета меня разбудил Иэн, склонившийся над кроватью.

— Тетя, — негромко сказал он, положив руку мне на плечо, — тебе бы лучше пойти туда; тот человек в амбаре, ему, похоже, очень плохо.

Я машинально вскочила, еще не до конца проснувшись, набросила плащ и босиком выбежала из дома следом за Иэном, прежде чем мое сознание начало нормально функционировать. Впрочем, в данном случае особое искусство диагноста было и ни к чему; я услышала глубокое прерывистое дыхание еще с расстояния в десяток футов от больного.

Юный граф маячил в дверном проеме, и его тонкое лицо выглядело бледным и испуганным в серых рассветных сумерках.

— Убирайся отсюда, — резко прикрикнула на него я. — Тебе нельзя подходить к нему, и тебе, Иэн, тоже… марш оба в дом, принесите мне горячей воды из котла, мой ящик и чистые тряпки.

Вилли мгновенно сорвался с места, страстно желая оказаться как можно дальше от ужасных звуков, доносившихся из сарая. Иэн помедлил немного, и лицо у него было встревоженное.

— Я не думаю, что ты сумеешь как-то ему помочь, тетя, — негромко сказал он. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его глазах я увидела совсем не юношеское глубокое понимание.

— Вполне возможно, и не сумею, — ответила я тем же словом. — Но я не могу оставаться не у дел.

Он глубоко вздохнул и покачал головой.

— Да… Но я думаю… — Он слегка замялся, но я ободряюще кивнула, и он продолжил: — мне кажется, тебе не следует мучить его лечением. Он ведь умирает, тетя; мы ночью слышали, как сова ухала… и он тоже наверняка ее слышал. А это для индейцев верный знак смерти.

Я посмотрела в темную глубь сарая, закусив губы. Дыхание уже стало поверхностным и свистящим, и между вздохами тянулись пугающе долгие паузы. Я снова посмотрела на Иэна.

— Что индейцы делают, когда кто-то находится при смерти? Ты знаешь?

— Поют, — просто ответил племянник. — И еще шаман рисует на лице умирающего, да, и поет, чтобы душа благополучно выбралась из этого мира, чтобы ее не ухватили по дороге демоны.

Я колебалась; моя внутренняя потребность делать хоть что-нибудь вступила в противоречие с убеждением, что любые действия сейчас уже не имеют смысла. Имею ли я право лишить этого человека покоя в момент смерти? Хуже того, вправе ли я позволить ему испугаться того, что его душа потеряется где-то из-за моего вмешательства?

Иэн не стал ожидать окончательного результата моих внутренний борений. Он наклонился и наскреб пальцами немного влажной земли, плюнул на нее и растер между пальцами. Не говоря ни слова, он обмакнул указательный палец в эту жижу и провел вертикальную линию посередине моего лба по переносице.

— Иэн!..

— Тсс! — прошипел он, сосредоточенно хмурясь. — Да, думаю, примерно так. — Он добавил еще две линии, горизонтальные, на скулах, и волнистую на подбородке. — Примерно так, насколько я помню. Я только один раз такое видел, да то издали.

— Иэн, но это же не…

— Тсс! — снова предостерег меня он, сжимая мою руку заставляя замолчать. — Иди к нему, тетя. Он тебя не испугается, он тебя уже знает, привык, ведь так?

Я стерла каплю грязи с кончика носа, чувствуя себя полно и абсолютной идиоткой. Но времени на споры у меня просто не было. Иэн слегка подтолкнул меня, и я повернулась к двери сарая. Я шагнула в полутьму пустого амбара, подошла к индейцу, наклонилась над ним и прикоснулась к его руке. Кожа у него была горячая и сухая, рука висела безвольно, как тряпка.

— Иэн, ты можешь поговорить с ним? Спросить его имя, объяснить, что все будет в порядке?

— Ты не должна называть его имени, тетя. Это привлечет злых духов.

Иэн слегка откашлялся и произнес несколько слов на мягком щелкающем языке, причем голос у него вдруг начал выходить откуда-то из самого низа живота. Рука, которую я осторожно сжимала в своих пальцах, едва заметно шевельнулась. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я увидела, что на лице индейца отразилось легкое удивление, когда он увидел полосы грязи на моей физиономии.

— Пой, тетя, — тихо, но очень настойчиво произнес Иэн. — Хотя бы «Tantum ergo»[48], это будет немножко похоже на то, что нужно.

В конце концов, мне все равно ничего больше не оставалось. И я, чувствуя себя совершенно беспомощной, начала:

Tantum ergo, sacramentum…[49]

Через несколько секунд мой голос окреп и я уселась на собственные голые пятки, медленно выводя слова и держа при этом индейца за руку. Его лицо расслабилось, и в глазах появилось нечто похожее на покой… ну, во всяком случае, мне так показалось.

Я много раз видела смерть — смерть от несчастных случаев, от ран на поле боя, от болезней или просто от старости, и знала, что у людей было к ней весьма разнообразное отношение — от философского или религиозного смирения до яростного, безумного протеста. Но я никогда не видела, чтобы человек умирал так, как этот краснокожий.

Он просто ждал, глядя на меня, пока я не допела до конца свою песню. Потом повернулся лицом к двери, и когда солнечный луч коснулся его, дух покинул тело, не шевельнувшее ни единой мышцей, не испустившее последнего вздоха.

Я сидела рядом с ним, застыв как неживая, держа его вялую руку, пока вдруг не заметила, что почему-то сдерживаю дыхание…

Воздух вокруг меня показался мне странно неподвижным, и время как будто бы остановилось на несколько мгновений. Но это ведь и в самом деле так, подумала я, заставив наконец себя вздохнуть. Время остановилось для этого индейца, остановилось навсегда.

* * *

— Но что нам теперь полагается с ним делать?

Для нашего гостя мы уже сделать ничего не могли, так что в данный момент оставался только один вопрос: как лучше всего обойтись с его бренными останками?

Я тихонько переговорила с лордом Джоном, и он, забрав Вилли, отправился вместе с ним наверх, к самому гребню, собирать позднюю землянику. Пока что смерть индейца оставалась для мальчика неким слегка печальным событием, не более того, и я не хотела, чтобы Вилли увидел тело. Это могло оказаться слишком тяжелым зрелищем для ребенка, совсем недавно, всего несколько месяцев назад, видевшим смерть своей матери. Да и лорд Джон казался несколько расстроенным… вот я и подумала, что солнечный свет и свежий воздух помогут им обоим.

Джейми хмурился и то и дело тер ладонью подбородок. Он еще не брился, и щетина под его рукой чуть слышно шуршала.

— Мы ведь должны его похоронить, правильно? — задумчиво сказал он.

— Ну, полагаю, мы и вправду не можем оставить его просто лежать в амбаре, да, но не станут ли его соплеменники возражать против того, чтобы мы похоронили его где-то тут? Иэн, ты что-нибудь знаешь о том, что они делают со своими покойниками?

Иэн выглядел слегка бледновато, но на удивление хорошо владел собой.

— Не то чтобы я много знал, тетя… Но один раз я видел, как умер индеец, я ведь говорил тебе. Они его завернули в оленью шкуру и понесли вокруг деревни, это была целая процессия, и при этом пели. Потом отнесли тело в лес, положили на такую специальную платформу, подвешенную довольно высоко, и оставили его там, чтобы оно высохло.

Джейми, похоже, совсем не был очарован идеей иметь в окрестностях собственной фермы мумифицированный труп, висящий где-то в лесу среди ветвей.

— Знаешь, я думаю, может, нам как следует завернуть тело, чтоб прилично выглядело, и отвезти в его деревню? Пусть бы его родственники и соплеменники сами сделали все, что полагается в таких случаях.

— Нет, ты не можешь этого сделать. — Я достала противень с только что испеченными булочками из духовки, отломила тонкий прутик от метлы и проткнула одну из булочек. Прутик оказался совершенно сухим, булочки пропеклись как следует, так что я поставила противень на стол и сама наконец села. И рассеянно уставилась на миску с медом, светившимся нежным золотом в лучах утреннего солнца. — Проблема в том, что труп инфицирован, почти наверняка. Ты до него не дотрагивался, Иэн? — Я посмотрела на племянника, и он отрицательно покачал головой. Вид у него был грустный.

— Нет, тетя. После того, как он тут у нас заболел — нет, не дотрагивался. А до того — не помню. Мы же все вместе охотились.

— А корью ты в детстве не болел. Черт, пропади все пропадом… — Я запустила пальцы в волосы. — А ты? — спросила я Джейми. К моему облегчению, он кивнул.

— Да, болел, когда мне было лет пять или около того. А ты говоришь, человек не может заболеть этой болезнью во второй раз. Значит, со мной ничего не случится, если я дотронусь до тела?

— Нет, ничего, и со мной тоже. Но беда-то в том, что мы не можем отвезти его в деревню. Я не знаю, как долго сохраняет жизнеспособность бактерия кори… ну, это такой микроб… он ведь может остаться в одежде или на самом трупе, но разве мы сумеем объяснить индейцам, что они не должны прикасаться к покойному, и что даже подходить близко к нему нельзя? А разве мы можем рисковать, что вся деревня заразится?

— Что меня лично беспокоит, — внезапно вмешался Иэн, — так это то, что он совсем не из Аннэ Оока, он из какой-то деревни дальше к северу. Если мы тут его просто закопаем по-своему, его сородичи могут прослышать об этом и подумать, что мы сами каким-то образом довели его до смерти, и закопали, чтобы скрыть это.

Подобная устрашающая возможность мне даже и в голову не приходила, так что от слов Иэна меня пробрало холодом, как будто чья-то ледяная рука вцепилась в мою шею.

— О, нет, ты же не думаешь, что такое действительно может случиться!

Иэн пожал плечами, разломил горячую булочку и, зачерпнув ложкой меду, вылил его в горячую, исходящую паром сердцевину.

— Люди Накогнавето доверяют нам, но Майерс говорил как-то, что к другим индейцам это вряд ли относится.

Учитывая то, что основная часть племен тускара была истреблена во время жестокой, кровопролитной войны с поселенцами Северной Каролины около пятидесяти лет назад, я подумала, что у индейцев, пожалуй, есть все основания к недоверию. Но это ничуть не могло помочь в решении насущных проблем в данный момент.

Джейми проглотил последнюю булочку из своей доли и удовлетворенно вздохнул.

— Ну, ладно. Думаю, мы можем завернуть беднягу в нечто вроде савана и положить его в ту маленькую пещеру, что выше по склону. У меня заготовлены столбики для изгороди вокруг конюшни, мы их вобьем там, на поляне, чтобы до него зверье не добралось. А потом Иэн или, может, я сам прогуляемся до Аннэ Оока, объясним все самому Накогнавето. Может, он пошлет кого-нибудь к нам, чтобы осмотреть тело и удостовериться, что никто из нас их парня не убивал… ну, а потом можно будет и похоронить его.

Прежде чем я успела хоть слово ответить на это предложение, я услышала, как кто-то подбежал к двери. Я оставила ее открытой, чтобы проветрить дом. Я обернулась — и увидела бледного и растерянного Вильяма.

— Миссис Фрейзер! Пожалуйста, не могли бы вы пойти со мной? Папе плохо…

* * *

— Он что, подхватил заразу от индейца? — спросил Джейми. Он, нахмурившись, всматривался в лорда Джона, которого мы уже раздели до пояса и уложили на кровать. Лицо лорда то бледнело, то вспыхивало жаром, — но ведь то же самое было с ним и вчера, однако я отнесла все на счет эмоционального расстройства…

— Нет, от индейца он не мог подхватить. У кори инкубационный период от недели до двух. Где вы с ним были… — Я повернулась к Вилли, но тут же махнула рукой, давая мальчику понять, что ответ не нужен. Они ведь проделали долгий путь; и теперь нельзя было с уверенностью сказать, где именно Грей подхватил инфекцию. Обычно на постоялых дворах этой эпохи путешественники спали по несколько человек в одной кровати, а одеяла менялись очень редко; любой мог запросто оказаться бок о бок с больным, и утром встать с любой болезнью, от кори до гепатита.

— Вы говорили, что в Кросскрике началась эпидемия кори, верно? — Я положила руку на лоб Грея. У меня был немалый опыт, я давно научилась определять лихорадку с одного прикосновения, и теперь могла с уверенностью утверждать, что температура у лорда Джона — градусов тридцать девять, не меньше. Плохо.

— Да, — хрипло ответил он. — Что, у меня корь? Вы должны держать Вилли подальше от меня.

— Иэн… уведи Вилли на улицу, если тебе нетрудно. — Я отжала лоскут, смоченный в настое цветков бузины, и обтерла его лицо и шею. На коже лорда Джона пока что не видно было сыпи, но когда я заставила его открыть рот, то увидела отчетливое высыпание внутри, на слизистой.

— Да, вы подхватили корь, — сказала я. — Вы давно чувствуете недомогание?

— У меня заметно кружилась голова вчера вечером, когда я ложился спать, — ответил он и снова кашлянул. — И я проснулся с жуткой головной болью посреди ночи, но подумал, что это просто из-за так называемого виски, которым меня напоили. — Он с трудом улыбнулся Джейми. — Ну, а утром… — Он чихнул, и я поспешно схватила свежий носовой платок и приложила к его носу.

— Ну, хорошо. Попытайтесь немного поспать. Я сейчас приготовлю настой ивовой коры, он должен немного облегчить головную боль. — Я выпрямилась и жестом показала Джейми, чтобы он вышел со мной наружу. — Нельзя допустить, чтобы Вилли находился рядом с ним, — сказала я, понизив голос, потому что Вилли с Иэном находились неподалеку, у лошадиного загона, нагружая сеном кормушки. — Или Иэн. Он сейчас очень опасен в смысле заразности.

Джейми нахмурился.

— А, ну да. Но ты говорила еще и об инкубационном…

— Да, верно. Иэн мог уже заразиться от покойного индейца, а Вилли мог подхватить заразу там же, где и лорд Джон. Они оба и в самом деле могут быть уже больны, просто болезнь еще не проявила себя. — Я посмотрела на двух парнишек; оба они выглядели отменно здоровыми, как и лошади, которых они кормили. — Знаешь, я думаю… — я несколько замялась, мысленно формулируя смутно прорезавшуюся у меня идею. — Я думаю, что тебе, пожалуй, лучше пока устроиться вместе с мальчиками вне дома… вы могли бы ночевать в сарае с травами, или устроить шатер в роще. Надо выждать день или два; если Вилли; заразился — то есть если он подхватил инфекцию там же, где и лорд Джон, — он скорее всего за это время уже сляжет. Если не заразился — за два дня и это прояснится. Если же с ним все в порядке, тогда ты сможешь взять его с собой в Аннэ Оока, чтобы рассказать Накогнавето об умершем индейце. И Вилли окажется вне опасности.

— А Иэн может остаться здесь, чтобы помогать тебе? — Джейми нахмурился, размышляя. — А, да, полагаю, так и надо сделать.

Он повернулся и посмотрел на Вилли. Хотя Джейми умел хранить абсолютно бесстрастное выражение лица, когда того хотел, я все-таки достаточно хорошо его знала, чтобы заметить проблеск чувств, мелькнувших в его глазах.

В складке между его бровями читалась тревога — тревога за Джона Грея, и, пожалуй, за меня и за Иэна. Но было и еще что-то, совсем другое… некое любопытство, смешанное с опасением, подумала я, — и это уже относилось к перспективе провести несколько дней наедине с мальчиком.

— Если он до сих пор ничего не заметил, то вряд ли и теперь это случится, — мягко сказала я, кладя руку на его плечо.

— Да, — буркнул он, отворачиваясь от Вилли. — Да, я думаю, это ничем не грозит.

— Ну, не зря же говорят, что нет худа без добра, — сказала я. — Ты сможешь поговорить с ним обо всем на свете, и это не покажется странным. — Я немного помолчала. — Но до того, как вы отправитесь, надо сделать еще одно дело.

Джейми прикрыл ладонью мою руку, все еще лежавшую на его плече, и улыбнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Да, и что же это за дело?

— Выгони свинью из кладовой, очень тебя прошу!

Глава 27
Рыбная ловля в Америке

Начало путешествия не предвещало ничего хорошего. Прежде всего, шел дождь. Второе — ему и думать было противно о том, чтобы оставить Клэр одну в таких затрудненных обстоятельствах. В-третьих, он очень тревожился за Джона; ему совсем не понравилось, как тот выглядел, когда они отправлялись в путь, — лорд был почти без сознания и пыхтел, как дельфин-касатка, а все его лицо покрывала красная сыпь, так густо, что лорда было не узнать.

И наконец, имелось еще и «в-четвертых». Девятый граф Элсмирский только что двинул его в челюсть. Джейми крепко схватил юного лорда за плечо и встряхнул его так, что у мальчишки зубы лязгнули.

— Итак, слушай, — сказал он, отпуская пацана. Тот пошатнулся и внезапно сел, не удержавшись на ногах. Джейми сверху смотрел на парнишку, сидящего в грязи рядом с загоном для лошадей. Джейми только и делал в последние двадцать четыре часа, что так и эдак уговаривал его, приводя самые разнообразные доводы, — но теперь ему это надоело. — Я прекрасно понял все, что ты сказал. Но я тебе говорю, что ты пойдешь со мной. Я тебе объяснил, почему это необходимо, и больше повторять не намерен.

Лицо мальчишки исказилось от злости. Его не так-то легко было напугать, но тут Джейми подумал, что, наверное, этот граф и не привык к тому, чтобы с ним вот так обращался какой-то простолюдин.

— Я не пойду с тобой, — упрямо повторил мальчик. — Ты не можешь меня заставить! — Он встал, стиснув зубы, повернулся и пошел к дому.

Джейми выбросил вперед руку, схватил мальчишку за воротник и развернул к себе лицом. Заметив, что граф занес ногу, чтобы лягнуть его, он мгновенно сжал кулак и ткнул графа под ложечку. Глаза Вильяма выкатились, он согнулся вдвое, задыхаясь и держась за живот.

— Не лягайся, — мягко сказал Джейми. — Это признак невоспитанности. А что касается «заставить» — конечно же, я могу это сделать.

Лицо графа побагровело, его рот открывался и закрывался, как у перепуганной насмерть золотой рыбки. Шляпа свалилась с его головы, и капли дождя стекали по темным прядям его волос.

— Это очень хорошо, что ты хочешь остаться рядом с отчимом, — продолжил Джейми, стирая капли воды со своего собственного лица. — Это говорит о том, что ты любишь его, предан ему. Но ты ничем не можешь ему помочь, зато можешь заболеть сам, если останешься здесь. Поэтому ты тут не останешься. — Уголком глаза он заметил, как сдвинулась с места промасленная оленья шкура, закрывавшая окно, а потом и вовсе упала. Без сомнения, Клэр не могла понять, почему они не ушли давным-давно.

Джейми взял графа за руку (причем на этот раз мальчик не сопротивлялся) и подвел его к одной из оседланных лошадей.

— Садись, — спокойно сказал он, и, к его немалому удовольствию, мальчик неохотно сунул ногу в стремя и вскочил на спину лошади. Джейми подобрал шляпу графа и подал ему, после чего и сам сел в седло. Но, впрочем, ради простой предосторожности он держал поводья обеих лошадей, когда они тронулись наконец с места.

— Вы, сэр, — послышался за его спиной разъяренный, задыхающийся голос, — вы просто деревенщина!

Джейми одновременно хотелось и прикрикнуть на мальчишку, и расхохотаться, но он не сделал ни того, ни другого. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Вильям тоже смотрит назад и уже весьма опасно накренился в седле, готовый вот-вот соскользнуть на землю.

— Даже и не пытайся, — посоветовал он мальчику, который мгновенно сел прямо и уставился на него. — Мне совсем не хочется привязывать твои ноги к стременам, но я это сделаю, если понадобится, будь уверен.

Глаза юного графа сузились, превратившись в сверкающие голубые щели, но он явно принял к сведению слова Джейми. Он по-прежнему сжимал челюсти изо всех сил, но его плечи слегка расслабились; он временно отступил, но это не означало, что он сдался.

Наконец-то они отправились в путь, и большую часть утра ехали молча, а дождь все моросил и моросил, стекая по их шеям и постепенно пропитывая плащи. Вилли, конечно, признал свое поражение, но далось ему это нелегко. Он продолжал угрюмо дуться, когда они спешились, чтобы перекусить, но по крайней мере без возражений принес воды и упаковал остатки продуктов, пока Джейми поил лошадей.

Джейми то и дело исподтишка оглядывал мальчишку, но пока что никаких признаков кори не замечал. Лицо юного графа было хмурым, да, но ни единого красного пятнышка на нем не выступило, и хотя из носа у него текло, можно было с уверенностью утверждать, что это всего лишь из-за промозглой погоды.

— Далеко нам ехать?

Уже наступил полдень, когда наконец любопытство в душе Вильяма победило упрямство. Джейми давно уже отдал ему поводья его лошади, — теперь нечего было бояться того, что мальчишка удерет домой; он просто не нашел бы дорогу.

— Два дня, возможно.

Путь по горам, лежавшим между Фрейзер Риджем и Аннэ Оока, на лошадях можно было проделать лишь чуть-чуть быстрее, нежели пешком. Но отправившись верхом, они могли себе позволить немножко больше удобств; они взяли с собой котелок, чтобы кипятить воду, небольшой запас еды и пару хороших удочек. И кое-какие маленькие подарки для индейцев, включая маленький бочонок домашнего «виски», который должен был помочь смягчить впечатление от тех дурных новостей, которые вез Джейми.

Причин к спешке у Джейми не было, зато была причина не спешить; Клэр твердо заявила ему, что он должен держать Вильяма вдали от дома по меньшей мере шесть дней. К тому времени лорд Джон перестанет быть опасным. Он или начнет поправляться — или умрет.

Клэр держалась внешне очень уверенно, заявляя мальчику, что с его отчимом все будет в полном порядке, но Джейми видел, как тревожно светились ее глаза. От этого у него жутко похолодело под ребрами. Может быть, так плохо ему стало еще и от того, что он вынужден был уехать; он ведь в случае чего не мог рассчитывать на ее помощь, а сам он при виде болезни всегда терялся, и от этого его охватывали одновременно и страх, и гнев.

— Эти индейцы… они действительно хорошо к нам отнесутся? — Он услышал в голосе Вильяма явственное сомнение.

— Да. — Джейми прекрасно слышал, что Вилли ждет от него, что он добавит привычное для мальчика «милорд», и испытал маленькое извращенное удовлетворение, не сказав этого слова. Он повернул лошадь чуть в сторону и заставил ее идти медленнее, как бы приглашая Вилли догнать его и ехать рядом. И улыбнулся мальчику, когда тот принял приглашение.

— Мы с ними знакомы больше года, и уже бывали в гостях у них… в их длинных домах. Ну, так вот, люди в Аннэ Оока куда более вежливы и гостеприимны, чем многие из тех, с кем я встречался в Англии.

— Вы жили в Англии? — Мальчик бросил на Джейми короткий удивленный взгляд, и Джейми тут же обругал себя за неосторожность, но, к счастью юного графа куда больше интересовали краснокожие, чем история жизни какого-то Джеймса Фрейзера, так что ответа на этот вопрос не понадобилось.

Джейми рад был видеть, что мальчик наконец вышел из своей мрачной задумчивости и начал понемногу проявлять интерес к окружавшему их миру. И Джейми постарался поддержать и усилить этот интерес, рассказывая всякие истории о краснокожих и показывая Вильяму следы диких зверей, встречавшиеся им там и тут. Он с удовольствием наблюдал за тем, как по мере их продвижения вперед мальчик все больше и больше оттаивал и готов был держаться со спутником вполне любезно, если не сказать больше.

Джейми был совсем не прочь немного поболтать; его ум был слишком встревожен и обременен неприятными мыслями, молчание его лишь еще сильнее угнетало. Ведь если случится самое ужасное… если Джон умрет… что тогда станет с Вилли? Разумеется, он вернется в Англию, к бабушке… и Джейми никогда больше его не увидит, и ничего не услышит о нем.

Лорд Джон оставался единственным человеком, кроме Клэр, кому была известна правда о рождении Вильяма, подлинная правда. Нельзя, конечно, было исключить и того, что бабушка Вилли могла кое-что заподозрить, но она никогда, ни при каких обстоятельствах не признается в том, что ее внук может быть незаконным отпрыском предателя-якобита, а не благопристойно рожденным наследником покойного графа.

Джейми вознес короткую молитву к Святой Деве, прося ее позаботиться о лорде Джоне, и постарался выбросить из головы тревожные, раздражающие его мысли. Несмотря на все опасения, он наслаждался путешествием. Дождь хотя и не прекратился, но утих, обернувшись легкой моросью, небо понемногу светлело, и лес наполнился ароматом влажной зеленой листвы и густым сочным духом земли, прели, грибов…

— Видишь вон те следы, внизу, на стволе? — Джейми кивнул в сторону огромного гикори, чья кора была изодрана в полосы и отвалилась местами, обнажив белую древесину, на которой нетрудно было заметить глубокие параллельные царапины, футах в шести над землей.

— Да. — Вилли снял шляпу и хлопнул ею по собственному колену, чтобы хорошенько стряхнуть воду, потом наклонился вперед и всмотрелся в дерево более внимательно. — Это сделало какое-то животное?

— Медведь, — пояснил Джейми. — И он тут был совсем недавно… видишь, сок еще не высох в углублениях?

— Он где-то рядом? — Вилли огляделся по сторонам, но, похоже, не столько встревожился, сколько загорелся любопытством.

— Нет, не слишком близко, — сказал Джейми, — иначе бы лошади его почуяли… это нам ни к чему, они от страха могут понести. Давай-ка повнимательнее; мы вполне можем найти его следы или помет.

…Да, если Джон умрет, его и без того слабая связь с Вилли окончательно прервется. Джейми давным-давно смирился с обстоятельствами, он принимал все как должное, не жалуясь, — но наверняка его охватит чувство потери, если какая-то чертова корь отнимет у него не только лучшего друга, но и вновь обретенного сына.

Дождь наконец кончился. Когда они обогнули вершину горы и выбрались на склон над долиной, Вилли негромко вскрикнул от восхищения и удивления и приподнялся в седле. На фоне убегавших от них темных дождевых облаков вспыхнула огромная яркая радуга, перекинувшая свою дугу от склона далекой горы прямо в мерцающую чистым светом долину, лежавшую прямо под ними.

— О, это потрясающе! — воскликнул Вилли. Он повернулся к Джейми, и на его лице сияла широкая улыбка. Все разногласия были забыты. — Вы когда-нибудь видели подобное, сэр?

— Нет, никогда, — покачал головой Джейми, улыбаясь в ответ. Он вдруг с ужасом осознал, что вот эти несколько дней в безлюдных горах могут действительно оказаться последними, когда он будет видеть и слышать Вильяма… И как же он надеялся, что ему не придется причинить мальчику новую боль!

* * *

Ночуя в лесу, он всегда спал очень чутко, и раздавшийся где-то неподалеку некий звук сразу же разбудил его. Он несколько мгновений лежал неподвижно, не будучи уверенным, что именно он услышал. Потом до него донесся короткий сдавленный вздох и едва слышный плач.

Ему хотелось сейчас же повернуться к мальчику, обнять его, утешить. Но ведь парнишка изо всех сил старался, чтобы Джейми ничего не заметил; он был достоин того, чтобы никто не посмел ранить его гордость. И потому Джейми продолжал лежать не шевелясь, глядя в необъятное небо над собой, и прислушиваясь.

Нет, вряд ли мальчик плакал от страха; Вильям уже продемонстрировал свою отвагу, доказал, что ничуть не страшится ночевать под открытым небом, в темном лесу, а если бы он заметил неподалеку какого-то крупного зверя, то уж конечно не стал бы заливаться слезами, а просто разбудил бы Джейми. Не заболел ли парнишка? Он давился вздохами, у него, судя но звукам, перехватывало в горле… может, ему очень больно, а он слишком горд, чтобы пожаловаться… Именно страх перед болезнью заставил Джейми заговорить; ведь если их настигла корь, им нельзя терять время, он должен тогда как можно скорее отвезти мальчика к Клэр.

— Милорд? — мягко окликнул парнишку Джейми.

Всхлипывания мгновенно прекратились. Джейми услышал, как Вилли громко сглотнул, и тут же до него донесся шорох кожаного рукава — мальчик вытер лицо.

— Да? — отозвался юный граф с достойным похвалы старанием заставить свой голос звучать ровно и спокойно.

— Ты здоров, милорд? — Он мог бы уже с уверенностью и сам сказать, что с мальчиком все в порядке в смысле кори, но тем не менее следовало убедиться. — У вас нет колик? Бывает иногда такое от сушеных яблок.

С другой стороны костра донесся глубокий вздох и легкое посапывание, что свидетельствовало о попытке незаметно прочистить забитый нос. Огонь уже угас, только угли светились в темноте; но все же Джейми видел темные очертания сидевшей на корточках фигурки, съежившейся, несчастной…

— Я… а… ну да, я почувствовал что-то такое… что-то в животе.

Джейми сел, и плед соскользнул с его плеч.

— Ну, в этом нет ничего страшного, — негромко сказал он. — У меня есть с собой снадобье, которое лечит всякие расстройства желудка. Ты подожди минутку, милорд, я только принесу воды.

Он встал и отошел от костра, тщательно уводя взгляд в сторону от мальчика. К тому времени, когда он вернулся от ручья с полным котелком, Вилли уже успел хорошенько высморкаться и вытереть лицо, и теперь сидел, согнув колени и положив на них голову.

Джейми не смог удержаться и слегка коснулся волос мальчика, проходя мимо него. Чертовски фамильярно. Темные волосы были мягкими, теплыми, слегка влажными от пота.

— Что, жмет в кишках, да? — вежливо спросил он, опускаясь на колени и пристраивая котелок над костром, чтобы вскипятить воду.

— Мм… э-э… — промычал Вилли, уткнувшись лицом в собственные коленки.

— Ничего, такое быстро проходит, — заверил его Джейми. Он потянулся за своим спорраном, порылся в лежавших там мелочах и наконец отыскал небольшой полотняный мешочек, врученный ему на дорогу женой, — в мешочке хранилась смесь сушеных цветов и листьев. Он не знал, как могла Клэр догадаться о том, что это зелье может им понадобиться в дороге, но он давно уже научился не задавать ей вопросов в том, что касалось исцеления, — неважно, души или тела.

На мгновение его охватило чувство горячей благодарности к Клэр. Он ведь видел, как она смотрела на мальчика, и прекрасно понимал, что она должна была чувствовать. Конечно, она знала о существовании этого парнишки, но видеть живое доказательство того, что ее муж делил постель с другой женщиной — это уже нечто такое, что трудно вынести, да нельзя и требовать такого от жены. И нечего удивляться, что ей явно хотелось исцарапать в кровь Джона за то, что тот притащил в ее дом этого мальчика.

— Оно через минуту будет готово, — сообщил он юному графу, растирая пахучую смесь между ладонями и бросая ее в деревянную чашку, — точно так, как это делала Клэр.

Нет, она его не укоряла. Не за это, по крайней мере, подумал он, вдруг вспомнив, как она вела себя, узнав о Лири. Она тогда налетела на него, как дьяволица… то же было, когда она услыхала о Джиниве… Ну, ведь мать мальчика умерла, может, поэтому Клэр так отнеслась к Вилли?

И только теперь он осознал это, и его словно пронзило мечом. Мать Вильяма была мертва. Не его настоящая мать, которая скончалась, едва успев произвести его на свет, — нет, теперь умерла та женщина, которую он называл мамой всю свою жизнь. А если та же судьба постигнет и его отца? То есть того человека, которого Вильям считал своим отцом… ведь он сейчас лежал, заразившись болезнью, которая всего несколько дней назад на глазах мальчика убила другого…

Нет, не страх перед горами заставил парнишку давиться слезами в темноте. Это было горе, глубокое горе, и Джейми Фрейзер, сам лишившийся матери еще в детстве, должен был понять это с самого начала.

И не упрямство, и даже не преданность отцу заставили мальчика так сопротивляться походу. Он любил Джона Грея и боялся его потерять. И та же самая любовь пролилась слезами в ночи, любовь и отчаяние, и страх за отца.

Непривычное чувство ревности шевельнулось в сердце Джейми Фрейзера, опалив его, как крапивой. Но он решительно подавил его; он был вполне счастлив и тем, что знал: его сын любит своего отчима, а тот искренне любит мальчика. И не на что тут жаловаться.

Однако как ни старался он вытоптать ростки дурного чувства в своей душе, все-таки, похоже, один маленький стебелек сумел выжить; Джейми чувствовал, как тот колеблется при каждом его вздохе.

Вода в котелке закипела. Джейми осторожно вылил ее в чашку с травяной смесью, и тут же в воздух поднялся душистый пар. Валериана, так говорила Клэр, и кошачья мята. И еще корень страстоцвета, вымоченный в меду и тщательно растертый. И еще тут ощущался слабый, чуть отдающий мускусом запах лаванды, возникающий как послевкусие.

— Только сам этого не пей, — предупредила его Клэр, отдавая ему этот мешочек. — Там есть лаванда.

И поскольку она его предупредила, запах ничуть не обеспокоил его, он был готов почуять этот специфический аромат. Но вообще-то время от времени запах лаванды ввергал его в некую растерянность, а в брюхе у него что-то кружилось, и его начинало слегка тошнить. Клэр не раз замечала этот эффект, и потому предпочла проявить осторожность.

— Вот, держи. — Джейми потянулся вперед и подал чашку мальчику, гадая, проявится ли когда-нибудь и в пацане то же, чем страдал он сам, и не начнет ли его тревожить запах лаванды, — или же, наоборот, в этом аромате Вилли будет находить утешение. Это, подумал Джейми, может зависеть от того, поправится Джон Грей или умрет.

Мальчик уже отчасти справился с собой, разговор принес ему временное облегчение, и по крайней мере Вилли мог теперь внешне сохранять спокойствие, но все равно Джейми видел в глубине глаз юного графа затаившееся горе. Джейми улыбнулся пальчику, скрывая собственные опасения. Впрочем, зная Джона и Клэр так, как он их знал, он, конечно, не так боялся возможного исхода, как мальчик, — но все равно страх засел в нем, въедливый, как колючка, застрявшая в подошве.

— Это тебе поможет, — сказал он, кивком указывая на чашку. — Это моя жена приготовила. Она очень искусный целитель.

— Вот как? — Вилли глубоко вздохнул, судорожно втягивая пар, поднимавшийся над чашкой, потом высунул язык и осторожно лизнул горячую жидкость. — Я видел, как она… кое-что делала. С тем индейцем, который умер. — В его голосе слышалось явственное порицание; Клэр что-то делала, но человек все равно умер.

Ни Клэр, ни Иэн не слишком-то говорили об этом, а он и не мог спросить ее о том, что там происходило, — она предупредила его взглядом, что не следует обсуждать эту тему в присутствии Вильяма, который вернулся от амбара вместе с ней, бледный до невозможности и влажный от пота.

— Да? — немного удивленно произнес он. — В смысле… что делала?

Какого же черта она могла там делать, непонятно, думал он. Уж конечно, ничего такого, что могло бы ускорить смерть; он бы сразу понял это по ее виду. Нет, на этот раз она не чувствовала себя ни виноватой, ни беспомощной, — а ведь ему не однажды приходилось обнимать и успокаивать ее, если она мучилась из-за того, что не сумела кого-то спасти. Нет, на этот раз она была спокойна, немного подавлена — как и Иэн, — но не расстроена до глубины души. И вроде бы еще в ней затаилось недоумение…

— Она намазала грязью его лицо. И пела ему. Я подумал, что она поет что-то папистское; это было на латинском, и насколько я понял, нечто религиозное.

— В самом деле? — Джейми постарался скрыть собственное изумление и недоумение, услышав такое описание. — А, ну, это… Возможно, она просто хотела немного утешить его, раз уж не могла спасти его жизнь. Индейцы, видишь ли, куда тяжелее переносят корь, чем мы, да и со многими другими болезнями случается то же самое; зараза, которая убивает краснокожего, для белого может обернуться простым насморком. Я сам болел корью, когда был совсем маленьким, и ничего со мной не случилось, как видишь. — Он с силой потянулся, демонстрируя свое очевидное здоровье.

Напряжение, державшее лицо мальчика, чуть-чуть ослабело, и он осторожно отпил глоток горячего настоя.

— Ну да, я тоже слышал, как миссис Фрейзер это говорила. Она сказала мне, что с папой все будет в порядке. Она… она дала мне слово.

— В таком случае можешь положиться на нее, она свое слово держит, — твердо сказал Джейми. — Миссис Фрейзер весьма достойная женщина. — Он слегка откашлялся и перебросил край пледа через плечо; ночь была совсем не холодной, но с вершины дул ветер. — Ну что, помогает питье?

Вилли бросил на него непонимающий взгляд, потом посмотрел на чашку в своей руке.

— А! Да. Да, спасибо. Хороший напиток. Мне уже лучше. Во всяком случае, это не похоже на сушеные яблоки.

— Да уж, не похоже, — согласился Джейми, наклоняя голову, чтобы скрыть улыбку. — Ну, я думаю, к завтрашнему ужину мы сумеем раздобыть что-нибудь получше яблок. Если нам повезет — мы раздобудем форель.

— Форель? Мы будем рыбачить?

— А ты часто ловил рыбу в Англии? Я не думаю, что тамошние ручьи можно сравнить со здешними, но я знаю, что в районе озер есть хорошие места для рыбалки… по крайней мере, так мне говорил твой отец.

Джейми прикусил язык. Ну какого черта он спросил мальчишку об этом? Он же сам возил пятилетнего Вильяма ловить пятнистую форель на озере неподалеку от Элсмира, когда работал в Англии по контракту. Он что, хочет, чтобы мальчик вспомнил?..

— Ох… да. Там очень здорово, на тех озерах, в самом деле… но на это ничуть не похоже. — Вилли неопределенно взмахнул рукой, показывая в сторону ручья. Лицо мальчика окончательно разгладилось, в глазах снова засветилось оживление. — Я никогда не видел вот таких мест. Это ничуть не похоже на Англию!

— Да, наверняка, — весело согласился Джейми. — А ты не скучаешь по Англии?

Вилли ненадолго задумался, а заодно допил остатки травяного чая.

— Нет, вряд ли, — ответил он наконец и решительно встряхнул головой. — Я иногда скучаю по бабушке, да еще по моим лошадям, а вообще — нет. Мне там только и приходилось заниматься, что учить уроки с гувернером, да танцевать, да зубрить латинский и греческий… ух! — Он наморщил нос, и Джейми расхохотался.

— Так тебе не нравятся танцы?

— Нет. Приходится же танцевать с девчонками. — Он, немного наклонив голову, бросил на Джейми взгляд из-под густых темных бровей. — А вы любите музыку, мистер Фрейзер?

— Нет, — улыбаясь, ответил Джейми. — Но мне нравятся девушки. — А уж как будет нравиться девушкам вот этот парнишка, подумал Джейми, да он и сейчас должен вызывать у девочек немалый интерес, с его-то широкими плечами и длинными ногами, и с пушистыми длинными ресницами, что так загадочно прикрывают прекрасные голубые глаза…

— Ну да… А миссис Фрейзер очень симпатичная, — вежливо сказал граф. И вдруг его рот неудержимо скривился. — Но вообще-то она выглядела очень смешно, когда ее лицо было перепачкано грязью.

— Догадываюсь. Выпьешь еще чашечку, милорд?

Клэр говорила, что эта смесь успокаивает; похоже, так оно и было, причем действовал отвар очень быстро. Пока они немножко поболтали об индейцах и их странных верованиях, глаза Вильяма уже начали слипаться, и он непрерывно зевал. Наконец Джейми протянул руку и забрал у графа пустую чашку; пальцы мальчика уже едва могли удержать ее.

— Ночь довольно холодная, милорд, — сказал он. — Не ляжешь ли ты рядом со мной, чтобы мы могли укрыться потеплее?

Ночь, конечно, была прохладной, но уж холодной ее никак нельзя было назвать. Однако Джейми угадал: Вилли горячо ухватился за предложение. Джейми не мог обнять лорда, чтобы утешить его; не мог и юный граф признать, что жаждет подобного утешения. Но двое мужчин могли, не смущаясь, лечь рядом, чтобы сохранить тепло.

Вилли мгновенно заснул, приютившись под боком Джейми. А Джейми еще долго лежал без сна, легко обняв сонное тело своего сына.

* * *

— Теперь вот эту маленькую, крапчатую возьми. Так, придержи пальцем, ага? — Джейми туго замотал нить вокруг крошечного комочка белой шерсти, как раз над пальцем Вилли, но, прихватив при этом стержень пера дятла, так что шерстинки вздыбились, трепеща под легким дуновением воздуха. — Видишь? Похоже на маленькую муху, которая пытается взлететь.

Вилли кивнул, сосредоточенно глядя на «муху». Под комочком шерсти скрывались два маленькие желтые перышка, изображавшие собой распростертые крылья насекомого.

— Да, понимаю… А что тут главное — цвет или форма?

— И то, и другое, но, думаю, дело скорее в очертаниях. — Джейми улыбнулся мальчику. — Но что действительно важно — так это то, насколько проголодалась форель. Если правильно выберешь время, то будь уверен: рыбы начнут хватать все без разбора, даже голый крючок. Если время неправильное — ты можешь сидеть на берегу, пока у тебя пупок не выскочит. Но это не относится к тем, кто ловит сетью; они-то всегда будут с удачей, а у рыбы не останется ни единого шанса.

Вилли не засмеялся — он вообще смеялся редко, — но улыбнулся и взял ивовую удочку с привязанной к тонкой бечеве новенькой «мухой».

— А сейчас время правильное, как вы думаете, мистер Фрейзер? — Он чуть прищурился и всмотрелся в воду. Они стояли в тени раскидистых черных ив, но солнце пока что висело над самым горизонтом, и потому ручей отливал металлическим блеском.

— Да, форель обычно подкрепляется на рассвете и на закате. Видишь на воде рябины, вон там? Заводь просыпается.

— Вон те маленькие круги? Да. Так это рыба?

— Не совсем. Это выбираются на свет новые комары и мошки; они вылупливаются из личинок под водой и выскакивают на воздух — а форель вот-вот заметит их и явится перекусить.

И тут вдруг, совершенно внезапно, серебряная молния взметнулась в воздух и тут же с плеском скрылась под водой. Вилли задохнулся от изумления.

— А это рыба, — сказал Джейми, хотя в том не было ровно никакой необходимости. Он быстро пропустил нить через гнутые направляющие зажимы удочки и шагнул вперед. — Ну, теперь смотри.

Он отвел назад руку и напружинил запястье, качнув удилище взад-вперед, и с каждым движением удлиняя нить, а потом последовал резкий взмах — и леска взлетела в воздух, и в следующее мгновение пушистая «муха» уже плыла по воде, словно кружащее на месте насекомое. Он чувствовал на себе взгляд мальчика и порадовался тому, что бросок удался.

Он позволил приманке задержаться на месте мгновение-другое (смотреть на воду было трудно, отблески солнечных лучей слепили глаза), а потом начал осторожно подергивать нить. «Муха» тут же ушла под воду. Круг, оставшийся на месте ее погружения, еще не успел разойтись вширь, как Джейми снова резко дернул леску — и почувствовал ответный яростный рывок.

— Вы ее поймали! Вы ее поймали! — Он слышал голос Вилли, от волнения подпрыгивавшего на берегу рядом с ним, но его внимание сейчас было полностью поглощено борьбой с рыбиной.

На его удочке не было катушки; это была просто ветка с парой креплений и простой нитью. Джейми потянул удочку на себя, потом повел удилищем вперед, ослабив нить и одновременно перехватив ее другой рукой. И снова потянул на себя, преодолевая сопротивление, и снова отпустил немного…

Он ничего не видел среди ослепительных всплесков света и брызг, но его руки ощущали натяжение лески, и этого было более чем достаточно. Он чувствовал себя таким же полным жизни, как и форель, и он как будто уже держал ее в ладонях, бьющуюся и извивающуюся, и это было настоящей борьбой за свободу…

Свобода. Нить внезапно ослабла, а он еще мгновение-другое стоял неподвижно, продолжая ощущать вибрацию, толчки… и наконец глубоко вздохнул, опомнившись.

— Она удрала! О, вот ведь не повезло, сэр! — Вилли подобрался поближе к воде, держа свою удочку, и на его лице было написано искреннее сочувствие.

— Повезло этой рыбке, — усмехнулся Джейми, еще не остыв от схватки, и провел влажной ладонью по лицу. — Ну что, попробуешь, парень?

Он слишком поздно вспомнил, что вообще-то должен называть мальчика милордом, однако Вилли был слишком возбужден, чтобы заметить ошибку.

Сосредоточенно нахмурившись, Вилли отвел назад руку, всматриваясь в воду, и резко дернул запястьем, забрасывая приманку с крючком. Удилище выскользнуло из его пальцев и грациозно упорхнуло в воду.

Мальчик, разинув рот, уставился на него, а потом с отчаянием повернулся к Джейми, который надулся, как пузырь, изо всех сил стараясь удержать хохот. Юный лорд выглядел совершенно ошеломленным, он явно понял состояние Джейми, и ему это не понравилось, — но уже в следующее мгновение уголок его рта дернулся, хотя до настоящего веселья ему было ох как далеко. Он махнул рукой в сторону удочки, плывшей футах в десяти от берега.

— Если я за ней полезу туда, я не распугаю всю рыбу?

— Распугаешь. Возьми лучше мою, а ту мы вытащим после.

Вилли облизнул губы и стиснул зубы, сосредоточившись.

Он крепко ухватился за новое удилище, примерился к нему, сделав несколько пробных движений запястьем. Повернувшись к заводи, он несколько раз взмахнул рукой. Потом застыл, подняв удилище в прямой руке. Леска, почуяв свободу, соскользнула по ивовой ветке и обвилась вокруг головы юного графа.

— Хороший бросок, милорд, — сказал Джейми, кусая костяшки пальцев, чтобы не взорваться хохотом. — Но я думаю, надо бы сначала нацепить новую муху, а?

— О! — Вилли медленно расслабился и с глупым видом уставился на Джейми. — Я об этом не подумал.

Юный граф, несколько утративший самоуверенность после всех этих мелких неудач, позволил Джейми прицепить к крючку новую наживку, а потом внимательно выслушал объяснения по поводу того, как правильно работать запястьем, чтобы должным образом забросить крючок в воду.

Стоя рядом с мальчиком, Джейми взял в свою огромную ручищу правую руку Вилли, дивясь тому, насколько тонка рука в целом и насколько у нее при этом широкое и крепкое запястье, — что явно обещало в будущем немалую силу вкупе с крупными размерами кисти. Кожа мальчика была слегка влажной и прохладной от волнения, — и прикосновение к этой юношеской руке показалось Джейми похожим на прикосновение к форели, живой и мускулистой, откликающейся на каждое движение. Потом Вилли высвободил руку, и Джейми на мгновение пришел в замешательство, его вдруг охватило острое чувство потери от разрыва их кратковременного контакта.

— Это неправильно, — заявил Вильям, поворачиваясь и глядя на Джейми. — Вы бросали левой рукой, я же видел.

— Да, но я левша, милорд. Большинство людей забрасывают удочку правой рукой.

— Левша? — губы Вилли удивленно приоткрылись.

— Да, по большей части мне гораздо удобнее делать что-либо именно левой рукой, а не правой.

— А… ну да, я это мне понятно, и я так и подумал про вас. Но я-то тоже такой, — говоря это, Вилли выглядел слегка смущенным, но также и довольным. — Моя… моя мама говорила, что это неправильно, и что я должен учиться пользоваться правой рукой, как все, как это подобает джентльмену. Но папа сказал — нет, и разрешил мне писать левой рукой. Он сказал, что совершенно неважно, если я буду не слишком ловко обращаться с пером; зато, когда дело дойдет до схватки на мечах, у меня может появиться немалое преимущество.

— Твой отец мудрый человек, — сказал Джейми, хотя сердце у него в груди перевернулось, разрываясь между ревностью и благодарностью… но благодарность в конце концов возобладала.

— Папа был солдатом. — Вилли как-то невольно подтянулся и расправил плечи в неосознаваемой гордости. — Он сражался в Шотландии, во время бунт… ох… — Он закашлялся и его лицо залилось густой краской, когда он бросил взгляд на килт Джейми и сообразил, что перед ним, вполне возможно, стоит как раз один из воинов, потерпевших поражение в той битве. И поспешно уставился на удочку, сгорая от смущения.

— Да, я знаю. Мы как раз там и встретились впервые, — Джейми старался, чтобы его голос звучал как можно более спокойно и даже небрежно, чтобы ни намека на веселье не послышалось в его тоне. Его так и подмывало рассказать парнишке об обстоятельствах их встречи, но это было бы слишком дурной платой Джону за его бесценный дар, за позволение провести несколько дней с сыном.

— Он был весьма доблестным солдатом, это уж точно, — признал Джейми, сделав неподвижное лицо. — И насчет рук он совершенно прав, я с ним согласен. А ты уже начал учиться обращаться с мечом?

— Понемногу, да, — Вилли моментально забыл о своем смущении, захваченный новой темой. — Мне сначала дали короткий меч, когда мне исполнилось восемь лет, и я стал учиться делать ложные выпады и отражать удар. Папа говорит, у меня будет настоящий меч, когда мы доберемся до Виргинии, потому что я уже достаточно высок ростом, чтобы освоить третью позицию защиты и выпад.

— Ну что ж… Если ты уже привык держать меч в левой руке, то, думаю, ты и с удочкой гораздо лучше управишься той же левой. Ладно, давай-ка снова попытаемся, а то как бы нам не остаться без ужина.

С третьей попытки пушистая приманка наконец благополучно опустилась на воду, чтобы продержаться на ее поверхности ровно секунду, — после чего небольшая, но весьма голодная форель подпрыгнула над водой и заглотала ее. Вилли восторженно взвизгнул и с такой силой дернул удочку, что ошеломленная форель промчалась по воздуху над его головой и звучно шмякнулась на берег позади рыбаков.

— Я ее поймал! Я ее поймал! Я поймал рыбу! — Вилли победно взмахнул удочкой и помчался по кругу, завывая, напрочь забыв о том, что он уже почти взрослый, и что он — титулованная особа.

— Действительно, ты ее поймал. — Джейми подобрал рыбину, в которой от кончика носа до кончика хвоста было от силы шесть дюймов, и хлопнул графа по спине, поздравляя. — Неплохо получилось, парень! Похоже, клев начался. Давай-ка забросим удочку еще раз-другой, а?

Форель и в самом деле отлично клевала. К тому времени, когда солнце скрылось за вершинами далеких черных гор, а серебристая вода приобрела тусклый свинцовый оттенок, они уже имели вполне респектабельную связку рыбы. А заодно они промокли до бровей, устали и наполовину ослепли от сверкания водяных брызг — и были бесконечно счастливы.

— Я никогда не пробовал ничего и вполовину такого вкусного, — сонно заявил Вилли. — Никогда в жизни!

Он был раздет догола и завернут в одеяло, а его рубашка, бриджи и чулки висели на ближайшем дереве и сохли. Мальчик с довольным вздохом опрокинулся на спину и негромко рыгнул.

Джейми повесил другой стороной к огню свой мокрый плед, висевший на кустике, и подбросил в костер хороший обрубок дерева. Погода была чудесной, благодарение Господу, но после заката слегка похолодало, поднялся ночной ветер, а рубашка на его спине еще была влажной. Джейми встал поближе к огню, так, чтобы горячий воздух добрался до его кожи. Тепло поднялось по его бедрам и коснулось груди и живота, утешая, как руки Клэр, нежно касаясь кожи между его ног…

Он некоторое время стоял неподвижно, исподтишка наблюдая за мальчиком. Отбросив в сторону тщеславие и оценивая сына трезво и честно, он признал, что Вильям — красивый парень. Возможно, мальчик будет не такого мощного сложения, как он сам; и сейчас он очень худой, все ребра торчат наружу… но мускулы у него крепкие, и пропорции тела очень хороши.

Юный граф повернул голову, уставившись в огонь, и теперь Джейми мог рассматривать его, почти не таясь. Капля сосновой смолы взорвалась в костре, разбросав во все стороны искры и на мгновение очень ярко осветив лицо Вильяма золотым светом.

Джейми стоял, затаив дыхание, чувствуя, как сильно бьется его сердце, глядя на сына. Это было одно из тех странных мгновений, которые изредка случались в его жизни, но никогда не длились долго. Мгновения, которые впечатывались в его сердце и мозг, навсегда, и которые он помнил во всех подробностях.

Невозможно было объяснить, что именно отличало такие моменты от всех прочих секунд его жизни, но он сразу узнавал их, когда они приходили.

Ему приходилось видывать и куда более ужасные вещи, и куда более прекрасные, чем те, что окружали его в такие моменты, — но все это оставляло в его памяти лишь слабые воспоминания. Но эти моменты — мгновения безмолвия, так он их называл для себя, — являлись без предупреждения, чтобы навсегда врезать в его ум некие волшебные образы самых простых вещей, — и стереть это было уже невозможно. Это было немного похоже на фотографии, которые принесла ему Клэр, — на них запечатлевались разные события, и это было вещественное изображение, а не просто след в памяти.

Вот так однажды он увидел своего отца, чумазого усталого, сидящего на каменной стене коровника, и холодный шотландский ветер трепал его темные волосы. Джейми тогда вдруг сам почувствовал порыв ветра, уловил запах сухого сена и навозный дух, ощутил, как холодит его пальцы вечерний воздух, — но на сердце у него потеплело от света отцовских глаз.

Вот так он однажды увидел Клэр, и свою сестру, и Иэна… короткие моменты останавливали время, вырывали из него картины и тщательно консервировали их некими алхимическими компонентами памяти, вплавляя в ум, как вплавляется в янтарь маленькая мушка. И сейчас тоже был такой момент.

Джейми будет помнить его, пока жизнь будет теплиться в его теле.

Он ощутил на лице холодный горный ветер, и услышал потрескивание волосков на собственных ногах, опаленных костром.

Он чуял роскошный запах форели, обвалянной в кукурузной муке и зажаренной в углях, и чувствовал легкий укол крошечной рыбьей косточки, застрявшей у корня языка.

И еще он слышал темную тишину леса за своей спиной, и тихий звон воды, струившейся неподалеку. И отныне и навсегда он запомнит золотистый отсвет огня на нежном и смелом лице своего сына…

— Deo gratias[50], — пробормотал он, и только потом понял, что сказал это вслух, потому что мальчик удивленно повернулся к нему.

— Что?..

— Нет, ничего. — Чтобы справиться со своим лицом, он отвернулся и снял с куста наполовину просохший плед. Даже влажная, шотландская шерсть хорошо хранила тепло тела, защищая его от ночного холода.

— Тебе бы пора уже и заснуть, милорд, — сказал он, садясь на землю и закутываясь во влажноватый плед. — Завтра у нас будет длинный день.

— Мне не хочется спать, — возразил мальчик, тоже сев и с силой вонзив пальцы в волосы; пышная масса цвета ржавчины вздыбилась на его голове, как конская грива.

Джейми словно кто-то ударил прямо под ложечку; он слишком хорошо знал этот жест, поскольку жест был его собственным… И на самом-то деле он как раз собирался сделать то же самое, так что ему потребовалось немало сил, чтобы удержать руки в неподвижности.

Он сглотнул ком, поднявшийся к горлу от самого сердца, и потянулся к своему споррану. Нет. Наверняка парнишке ничего такого не могло прийти в голову… мальчики в этом возрасте не особо обращают внимания на то, что и как говорят или делают взрослые, они даже и не думают присматриваться к мелочам. И все равно это чертовский риск для всех них. Ведь достаточно было увидеть лицо Клэр, чтобы понять, насколько может поразить их сходство…

Джейми глубоко вздохнул и начал выкладывать из кожаной сумки сверточки — все необходимые для изготовления наживок материалы он завернул в лоскутки, и теперь достал их, чтобы заняться делом. Они израсходовали всех «мух», которых он изготовил заранее, и если он хочет поймать форель на завтрак, надо позаботиться о наживке прямо сейчас.

— Я могу помочь? — и Вилли, не дожидаясь разрешения, на четвереньках прополз вокруг костра и устроился рядом с Джейми. Джейми, не говоря ни слова, сунул парнишке в руки крошечную деревянную коробочку с птичьими перьями и отцепил рыболовный крючок от куска пробки.

Некоторое время они молча занимались делом, и лишь время от времени восхищались очередной поделкой, вознося похвалы друг другу, или же Джейми ронял два-три слова, давая парнишке полезный совет, либо помогал затянуть нитку. Вилли скоро утомился от работы, требующей точности и внимания, и положил на землю незаконченного Зеленого Кузнечика, чтобы начать задавать бесчисленные вопросы о рыбалке, охоте, лесах, и о краснокожих, к которым они направлялись в гости.

— Нет, — сказал Джейми, отвечая на очередной вопрос. — Я никогда не видел скальпов в этой деревне. Они вообще-то довольно добродушные ребята. Но имей в виду: стоит только задеть одного из них всерьез, и они тут же начнут мстить, без малейшей задержки. — Он сухо улыбнулся. — В этом смысле они немного напоминают мне шотландских горцев.

— Бабушка всегда говорит, что шотландцы плодятся как кр… — он захлопнул рот, в ужасе от сказанного им самим. Джейми поднял голову и посмотрел на Вилли, яростно уставившегося на незаконченную приманку, вертя ее между пальцами. Лицо мальчика отчаянно покраснело.

— Как кролики? — В голосе слышались и насмешка, и веселье. Вилли осторожно бросил в его сторону косой взгляд.

— Да, шотландские семьи бывают довольно большими, — Джейми достал из коробочки воробьиное перышко и аккуратно пристроил его к верхней части крючка. — Мы считаем детей благословением Божьим.

Краска слегка отступила от щек юного графа. Он немного выпрямил сгорбленную от стыда спину.

— А, понимаю… А у вас самого много детей, мистер Фрейзер?

Джейми уронил перышко.

— Нет, не слишком много, — тихо ответил он, уставившись на сухие листья в кругу света.

— О, извините… я не подумал… видимо, тут…

Джейми посмотрел на мальчика — тот снова залился румянцем, стиснув в руке незаконченного кузнечика.

— О чем не подумал? — удивленно спросил он.

Вилли глубоко вздохнул.

— Ну, это… это может быть связано с болезнью, ведь правда? С корью. Я не видел у вас в доме детей, но я не подумал об этом, когда сказал… я хотел сказать, может, у вас они и были, только…

— О, нет! — Джейми улыбнулся, стараясь успокоить мальчика. — У меня есть дочь, просто она уже взрослая и давным-давно живет далеко отсюда, в Бостоне.

— Ах… — Вилли судорожно выдохнул, явно испытав огромное облегчение. — Только дочь?

Упавшее перышко взвилось в воздух, подхваченное порывом ветра, и унеслось в густую тень под деревьями. Джейми взял другое, сжав его двумя пальцами, и осторожно поднес к глазам.

— Нет, почему же… у меня есть еще и сын, — сказал он, рассматривая крючок и почему-то умудрившись воткнуть его в собственный палец. Маленькая капелька крови выступила на коже вокруг светлого металла. — Симпатичный парнишка, и я его очень люблю… просто сейчас его нет дома.

Глава 28
Задушевный разговор

К вечеру глаза у Иэна остекленели, а от его тела несло жаром, как от горячей печки. Он сел на постели, чтобы поздороваться со мной, но при этом пугающе покачивался, а взгляд у него был рассеянным. У меня не возникло ни малейших сомнений относительно причины его состояния, однако, чтобы устранить возможность ошибки, я все-таки заглянула ему в рот; ну само собой, маленькие белые точки светились на темно-розовом фоне слизистой оболочки. Кожа на шее, под волосами, была пока что чистой и светлой, как у младенца, лишь несколько крошечных, вполне невинных на вид точек проявились в верхней части.

— Так, отлично, — сказала я, опуская руки. — И ты тоже подхватил эту гадость. Тебе лучше сейчас же встать и пойти в дом, тогда мне легче будет управиться с вами обоими.

— У меня корь? И что, теперь я умру? — спросил племянник. Он задал вопрос так, словно тема имела для него чисто академическое значение, а вообще-то ему было куда интереснее то, что происходило внутри его организма.

— Нет, — твердо ответила я, и в общем я действительно верила, что говорю правду. — Но тебе будет довольно плохо некоторое время, понял?

— У меня голова что-то уж очень побаливает, — сообщил Иэн. Я и без его слов уже поняла это; брови Иэна съехались на переносице, и он морщился даже на тот слабый свет, что лился от принесенной мною свечи.

Но передвигаться он пока что мог, и это уже было прекрасно, подумала я, наблюдая за тем, как он не слишком уверенно спускается по лестнице с сеновала. Хотя Иэн и был тощим и выглядел в общем совсем еще мальчишкой, он все же был на добрых восемь дюймов выше меня ростом, и потяжелее фунтов на тридцать. Вряд ли мне удалось бы перетащить его из сарая в дом.

До дома нужно было пройти каких-нибудь двадцать ярдов, но к тому времени, когда я помогла ему перешагнуть порог, племянник уже дрожал с головы до ног от усталости. Лорд Джон сел на кровати, когда мы вошли, и попытался подняться, но я махнула рукой, приказывая ему не дергаться.

— Сядь! — приказала я племяннику, подсовывая под него табурет. — Я сама справлюсь.

В предыдущую ночь я спала на низенькой кровати Иэна; на ней и сейчас грудились простыни, одеяло, подушка. Я стянула с парня бриджи и чулки и поспешно уложила его. Он весь горел, щеки у него ввалились, и выглядел он куда более нездоровым, чем показалось мне в полутьме сеновала.

Отвар ивовой коры, млевший на очаге, был темным и душистым, вполне готовым к употреблению. Я осторожно налила его в чашку, поглядывая при этом на лорда Джона.

— Вообще-то я готовила эту порцию для вас, — сказала я. — Но если вы в состоянии немного подождать…

— Ну разумеется, сначала займитесь парнишкой, — ответил лорд Джон, коротким взмахом руки показывая, что ему не к спеху. — Я вполне могу подождать. И не могу ли я помочь вам хоть как-то?

Я подумала было, что если уж он и в самом деле хочет оказать мне какую-то поддержку, — то не предложить ли ему прогуляться до уборной, вместо того, чтобы пользоваться ночным горшком (который мне приходилось опорожнять), — но я видела, что он еще явно не в состоянии в одиночку блуждать в ночи. Мне вовсе не хотелось объяснять юному Вильяму, с какой это стати я позволила единственному оставшемуся у него родителю (ну, по крайней мере, он сам так думал) оказаться съеденным медведем, а то и подхватить воспаление легких.

Поэтому я просто вежливо покачала головой и опустилась на колени рядом с низкой кроватью, чтобы влить отвар в Иэна. Он пока еще достаточно хорошо соображал, чтобы скривиться и пожаловаться на ужасный вкус, и я сочла это обнадеживающим признаком. И тем не менее голова у него явно болела очень сильно, и морщинка между бровями застыла и углубилась, как будто ее прорезали ножом.

Я села рядом с ним на кровать, положила голову племянника себе на колени, погладила его по вискам. Потом положила большие пальцы в уголки его закрытых глаз и крепко нажала кверху, к бровям. Иэн низко хмыкнул, недовольный, но тут же расслабился.

— Дыши глубоко, — сказала я. — Не беспокойся, если сначала будет немножко больно, это просто значит, что я попала в точку.

— Все в порядке, — пробормотал племянник заплетающимся языком. Его рука нашарила мою и он сжал мое запястье, — ручища у него была слишком теплая. — Это ты за свои китайские штучки взялась, да?

— Угадал. — Я повернулась к лорду Джону и пояснила: — Он имеет в виду науку И Тьен Чо… или мистера Уоллоби. Это способ снимать боль, нажимая на определенные точки тела. В данном случае я хотела уменьшить головную боль. Именно этот китаец научил меня такой технике.

Мне не слишком хотелось упоминать об этом маленьком китайце при лорде Джоне, учитывая то, что как раз в то время, когда мы были на Ямайке, лорд Джон отправил почти четыре сотни солдат и матросов прочесывать остров в поисках мистера Уоллоби, а потом обвинил его в особо жестоком и отвратительном убийстве.

— Он этого не делал, и вам это прекрасно известно, — сочла необходимым добавить я. Лорд Джон посмотрел на меня, приподняв одну бровь.

— Ну, можете не беспокоиться на этот счет, — сухо ответил он. — Его ведь все равно так и не поймали.

— Да? Я очень рада. — Я снова повернулась к Иэну и нажала на другую точку, на дюйм в сторону. Лицо племянника все еще морщилось от боли, но мне показалось, что уголки его рта были уже не так сильно напряжены.

— Я… э… наверное, мне не следует предполагать, что вам известно, кто убил мистера Алькотта? — голос лорда Джона прозвучал уж слишком равнодушно. Я бросила на него короткий взгляд, но на его лице ничего невозможно было прочесть, кроме простого и не слишком сильного любопытства, да еще на нем красовалось множество красных пятен сыпи.

— Вообще-то я действительно знаю, — неуверенно произнесла я. — Но…

— Ты знаешь? Убийцу? И кто же он, тетя? Что там вообще… ох!

Глаза Иэна от любопытства внезапно широко распахнулись под моими пальцами, но тут же снова закрылись с гримасой боли, когда на них упал слабый свет очага.

— Лежи-ка ты спокойно, — приказала я и вонзила пальцы в точки около его ушей. — Ты болен.

— О, ччч… — выдохнул он, однако послушно расслабился, и набитый кукурузными листьями матрас громко зашуршал под его тощим телом. — Ладно, тетя, но кто это сделал? Ты же не рассчитываешь, что можешь сказать вот такое, а потом я преспокойно усну, как будто ничего не слышал. Я должен узнать все до конца! Ведь правда? — Он приоткрыл один глаз и скосился на лорда Джона, который в ответ согласно улыбнулся.

— Меня это дело больше не касается, я давно за это не отвечаю, — заверил меня лорд Джон. — Тем не менее, — произнес он более решительно, обращаясь к Иэну, — тебе следует подумать о том, что, возможно, история касается кого-то такого, кого твоя тетя предпочла бы не называть. И в таком случае было бы не слишком благородно настаивать на подробностях.

— О-ох, да ничего подобного тут нет, — пробормотал Иэн, крепко зажмурив глаза. — Дядя Джейми не стал бы никого убивать, если бы к тому не было серьезных причин.

Краем глаза я видела, что лорд Джон просто подпрыгнул от изумления. Ему явно никогда и в голову не приходило, что это может быть Джейми.

— Нет, — улыбнулась я, видя, как сошлись у переносицы его светлые брови. — Нет, это не он.

— Ну, и это не я, — пробормотал себе под нос Иэн. — А кого бы еще тетя стала защищать?

— Ты себе льстишь, Иэн, — сухо сказала я. — Но раз уж ты настаиваешь…

Мои колебания были на самом-то деле как раз с Иэном-младшим и связаны, мне хотелось оградить его от неприятностей. Но по сути теперь эта история никому не могла повредить — убийца уже был мертв, насколько я знала, и о мистере Уоллоби до меня дошли слухи, будто он погиб в джунглях Ямайки, где-то в горах, — хотя я искренне надеялась, что это не так.

Но в эту историю был замешан и кое-кто еще; женщина, которую я знала сначала как Гейлис Дункан, а позже как Гейлис Абернати, — именно по ее приказу Иэна похитили из Шотландии, держали в тюрьме на Ямайке, подвергая пыткам, о которых он только в последнее время начал нам понемногу рассказывать.

Но, похоже, рассказа было уже не избежать; Иэн раскапризничался, как маленький ребенок, настаивающий на том, чтобы ему рассказали на ночь сказку, да и лорд Джон сел на кровати столбиком, как бурундук, ожидающий орешков, и его глаза горели неподдельным любопытством.

И вот, испытывая страстное желание начать со слов: «Когда-то, давным-давно…», я прислонилась спиной к стене и, все так же держа голову Иэна на коленях, принялась рассказывать историю о Роузхолле и его хозяйке, колдунье Гейлис Дункан; о преподобном Арчибальде Кэмпбелле и его странной сестре Маргарет, об эдинбургском демоне и о пророчестве Фрейзера; и о некоей ночи, когда горел огонь и лилась крокодилья кровь, когда рабы шести плантаций вдоль реки Яллах взбунтовались и убили своих хозяев, и вел их за собой некий Исмаил.

О позднейший событиях, происходивших в пещере Абандуи на Гаити, я предпочла умолчать. В конце концов, Иэн и сам там был. А то, что там случалось, не имело никакого отношения к убийству Мины Алькотт.

— Крокодил, — пробормотал Иэн. Его глаза были закрыты, а лицо становилось все более спокойным благодаря действиям моих рук, несмотря на мрачный характер истории. — Ты его правда видела, тетя?

— Я его не просто видела, я на него наступила, — заверила я племянника. — Или, точнее, я сначала на него наступила, а уж потом его увидела. Если бы я его заметила раньше, я бы уж точно поспешила обойти его подальше.

Со стороны кровати донесся низкий смех. Лорд Джон весело посмотрел на меня и сказал:

— Должно быть, жизнь в этих горах кажется вам довольно скучной, миссис Фрейзер, после всех ваших приключений в Вест-Индии.

— О, я вполне могу выдержать скуку, и даже довольно долго, — ответила я, хотя и почувствовала при этом некую тоску по ярким, стремительно текущим событиям.

Я невольно посмотрела в сторону запертой на засов двери, возле которой стоял мушкет Иэна, — я его принесла из сарая, когда уже доставила Иэна в дом. Джейми взял с собой свое собственное ружье, но его пистолеты лежали на буфете, вычищенные и заряженные, как всегда, когда Джейми оставлял их для меня, и рядом с ними аккуратно расположились коробка с пулями и рожок с порохом.

В доме было уютно, огонь очага отбрасывал на простые бревенчатые стены красные и золотые блики, в теплом воздухе плавали ароматы булькающего в котелке супа и свежих тыквенных лепешек, смешиваясь с пряным, горьковатым запахом ивового чая. Я пощупала подбородок Иэна и его горло. Сыпь пока еще не выступила, но кожа племянника была натянутой и горячей — пока еще очень горячей, несмотря на отвар ивовой коры.

Рассказ о Ямайке по крайней мере немного отвлек меня от тревоги за племянника. Просто головная боль не являлась чем-то необычным при кори; но вот очень сильная и продолжительная головная боль — это уже другое дело. Ведь я не могла исключить такие опасные вещи, как менингит или энцефалит… и то, и другое было вполне возможно при наших обстоятельствах.

— Как голова? — спросила я.

— Немножко лучше, — ответил Иэн. Он закашлялся, и тут же крепко зажмурил глаза от нового приступа головной боли. Успокоившись, он медленно поднял веки, и стало видно, как расширились его зрачки от лихорадки. — Мне ужасно жарко, тетя.

Я соскользнула с его кровати и отправилась за прохладным компрессом. Иэн слегка пошевелился, когда я начала обтирать его лицо, и снова закрыл глаза.

— Миссис Абернати поила меня аметистами от головной боли, — сонно пробормотал он.

— Аметистами? — Я была поражена, однако совладала с собой, и мой голос прозвучал ровно и спокойно. — Ты пил аметисты?

— Ну да, растворенные в уксусе, — ответил Иэн. — И жемчужины в сладком вине, но это, она сказала, для того, чтобы уснуть. — Лицо Иэна покраснело и опухло, и он повернулся, прижимаясь щекой к прохладной подушке, ища облегчения. — Она здорово разбиралась в камнях, эта женщина. Она растирала в порошок изумруды и жгла эту пудру на пламени черной свечи, и она натирала моего петушка алмазами… чтобы крепче стоял, так она сказала.

С кровати донесся странный звук, и я, обернувшись, увидела, что лорд Джон приподнялся на локте и смотрит на Иэна, вытаращив глаза.

— И что, помогли тебе аметисты? — спросила я, снова осторожно обтирая лицо племянника влажным лоскутом.

— Алмазы помогли. — Иэн предпринял весьма слабую попытку засмеяться, но тут же хрипло охнул и закашлялся.

— Ну, боюсь, тут у нас аметистов не сыщется, — сказала я. — Но спиртное есть, если ты хочешь. — Он хотел, и я поддержала его голову, пока он пил спирт, основательно разбавленный водой, а потом снова уложила его на подушку, пылающего, с распухшими глазами.

Лорд Джон тоже улегся снова, и его светлые волосы рассыпались по подушке; теперь он молча наблюдал за мной.

— А это как раз то, чего она хотела от парней, ты же знаешь, — сказал Иэн. Его глаза были крепко зажмурены, потому что свет его беспокоил, но тем не менее племянник явно что-то видел, пусть даже это были всего лишь воспоминания. Иэн облизнул губы; они уже начали пересыхать и трескаться, а из носа потекло. — Она еще говорила, что у парней внутри растет особый камень, и ей он очень нужен. Она говорила, парень должен быть такой, который никогда не знал девушек, это очень важно. Если побаловался — камень уже почему-то становится неправильным. Если он во… вообще был. — Иэн закашлялся и умолк. Я поспешила дать ему носовой платок, чтобы он высморкался.

— А для чего ей был нужен этот камень? — с сочувствием спросил лорд Джон, — он ведь хорошо понимал, как сейчас чувствует себя парень; но любопытство все равно заставило его задать этот вопрос. Я лично ничего не имела против; мне тоже хотелось это знать.

Иэн хотел было покачать головой, но тут же застонал от боли.

— А! Ох, Господи, моя голова сейчас расколется, право слово! Я не знаю, вот что. Она этого не сказала. Только и говорила, что очень ей нужно, что она должна его иметь, чтобы не сомневаться в чем-то. — Последнее слово он выговорил с трудом, поскольку у него опять случился приступ кашля, куда сильнее предыдущего; он хрипел и рычал, как пес.

— Тебе бы лучше не разговаривать больше… — начала я, но тут же услышала мягкий удар в дверь.

Я мгновенно похолодела и замерла, держа в руках влажную тряпку. Лорд Джон быстро свесился с кровати и схватил пистолет, лежавший на полу, рядом с его высокими сапогами для верховой езды. Прижав палец к губам, он кивком указал мне на пистолеты Джейми. Я бесшумно двинулась к буфету и схватила один из них, и ощущение тяжелого гладкого металла в руке немного успокоило меня.

— Кто там? — спросил лорд Джон неожиданно звучным голосом.

Вместо ответа раздалась нечто вроде скрипа, да еще мы услышали тихое поскуливание. Я вздохнула и положила пистолет на место, разрываясь между раздражением, облегчением и желанием рассмеяться.

— Это твой чертов пес, Иэн.

— Вы уверены? — теперь лорд Джон говорил едва слышно, по-прежнему держа ствол пистолета направленным на дверь.

— Это может быть и индейским фокусом.

Иэн с видимым усилием перевернулся на бок, уставившись на дверь.

— Ролло! — позвал он хриплым, надтреснутым голосом.

Но как бы он ни хрипел, Ролло всегда узнал бы голос хозяина; он тут же откликнулся из-за двери радостным басом: «Гав!» — и принялся отчаянно царапать когтями по дереву, на высоте чуть больше четырех футов от земли.

— Чертова собака, — сказала я, поспешно открывая дверь.

— Прекрати уродовать дверь, или я тебя переделаю в коврик, или в пальто, или еще во что-нибудь!

Восприняв эту угрозу как вполне заслуженный им комплимент, Ролло мимо меня ввалился в комнату.

Преисполненный счастья, он с грохотом бросил все свои полтораста фунтов через комнату и приземлился точнехонько на низкую кровать, заставив ее громко скрипнуть и угрожающе накрениться.

Не обратив ни малейшего внимания на придушенный вскрик владельца кровати, Ролло высунул язык и принялся, как сумасшедший, облизывать лицо и плечи Иэна, — причем Иэн беспомощно махал руками, стремясь хоть как-то оказать сопротивление этому слюнявому натиску.

— Паршивый пес, — пробормотал племянник, безуспешно пытаясь спихнуть Ролло со своей груди и несмотря ни на что хихикая. — Паршивая собака, на пол… говорят тебе на пол, сэр, лежать!

— Лежать, сэр! — строго повторил лорд Джон. Ролло, которому помешали выражать его любовь и привязанность, уставился на лорда Джона, прижав уши. Он приоткрыл пасть и продемонстрировал его лордству отличное состояние своих клыков и резцов. Лорд Джон отшатнулся и машинально поднял пистолет.

— Лежать, a dhiobhuil! — рассердился Иэн и толкнул Ролло под живот. — Убери свою волосатую задницу с моего лица, ты, дурная тварь!

Ролло тут же перестал обращать внимание на лорда Джона и свалился с кровати задом наперед, после чего трижды обернулся вокруг собственной оси, уминая мощными лапами свою подстилку, и наконец с грохотом рухнул на пол рядом со своим хозяином.

Он лизнул Иэна в ухо и наконец, испустив глубокий вздох, опустил голову на лохматые лапы, выставив вперед нос.

— Может, хочешь, чтобы я его выгнала, Иэн? — предложила я, разглядывая лапы Ролло. Я, правда, не слишком хорошо представляла, как бы я могла выставить за дверь пса размеров Ролло, да еще с таким характером, — разве что пристрелила бы его из пистолета Джейми и оттащила труп подальше от кровати. Но, к моему великому облегчению, Иэн осторожно покачал головой.

— Нет, тетя, пусть он тут останется, — сказал он, покашливая. — Он хороший парень. Ведь так, a charaid? — Он положил руку на шею пса и подвинул голову так, чтобы его щека касалась густой шерсти на загривке Ролло.

— Ну, тогда ладно. — Я, двигаясь медленно и бросая настороженные взгляды на зверюгу, следившую за мной немигающими желтыми глазами, подошла к кровати и пригладила волосы Иэна. Лоб у племянника был все еще очень горячим, но я решила, что температура слегка понизилась. Если же ночью случится сильный приступ лихорадки, подумала я, — что было вполне возможно, — то Иэна начнет трясти, и тогда ощущение теплого волосатого тела Ролло, лежащего рядом, вполне может принести парнишке некоторое облегчение.

— Ладно, спи.

Он и так уже почти заснул, медленно погружаясь в яркие лихорадочные сны, и его «спокойной ночи» прозвучало как едва слышный шепот.

Я тихо прошлась по комнате, собирая и приводя в порядок все, что было разбросано в разных углах; мне нужно было еще помыть, просушить и уложить в кладовку корзину недавно собранного арахиса; уложить на противне стебли сухого тростника и залить их топленым свиным салом, — так мы изготавливали сальные свечи. Потом я наведалась в кладовку, где взболтала пивное сусло, созревающее в кадках, отжала творог, которому предстояло превратиться в мягкий сыр, и обмяла медленно всходящее хлебное тесто, уже почти готовое для того, чтобы быть уложенным в формы, — утром, когда небольшая духовка, пристроенная сбоку к нашему очагу, прогреется как следует на тихом ночном огне, я испеку свежий хлеб.

Иэн крепко спал, когда я вернулась в комнату; глаза Ролло тоже были закрыты, хотя один из них и приоткрылся на мгновение, когда я вошла, сверкнув желтой искрой. Я посмотрела на лорда Джона; он не спал, но не стал поворачиваться в мою сторону.

Я села на скамеечку у очага и придвинула к себе большой лубяной короб, расписанный черно-зеленым индейским орнаментом; Габриэль назвала эту роспись «поедателем солнца».

Уже прошло два дня с того момента, как Джейми с Вильямом отправились в свой поход. Два дня им идти до деревни тускара. И два дня обратно. Если не случится ничего такого, что их задержит.

— Ерунда, — тихо пробормотала я себе под нос. Ничто их не задержит. Они уже скоро будут дома.

Короб был наполнен мотками крашеной шерстяной пряжи и льна. Кое-что мне досталось в подарок от Джокасты, кое-что я спряла самостоятельно. Разница между тем и другим сразу бросалась в глаза, но даже те толстые, неровные нити, которые вышли из моих рук, могли пригодиться. Пусть не для носков или фуфаек, но, может быть, я могла бы связать из них теплый чехол на чайник… то есть на горшок, в котором заваривался чай, — это штука не требует особо изысканной пряжи, сойдет что угодно.

Джейми в свое время и поразился до глубины души, и развеселился ничуть не меньше, узнав, что я не умею вязать. Такой вопрос просто не возник в Лаллиброхе, где Дженни и женская прислуга одевали всех в вязаные вещи. Я же там занималась всякими делами в комнатах и в саду, и мне вообще не приходилось иметь дело с нитками и пряжей, разве что изредка я что-нибудь штопала.

— Ты что, вообще не умеешь спицы в руках держать? — недоверчиво спросил он. — А кто же тогда вязал тебе зимние носки в Бостоне, а?

— Я их покупала, — пояснила я.

Джейми демонстративно оглядел поляну, на которой мы сидели, восхищаясь нашим недостроенным домом.

— Ну, поскольку я не вижу поблизости ни одной подходящей лавки, то, пожалуй, лучше бы тебе этому научиться, а?

— Да, пожалуй, — согласилась тогда я, с немалым сомнением глядя на корзинку для ниток, которую подарила мне Джокаста. В корзинке имелось множество самых разнообразных предметов. В числе прочего я нашла и три пары спиц, соединенных длинной проволокой, и зловещий комплект из пяти костяных длинных игл, заостренных с обоих концов, стройных, как стилеты, — о них я знала только то, что их каким-то образом используют в таинстве превращения пряжи в носки. — Я попрошу Джокасту, чтобы она мне показала, как это делается, когда в следующий раз буду в Речной Излучине. В будущем году, наверное.

Джейми энергично фыркнул и взял спицы и клубок пряжи.

— Это не так уж трудно, Сассенах. Посмотри-ка… вот так ты сначала наберешь петли… — Пропуская нить с клубка сквозь сжатый кулак, он обернул нитку вокруг большого пальца, спустил ее на спицу и быстро, экономными движениями набрал длинный ряд петель — буквально за несколько секунд. Потом протянул мне другой клубок и спицу. — Ну-ка, попробуй.

Я смотрела на него, разинув рот от изумления.

— Ты умеешь вязать?

— Конечно, я умею, — ответил он, отвечая мне не менее удивленным взглядом. — Я этому научился, когда мне было лет семь, не больше. А что, в твоем времени детишек вообще ничему не учат?

— Ну… — растерянно протянула я, чувствуя себя довольно глупо, — ну… девочек иногда учат шитью или вязанию, но мальчиков — нет.

— Да, но ведь и тебя ничему не выучили, а? Ну, давай, это ведь не то чтобы настоящее искусство вязки, а самое простое, что можно сделать на спицах. Давай, палец нужно держать вот так…

В общем, они вместе с Иэном — который, как оказалось, тоже отлично умел вязать и просто чуть не помер со смеху, узнав, что я в этом деле ни уха ни рыла, — обучили меня вязать простое полотно, резинку и накид, жутко веселясь при виде моих отчаянных усилий и попутно объясняя, что в Горной Шотландии всех мальчиков учат вязать, это просто само собой разумеется, и что это весьма полезное умение для тех, кому приходится целыми днями сидеть где-нибудь в лощине, присматривая за овцами и коровами.

— Когда парень вырастает, он обзаводится женой, которая вяжет для него, и у него появляются дети, которые пасут овец, — ну, тогда, может, ему и не понадобится больше самому вязать себе носки, — сказал тогда Иэн, искусно вывязывая начало пятки, прежде чем вернуть мне рукоделье. — Но все равно все парни умеют это делать, тетя, даже маленькие мальчики вяжут.

Я бросила опасливый взгляд на стоявшую теперь передо мной корзину. В ней горкой лежали клубки шерстяной пряжи. Ну да, я кое-как усвоила первые уроки вязания, но оно все равно оставалось для меня чем-то вроде героической борьбы с узловатой нитью и скользкими спицами, а вовсе не успокаивающим и усыпляющим делом, как оно выглядело в руках Джейми и Иэна. Спицы в их больших руках ритмично постукивали, когда мужчины вязали, сидя у огня и почти не глядя на свое рукоделье.

Нет, только не сегодня, подумала я. Я просто не в силах. Я могу заниматься сейчас только чем-нибудь, совершенно не требующим работы мысли. Например, сматывать пряжу в клубок. Это можно. Я отложила в сторону незаконченный носок, который Джейми вязал для себя, — полосатый, красивый, — и вытащила из корзины тяжелый моток недавно покрашенной синей шерсти, все еще сильно пахнувших растительной краской.

Обычно мне нравился запах свежей краски, с его слабым маслянистым овечьим привкусом, земляным духом индиго и терпким оттенком уксуса, при помощи которого окраска закреплялась. Но этой ночью он показался мне удушающим, в особенности когда он слился с запахом горящего дерева, свечного воска и ядовитыми испарениями больных мужских тел, и еще тут был запах пропотевших простыней, и полных ночных горшков… всем этим дивным ароматам просто некуда было деться из наглухо закрытой комнаты.

Я положила моток на колени и на несколько мгновений закрыла глаза. Сейчас мне хотелось только одного: раздеться и окунуться в холодную воду, а потом голышом забраться под чистые льняные простыни, растянуться на кровати и лежать неподвижно, и чтобы свежий воздух вливался через окно и омывал меня, впавшую в дремоту…

Но на моей кровати лежал потеющий англичанин, а рядом на полу валялся вонючий пес, да еще тут же сопел на низенькой кроватке подросток, которому явно предстояла тяжелая ночь. Простыни не стирались уж много дней, а когда их можно будет наконец снять, мне придется немало потрудиться, чтобы прокипятить их, отжать и развесить для просушки. Моей постелью на эту ночь — если мне вообще придется спать — послужит брошенное на пол одеяло, а вместо подушки придется подсунуть под голову мешок с чесаной овечьей шерстью. И буду я вдыхать овечий запах…

Уход за больными — тяжкий труд, и я вдруг чертовски устала от него. На какое-то мгновение мне страстно захотелось, что все вообще убрались отсюда к чертям. Я открыла глаза и с негодованием уставилась на лорда Джона. И тут же всплеск жалости к самой себя был забыт. Лорд Джон лежал на спине, закинув одну руку за голову, и мрачно смотрел в потолок.

Может быть, во всем был виноват неверный свет очага, но мне показалось, что на лице лорда написаны тревога и горе, что его глаза потемнели от боли потери…

Мне сразу же стало ужасно стыдно за дурные мысли. Ну да, конечно, я вовсе не хотела, чтобы он сюда приезжал. Меня раздражало то, что он нарушил привычное течение моей жизни, да еще и взвалил на меня столько хлопот, заболев в моей доме. Из-за его присутствия я чувствовала себя неуверенной… не говоря уж о присутствии Вильяма. Но они ведь скоро уедут. Джейми вернется домой, Иэн поправится, и все встанет на свои места, и все вернется — мой душевный покой, мое счастье и мои чистые простыни. А вот то, что случилось с лордом Джоном, уже не изменить.

Джон Грей потерял жену — как бы он к ней ни относился. И ему понадобилось набраться немалой храбрости, чтобы привезти Вилли к нам, и чтобы отпустить его с Джейми. И кто же мог предполагать, что этот проклятый тип явится к нам с корью…

Я отложила шерстяной моток и встала, чтобы поставить на огонь котелок.

Хорошая чашка чая — это всегда полезно. Когда я выпрямилась, поставив котелок на очаг, я увидела, что лорд Джон повернулся ко мне лицом, — мое движение отвлекло его от тяжелых мыслей.

— Чай, — сказала я, смущенно глядя в его глаза, как будто он мог прочитать мои нехорошие мысли. И неловко махнула рукой, показывая на котелок.

Он едва заметно улыбнулся и кивнул.

— Спасибо, миссис Фрейзер.

Я достала из буфета коробку с чаем и две чашки с ложками, добавив к ним — после некоторого раздумья — сахарницу с сахаром; никакой кленовой патоки сегодня ночью, решила я.

Когда все было готово, я села рядом с кроватью, чтобы выпить чаю вместе с лордом Джоном. Мы некоторое время не спеша прихлебывали душистый напиток, и оба почему-то испытывали непонятное смущение.

Наконец я отставила в сторону чашку и слегка откашлялась.

— Извините, лорд Джон; мне давно следовало высказать свои соболезнования по поводу потери вами супруги, — довольно официальным тоном произнесла я.

Он сначала явно удивился, потом понимающе наклонил голову, также в официальном жесте.

— Просто удивительно, что вы заговорили об этом именно сейчас, — сказал он. — Я как раз думал о ней.

Я привыкла к тому, что другие люди, едва взглянув на мое лицо, тут же угадывали мои мысли, и потому была приятно удивлена тем, что мне самой удалось проделать то же самое.

— Вам ее очень не хватает… вашей жены? — Я чувствовала некоторую неуверенность, задавая этот вопрос, но он, похоже, не счел это вмешательством в его личные дела. Я даже подумала, что он и сам спрашивал себя об этом же, потому что ответил он сразу, хотя и задумчиво.

— Я вообще-то и сам не знаю, — тихо проговорил он. Потом посмотрел на меня, подняв одну бровь. — Я кажусь вам бесчувственным?

— Не могу сказать, — ответила я чуть кисло. — Наверное, вам это известно лучше, чем мне, — испытываете вы какие-то чувства по отношению к ней, или нет.

— Да, безусловно. — Он откинулся на подушку, его густые светлые волосы рассыпались по плечам. — Безусловно, испытываю. Именно поэтому я и приехал сюда, понимаете?

— Нет, пожалуй… не понимаю.

Иэн кашлянул раз-другой, и я встала, чтобы посмотреть на него, но он просто перевернулся во сне; теперь он лежал на животе, и одна его длинная рука свесилась с кровати. Я взяла ее — рука была все еще горячей, но уже не настолько, чтобы меня напугать, — и положила на подушку рядом с его лицом. Волосы Иэна упали ему на глаза; я осторожно отвела их за ухо.

— Вы очень добры к парнишке; у вас есть собственные дети?

Пораженная до глубины души, я обернулась. Лорд Джон наблюдал за мной, опершись подбородком о сжатый кулак.

— Я… мы… да, есть дочь, — сказала я.

Глаза лорда чуть прищурились.

— Мы? — резко бросил он. — Так это девочка Джейми?

— Не надо называть ее просто девочкой, — почему-то возмутилась я. — Ее зовут Брианной, и… да, это дочь Джейми.

— Приношу свои извинения, — несколько напряженно произнес лорд Джон. — Я не хотел вас обидеть, — сказал он мгновением позже, уже куда более мягким тоном. — Я просто удивился.

Я посмотрела на него в упор. Мне ужасно надоело быть тактичной.

— И немножко позавидовали, быть может?

У него было лицо настоящего дипломата; почти ничего невозможно было увидеть за этим красивым фасадом вежливой любезности. Но я упорно продолжала смотреть на него, и он позволил маске упасть, — и краткая вспышка понимания осветила его черты, смешавшись с немного угрюмым весельем. Светло-голубые глаза лорда ожили.

— Пожалуй. Но это ведь одно из самых обычных наших чувств.

Меня почему-то поразила едкость, прозвучавшая в его голосе, хотя чему тут было удивляться? Это ведь всегда слишком неприятно — обнаружить, что те чувства, которые ты тщательно скрывал от окружающих, замечены ими, и ты сидишь перед посторонним человеком, как голый.

— Только не говорите, что вы не подумали об этом, когда решили приехать сюда, — С чаем было покончено; я отставила чашку подальше и снова схватила моток шерсти.

Он мгновение-другое изучал меня, прищурившись.

— Да, я подумал об этом, — сказал наконец лорд Джон. Он снова откинулся на подушку и уставился на низкие балки потолка. — Но если вы считаете, что я настолько подвержен простым человеческим слабостям, или настолько мелочен, что решил оскорбить вас, привезя сюда Вильяма, — то прошу вас поверить, у меня и в мыслях не было ничего подобного, и вовсе не желание обидеть вас привело меня в этот дом.

Я бросила перемотанную в клубок шерсть в корзинку, достала другой моток и нацепила его на спинку плетеного стула.

— Я вам верю, — ответила я, глядя на пряжу. — Просто мне кажется, что из-за этого могут возникнуть разные сложности. Но вообще-то… почему вы приехали?

Я не смотрела на него, но услышала, как он вздрогнул.

— Это же очевидно… чтобы Джейми увидел своего сына, — негромко сказал он.

— И не менее очевидно другое — вы хотели сами увидеть Джейми.

Последовало долгое напряженное молчание. Я не отрывала взгляда от пряжи, перематывая ее в клубок, снова и снова совершая одно и то же движение рукой, превращая нить в почти безупречную сферу.

— Вы просто удивительная женщина, — сказал наконец лорд Джон очень тихо.

— Вот как? Это в каком же смысле? — Я по-прежнему не смотрела на него.

До меня донесся шорох простыней — лорд переменил позу.

— Вы совершенно не ищете окольных путей, не пытаетесь скрыть свои мысли. Не думаю, что мне придется еще хоть раз в жизни встретить человека, столь ошеломляюще откровенного, — будь то хоть мужчина, хоть женщина.

— Ну, у меня ведь и выбора-то нет, — возразила я. Второй моток пряжи превратился в аккуратный клубок, и я тщательно заправила вглубь конец нити. — Я просто родилась такой.

— Вот и я тоже, — очень мягко сказал он.

Я не ответила на это; да он и сказал это скорее для самого себя, нежели для меня.

Встав, я подошла к буфету. Взяла три кувшинчика с травами: валерьяна, кошачья мята и дикий имбирь. Потом придвинула к себе мраморную ступку и всыпала в нее понемногу сухих листьев и корней из каждого кувшинчика. Из котелка выпрыгнула капля воды и зашипела, испаряясь.

— Что это вы делаете? — спросил лорд Джон.

— Готовлю отвар для Иэна, — ответила я, коротко кивая в сторону низенькой кровати. — Точно таким же я поила вас четыре дня назад.

— А! Мы слышали о вас, когда проезжали через Велмингтон, — сказала Грей. Теперь его голос звучал небрежно, лорд просто болтал, как светский человек. — Похоже, вы и ваше искусство хорошо известны в здешних краях.

— Ммм… — Я энергично работала пестиком, растирая смесь, и глубокий, пряный запах дикого имбиря поплыл по комнате.

— Говорят, вы не просто целитель, а ворожея. Что бы это могло значить, а?

— Ну, что-то среднее между просто мудрой женщиной, которая лечит травами, и теми, кто произносит заклинания ради перемены судьбы, — сказала я. — Впрочем, это зависит от точки зрения того, кто вам это сказал.

Он издал звук, который вполне можно было принять за смех, потом какое-то время молчал.

— Вы думаете, с ними все будет в порядке. — Лорд Джон произнес эти слова тоном утверждения, и тем не менее это был вопрос.

— Да. Джейми не взял бы мальчика с собой, если бы думал, что ему хоть что-то может угрожать. И вы наверняка и сами это знаете, если хоть чуть-чуть с ним знакомы, ведь так? — спросила я, посмотрев наконец на Грея.

— Да, я его знаю.

— Так ли это на самом деле? — спросила я.

После небольшой паузы лорд Джон заговорил задумчиво:

— Да, я знаю мистера Фрейзера достаточно хорошо… ну, по крайней мере, мне так кажется… ну, достаточно для того, чтобы рискнуть отправить Вильяма с ним… И чтобы быть уверенным: он никогда не скажет мальчику правды.

Я высыпала желто-зеленый порошок на небольшой лоскут из редкого льна и аккуратно связала края, превратив лоскуток в крохотный мешочек.

— Да, он ничего не скажет, в этом вы правы.

— А вы?

Я уставилась на него, пораженная.

— Вы действительно думаете, что я могла бы это сделать?

Он несколько мгновений внимательно изучал мое лицо, потом улыбнулся.

— Нет, — очень тихо произнес он. — Не думаю. Спасибо вам.

Я фыркнула и опустила мешочек с целебным порошком в горшок с кипятком. Поставила на место кувшинчики с травами и снова занялась проклятой пряжей.

— Это было весьма благородно с вашей стороны… отпустить Вильяма с Джейми. И храбро, — не слишком охотно добавила я. Подняв голову, я посмотрела на лорда Джона. Он уставился на прямоугольник плотно закрытого окна, как будто мог сквозь оленью шкуру увидеть две фигуры, бок о бок едущие по лесу.

— Когда-то, много лет назад, Джейми держал в своих руках мою жизнь, — откликнулся наконец Грей. — Я вполне могу доверить ему жизнь Вильяма.

— А что, если Вилли помнит конюха по имени Маккензи лучше, чем вам кажется? Или вдруг внимательнее присмотрится к своему собственному лицу и к лицу Джейми?

— Двенадцатилетние дети не слишком внимательны в этом смысле, — сухо сказал Грей. — К тому же, как мне кажется, если мальчик прожил всю свою пусть пока коротенькую жизнь в твердом убеждении, что он — девятый граф Элсмирский, то вряд ли ему вообще может прийти в голову столь странная идея… он даже и заподозрить не сумеет, что в его рождении что-то не так, что он — всего-навсего незаконный отпрыск конюха-шотландца… А если мысль и возникнет, то надолго не задержится.

Я молча перематывала пряжу, слушая, как потрескивают поленья в очаге. Иэн снова закашлял, но не проснулся. Собака передвинулась, вытянула лапы, — огромная гора темного меха…

Очередной клубок шерсти был готов, я принялась за следующий моток, рассчитывая, что к тому времени, когда я его превращу в клубок, будет уже готов отвар. И если Иэну не станет хуже, я смогу наконец лечь.

Грей молчал так долго, что я решила что он заснул, и чуть не подпрыгнула, когда он снова заговорил. Когда я посмотрела на него, то увидела, что он смотрит вверх, снова изучая какие-то видимые лишь ему картины между балками потолка.

— Я говорил вам, какие чувства я испытывал к моей жене, — мягко начал он. — Это действительно так. Я был к ней привязан. Мы были близки. Верили друг другу. Мы были знакомы с самого ее детства; наши отцы были друзьями. Я хорошо знал ее брата. Она была мне как сестра.

— А ее это устраивало… быть вашей сестрой?

Он бросил на меня взгляд — одновременно и заинтересованный, и сердитый.

— Да уж, вы не из тех женщин, рядом с которыми можно чувствовать себя уютно, — бросил он и замолчал, словно сожалея о вырвавшихся у него словах. Но ему и самому хотелось продолжить. Нервно пожав плечами, он сказал: — Да, я уверен, ее вполне удовлетворяла та жизнь, которую ей пришлось вести. Она никогда не жаловалась.

Я не стала высказывать свое мнение на этот счет, хотя и резко выдохнула через нос, сдерживая чувства. Он как-то неуверенно покачал головой и почесал ключицу.

— Я был ей хорошим мужем, — с вызовом произнес лорд Джон. — А то, что у нас не было своих детей… ну, то не по моей…

— Я не хочу этого слушать!

— О, вот как? Не хотите?

Лорд Джон по-прежнему говорил вполголоса, чтобы не разбудить Иэна, однако теперь уже всякие там дипломатические нотки исчезли из его тона; лорда охватил гнев.

— Вы спросили, почему я сюда приехал; вы спросили, что привело меня сюда; вы обвинили меня в ревности и зависти. Может, вы действительно не хотите ничего знать, потому что если узнаете — вам уже не удастся думать обо мне то, что вам нравится думать.

— Да какого черта, откуда вам знать, как мне нравится о вас думать?

Его губы искривились так, что будь его лицо не столь красивым, это выглядело бы зловеще.

— Не знаю…

Я долго, очень долго смотрела ему прямо в глаза, даже и не думая скрывать то, что у меня на уме.

— Вы упомянули о ревности, — сказал он наконец.

— Верно, упомянула. И вы тоже.

Он отвернулся в сторону, еще немного помолчал и сказал:

— Когда я услышал, что Изабель умерла… ну, для меня это ровно ничего не значило. Мы долгие годы прожили рядом, хотя в последнее время не виделись, почти два года. Мы делили постель; можно сказать, что мы делили жизнь. Мне бы следовало огорчиться. Но этого не случилось. — Он глубоко вздохнул; я видела, как колыхнулся свисавший край простыни, когда Грей слегка передвинулся. — Вы упомянули о благородстве… нет, совсем не в этом дело. Я приехал, чтобы понять… понять, остались ли еще во мне чувства. — Он все еще смотрел в сторону, не желая встречаться со мной взглядом. — Понять, что именно умерло: все мои чувства, или только к Изабель.

— Только к Изабель? — изумленно повторила я.

Через мгновение-другое он едва слышно произнес:

— Ну, по крайней мере, мне еще стыдно.

Было уже очень поздно, я чувствовала, как затихла ночь за стенами дома; огонь уже едва горел, а все мои мышцы ныли, требуя, чтобы я легла и вытянулась во весь рост.

Иэн вдруг начал метаться, тяжело ворочался с боку на бок, стонал, и Ролло тут же поднялся и уткнулся в него носом, чуть слышно поскуливая. Я подошла к племяннику и снова обтерла его лицо, поправила подушку и разгладила, как смогла, простыни, тихонько бормоча всякие утешительные глупости. Он проснулся, но не до конца. Я подняла его голову и медленно, по глотку, влила ему в рот чашку теплого отвара.

— К утру тебе будет лучше. — В открытом вороте его рубашки я отчетливо видела проступившую на коже сыпь, пока что всего несколько пятнышек, но жар у него начал спадать, а глубокая морщинка между бровями разгладилась.

Я еще раз обтерла ему лицо и снова уложила его голову на подушку, как можно удобнее, — но он сразу повернулся на бок, прижался щекой к прохладной льняной наволочке и моментально уснул.

У меня оставалось еще довольно много отвара. Я наполнила вторую чашку и протянула ее лорду Джону. Несколько удивленный, он сел на постели и взял ее.

— Ну, а теперь, когда вы приехали и увидели его, — вы что-то почувствовали? — спросила я.

Он внимательно, не мигая, посмотрел на меня, и в его глазах отразился огонек свечи.

— Да, почувствовал, — ответил он. Твердой как камень рукой он поднес чашку к губам и выпил одним глотком. — Господь сжалился надо мной, — добавил он таким небрежным тоном, что это прозвучало как богохульство.

* * *

Ночь была тяжелой для Иэна, и почти до самого рассвета он то засыпал, то снова начинал метаться по постели, — но потом наконец уснул по-настоящему. Я воспользовалась этим, чтобы немного отдохнуть, и пару часов проспала, хотя и не слишком крепко, — лежа на полу рядом с Иэном; а потом меня разбудили громкие вопли нашего мула Кларенса.

Будучи существом весьма общительным, Кларенс всегда впадал в буйный восторг, когда к нему подходил кто-то, кого он считал своим другом, причем под это определение подходило практически любое четвероногое существо. И у него был свой язык для выражения радости, а голос его потрясал окрестные горные вершины. Ролло, до глубины души оскорбленный вмешательством какого-то осла в его собачьи сторожевые обязанности, одним прыжком сорвался с кровати Иэна, перескочил через меня и вылетел в уже открытое окно, лая, как сумасшедший.

Бесцеремонно разбуженная, я с трудом поднялась на ноги. Лорд Джон, сидевший у стола в одной рубашке, выглядел явно пораженным — но не знаю, чем именно: то ли поднятым нашим зоопарком шумом, то ли моим видом. Я поспешила выйти за дверь, приглаживая на ходу всклокоченные волосы, и мое сердце забилось быстрее в надежде, что это, может быть, вернулся Джейми.

Сердце мое упало куда-то, когда я поняла, что ни Джейми, ни Вилли поблизости нет, — но зато тут же разочарование сменилось изумлением, потому что к нам в гости явился никто иной, как пастор Готтфрид, глава лютеранской церкви в Салеме. Мне приходилось несколько раз встречаться с этим пастором в домах его прихожан, куда я приезжала по медицинской необходимости, — но мне бы и в голову не пришло, что он способен забраться в такую глушь.

От Салема до Фрейзер Риджа было почти два дня пути, и ближайшая к нам ферма, где жили лютеране, находилась по крайней мере в пятидесяти милях, причем нас от нее отделяло сплошное бездорожье. К тому же пастор был не слишком ловким наездником — я без труда могла разглядеть многочисленные пятна грязи и пыли на его черном пальто, свидетельствовавшие о неоднократных падениях, — и подумала, что, пожалуй, у него и в самом деле была настоятельная необходимость увидеть нас, раз уж он отправился в такую дальнюю дорогу.

— Лежать, паршивый пес! — прикрикнула я на Ролло, который продолжал лаять сквозь зубы и рычать на нежданного гостя, к великому неудовольствию лошади пастора. — Замолчи, тебе говорят!

Ролло злобно сверкнул на меня желтыми глазами и наконец замолчал, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство и как будто говоря мне, что если уж я решила так вежливо приветствовать несомненного преступника и мерзавца, то он, Ролло, отказывается отвечать за последствия.

Пастор был человечком маленького роста, с короткими ножками, и в целом походил на бочонок, — и при этом он носил огромную курчавую бороду, пронизанную сединой, окружавшую его лицо, как штормовое облако, — из-за которого его обычно сияющее лицо выглядывало, как солнышко из-за туч.

Но этим утром он вовсе не сиял; его круглые щеки приобрели оттенок нутряного сала, пухлые губы побледнели, а веки покраснели от утомления.

— Meine Dame, — приветствовал он меня, сняв широкополую шляпу и низко кланяясь от талии. — Ist Euer Mann hier?

Я по-немецки знала едва несколько слов, да и те выговаривала не слишком правильно, но даже для меня не составило труда понять, что пастору нужен Джейми. Я покачала головой, неопределенно махнув рукой в сторону лесов, обозначая таким образом отсутствие Джейми.

Пастор окончательно расстроился, невольно сделав такой жест, как будто собирался заломить руки. Он настойчиво заговорил по-немецки, потом, видя, что я ничего не понимаю, стал повторять все сначала, куда более медленно и громко, и его коренастое тело напряглось от усилия, как будто он пытался заставить меня понять.

Я лишь беспомощно качала в ответ головой, пока позади меня не послышался резкий голос.

— Was ist los? — требовательно спросил лорд Джон, появившийся в дверях. — Was habt Ihr gesagt? — Он успел надеть бриджи, что меня порадовала, но вышел босиком и непричесанным, и ею светлые волосы небрежно струились по его плечам.

Пастор был явно скандализован, и безусловно подумал о самом худшем, но выражение его лица быстро изменилось, когда он вслушался в стремительную и тарахтящую, как пулемет, немецкую речь лорда Джона. Пастор с виноватым видом кивнул мне, махнул рукой и принялся что-то торопливо рассказывать.

— Что он говорит? — спросила я, уловив из всей его пылкой тевтонской речи лишь одно-два слова. — Какого черта, что он говорит?

Грей повернулся ко мне, лицо его было предельно серьезным.

— Вам знакомо семейство по фамилии Мюллер?

— Да, — ответила я, моментально всполошившись. — Я три недели назад принимала роды у Петронеллы Мюллер.

— А… — Грей облизнул губы и уставился в землю; ему явно не хотелось сообщать мне новости. — Ну… боюсь, младенец мертв. И его мать тоже.

— Ох, нет! — Я опустилась на скамью у двери, не в состоянии осознать услышанное. — Нет. Не может быть.

Грей потер подбородок и стал слушать пастора, который продолжил рассказ, взволнованно размахивая маленькими пухлыми ручками.

— Он говорит, это была masern; ну, наверное это то же самое, что мы называем корью. Flecken, so ähnlich wie diese? — резко спросил он пастора, показывая на остатки сыпи на собственном лице.

Пастор выразительно закивал, повторяя: «Flecken, Masern, ja!» — и похлопывая по своим щекам.

— Но зачем ему тогда понадобился Джейми? — спросила я, недоумевая и при этом чувствуя себя невероятно расстроенной из-за Мюллеров.

— Похоже, он думает, что Джейми мог бы как-то урезонить этого человека… герра Мюллера. Они что, друзья?

— Совсем нет. Наоборот, Джейми прошлой весной как следует врезал Мюллеру по зубам на мельнице, были к тому причины. — При этих моих словах на щеке лорда Джона заметно дернулся мускул. — Да и вообще Мюллера нельзя урезонить чем-либо менее утонченным, нежели хорошая дубина, — добавила я. — Но из-за чего он вообще вышел из себя?

Грей нахмурился — он не совсем понял, почему я употребила слово «утонченный», но, безусловно, общий смысл сказанного мной был ему ясен. Он чуть заколебался, потом снова повернулся к маленькому священнику и задал еще какой-то вопрос, а потом внимательно выслушал пространный ответ на немецком.

И вот наконец мало-помалу, благодаря уточнениям, дополнительным вопросам и энергичной жестикуляции, история прояснилась.

В Кросскрике, как уже рассказывал нам лорд Джон, началась эпидемия кори. И болезнь, как теперь это стало ясно, начала проникать в глубь колонии; в Салеме заболели сразу несколько семей, но Мюллеры, живя в отдалении, до последнего времени оставались здоровыми.

Однако за день до того, как в его доме обнаружились первые признаки кори, на ферму Мюллера зашла небольшая группа индейцев, которые попросили у него дать им немного поесть и напиться. Мюллер, мнение которого об индейцах было мне отлично известно, прогнал их весьма грубо и бесцеремонно.

Индейцы, оскорбленные таким приемом, сотворили — как утверждал Мюллер — какие-то таинственные знаки, адресуясь к его дому, и после этого ушли.

Когда на следующий день в его семье началась корь, Мюллер ничуть не усомнился в том, что в болезни виноваты индейцы, наславшие порчу на его родных из-за того, что он им отказал в угощении. Он тут же начертил на стенах защитные знаки и символы и вызвал из Салема пастора, чтобы тот провел ритуал изгнания нечистой силы…

— Думаю, он именно это сказал, — задумчиво произнес лорд Джон. — Хотя вообще-то я не совсем уверен…

— Неважно, — нетерпеливо перебила его я. — Дальше что?

А дальше вышло так, что ни одна из мер предосторожности не помогла, и когда Петронелла и ее недавно рожденное дитя умерли от болезни, старый Мюллер потерял и те небольшие крохи ума, что у него еще оставались. Он поклялся отомстить дикарям, опустошившим его дом, и заставил сыновей и зятьев отправиться с ним в леса, на поиски краснокожих.

Из этой экспедиции они вернулись три дня назад, причем младшие мужчины выглядели до жути бледными и молчали, а старик весь пылал ледяным удовлетворением.

— Ich war dort. Ich habe ihn gesehen, — сказал герр Готтфрид. По его щекам полились ручьи пота при этом воспоминании. Я там был. Я видел.

Пастор, в ответ на истерический призыв женщин, помчался в конюшни, и нашел там два длинных хвоста темных волос, свисающих с двери, — они слегка колыхались на ветру, а под ними было коряво написано: «Rache».

— Это значит «месть», — объяснил мне лорд Джон.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, что во рту у меня пересохло, а язык распух. — Я читала истории о Шерлоке Холмсе. Но вы хотите сказать, что он…

— Без сомнения.

Пастор продолжал что-то говорить; он схватил меня за руку и дернул, стараясь привлечь к себе внимание. Взгляд Грея стал жестким и злым, когда он вслушался в слова священника, и он перебил маленького человека каким-то резким вопросом, а в ответ получил несколько энергичных кивков.

— Он направляется сюда. Мюллер. — Грей повернулся ко мне, и на его лице отразилась тревога.

Оказалось, что пастор, до полусмерти перепуганный увиденными скальпами, отправился искать герра Мюллера, — и узнал, что глава семейства лишь приколотил к дверям конюшни свои чудовищные трофеи и тут же отбыл с фермы, сказав домашним, что отправляется в Фрейзер Ридж, повидать целительницу.

Если бы я уже не сидела на скамье, я бы точно свалилась на нее или мимо. Я почувствовала, как кровь отхлынула от моих щек, и не сомневалась, что стала такой же бледной, как пастор Готтфрид.

— Но зачем? — с трудом выдавила я. — Неужели он… нет, не может быть! Не может ведь он думать, что я что-то сделала с Петронеллой и младенцем? Или может? — Я умоляюще посмотрела на пастора, который запустил дрожащие пальцы в свою шевелюру, приводя в окончательный беспорядок и без того уже растрепавшиеся седые пряди.

— Его преподобие не знает, что Мюллер может думать, или с какой целью он поехал сюда, — сказал лорд Джон. И с некоторым интересом оглядел явно неспортивную фигуру пастора. — К его чести надо пояснить, он тут же пустился следом за этим сумасшедшим, один, и два часа спустя нашел его — напрочь бесчувственного, на обочине тропы.

Судя по всему, огромный фермер несколько дней обходился без еды, охваченный жаждой мести. И, хотя вообще-то невоздержанность не является обычным для лютеран недостатком, все же Мюллер сразу после возвращения основательно выпил, и то огромное количество пива, которое он проглотил, похоже, добило его. Он кое-как умудрился стреножить своего мула и заснул прямо у дороги.

Пастор не стал даже и пытаться разбудить Мюллера, слишком хорошо зная характер этого человека и понимая, что от выпивки нрав Мюллера едва ли мог улучшиться. Вместо этого Готтфрид просто погнал своего коня как можно быстрее, моля Провидение, чтобы оно позволило ему добраться до нас вовремя и предупредить.

Он ничуть не сомневался, что мой Mann без труда управится с Мюллером, вне зависимости от состояния того или от намерений… но Джейми не оказалось дома.

Пастор беспомощно перевел взгляд с меня на лорда Джона и обратно.

— Vielleicht sollten Sie gehen? — предложил он, поясняя свои слова жестом руки в сторону конского загона.

— Я не могу уехать, — сказала я, в свою очередь, показывая на дом. — Mein… о Господи, как сказать «племянник»? Mein junger Mann ist nicht gut.

— Ihr Neffe ist krank, — быстро поправил меня лорд Джон. — Haben Sie jemals Masern gehabt?

Пастор огорченно покачал головой, но его тревога, похоже, поутихла.

— Сам он не болел корью, — сказал лорд Джон, поворачиваясь ко мне. — Ему не следует оставаться здесь, иначе он рискует заразиться от меня или Иэна, правильно?

— Да. — Потрясение понемногу отступало, я уже почти взяла себя в руки. — Да, ему надо сейчас же уехать. Рядом с вами ему, пожалуй, не слишком опасно находиться, вы уже не так заразны, но вот Иэн… — Я сделала тщетную попытку слегка пригладить волосы, торчавшие дыбом во все стороны… ну, могла бы и не стараться. Потом я подумала о скальпах могавков на дверях конюшни… и мои волосы действительно встали дыбом, а по коже головы пробежали мурашки.

Лорд Джон серьезно, убедительным тоном говорил что-то маленькому пастору, настойчиво дергая его за рукав и пытаясь подтолкнуть к лошади. Готтфрид сначала протестовал, но постепенно сдался. Он оглянулся на меня, и его круглое лицо выражало сильную тревогу.

Я попыталась изобразить ободряющую улыбку, хотя тревожилась ничуть не меньше, чем пастор.

— Danke, — сказала я, и повернулась к лорду Джону. — Скажите ему, что все будет хорошо, ладно? А то он не уедет.

Лорд Джон коротко кивнул.

— Сказал уже. Я ему объяснил, что я солдат; что я не позволю никому причинить вам хоть какой-то вред.

Пастор еще несколько мгновений стоял рядом с конем, держа в руке уздечку и что-то горячо объясняя лорду Джону. Потом бросил повод и решительно направился через двор ко мне. Подойдя, он мягко положил руку на мою взъерошенную голову.

— Seid gesegnet, — негромко произнес он. — Benedicite.

— Он сказал… — начал было лорд Джон.

— Я поняла.

Мы молча стояли во дворе, провожая взглядом Готтфрида, ехавшего через каштановую рощу. Все вокруг выглядело необыкновенно мирным — мягкое осеннее солнце согревало мои плечи, птицы суетливо чирикали, занимаясь своими важными делами.

Я слышала отдаленную дробь дятла, и нежный дуэт пересмешников, живших в ветвях большой голубой ели. Никаких ухающих сов; но, само собой, сейчас совы и не могли ухать — было уже позднее утро.

Кто это был? — вот какая мысль теперь терзала меня; ведь этот вопрос был другой стороной трагедии, и он, хотя и с некоторым запозданием, все же пришел мне в голову. Кто стал жертвой слепой мести Мюллера? Ферма Мюллера находилась в нескольких днях пути от горного хребта, отделявшего земли индейцев от территорий, предоставленных поселенцам, — но он вполне мог добраться до одной из деревень тускара или чероки, в зависимости от того, какое выбрал направление.

Неужели он ворвался в деревню? Но если так, то что он и его сыновья оставили после себя? Неужели они учинили там настоящую бойню? И, что гораздо хуже, кто может поручиться, что индейцы не ответят тем же?

Я вздрогнула, мне стало ужасно холодно, хотя солнце и согревало меня. Мюллер был не единственным, кто верил в силу мести. Та семья, или тот род, или та деревня, людей из которой он убил… конечно же, они захотят отомстить за убитых; и они могут не ограничиться Мюллерами… если они вообще станут разбираться, кто натворил все это.

А если они не станут разбираться, если им окажется достаточным того, что убийцей оказались белые люди… Я снова содрогнулась с головы до ног. Я слышала достаточно историй о случаях кровавой резни, чтобы понимать: их жертвам совсем не нужно было как-то подталкивать или приближать свою судьбу, им достаточно было оказаться не в том месте не в то время. Фрейзер Ридж лежал точнехонько между фермой Мюллера и индейскими деревнями… что в данный момент выглядело определенно не лучшим из расположений.

— Ох, Боже милостивый, как мне хочется, чтобы Джейми был здесь! — Я и не заметила, что говорю вслух, но лорд Грей тут же ответил.

— Мне тоже, — сказал он. — Хотя я уже начинаю думать, что для Вильяма куда безопаснее находиться вместе с ним подальше отсюда… и совсем не из-за болезни.

Я посмотрела на него и только теперь до меня дошло, насколько он слаб; он ведь впервые за неделю поднялся с постели. Еще не до конца сошедшие с его лица точки сыпи казались особенно яркими на фоне мертвенно-бледной кожи, и он держался за дверной косяк, чтобы не упасть.

— Эй, вам вообще незачем было вставать! — воскликнула я и подхватила его под руку. — Немедленно идите и ложитесь в постель!

— Я нормально себя чувствую, — раздраженно ответил он, однако руку не отнял и не стал больше возражать, когда я потащила его к кровати.

Потом я опустилась на колени возле низенькой кровати, чтобы осмотреть Иэна; он метался на постели, горя в лихорадке. Глаза племянника были закрыты, лицо опухло и сплошь было усыпано красными пятнами, гланды увеличились и были твердыми, как сваренные вкрутую яйца.

Ролло тут же сунул свой любопытный нос мне под руку, нежно лизнул своего хозяина и тихонько заскулил.

— Он поправится, — твердо пообещала я псу. — Почему бы тебе не выйти из дома и не присмотреть за обстановкой? К нам могут нагрянуть гости, а?

Ролло плевать хотел на мой совет и вместо того уселся рядом с Иэном и стал пристально наблюдать за моими действиями, — а я намочила в прохладной воде льняную тряпку, отжала, обтерла горячее лицо племянника. Потом я расчесала его волосы и, наполовину разбудив Иэна, подсунула ему ночной горшок; потом напоила его отваром с пчелиным бальзамом… и все это время прислушивалась, не раздастся ли наконец мягкий стук лошадиных копыт, и не разразится ли Кларенс радостными воплями при виде новых лиц.

* * *

Это был длинный день. Несколько часов подряд я вздрагивала от любого звука и, то и дело оглядывалась через плечо, но потом все-таки погрузилась в обычные заботы. Я ухаживала за Иэном — он страдал от повышенной температуры и чувствовал себя ужасно несчастным, кормила животных, полола грядки, собирала нежные молодые огурчики, чтобы засолить их, а поскольку лорд Джон изъявил желание быть полезным, пристроила и его к делу, заставив шелушить бобы.

Шагая от уборной к козьему сараю, я жадно всматривалась в лес. Мне хотелось бросить все и углубиться в его прохладные зеленые глубины. И такое желание я испытывала не в первый раз, причем оно обычно накатывало на меня внезапно. Но, конечно же, никуда я не углубилась. Осеннее солнце висело над Фрейзер Риджем, лошади мирно щипали траву, и никаких признаков Герхарда Мюллера что-то пока не наблюдалось…

— Расскажите мне об этом Мюллере, — попросил лорд Джон. К нему уже начал возвращаться аппетит — он целиком прикончил свою порцию маисовой каши, хотя и отодвинул в сторону салат из листьев одуванчиков и вареного лаконоса.

Я выудила из горшка мягкий стебель и принялась его жевать, наслаждаясь пряным вкусом.

— Мюллер — глава большой семьи. Они немцы, лютеране, как вы уже и сами поняли! надо полагать. Они живут примерно в пятнадцати милях от нас, вон в той стороне, вниз по течению реки.

— Ну, и?..

— Герхард — здоровенный мужик, и он жутко упрям… ну, об этом вы тоже догадались, я думаю. Говорит немного по-английски, но очень плохо. Он немолод, но, Господи Боже мой, до чего же он силен! — Я словно вживе увидела перед собой этого старика, с его мощными мускулами, и как он забрасывает в свой фургон мешки с мукой, в каждом из которых веса было не меньше пятидесяти фунтов… можно было подумать, что в этих мешках перья!

— А та его драка с Джейми, — спросил Грей, — он мог потом затаить злость?

— Он вообще-то безусловно из тех, кто долго помнит обиду, но только не в таком случае. Это не было настоящей дракой. Это… — Я покачала головой, пытаясь найти подходящее описания того случая. — Вы знаете, что представляют собой мулы?

Светлые брови лорда Джона взлетели вверх, он улыбнулся.

— Ну, немножко знаю.

— Ну так вот, Герхард Мюллер и есть мул. Не то чтобы у него был действительно плохой характер, и не то чтобы он был действительно глуп, — но он не слишком обращает внимания на все то, что не умещается в его голове, и нужно приложить немало усилий, чтобы заставить его заметить и понять что-то такое, что вне его представлений.

Я лично не присутствовала при происшествии на мельнице, но Иэн описал мне его во всех деталях. Старый олух вбил себе в голову, что Фелиция Вулэм, одна из трех дочерей мельника, обвесила его и потому должна ему еще один мешок муки.

Фелиция тщетно пыталась ему объяснить, что он ей привез пять мешков пшеницы; что она смолола их и получилось ровно четыре мешка муки. Ведь это же разные вещи, твердила девушка, ведь теперь нет твердой оболочки и шелухи, бывших на зерне. Пять мешков пшеницы равны четырем мешкам муки.

— Fünf! — продолжал твердить Мюллер, размахивая перед лицом девушки здоровенной ручищей. — Es gibst fünf! — Он не поддавался никаким уговорам и начал в конце концов громогласно ругаться по-немецки, наседая на девушку и загоняя ее в угол.

Иэн, предпринявший несколько безуспешных попыток отвлечь на себя внимание старого дурня, выскочил из помещения мельницы, чтобы позвать Джейми, говорившего с мистером Вулэмом. Они вдвоем поспешно вошли внутрь, но Джейми точно так же, как и Иэну, не удалось убедить Мюллера, что никто его не обманывал.

Не обращая ни малейшего внимания на их увещевания, он продолжал напирать на Фелицию, явно намереваясь заграбастать лишний мешок муки из тех, что лежали за спиной девушки.

— Ну, вот тогда Джейми решил, что незачем тут тратить слова, и врезал ему как следует, — закончила я рассказ.

Джейми совсем не хотел этого делать, поскольку Мюллеру было уже около семидесяти лет, — но он изменил мнение, когда его кулак отскочил от челюсти Мюллера, как будто та была выточена из мореного дуба.

Старик попер на Джейми, как загнанный в угол медведь, и уж тогда Джейми пришлось приложить Мюллера изо всех сил, дав ему сначала под ложечку, а потом еще раз в зубы, — только тогда старый пень рухнул на землю, а у Джейми оказались разбитыми костяшки пальцев.

Потом, по требованию Вулэма — который был квакером и потому принципиальным противником насилия, — Джейми пришлось ухватить Мюллера за ноги и вытащить ошеломленного фермера наружу, где с помощью сыновей Мюллера погрузили в фургон. Джейми тоже забрался в фургон и, держа старики за воротник, долго и вежливо объяснял ему что-то по-немецки; а мистер Вулэм поспешил погрузить пять мешков муки под буравящим взглядом старого болвана.

Мюллер дважды пересчитал их, потом повернулся к Джейми и с достоинством произнес:

— Danke, mein Herr.

И после этого уселся на козлы рядом с хихикающим сыном и отбыл восвояси.

Грей почесал пятнистую щеку и улыбнулся.

— Понятно. Так значит, он не затаил обиды?

Я покачала головой, дожевывая корешок.

— Ничуть. Он был очень любезен со мной, когда я приехала на его ферму, чтобы помочь Петронелле произвести на свет ребенка. — Мое горло внезапно сжалось, когда я снова подумала о том, что их обоих уже нет в живых, и я чуть не подавилась горьковатым листком одуванчика, и к моему горлу подкатила желчь.

— Ну-ка, выпейте, — Грей подтолкнул ко мне через стол кувшин с элем.

Я сделала несколько жадных глотков, и прохладный напиток на несколько мгновений утишил глубокую душевную горечь. Я поставила кувшин на стол и какое-то время сидела неподвижно, закрыв глаза. Через окно в дом залетал свежий прохладный ветерок, но солнце уже нагрело столешницу, на которой лежали мои руки. Я очень остро ощущала собственное живое тело, движение крови в венах, биение сердца… зная, что все это может быть уничтожено чужой рукой, уничтожено в одно мгновение… кем-то, кого я могу даже не увидеть.

— Спасибо, — сказала я, открывая глаза.

Лорд Джон внимательно наблюдал за мной, и в его глазах светилось искреннее сочувствие.

— Вы, наверное, думаете, что мне не следует так переживать из-за этого, — сказала я, охваченная желанием объяснить то, что со мной происходит. — Здесь ведь смерть — дело обычное. И молодые гибнут чаще старых. И конечно же, я не раз видела все это прежде. Просто… просто я сожалею, что так редко могу действительно что-то сделать, как-то помочь.

Я ощутила на своей щеке что-то теплое и с немалым изумлением обнаружила, что это была слеза. Лорд Джон извлек из своего рукава носовой платок и молча протянул мне. Платок был не особенно чистым, но я ничего не имела против этого.

— Я иной раз гадал, что такого особенного он увидел в вас, — подчеркнуто беспечным тоном произнес Грей. — Джейми.

— О, вот как? Мне это льстит! — фыркнула я и высморкалась.

— Когда он впервые рассказал мне о вас, мы с ним оба считали, что вас уже нет на этом свете, — пояснил лорд Джон. — И хотя вы безусловно весьма яркая и интересная женщина, он никогда не говорил о вашей красоте.

К моему удивлению, он взял мою руку и слегка пожал.

— Вы так же храбры, как он.

Это заставило меня рассмеяться, хотя и не слишком искренне.

— Ох, если бы вы только знали!

Он только слегка улыбнулся в ответ на мои слова. Его большой палец осторожно погладил мои суставы, и это прикосновение было мягким и теплым.

— Он никогда не боялся ободрать кулаки, — сказал Грей. — Вы тоже, я думаю.

— Мне нельзя, — я глубоко вздохнула и еще раз вытерла нос; слезы уже перестали течь. — Я доктор.

— Да, это верно, — тихо произнес он и ненадолго замолчал. — И я еще не поблагодарил вас за мою жизнь.

— Я тут ни при чем. В таких случаях, при таких заболеваниях я на самом-то деле мало что могу сделать. Разве что просто… находиться рядом.

— Пожалуй, вы делаете немного больше, — сухо возразил он и выпустил мою руку. — Хотите еще эля?

Теперь я начала понимать, и вполне отчетливо, что именно нашел Джейми в лорде Джоне.

Миновал полдень.

Племянник продолжал метаться и стонать, но во второй половине дня сыпь уже проявилась полностью, а жар начал понемногу спадать. Конечно, вряд ли Иэн захотел бы сейчас что-то съесть, но я подумала, что, может быть, сумею влить ему в рот несколько ложек молочного супа. За этой мыслью последовала другая — я вспомнила, что пора уже доить козу, и встала, пробормотав нечто неразборчивое лорду Джону и отставив в сторонку все свои переживания.

Я открыла дверь и шагнула через порог — чтобы чуть ли не уткнуться носом в Герхарда Мюллера, стоявшего перед нашим крыльцом.

Глаза Мюллера были налиты кровью и весь он словно медленно тлел от внутреннего напряжения. Взгляд его казался еще более жутким из-за синяков, залегших под глазами. И эти глубоко сидящие глаза уставились теперь на меня; Мюллер медленно кивнул раз, другой…

Старик здорово сдал с тех пор, как я его видела в последний раз. Его тело как бы усохло; он, конечно, оставался все таким же высоким и крупным, но теперь состоял почти из одних только костей, обтянутых кожей, и выглядел невероятно старым и страшным.

— Герр Мюллер, — сказала я. Мне самой показалось, что голос у меня вполне спокойный и ровный; оставалось лишь надеяться, что таким же услышал его и старик. — Wie geht es Euch?

Старик стоял передо мной, слегка пошатываясь, как будто легкий послеполуденный ветерок мог вот-вот сбить его с ног. Я понятия не имела, то ли он потерял своего коня, или же оставил его за гребнем горы, — во всяком случае, ни лошади, ни мула поблизости явно не было.

Мюллер шагнул ко мне, и я невольно попятилась.

— Фрау Клара, — сказал он, и в его голосе послышалась мольба.

Я замерла на месте — мне хотелось позвать лорда Джона, но что-то остановило меня. Если бы Мюллер хотел что-то со мной сделать, он не назвал бы меня по имени.

— Они умерли, — после долгой паузы продолжил старик. — Mein Mädchen. Mein Kind. — Слезы внезапно хлынули из налитых кровью глаз и медленно потекли по его землистым, морщинистым щекам. Его отчаяние было настолько острым, что я невольно потянулась к нему и взяла в свои ладони его огромную, старую руку с узловатыми пальцами.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Мне очень жаль.

Он снова кивнул, и его губы беззвучно шевельнулись. Он позволил мне подвести его к скамье у двери, и как-то внезапно опустился на нее, словно сила в одно мгновение ушла из его ног.

Дверь открылась, из дома вышел Джон Грей. В руке он держал пистолет, но когда я посмотрела на него и отрицательно качнула головой, он тут же засунул оружие за пояс, под рубашку. Старик все еще не отпускал мою руку; наоборот, он потянул на нее, заставляя меня сесть рядом с ним.

— Gnädige Frau, — сказал он и вдруг повернулся и обнял меня, крепко прижав к своему грязному пальто. Он задрожал от сдавленных рыданий, и хотя я знала, что он натворил, я тоже обняла его, сожалея.

Пахло от него ужасно, грязью и какой-то кислятиной, и к этому добавлялся запах собственно старости, да еще и пота, и пива, и сквозь все это ощущался еще и привкус сухой крови. Я вздрогнула, охваченная жалостью, ужасом и отвращением, но не отодвинулась от него.

Но он наконец-то сам отстранился от меня, и вдруг заметил Джона Грея, маячившего поблизости, не зная, то ли ему вмешиваться в происходящее, то ли нет. Старый Мюллер испуганно уставился на лорда.

— Mein Gott! — воскликнул он хрипло. — Er hat Masern!

Солнце уже опускалось к вершинам гор, и наш двор был залит кроваво-красным вечерним светом. Косые лучи били прямо в лицо лорду Джону, делая намного ярче бледные следы сыпи на его коже, окрашивая всего его в алый тон.

Мюллер повернулся ко мне и судорожно обхватил мое лицо огромными мозолистыми ладонями. Его жесткая кожа царапнула мои щеки, но в его провалившихся глазах мелькнуло явное облегчение, когда он увидел, что на моей коже нет следов ужасной болезни.

— Gott sei dank, — сказал он и, отпустив меня, принялся рыться в карманах своего пальто, что-то непрерывно бормоча по-немецки — весьма настойчиво, но в то же время совершенно неразборчиво. Естественно, я ничего не поняла.

— Он говорит, что боялся, что может опоздать, и очень рад, что успел вовремя, — сказал лорд Джон, видя мое недоумение. Он с откровенным неудовольствием наблюдал за стариком. — Но говорит, что принес вам кое-что… какой-то защитный талисман вроде бы. Это должно вас оградить от проклятия и уберечь от болезни.

Старый Мюллер наконец выудил из тайников своего пальто некий предмет, завернутый в лоскут ткани, и положил его мне на колени, продолжая что-то бормотать по-немецки.

— Он благодарит вас за то, что вы помогли его семье… он думает, вы хорошая женщина, вы ему так же дороги, как его собственные невестки, так он говорит, — перевел лорд Джон.

Мюллер дрожащими руками развернул лоскут — и слова замерли на губах лорда Джона.

Я открыла рот, но не издала ни звука. Я лишь невольно дернулась, и лоскут тут же соскользнул на землю, и из него выплеснулась масса тронутых сединой волос, за которые все еще цеплялась маленькая серебряная заколка. И еще я увидела маленький кожаный мешочек и пучок перьев дятла, перепачканных кровью.

Мюллер все еще что-то говорил, и лорд Джон тоже пытался что-то сказать, но я почти не слышала ни того, ни другого. В моих ушах звучали слова, которые я слышала год назад, стоя на берегу ручья, когда мягкий голос Габриэль переводил мне речь Наявенне.

Ее имя означало «Это может быть; это случится». Вот оно и случилось, а мне осталось утешаться ее словами: «Она говорит, ты не должна тревожиться; болезни приходят не сами по себе, их насылают великие боги. Твоей вины в этом нет».

Глава 29
Склепы

Джейми почуял запах дыма задолго до того, как стала видна деревня, Вилли заметил, как внезапно напрягся его спутник, и выпрямился в седле, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Что? — спросил мальчик. — Что это?

— Не знаю. — Джейми ответил тихо, хотя не было никаких признаков того, что поблизости находится некто, способный его услышать. Он соскочил на землю и передал поводья Вильяму, кивком указав в сторону заплетенного диким виноградом утеса, у подножия которого густо разрослись кусты.

— Бери лошадей и двигай вон туда, парень, — сказал он. — Там оленья тропа в кустах, увидишь… она ведет к еловому леску. Спрячься среди деревьев и жди меня. — Он чуть замялся, ему не хотелось пугать мальчика, но выхода у него не было. — Если вдруг я не вернусь до темноты, — сказал он, — уезжай как можно скорее. Не жди до утра; вернись к тому ручью, через который мы переправились, потом поверни налево и вдоль ручья двигай до того места, где мы видели водопад… ты его услышишь издали, даже в темноте. За водопадом есть маленькая пещера; индейцы ею пользуются во время большой охоты.

Голубые глаза мальчика раскрывались все шире и шире, зрачки неподвижно смотрели на Джейми. Чтобы парнишка лучше усвоил его слова и не отвлекался, Джейми крепко взял его за ногу, как раз под коленом, — и тут же почувствовал легкую дрожь.

— Там останешься до утра, — твердо продолжил он. — И если я туда не приду — отправляйся домой. Езжай так, чтобы солнце было слева от тебя утром и справа после полудня, а через два дня дай лошади волю — вы уже будете достаточно близко к дому, она сама найдет дорогу, я думаю.

Он глубоко вздохнул, соображая, что еще можно сказать, но добавить ему было нечего.

— Да поможет тебе Господь, парень.

Он ободряюще улыбнулся Вильяму — хотя, возможно, улыбка получилась немного кривоватой, — хлопнул лошадь по крупу, заставляя ее тронуться с места, и пошел на запах дыма.

* * *

Это не был обычный запах костров, присущий деревне; не походило это и на запах ритуального огня, о котором рассказывал ему Иэн, — когда индейцы поджигали целые деревья, уложенные на специальной площадке в центре деревни. Это был огромный костер, говорил Иэн, как на кельтских праздниках, — и Джейми хорошо знал, как трещат деревья в таких кострах. Но он чувствовал огонь, который был намного больше кельтского костра.

С предельной осторожностью он описал широкий круг и наконец подошел к невысокому холмику, с которого он мог увидеть всю деревню. Впрочем, он увидел это сразу же, как только выбрался из-под лесного укрытия. Густые клубы серого дыма поднимались тлеющими останками длинных вигвамов тускара.

Густая коричневатая пелена дыма висела над лесом, насколько хватало взгляда Джейми. Он глубоко вздохнул, закашлялся и поспешил прикрыть краем пледа нос и рот, крестясь свободной рукой.

Ему уже приходилось чуять запах горящей плоти, и теперь, когда ему вдруг вспомнились погребальные костры Калодена, его прошибло холодным потом.

Его душа преисполнилась самых черных предчувствий при виде разорения, царившего внизу, в небольшой долине, — но он тем не менее пошел вперед, тщательно обыскивая деревню, пытаясь сквозь щиплющий глаза дым найти хоть какой-нибудь признак уцелевший жизни. Но вокруг не было ни малейшего движения, кроме движения волн дыма; он вытягивался и извивался, как толпа призраков, скользя вслед за порывами ветра мимо обуглившихся вигвамов. Кто это сделал? Чероки или криики, явившиеся с юга? Или какое-то из уцелевших племен алгонкинов с севера?

Порыв ветра ударил ему в лицо, едва не оглушив вонью обуглившейся плоти. Джейми согнулся пополам, его вырвало, и он попытался изгнать из памяти глубоко въевшиеся картины сожженных полей и убитых детей и стариков. А когда он выпрямился, вытирая рот рукавом, то услышал где-то вдали лай собаки.

Он повернулся и быстро пошел вниз по склону, на звук, и его сердце забилось быстрее. Индейцы, совершающие налет, не берут с собой собак. И если после кровавой бойни хоть кто-то остался в живых, то собака может находиться рядом с людьми.

И тем не менее он двигался как можно тише, не осмеливаясь крикнуть, позвать живого. Огонь полыхал в деревне не больше суток назад; половина стен еще держалась. И кто бы это ни учинил, он еще находился где-то неподалеку, в том можно было не сомневаться.

Собака сама нашла его; это была громадная желтая дворняжка, и Джейми узнал ее — собака принадлежала приятелю Иэна, Онакаре. Пес вел себя не так, как обычно; он не залаял и не бросился навстречу Джейми, а просто стоял в тени большой елки, прижав уши и негромко рыча. Джейми медленно приблизился к нему, протянув вперед руку.

— Ну-ка, приятель, не волнуйся, — тихонько сказал он. — Понюхай меня, мы знакомы. Где твои люди, а?

Пес осторожно обнюхал руку Джейми, все еще рыча. Его ноздри несколько раз дернулись, но пес чуть успокоился и даже сделал шаг вперед.

Джейми скорее почувствовал, чем услышал или увидел, что рядом кто-то есть. Он поднял голову — и увидел владельца собаки. Лицо Онакары было разрисовано белыми полосами, шедшими от корней волос к подбородку, но глаза за этой светлой защитной решеткой казались мертвыми.

— Кто это сделал, кто этот враг? — спросил Джейми, приветствуя тускара. — Твой дядя остался в живых?

Онакара не ответил, он просто повернулся и пошел в лес, и собака потащилась за ним. Джейми зашагал следом, — и примерно через полчаса они выбрались на небольшую поляну, на которой оставшиеся в живых разбили временный лагерь.

Идя через поляну, Джейми видел вокруг себя знакомые лица. Кто-то из индейцев заметил его появление; другие же просто смотрели в пространство перед собой, и такие взгляды были хорошо знакомы Джейми: он видел перед собой бесконечную тоску и отчаяние. Слишком многих жителей деревни не было на этой поляне.

И это тоже он видел прежде; и снова призраки войны и убийства восстали вокруг него, они кружились по поляне, наступали ему на пятки… Как-то раз в Горной Шотландии он увидел молодую женщину, сидевшую на пороге своего дымящегося дома, — а у ее ног лежало тело ее мужа. И взгляд у нее был точно таким же, как у молодой индейской скво, сидевшей возле огромного платана.

Но постепенно Джейми начал осознавать, что здесь что-то не так. На поляне стояли легкие вигвамы; вокруг лежали связанные в узлы вещи, а среди деревьев он заметил стреноженных лошадей и мулов. Это совсем не походило на поспешное бегство людей, спешащих скрыться от врагов и спасти свою жизнь… нет, это выглядело как организованное отступление, и большая часть имущества индейцев была аккуратно упакована и вывезена из деревни. Да что же, черт побери, случилось в эти дни в Аннэ Оока?

Накогнавето находился в вигваме на дальнем конце поляны. Онакара приподнял закрывавшую вход циновку и кивком пригласил Джейми войти внутрь.

Легкая искра вспыхнула в глазах старого вождя, когда он увидел вошедшего, — но тут же угасла, стоило только Накогнавето посмотреть на лицо Джейми, с лежавшей на нем тенью горя. Вождь на мгновение закрыл глаза, но тут же открыл их, совладав с собой.

— Ты не встречался ли с той, которая исцеляет, или с той женщиной, в чьем вигваме я жил? — спросил Накогнавето.

Давно уже привыкший к тому, что индейцы считают невежливым называть людей по имени, кроме как во время особых обрядов, Джейми понял, что старый вождь имеет в виду Габриэль и старую Наявенне. Он покачал головой, понимая, что этим жестом скорее всего разрушает последнюю из оставшихся у старого индейца надежд. И, хотя это вряд ли могло утешить Накогнавето, он вытащил из-за пояса фляжку с бренди и предложил ее вождю, как бы прося прощения за то, что не сумел принести хороших новостей.

Накогнавето принял дар и коротким кивком головы привел в движение находившуюся в вигваме женщину; она поспешно принялась рыться в одном из узлов у дальней стены и извлекла оттуда чашку, сделанную из сухой тыквы. Индеец налил в чашку такое количество спиртного, какое могло бы в момент уложить даже шотландца, и сделал несколько больших глотков, прежде чем протянул чашку Джейми.

Джейми вежливо отпил немного и вернул тыкву старому вождю. По индейским обычаям, нельзя было сразу приступать к разговору о главном, но у Джейми не было времени на долгие вступления, и к тому же он прекрасно видел, что и старый Накогнавето не расположен к пустой болтовне.

— Что случилось? — прямо спросил он.

— Болезнь, — тихо и мягко ответил Накогнавето. Его глаза влажно блеснули, заслезившись от едких испарений бренди. — На нас пало проклятье.

Хотя и не сразу, а с некоторыми отступлениями, но все же между глотками бренди история стала ясной. В деревню пришла корь и пронеслась по ней, как лесной пожар. В течение первой недели умерла четвертая часть жителей Аннэ Оока; а сейчас в живых осталась меньше четверти.

Когда болезнь только началась, Наявенне пропела над жертвами священную песнь. Когда заболели еще несколько человек, она ушла в лес, искать… Джейми не настолько хорошо знал язык тускара, чтобы понять объяснение вождя. То ли тот говорил о каком-то волшебстве, то ли о некоем растении? А может, старая шаманка искала подсказки, ждала некоего видения, благодаря которому смогла бы понять, как справиться с неведомым злом, или же она хотела узнать имя врага, проклявшего их. Габриэль и Берте отправились вместе с ней, потому что она была уже слишком старой и не могла бродить по лесу одна… и все три не вернулись.

Накогнавето сидел, слегка покачиваясь из стороны в сторону, крепко сжимая в руках тыквенную чашку. Женщина наклонилась над ним, пытаясь забрать чашку, но старый вождь оттолкнул ее, и она оставила его в покое.

Они искали женщин, но даже следов их не нашли. Может быть, их похитили чужаки с севера, а может быть, они и сами заболели и умерли где-нибудь в лесу. Но в деревне не было другого шамана, чтобы обратиться к богам, и потому боги не слышали тускара.

— Мы прокляты.

notes

Примечания

1

Sassenach [:Сассенах] (ирл., шотл.). — пренебрежительное обращение шотландцев к англичанам, означающее «чужеземец», «чужак» , (прим. переводчика или редактора эл. варианта книги).

2

Salaud (фр.) – ублюдок, мерзавец.

3

 Тысяча чертей! Господи, помоги! (гэльск.).

4

Sacrée Vierge (фр.) — Святая Дева!

5

Стоять, свинья! (фр.).

6

Начальные слова католической заупокойной молитвы.

7

Переводчик  Голубева И. допустила ошибку при переводе слова  Rousseau ( Руссо) и переводит его как "русское". На самом деле речь идет об Анри Руссо — Анрú Жюльéн Фелúс Руссó (1844—1910) — французский художник-самоучка, один из самых известных представителей наивного искусства или примитивизма. Фразу следует читать так: «...было в нем что-то из Руссо...».

8

Помилуй нас (лат.).

9

Боуран — варианты произношения: бóран, бáуран, бóйран — ирландский бубен, пришедший от кельтов, применяемый ирландскими войсками как военный барабан. Также есть предположение, что боураны использовались для ритмического аккомпанемента военным волынщикам.

10

Третьей буквой английского алфавита является буква C[:си]. Кокцигодиния на анг. —coccydynia.

11

Ceilidh (Кейли) (гэльск.). — общий термин для обозначения традиционных групповых танцев в Ирландии и Шотландии. Название происходит от шотландского «ceilidh» — праздник.

12

Я сияю, а не горю (лат.).

13

 Tulach Ard (гэльск.). — боевой клич клана МакКензи, по названию горы.

14

Caisteal Dhuni (гэльск.).  — Замок Дун.

15

 Slàinte[:слáнже]( гэльск.). — тост За здравие!

16

Sehr scbön (нем.) — Очень красиво.

17

 Добродетель есть высшая награда. Ведь добродетель превосходит все прочее, и таким образом наша свобода, жизнь, имущество, наши родители, дети и государство сохранены, защищены. Добродетель содержит в себе все, и человека добродетельного впереди ожидает лишь благо (лат.).

18

Dulcis (лат.).— нежный.

19

Oculus (лат).) — очи.

20

Marins bella (лат). — морская красавица.

21

Puella (лат.).— Девочка.

22

In secula seculorum (лат.). — Во веки веков.

23

Uxor (лат.). — Жена.

24

Benedictorum (лат.). — благословенна.

25

Slàinte mhar [:слáнже ва]( гэльск.). — Ваше здоровье!

26

Ciamar a tba tu [:киа мар а хаа у]( гэльск.). —  Как дела? Как поживаешь?

27

Mo chridhe [:мо крайе](гэльск.). — мое сердце .

28

Mac Dubh [:мак ду] — прозвище Джейми, означает сын черного (темноволосого).

29

 Cha ghabh mi'n còrr, tapa leibh [:ка га в мин корр, тавпа леив] (гэльск.) — я больше не буду.

30

A mhic no pheathar [:а вик мо фихар](гэльск.). — племянник, (буквально: сын моей сестры).

31

Mac Dubh [:мак ду] — прозвище Джейми, означает сын черного (темноволосого).

32

Djudju (африк. диалект.). — злые духи.

33

Добрый день, господа, вы говорите по-французски? (фр.).

34

Я готова, мистер Фрейзер. (фр.).

35

Я к вашим услугам. (фр.).

36

Nigbean donn [:ниэн дан] (гэльск.). — ласковое прозвище Клэр, каштановая головка. (Обычно дочка, девушка).

37

Je t'aime (фр.). — Я тебя люблю.

38

Я тоже. с Рождеством! (фр.).

39

Mac Dubh [:мак ду] — прозвище Джейми, означает сын черного (темноволосого).

40

Я его жена. Меня зовут Габриэль. (фр.).

41

Меня зовут Клэр. Прошу вас. (фр.).

42

 Grand-mère (фр.). — Бабушка.

43

 Не врач и не ведьма. Скорее... (фр.).

44

Стипль-чез (англ. steeple-chase - «гонка за шпилем») — дисциплина в некоторых видах спорта. первоначально скачка по пересечённой местности до заранее условленного пункта, например, видной издалека колокольни (steeple).

45

Перевод Б. Пастернака.

46

Mac Dubh [:мак ду] — прозвище Джейми, означает сын черного (темноволосого).

47

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Аминь.

48

Tantum ergo (лат.).  — Римско-католической церкви гимн, исполняемый перед Святыми Дарами во время адорации (поклонения Святым Дарам, в виде выставления Даров на алтарь). Слова гимна начинаются так «Славься Жертва...» Современный вариант «Эту тайну Пресвятую...».

49

«Эту тайну Пресвятую Славим в поклонении...» (лат.).

50

Deo gratias (лат.). — Слава Богу.