# Лорд Джон и Братство клинка

Диана Гэблдон

В пятой по счету новелле о Лорде Джоне Диана Гэблдон сплела прядь тайной и общественной жизни лорда Джона - разрушительную семейную тайну, любовный роман с потенциально пагубными последствиями, и войну, которая простирается от Старого Света до Нового. Действие разворачивается в Англии в 1758 году.

Переводчик: Конкевич Каролина для форума theoutlander.ru.

Файл формата fb2 создан: Семенович Вера. http://bonitosha.narod.ru

# Диана Гэблдон. «Лорд Джон и «Братство клинка»

Diana Gabaldon

Copyright © 2007 by Diana Gabaldon


Этот неофициальный перевод был осуществлен участницей форума theoutlander.ru  Конкевич Каролиной. Перевод сделан исключительно с целью углубленного изучения иностранного языка, не является коммерческим, не преследует извлечения прибыли и иных выгод.

Переводчик: Конкевич Каролина.

Файл формата fb2 создан: Семенович Вера. http://bonitosha.narod.ru


В пятой по счету новелле о Лорде Джоне Диана Гэблдон сплела прядь тайной и общественной жизни лорда Джона — разрушительную семейную тайну, любовный роман с потенциально пагубными последствиями, и войну, которая простирается от Старого Света до Нового. Действие разворачивается в Англии в 1758 году.

## Глава 1. Дела семейные

Лоуренс Томас. «Автопортрет» 1787-1788

Лондон,

январь 1758 года

Джентльменский клуб «Общество любителей английского бифштекса»


Насколько лорд Джон знал, мачехи в художественной литературе имели тенденцию быть корыстными, злыми, склонными к убийству и, временами, к каннибализму. Отчимы по контрасту были безобидны и незначительны.

— Сквайр Олворти, как думаешь? — спросил он у брата. — Или Клавдий?

Хэл стоял, беспокойно прокручивая клубный глобус, выглядя элегантным, вежливым и определенно неудобоваримым. Он прекратил производить эту деятельность и подарил Грею взгляд полного непонимания.

— Что?

— Отчимы, — объяснил Грей. — На страницах романов удивительно мало отчимов, по контрасту с разнообразием женских персон. Я просто задумался: это новое приобретение матери, кем бы он мог оказаться из имеющегося набора персонажей.

Хэл раздул ноздри. Его литературные пристрастия стремились к тактике и наиболее детальным греческим и римским описанием военных кампаний. Практику чтение романов он считал проявлением моральной слабости, которую он мог простить и даже понять в их матери, которая, в конце концов, была женщиной. То, что его младший брат разделяет этот порок, было несколько менее приемлемо.

Все же он сказал только:

— Клавдий? Из Гамлета? Определенно нет, если только ты, Джон, не знаешь о матери чего-то, чего не знаю я.

Грей небезосновательно полагал, что знает несколько вещей об их матери, о которых не знает Хэл, но это не были подходящие время и место, чтобы упоминать о них.

— Можешь вспомнить другие примеры? Возможно, какие-нибудь знаменитые отчимы в истории?

Хэл надул губы и нахмурился, задумавшись. И рассеянно коснулся карманных часов на поясе.

Грей и сам коснулся своего часового кармана, где золото и хрусталь его тикающих часов — близнецов Хэловых — лежали успокоительным грузом.

— Он еще не опаздывает.

Хэл взглянул на него искоса: не улыбнулся — он не был в настроении для подобного выражения лица — но все же с оттенком юмора.

— Он, хотя бы, солдат.

По опыту Грея членство в братстве клинка не обязательно предполагало пунктуальность — их друг Гарри Кворри был полковником, но вечно опаздывал — но все же согласно кивнул. Хэл и так был на взводе. Грей не хотел начинать глупый спор, который мог бы повлиять на предстоящую встречу с предполагаемым будущим третьим мужем их матери.

— Полагаю, могло быть и хуже, — сказал Хэл, возвращаясь к своему угрюмому изучению глобуса. — Он, хотя бы, не торговец. И не купец, — в его голосе прозвучало отвращение к такой мысли.

На деле, генерал сэр Джордж Стенли был рыцарем — титул, подаренный за службу в войсках, а не по рождению. Его семья ранее занималась торговлей, но в разумно респектабельных отраслях банкового дела и морских перевозок. А Бенедикта Грей — герцогиня. Или была ей.

До сих пор лорд Джон сохранял лицо спокойным относительно предстоящей свадьбы матери, но вдруг почувствовал тяжелый ком в животе — чисто телесная реакция на понимание того, что его мать больше не будет Грей, но леди Стенли — кто-то совсем незнакомый ему. Это, конечно, было глупо. Но в то же время он вдруг отнесся к Хэлу с бóльшим пониманием.

Часы в его кармане начали отбивать полдень. Часы Хэла присоединились к ним не более, чем полсекунды спустя, и братья улыбнулись друг другу, держа руки на своих часовых карманах, неожиданно объединенные этим.

Часы были одинаковыми, подарок их отца на двенадцатый день рождения каждого сына. Герцог погиб на следующий день, после двенадцатого дня рождения Грея, навсегда связав это небольшое напоминание о мужественности с особой болью. Грей набрал воздух, чтобы сказать что-то, когда из коридора послышались голоса.

— Вот и он, — Хэл поднял голову, очевидно, не решив, то ли пойти встретить сэра Джорджа, то ли остаться в библиотеке и принять его.

— Святой Иосиф, — неожиданно сказал Грей. — Еще один известный отчим.

— Отлично, — сказал его брат, искоса взглянув на него. — И кого из нас ты считаешь...

Поперек турецкого ковра упала тень, отбрасываемая фигурой слуги, склонившегося в поклоне на пороге.

— Сэр Джордж Стенли, милорд. И сопровождение.

Генерал сэр Джордж Стенли оказался неожиданностью. Хотя Грей не ожидал ни Клавдия, ни святого Иосифа, действительность оказалась несколько... округлее, чем предполагалось.

Первый муж его матери, как он слышал, был высокий и удалой, в то время как второй — его отец — обладал худощавым телосложением, был светлым, с хорошей мускулатурой, которую он передал обоим сыновьям. Сэр Джордж скорее возвращал вам веру в закон усреднения, подумал Грей, развеселившись.

Немного выше, чем он или Хэл, генерал был весьма дородным человеком, с круглым, жизнерадостным, розовым, бесхитростным лицом под довольно потрепанным париком. Его внешность в высшей степени не поддавалась описанию, за исключением пары широких карих глаз, в которых отражалось ожидание чего-то приятного, будто он и подумать не мог о чем-либо восхитительнее, чем встреча с персоной, к которой он обращался.

Он склонился в приветствии, но решительно пожал руки обоим Греям, оставив лорда Джона под впечатлением тепла и искренности.

— Это так любезно с вашей стороны пригласить меня на обед, — сказал он, улыбаясь то одному брату, то другому. — Я не могу выразить, как я признателен за ваше радушие. И поэтому мне еще более неловко сразу начинать с извинений, но боюсь, что вынужден навязаться вам, приведя своего пасынка. Он неожиданно прибыл из провинции этим утром, как раз когда я собирался. И поскольку вы будете в некотором роде братьями... я, э-э, подумал, что, возможно, вы простите, что я дерзнул привести его с собой и представить вам, — он засмеялся с некоторой неловкостью и покраснел: странная манерность для человека его возраста и чина, но, как подумал Грей, невольно улыбаясь, довольно  мило.

— Конечно, — сказал Хэл, сумев прозвучать сердечно.

— Непременно, — отозвался Грей. Он стоял ближе всего к сэру Джорджу и теперь повернулся к спутнику генерала, протянув руку в приветствии, и обнаружил себя лицом к лицу с высоким, стройным, темноглазым молодым человеком.

— Милорд Мэлтон, лорд Джон, — говорил генерал, положив руку на плечо молодого человека, — могу ли я представить вам мистера Персиваля Уэйнрайта.

Хэл несколько вышел из себя — Грей чувствовал, как он задрожал от раздражения при этом обращении — Хэл ненавидел сюрпризы любого рода, а особенно социального — но не уделял особенного внимания причудам брата в данный момент.

— К Вашим услугам, сэр,— сказал он, подавая мистеру Уэйнрайту руку со странным чувством, что они встречались.

Собеседник также разделял его, Грей увидел слабое выражение замешательства на лице молодого человека, увидел, как слегка поднялись брови, будто задумавшись, где...

Осознание пришло к ним одновременно. Его рука невольно сжалась на руке другого в тот же миг, как рука Уэйнрайта сжала его руку.

— К Вашим, сэр, — пробормотал Уэйнрайт и отступил назад, слегка кашлянув. Он протянул руку, чтобы пожать руку Хэлу, но коротко оглянулся назад на Грея. Его глаза также были карими, но совсем не похожи на глаза его отчима, подумал Грей, как только шок от узнавания начал проходить.

Они были мягкого, ясного коричневого цвета, как херес, и очень выразительны. В данный момент они плясали в веселье от этой ситуации, и были полны тем же живым личным интересом, что Грей уже видел в них однажды... в библиотеке Лэвенд-Хауса.

Тогда Перси Уэйнрайт представился ему и протянул руку. Но Грей был анонимным незнакомцем, и их встреча по необходимости была короткой.

Хэл выражал вежливое радушие новоприбывшему, хотя и наградил его холодным взглядом профессиональной оценки, каким он мог бы одарить нового офицера в своем полку.

Грей подумал, что Уэйнрайт мог бы получить высокую оценку в этом качестве: он был хорошо сложен, одет аккуратно и со вкусом, с чистой кожей и хорошими чертами лица, а в его манере чувствовались склонность к юмору и хорошее воображение. Обе эти черты могли быть опасны в офицере, но на уровне личных отношений...

Уэйнрайт, казалось, осторожно осуществлял свою оценку в отношении Грея, бросая короткие взгляды в его сторону, что и неудивительно. Грей улыбнулся ему, теперь скорее получая удовольствие от сюрприза с новым «братом».

— Благодарю, — сказал Уэйнрайт, когда Хэл закончил свое приветствие. Он с трудом оттянул свое внимание от Грея и поклонился Хэлу. — Ваша Светлость весьма... любезны.

На какой-то миг запала неловкая тишина после этих последних полузадушенных слов, сказанных Уэйнрайтом, когда он осознал, что он только что сказал.

Хэл на мгновение замер, прежде чем взял себя в руки, и поклонился в ответ.

— Пустяки, — сказал он с безупречной учтивостью. — Прошу к столу, господа.

Хэл сразу развернулся к двери и пошел не оглядываясь. И хорошо, подумал Грей, видя быстрый обмен жестами и взглядами между генералом и его пасынком — испуг и досада со стороны первого, выраженные закатыванием глаз и хватанием за потрепанный парик, и мучительное раскаяние второго, просьба о прощении, безмолвно посланная Грею, когда Перси Уэйнрайт обернулся к нему.

Грей приподнял одно плечо, отметая извинения. Хэл привык к такому, и он сам был в этом виноват, в конце концов.

— Мы удачно выбрали время, — улыбнулся он Перси. Он слегка коснулся спины Уэйнрайта, ободряя и направляя в сторону двери. — Сегодня четверг. По четвергам повар Бифштекса готовит бесподобное мясное рагу. С устрицами.

Сэру Джорджу хватило мудрости не извиняться за оплошность своего пасынка, а вместо этого увлечь обоих Греев в обсуждение кампаний минувшей осени. Перси Уэйнрайт слегка покраснел, но быстро взял себя в руки и слушал с видом полного увлечения.

— Вы были в Пруссии? — спросил он, услышав, как Грей упомянул маневры близ Одера. — Но ведь сорок шестой полк в последнее время размещался во Франции, или я ошибаюсь?

— Вовсе нет, — ответил Грей. — Меня временно назначили туда офицером по связям с британскими войсками. После Клоуштер-Цевен, — он приподнял бровь. — А Вы, кажется, хорошо осведомлены.

Уэйнрайт улыбнулся.

— Отчим подумывает купить мне офицерский патент, — открыто признал он. — Я переслушал огромное количество разговоров на военные темы в последнее время.

— Осмелюсь сказать. И у Вас уже сложилось собственное мнение, какие-нибудь предпочтения?

— Не сложилось, — сказал Уэйнрайт, и его ясные глаза прямо взглянули на Грея. Он улыбнулся: — До сего дня.

Сердце Грея слегка вздрогнуло. Он старался не вспоминать их последнюю встречу с Перси Уэйнрайтом: мягкие темные кудри распущены и шейный платок развязан. Сегодня его волосы были гладко зачесаны, завязаны и напудрены, как и волосы Грея, он был одет в скромный синий кафтан, и они встретились, как и полагается джентльменам. Но аромат Лэвенд-Хауса витал меж ними: запах вина и кожи, и резкий, глубокий мускус мужского вожделения.

— Ну-ну, Перси, — сказал генерал, слегка осуждающе. — Не спеши, мальчик мой! Ты же знаешь, мы еще должны встретиться с полковником Бонэмом, и с Пикерингом тоже.

— Конечно, — легко сказал Грей. — Вы должны позволить мне провести Вас по казармам сорок шестого, возле Кавендиш-Сквер. Если мы должны сражаться с другими полками за честь пригласить Вас в наши ряды, то нам должно быть позволено представить наши наисильнейшие стороны.

Улыбка Перси стала шире.

— Я был бы очень обязан, милорд, — сказал он. И в этот миг что-то необъяснимое сдвинулось в воздухе между ними.

Разговор продолжился, но теперь как менуэт манер: точных и деликатных. Также как пара, ухаживая друг за другом, может обмениваться словами и касаниями с особым подтекстом, так же делали и они, но не касаясь друг друга, их непроизносимый разговор беспрепятственно протекал под видом обычных любезностей.

— Вы любите собак, лорд Джон?

— Очень люблю, но, боюсь, сейчас у меня нет ни одной. Я редко бываю дома, видите ли.

— Ах. Вы останавливаетесь у брата, когда бываете в Англии? — Перси взглянул в сторону Хэла, затем его ясный взгляд вернулся к глазам Джона, и в нем явно отражался вопрос: Ваш брат знает?

Грей покачал головой, будто кусочек булочки, который он отламывал, поглощал все его внимание. Вопрос, что Хэл знает, был слишком сложным, чтобы разбираться в нем здесь. Решил остановиться на том, что тот не знал ни о Лэвенд-Хаусе, но о причастности своего брата к нему. Пока что этого достаточно.

— Нет, — сказал он небрежно. — Я останавливаюсь в доме матери на Джермин Стрит, — он взглянул вверх, прямо встречая взгляд Перси. — Но теперь, когда ее домашние обстоятельства должны измениться, я полагаю, что мне стоит поискать комнаты где-то в другом месте.

Губы Перси приподнялись в легкой улыбке, но сэр Джордж, который как раз прервал разговор, чтобы прожевать свою говядину, услышал эту ремарку и теперь наклонился через стол, с искренним выражением доброжелательности на его круглом лице.

— Мой дорогой лорд Джон! Вы ни в коем случае не должны менять привычное место проживания ради меня! Бенедикта желает сохранить свой дом на Джермин Стрит, и я был бы очень расстроен, если мое присутствие лишит ее компании ее сыновей.

Грей заметил, как его брат сжал губы при мысли, что сэр Джордж может поселиться на Джермин Стрит. Хэл остро взглянул на брата, и на его лице ясно читалось предупреждение:

«О нет, ты не должен съезжать! Мне надо, чтобы ты был там и приглядывал за этим парнем».

— Вы слишком добры, сэр, — ответил Грей сэру Джорджу. — Но ведь это не срочно. Ведь я вскоре присоединюсь к полку.

— Ах, да, — это, казалось, заинтересовало сэра Джорджа, и он обернулся в Хэлу. — Вы уже получили свежее назначение на весну, милорд?

Хэл кивнул, с круглой устрицей на вилке.

— Обратно во Францию, как только погода позволит. А Ваша часть...

— О, у нас Вест-Индия[1], — ответил сэр Джордж, жестом запрашивая еще вина. — Морская болезнь, москиты и малярия. Впрочем, в моем возрасте перспектива не столь устрашающая, как грязь и морозы. И, конечно, намного легче добыть провизию.

Хэл немного расслабился, когда услышал, что сэр Джордж ненадолго задержится в Англии. Деньги Бенедикты были ее собственными и по большей части в безопасности, насколько закон и Хэл могли обеспечить это. Именно ее физическое благополучие наиболее беспокоило его сейчас. Ради этого и был организован этот обед: чтобы ясно дать понять сэру Джорджу, что сыновья Бенедикты Грей принимают непосредственное участие в делах матери и собираются продолжать это и после ее замужества.

«Ты, конечно, не предполагаешь, что он будет ее бить? — молчаливо спросил Грей у своего брата, подняв брови. — Или что он приведет любовницу на Джермин Стрит?»

Хэл взглянул на Грея с великим неодобрением, имеющим указать, насколько наивным был тот в вопросах безнравственного поведения мужчин. И что, к счастью, сам Хэл не был столь доверчивым.

Грей коротко закатил глаза и отвел взгляд от брата, когда стюард принес горячей баранины с черносливом.

Сэр Джордж и Хэл на какое-то время погрузились в активное обсуждение проблем набора рекрутов и снабжения, снова оставив Грея и Перси Уэйнрайта занимать друг друга.

— «Лорд Джон»? — тихо спросил Уэйнрайти, приподняв брови. — Действительно «Лорд Джон»?

— Лорд Джон, — согласился Грей, коротко кивнув.

— Но... — Перси оглянулся на Хэла, который отложил вилку и рисовал сложный узор передвижений армий на столовой скатерти, используя серебряный карандаш, который он всегда носил с собой.

Разве он тогда не герцог? «Лорд Джон» было правильным обращением к младшему сыну герцога, в то время как к младшему сыну графа следовало бы обращаться просто «Достопочтенный Джон Грей». Но если отец Греев был герцогом, тогда...

— Да, — сказал Грей, поднимая глаза к потолку в выражении беспомощности.

Очевидно, у сэра Джорджа не было времени, чтобы ознакомить пасынка с ситуацией, и он только предупредил того не обращаться к Хэлу «Ваша Светлость», что было правильным обращением к герцогу.

Грей сделал небольшой жест плечами, вроде пожатия, показывая, что он объяснит ситуацию позже. Основное обстоятельство заключалось в том, подумал Грей, что он был не менее упертым, чем его брат. Мысль доставила ему чувство не совсем понятного удовольствия.

— Так Вы подумываете получить место в сорок шестом? — спросил Грей, вымачивая хлебом мясной сок из своей тарелки.

— Возможно. Если это будет приемлемо для... всех сторон, — сказал Уэйнрайт, взглянув на своего отчима и на Хэла, а затем снова на Грея.

А будет ли это приемлемо для тебя?

— Я думаю это будет идеальным соглашением, — ответил Грей. И улыбнулся Уэйнрайту медленно расползающейся улыбкой. — Мы были бы тогда братьями по оружию, так же, как и братьями по браку, — он поднял бокал в тосте за эту идею, затем глотнул вина, прокатив его во рту и смакую чувство взгляда Перси на своем лице.

Перси также выпил и промокнул губы. Они были мягкими и полными, подкрашенными красным вином.

— Лорд Джон, скажите, пожалуйста, как Вам Прусские союзники? Вы были с полком артиллерии или с пехотой? Признаю, я не совсем знаком с положением дел на восточном фронте.

Вопрос сэра Джорджа моментально отвлек внимание Грея от Перси, и разговор снова стал общим. Хэл заметно расслабился, хотя Грей видел, что он еще и близко не готов был поддаться чарам сэра Джорджа.

«Ты подозрительный ублюдок, знаешь ли», — взглядом сказал он брату после одного особенно неудобного вопроса.

«Да, и это хорошо», — ответил мрачный взгляд Хэла до того, как обернуться к Перси Уэйнрайту с любезным повторением приглашения Грея посетить казармы полка.

К тому времени, как подали пудинг, сердечные отношения, казалось, установились на всех фронтах. Сэр Джордж удовлетворительно ответил на все вопрос Хэла, и его, казалось, не тревожила допытливость Хэла. На самом деле у Грея сложилось впечатление, что поведение брата скорее потешало сэра Джорджа, но он приложил все усилия, чтобы Хэл этого не заметил.

Между тем он и Перси Уэйнрайт обнаружили, что оба они обожают верховые прогулки, театр и французские романы, обсуждение этого последнего открытия заставило его брата прошептать «О, Господи!» себе под нос и приказать налить им всем еще бренди.

Снаружи начался снег; в миг затишья в разговоре Грей услышал тихое шуршание последнего об окно сквозь тяжелые гардины, которые держали закрытыми, чтобы защититься от зимнего холода, и свечи, что освещали комнату. Приятная дрожь пробежала по его спине от этого звука.

— Вы находите комнату холодной, лорд Джон? — спросил Уэйнрайт, заметив это.

Он не находил: в камине пылал жаркий огонь, постоянно поддерживаемый слугами Бифштекса. Кроме того, насыщенность горячей едой, вином и бренди обеспечивали существенное тепло. Даже прямо сейчас стюард вносил чашки с глинтвейном, и карибский дух корицы наполнил воздух.

— Нет, — ответил он, взяв свою чашку с протянутого подноса. — Но нет ничего приятней, чем сидеть внутри, в тепле и сытости, когда погода снаружи так враждебна. Вы не согласны?

— О, да, — глаза Уэйнрайта стали тяжелыми, и он откинулся в кресле, его чистая кожа зарумянилась в свете свечей. — Невероятно... приятно, — длинные пальцы коснулись шейного платка, будто находя его немного туговатым.

Осознание плавало теплым облаком между ними, пьянящее, как запах корицы и вина. В звуках, издаваемых Хэлом и сэром Джорджем угадывалось прощание, с большим количеством взаимных комплиментов.

Темные ресницы Перси застыли на миг на его щеках, затем поднялись вверх, так, что его глаза встретили взгляд Грея.

— Возможно, вы хотели бы пойти со мною в салон леди Джонас: там будет Дидро. В субботу вечером, если Вы свободны.

«Так что, будем ли мы любовниками?»

— О, да, — сказал Грей и коснулся салфеткой своего рта. Его пульс отдавался в кончиках его пальцев. — Думаю, да.

«Что же, — подумал он, — я не думаю, что это действительно инцест», — и отодвинул стул, вставая.

***

ТОМ БЕРД — КАМЕРДИНЕР Грея — чистил золотую тесьму на мундире Грея кусочком хлеба, чтобы та блестела, и с интересом слушал доклад Грея об обеде с генералом Стенли и его пасынком.

— Значит, генерал собирается жить здесь, милорд? — Грей видел, как Том пытается просчитать, как это может повлиять на его собственный мир. Генерал, без сомнения, приведет своих собственных слуг, включая камердинера и ординарца. — И его сын, этот мистер Уэйнрайт, тоже?

— О, я так не думаю, — вообще-то такая мысль не приходила Грею в голову, и на какой-то миг он задумался. Уэйнрайт упоминал, что снимает отдельные комнаты где-то в Вестминстере. Но так как он видел, что между сэром Джорджем и его пасынком были добрые отношения, то полагал, что это было либо оттого, что нынешнее место жительства генерала было довольно стесненным, либо оттого, что Перси хотел приватности.

— Я не знаю. Возможно, да, — эта мысль его тревожила, но не была неприятной. Грей улыбнулся Тому и поплотнее завернулся в халат, чтобы согреться — несмотря на огонь в очаге, в комнате было холодно. — Впрочем, я не думаю, что он приведет камердинера, если переедет.

— Хо, — задумчиво сказал Том. — Вы хотели бы, чтобы я обслуживал и его, милорд? Я не против, — быстро добавил он. — Вы бы сказали, что он денди?

В этом последнем вопросе так явно прозвучала надежда, что Грей рассмеялся.

— Очень мило с твоей стороны, Том. Он одевается достойно, но не франт. Но, насколько я знаю, он хочет получить офицерский патент. Так что, боюсь, ничего, кроме дополнительных мундиров, тебе не перепадет.

Берд не ответил на это вслух, но его взгляд на сапоги Грея, стоящие у камина и покрытые высохшей грязью с соломой и навозом, был красноречивым. Он помотал головой, осмотрел камзол, который держал в руках, решил, что так сгодится, и встал, стряхивая хлебные крошки в огонь.

— Очень хорошо, милорд, — сказал он, смирившись. — Вы будете выглядеть достойно на свадьбе, если я умру за это. Кстати говоря, если мы возвращаемся во Францию в марте, Вам лучше послать за портным на этой неделе.

— О? Хорошо. Составь список, что нужно. Бесспорно, белье, — они оба поморщились, разделяя память о том, что служило подштанниками на континенте.

— Да, милорд, — Том наклонился, чтобы засыпать уголь в грелку. — И пару замшевых штанов.

— Разве у меня их нет? — спросил Грей, удивившись.

— Есть, — сказал Берд, выпрямляясь, — и один Господь знает на что Вы сели, когда носили их, — он подарил Грею взгляд неодобрения; Тому было восемнадцать, и он был круглолицым, как пирог, но его неодобрительные взгляды дали бы сто очков вперед восьмидесятилетнему старику. — Я сделал все, что мог, милорд, но учтите, если Вы наденете их, то не снимайте камзол, иначе люди подумают, что Вы укакались.

Грей рассмеялся и отступил, чтобы дать Тому прогреть постель. Скинул халат и тапочки и скользнул меж простыней, ощущая благодатное тепло на замерзших ногах.

— У тебя есть братья, не так ли, Том?

— Пятеро, милорд. И у меня никогда не было отдельной кровати, пока не начал служить у Вас, — Том покачал головой, удивляясь, как ему повезло, затем рассмеялся. — Не думаю, что Вам придется делить кровать с этим мистером Уэйнрайтом, не так ли?

Грей неожиданно увидел картину: Перси Уэйнрайт растянулся рядом с ним в кровати, и удивительное чувство тепла прошло по его телу, совсем не сравнимое с теплом от грелки.

— Сомневаюсь в этом, — сказал он, не забыв улыбнуться. — Можешь погасить свечу, Том, спасибо.

— Спокойной ночи, милорд.

Дверь за Томом закрылась, а Грей лежал, наблюдая, как свет огня танцует на мебели. Он не слишком привязывался к местам, солдат не может этого делать, и этот дом не был значимой частью его прошлого — графиня купила его всего несколько лет назад. И все же он внезапно почувствовал сильную ностальгию, хотя и сам не мог сказать, о чем.

Ночь была спокойной и холодной, и все же казалась наполненной неуемным движением. Вспышка огня, вспышка возбуждения, которую он чувствовал в своей плоти. Он почувствовал, как что-то невидимое сдвинулось и сместилось, и появилось странное чувство, что ничто уже не будет по-прежнему. Это, конечно, был вздор, никогда не было по-прежнему.

И все же он долго лежал без сна, ожидая, когда время остановится; ночь, дом и он сам останутся прежними еще хоть на миг. Но огонь прогорел, и он уснул, слыша и во сне, как за окном нарастает ветер.

## Глава 2. Не азартный человек

Все следующее утро Грей провел в продуваемой всеми ветрами комнате в Уайтхолле[2], терпеливо перенося неизбежную скуку встречи полковников с Офисом боеприпасов, сопровождавшуюся многословной речью мистера Адамса, Первого Секретаря Министерства Боеприпасов. Хэл, оправдываясь кучей дел, послал вместо себя Грея, что значило, подумал Грей, мужественно подавляя зевок, что Хэл вероятно был сейчас либо дома, наслаждаясь завтраком, либо в Вайтс Чоколед Хаус[3], купаясь в сладких булочках и слухах, в то время как Грей сидел с онемевшей задницей в течении всех часов споров по поводу распределения пороха. Что же, чин имеет свои преимущества.

Все же он находил свою ситуацию не такой уж плохой. Сорок Шестому полку повезло со снабжением порохом, так как его сводный брат Эдгар владел одной из крупнейших пороховых фабрик в стране. И поскольку Грей был ниже чином, чем большинство остальных присутствующих тут офицеров, ему редко приходилось говорить что-либо, и поэтому он мог позволить своим мыслям скользнуть в раздумья о Перси Уэйнрайте.

Ошибся ли он в том, что между ними было влечение? Нет. Он все еще мог почувствовать тепло взгляда Уэйнрайта и тепло его прикосновения, когда они пожали друг другу руки на прощание.

Идея, что Перси Уэйнрайт может присоединиться к их полку, была интригующей. И, рассмотрев ее в холодном свете дня, Грей нашел ее также и опасной.

Он ничего не знал об этом человеке. Да, тот факт, что он был пасынком генерала Стенли, говорил о том, что он должен, по крайней мере, быть осторожным, но Грей знал несколько осторожных негодяев. И не следует забывать, что их первая встреча произошла в Лэвенд-Хаусе, месте, чей отполированный фасад скрывал много секретов.

Был ли Уэйнрайт с кем-то во время той встречи? Грей нахмурился, пытаясь вспомнить ту сцену, но его внимание тогда было столь занято, что он едва ли что замечал вокруг, кроме нескольких лиц. Ему казалось, что Перси был один, но... да. Должен быть, потому, что он не только представился, он поцеловал руку Грея.

Он забыл об этом, и его рука невольно сжалась, легких спазм пробежал по его руке, будто он дотронулся до чего-то горячего.

— Да, я бы тоже хотел его задушить, — прошептал мужчина рядом с ним. — Чертов пустозвон, — вздрогнув, Грей обернулся на офицера — полковника пехоты по имени Джонс-Осборн, который кивал исподлобья на мистера Адамса, чей довольно высокий голос раздавался уже некоторое время.

Грей не имел ни малейшего понятия, о чем говорил Адамс, но согласно пробурчал и сочувственно кивнул. Это спровоцировало мужчину по другую руку, который, вдохновленный такой поддержкой, закричал свои возражения Адамсу, обильно украшая их эпитетами.

Секретарь — ирландец по рождению и далеко не слабый человек в конфронтации — ответил на это с таким пылом, что через несколько секунд встреча опустилась до уровня чего-то более напоминающего сессию парламента, чем рассудительные обсуждения военной стратегии.

Будучи насильственно втянутым в последующую рукопашную, за которой последовал обед с Джонсом-Осборном и остальными участниками анти-адамсовской фракции, Грей больше не думал о Перси Уэйнрайте до тех пор, пока во второй половине дня не оказался в офисе брата в штаб квартире полка.

— Боже, — сказал Хэл, хохоча над рассказом Грея об утренних приключениях. — Лучше уж ты, чем я. Был ли там Твелвтрис?

— Не знаю такого.

— Значит не было, — махнул рукой Хэл, отметая вопрос. — Ты бы заметил, когда кинжал воткнулся в спину Джонса-Осборна. Ручной волк Адамса. Что думаешь о новом брате? Должны ли мы заполучить его?

Будучи знакомым с манерой Хэла перескакивать с темы на тему в разговоре, у Грея заняло не больше мгновения, чтобы понять, что брат имел в виду.

— Уэйнрайт? Выглядит достойным парнем, — сказал он, стараясь прозвучать небрежно. — Ты о нем что-нибудь слышал?

— Не более того, что мы узнали о нем вчера. Я спросил Кворри, но ни он, ни Джофри ничего о нем не знают.

Это говорило о многом; Гарри Кворри был одним из двух полковников этого полка, а его единоутробный брат лорд Джофри знал всех и каждого как в военных кругах, так и в политических.

— Он тебе понравился? — спросил Грей. Хэл слегка нахмурился, задумавшись.

— Да, — медленно сказал он. — И было бы неудобно отказать ему, если он пожелает получить патент в нашем полку.

— Никакого опыта, конечно, — заметил Грей. Это не было камнем преткновения, но стоило рассмотрения. Офицерские патенты обычно покупались, и многие офицеры не были солдатами и не держали в руках оружие до того, как поступить на службу офицером. С другой стороны, большинство старших офицеров сорок шестого были ветеранами со значительным опытом боевых действий, и Хэл осторожно выбирал пополнение к ним.

— Верно. Мне следует предложить ему для начала звание младшего лейтенанта, возможно, или даже прапорщика. Чтобы выучил свое дело, прежде чем займет место повыше.

Грей задумался, затем кивнул.

— Младший лейтенант, — сказал он. — Или даже лейтенант. Будут ведь семейные связи. Не годится, я думаю, чтобы он был прапорщиком, — прапорщики были низшим чином среди офицеров и были на побегушках у всех и каждого.

— Возможно ты прав, — признал Хэл. — Поставим его, конечно, под команду Гарри, хотя бы на первое время. Ты хотел бы взять на себя его руководство?

— Непременно, — сердце Грея забилось быстрее, и он заставил себя быть осторожным. — Но это в случае, если он захочет присоединиться к нам. Генерал говорил, что они еще не решили. И, знаешь, Бонэм сразу возьмет его капитаном в свой пятьдесят первый.

Хэл фыркнул при мысли, что кто-нибудь может предпочесть править в аду, вместо того, чтобы служить на небесах, но неохотно признал справедливость высказывания.

— Да, я бы не прочь сделать его капитаном со временем, если он окажется способным. Но мы отправляемся во Францию меньше чем через три месяца, не думаю, что этого времени хватит, чтобы как следует оценить его. Как думаешь, он владеет шпагой? — Уэйнрайт не носил при себе шпагу, но большинство джентльменов, далеких от армии, не носили ее.

Грей пожал плечами.

— Могу выяснить. Хочешь, чтобы я поговорил напрямую с Уэйнрайтом, или поведешь открытые переговоры с генералом?

Хэл постучал пальцами по столу, затем принял решение.

— Спроси его напрямую. Если он станет частью семьи и полка, то, полагаю, следует обращаться с ним так с самого начала. И он намного ближе по возрасту к тебе. Думаю, он несколько боится меня, — брови Хэла на миг сошлись в замешательстве, и Грей улыбнулся. Его брат считал себя скромным и безобидным, и предпочитал не замечать, что, хотя его солдаты боготворили его, они также до смерти его боялись.

— Значит, я поговорю с ним.

Грей собрался вставать, но Хэл махнул ему остаться, все еще хмурясь.

— Подожди, есть другое дело.

Грей резко взглянул на брата, услышав нотку напряжения в голосе Хэла. Отвлеченный мыслями о Перси Уэйнрайте, он особо и не смотрел на Хэла; теперь он увидел напряженные мышцы вокруг рта и глаз брата. Значит, проблемы.

— В чем дело?

Хэл скривился, но прежде, чем он сумел ответить, послышались шаги в коридоре и кто-то робко постучал по косяку открытой двери. Грей обернулся и увидел молодого гусара, с раскрасневшимся от холодного ветра лицом.

— Милорд? Послание, сэр, из министерства. Мне приказано дождаться ответа, — добавил он неловко.

Хэл мрачно взглянул на посыльного, но затем нетерпеливо подозвал его и взял послание.

— Подождите внизу, — сказал он, жестом отсылая гусара. Сломал печать и быстро прочел заметку, пробормотал под нос нечто ругательное и взялся за перо, чтобы нацарапать ответ внизу этой же страницы.

Грей откинулся в кресле, ожидая. Оглянулся вокруг, удивляясь, что же могло стрястись со вчерашнего дня. Хэл не подавал виду, что его что-то заботит во время их обеда с генералом и Перси.

Он не мог сказать, что привлекло его взгляд к этому обрывку бумаги. Офис Хэла больше всего напоминал берлогу какого-то не слишком чистоплотного зверя, и хотя как Хэл, так и его пожилой клерк мог в мгновение ока найти нужный документ, никто иной не смог бы найти и бочку во всем этом хаосе.

Эта бумажка лежала на куче других, разбросанных по столу, выделяясь лишь оборванным краем, как будто ее выдернули с книги. Грей поднял ее, скользнул взглядом, затем застыл, прикипев взглядом.

— Оставь в покое мои бумаги, Джон, — сказал Хэл, заканчивая свой ответ крайне неразборчивой подписью. — Ты все здесь спутаешь. Что там у тебя? — он бросил перо на стол и нетерпеливо выхватил бумагу из рук Грея. Собрался было положить ее обратно на стол, затем рассмотрел слова на ней и застыл.

— Это они, не так ли? — спросил Грей, чувствуя себя странно. — Записи отца? — это был риторический вопрос, он сразу узнал и почерк и стиль речи. Но Хэл в любом случае не слышал; вся кровь отлила от его лица, и он читал страницу дневника — было очевидно, что это именно она — будто это был его приговор к казни.

— Он сжег их, — прошептал Хэл и сглотнул. — Она сказала, что он сжег их.

— Кто? — удивился Грей. — Матушка?

Хэл резко взглянул на него, но проигнорировал вопрос.

— Откуда это взялось? — потребовал он и едва ли дождался, как Грей пожал плечами, прежде чем крикнуть: — Мистер Бисли, Вы мне нужны!

Мистер Бисли, живо выскользнувший из собственного древнего святилища, отрицал всякое знание относительно листа бумаги и присягнул в полном неведении путей, какими тот попал в офис Хэла. Но все же смог сообщить полезную информацию: этой бумаги точно не было на столе ранее днем.

— Как, во имя Небес, вы можете знать? — спросил Грей, одаряя стол и его содержимое уничижительным взглядом. Две пары глаз вытаращились на него. Они могли. Грей кашлянул.

— Что ж. В этом случае... — и замолчал. Он хотел расспросить, кто заходил в офис в течении дня, но понял, насколько этот вопрос сложный. Десятки людей заходили в офис каждый день: клерки, маркитанты[4], офицеры, королевские посыльные, артиллерийские сержанты, поставщики оружия... Однажды он вошел и обнаружил парня с танцующим медведем на цепи и мартышкой на плече, который пришел получить плату за представление для войск в честь дня рождения королевы.

Все же какие-то действия необходимо предпринять.

— Как долго ты уже был здесь до того, как я пришел? — спросил он. Хэл потер рукой лицо.

— Я зашел прямо перед тобою. С другой стороны, я бы сразу это заметил.

— Должны ли мы созвать охрану и людей, что сейчас в здании? — предложил Грей. — Допросить каждого из них, не видели ли они, как кто-нибудь входил в офис, пока нас тут не было?

Хэл сжал губы. Он вернул себе самообладание; Грей видел, как его мозг снова заработал, причем быстро.

— Нет, — сказал он и намеренно расслабил плечи. — Нет, это не важно,— он сожмакал бумажку в шарик и с нарочитой небрежностью бросил его в огонь. — Вы можете быть свободны, мистер Бисли.

Мистер Бисли поклонился и вышел. Бумажка загорелась и вспыхнула ярким пламенем. Руки Грея невольно сжались в желании спасти ее от разрушения, но она уже прогорела; какой-то миг чернила еще читались на почерневшей бумаге, а потом она осыпалась пеплом. Неожиданное чувство потери заставило его высказаться более грубо, чем он хотел.

— Ты зачем это сделал?

— Это не важно, — Хэл оглянулся на дверь, чтобы убедиться, что Бисли не мог их услышать, затем взял кочергу, засунул ее в огонь и перемешал угли, так что искры взлетели по дымоходу, как рой сердитых пчел, не оставив ни малейшего шанса, что бумага уцелеет. — Забудь.

— Я не намерен забывать это. Что ты имел в виду «он сжег их»?

Хэл повесил кочергу обратно на ее место со всей тщательностью.

— Это не было предложение, — тихо сказал он. — Это был приказ, майор.

Челюсти Грея сжались.

— Я отказываюсь Вам подчиняться, сэр.

Хэл обернулся, пораженный.

— Какого черта ты имеешь в виду «отказываюсь...»

— Я имею в виду, что не стану, — рявкнул Грей, — и ты чертовски хорошо это знаешь. И что ты собираешься делать с этим? Закуешь меня в кандалы? Запрешь меня на неделю и посадишь на хлеб и воду?

— Не искушай меня, черт возьми, — Хэл грозно взглянул на него, но им обоим было ясно, что ему придется отступить. Частично.

— Хотя бы громкость убавь, — Хэл подошел к двери и выглянул в коридор, но не стал запирать ее. «Это интересно, — подумал Грей. — Хэл что, предполагает, что мистер Бисли мог бы подкрасться и подслушивать у двери, если ее закрыть?»

— Да, это была страница из одного из его дневников, — очень тихо сказал Хэл. — Из последнего.

Грей коротко кивнул; дата на страничке предшествовала смерти их отца на две недели. Герцог был скрупулёзным в ведении дневников, в библиотеке на Джермин Стрит была небольшая коробка, заполненная рядами его дневников, хранимыми более тридцати лет. Грей хорошо их знал и был благодарен отцу, что тот сохранил их; они позволили Грею хоть немного узнать своего отца, как мужчину, когда он сам вырос и стал мужчиной. Последний журнал заканчивался за три месяца до смерти герцога; должен быть еще один, но Грей никогда его не видел.

— Матушка говорила, что отец сжег его? Она сказала зачем?

— Нет, не сказала, — коротко ответил Хэл. — Я и не спрашивал, учитывая обстоятельства.

Хэл все еще смотрел в открытую дверь. Грей не мог сказать, то ли потому, что был настороже, то ли просто избегал встречаться с Греем глазами. Хэл мог правдоподобно солгать, если было надо, но Грей знал брата очень хорошо, и Хэл знал его. Он глубоко вздохнул, приводя в порядок мысли. В носу резко чувствовался запах жженой бумаги.

— Ясно, что его не сожгли, — медленно сказал Грей. — Так что мы должны предположить, во-первых, что его украли и затем, что кто бы это ни сделал, хранил его до этого времени. Кто и зачем? И зачем он — кто бы это ни был — дал тебе знать, что дневник у него? И почему матушка...

— Будь я проклят, если знаю, — тут Хэл действительно взглянул на него, и злость Грея сошла на нет, когда он увидел, что брат говорит ему правду. И увидел еще кое-что, что сильно его встревожило — его брат был напуган.

— Тут есть какая-то угроза? — спросил он, понизив голос еще сильнее. На той странице не было ничего, что бы говорило об этом: это была часть описание встречи его отца со старым другом и их обсуждение астрономии — вполне невинно. Значит, предназначение страницы было только в том, чтобы сообщить Хэлу о существовании самого дневника, что бы он ни содержал.

— Один Господь знает, — ответил Хэл. — Какого дьявола может это... ладно, — он сильно потер губы костяшками пальцев и взглянул на Грея. — Не говори матери. Я сам скажу, — добавил он, увидев, что Грей собрался протестовать.

Звуки шагов и голосов в коридоре предупредили дальнейшее обсуждение. Капитан Вилмот со своим сержантом и ротным клерком. Хэл протянул руку и закрыл дверь, и они в тишине ждали, пока звуки затихнут вдали.

— Ты знаешь человека по имени Мельхиор Ффоулкес? — неожиданно спросил Хэл.

— Нет, — ответил Грей, задумавшись, имело ли это какое-то отношение к предыдущему разговору или Хэл сменил тему. — И у меня есть основания полагать, что я бы вспомнил его, если бы знал.

Это вызвало у Хэла тень улыбки.

— О, да, вспомнил бы. А рядового по имени Гаррисон Отвей? С одиннадцатого пехотного.

— Какое глупое имя. Нет. Кто он?

— Капитан Майкл Бейтс?

— Ну, о нем я хотя бы слышал. Конная Стража, не так ли? Яркий парень, как говорит Том Берд. А в чем цель этого допроса, могу ли я спросить. Садись, Хэл, — он и сам сел, после минутного колебания, Хэл медленно последовал его примеру.

— Ты когда-либо встречал капитана Бейтса?

Грей уже начал сердиться, но ответил легкомысленно.

— Я не припоминаю, так чтоб наверняка. Не могу, конечно, поклясться, что не делил когда-нибудь с ним кровать в каком-нибудь трактире...

Рука Хэла резко схватила его за предплечье, так что он ахнул.

— Не шути, — очень тихо сказал Хэл. — Не шути с этим.

Грей уставился брату в глаза и видел, что морщины на лице того стали глубже. Страница дневника шокировала его, но он и до того был встревожен.

— Отпусти, — тихо сказал Грей. — В чем дело?

Хэл медленно убрал руку.

— Я не знаю. Пока что.

— Кто эти люди? Имеют ли они какое-то отношение к... — он взглянул на очаг, но Хэл покачал головой.

— Не знаю. Я так не думаю, но это возможно, — в холле послышались шаги, и Хэл резко замолчал. Шаги были красноречивыми: тяжелый мужчина с заметной хромотой. Эдуард Симингтон, второй полковник этого полка, коллега Гарри Кворри.

Хэл скривился, и Джон понимающе кивнул. Ни один из них не горел желанием разговаривать с Симингтоном в данный момент. Они стояли молча и ждали. Ну, конечно: шаги остановились, и застучал кулак, сотрясая панели двери. Симингтон был груб в манерах и во внешности, больше всего напоминая страдающего несварением борова.

Еще одна громоподобная атака на дверь, минутное затишье, приглушенное ругательство, и Симингтон заковылял обратно.

— Он вернется, — прошептал Хэл и взял свой плащ с крючка у двери. — Пошли со мною в Вайтс, поговорим по пути.

Грей всунул руки в свою шинель, и через минуту они ускользнули на улицу, после того как Хэл предупредил мистера Бисли передать Симингтону, что лорд Мэлтон уехал в Бат[5].

— Бат? — просил Грей, когда они вышли. — В это время года? — было не более половины четвертого, а сумерки уже сгущались. Мостовая была темной от влаги, и воздух полнился запахом приближающегося снегопада.

Хэл отпустил ожидавшую его карету и свернул за угол.

— Немного ближе, и он отправится за мною. Говори о нем, что хочешь, но упрямства ему не занимать, — это было сказало со сдержанным уважением; упрямство было главной военной доблестью Симингтона, и не слабой. В более цивильных ситуациях это было раздражающим качеством.

— Чего он хочет?

Грей спросил, только чтобы отсрочить разговор, и не удивился, когда Хэл в ответ лишь угрюмо пожал плечами. Его брат не выказывал большего желания возвращаться к предыдущей теме, чем он сам, и они с полмили прошли в молчании, каждый наедине со своими мыслями.

Собственные мысли Грея представляли собой мешанину из предвосхищения и любопытства в отношении Перси Уэйнрайта и обеспокоенности очевидной тревогой брата. Впрочем, все это перекрывало видение страницы, что была в его руках так недолго.

Он силой мысли очистил голову от мыслей, сконцентрировавшись на том, чтобы вспомнить и зафиксировать в памяти прочитанные слова. Он все еще чувствовал шок от того, что Хэл бросил бумагу в огонь, и не мог вынести мысли, что слова отца, какими бы прозаичными они ни были, навсегда для него потеряны. Дневники герцога не были тайной, и все же он читал их тайно, утаскивая в свою комнату по одному и осторожно, чтобы никто не увидел, возвращая обратно.

Он не мог сказать, почему это было так важно: сохранить его посмертные отношения с отцом в тайне. Но это было важно.

Он более-менее преуспел в том, чтобы зафиксировать в памяти хотя бы суть исчезнувшей страницы, когда Хэл наконец неожиданно расправил плечи и заговорил.

— Были разговоры. О заговорах.

— А когда их нет? Какой именно заговор так сильно беспокоит тебя?

— Не меня. Так, чтобы сильно, —Хэл покрепче натянул шляпу и склонил голову навстречу ветру. — И это еще на взорвалось открытым скандалом, но совершенно точно взорвется, и скоро.

— Не сомневаюсь, — цинично заметил Грей. — Не было достойного скандала с самого Рождества. И в чем состоит этот?

— Заговор содомитов о подрыве деятельности правительства путем убийства отдельных министров.

Грей почувствовал, как сжался его живот, но ответил небрежно. Он не в первой слышал о подобном; ассоциации и заговоры содомитов были излюбленной темой уличных зазывал и писак с Флит Стрит, когда не было достаточно новостей.

— И каким образом это касается тебя?

Хэл сконцентрировал взгляд на скользкой брусчатке.

— Нас. Именно это говорили. О... об отце, — слово ударило Грея в живот, как камешек из пращи. Он не был уверен, что хоть раз слышал от Хэла слово «отец» за последние пятнадцать лет.

— Что он был содомитом? — недоверчиво переспросил Грей. Хэл глубоко вдохнул, но, вроде, слегка расслабился.

— Нет. Не в стольких словах. И это не был — хвала Господу — популярный слух. Только случайные обвинения в то время, когда он умер, выдвигаемые членами Общества; подобные обвинения очень распространены, их бросают почти на каждого человека с видимыми связями с Соут Си Бабл[6].

В скандале обвинялась «компания содомитов», впрочем, видит Бог, что они так же обвиняли все другие группы, интересы и людей, которые только приходили им на ум. Но Общество было тогда известным, и заговоры содомитов было их особой манией.

— Общество? — непонимающе спросил Грей. — Какое именно Общество?

— Я забыл. Ты был слишком юн в то время, чтобы слышать достаточно...

— Чертовски мало — в Абердине! — Грей даже не пытался приглушить горечь в своем голосе, и брат остро взглянул на него.

— И именно поэтому тебя туда отправили, — сказал Хэл, не повышая голоса. — Как бы там ни было, Общество, что я упоминал — это было Общество Улучшения Манер; слыхал о них?

— Да, слышал, — разгневанный и раздраженный, Грей даже не пытался скрыть свои чувства и позволил отвращению и презрению прозвучать в его голосе. — Педанты и пуритане, что не знают собственных основных потребностей, но находят удовольствие — и облегчение, без сомнения — в обвинениях в коррупции, в очернении репутации невинных людей. Они...

Хэл снова успокаивающе положил руку на его предплечье: в этот раз не больше, чем касание, чтобы удержать его от продолжения речи, когда двое носильщиков пробежали мимо них трусцой: их головы утопали в дымке собственного дыхания.

Холод и сумерки многих заставляли сидеть по домам, но были и те, чьи средства заработка вынуждали их оставаться их на улице, и когда Греи дошли до Сент-Джеймс Стрит, таких стало больше. Уличные певцы, продавцы каштанов и продавщицы яблок, воспевающие качество своих сморщенных фруктов. Грей с братом внимательно рассматривали каждого проходящего мимо, будто подозревая их в чем-то.

— Подозревают, что капитан Майкл Бейтс сильно замешан в этом, — наконец сказал Хэл. — Генерал рассказал мне об этом, после того как вы с Уэйнрайтом ушли вчера; отец Бейтса — генерал Изекайл Бейтс — давно в отставке, однако близкий друг генерала Стенли.

— А, — казал Грей, — понимаю, — он все еще чувствовал себя неуютно, чем-то встревоженным и бессмысленно сердитым, но эта информация немного вернула ему разум. Теперь он хотя бы знал, почему Хэл обратил на это дело внимание. — А остальные, кого ты упоминал: Отвей и Ффоулкес?

— Отвей — рядовой солдат в одиннадцатом пехотном, пустое место. Ффоулкес — довольно хорошо известный адвокат в Линкольнс Инн[1].

— И как они связаны?

— Через Бейтса.

По словам генерала Стенли, капитан Бейтс и Ффоулкес встретились, когда Ффоулкес занимался небольшим делом для семьи капитана. Отвей, очевидно, встретил Бейтса в таверне недалеко от Темпл Стеирс[2], у них завязались какие-то нездоровые отношения, и позднее был представлен Ффоулкесу, хотя генерал не знает обстоятельств.

— Действительно, — сказал Грей, думая об уличных нужниках возле Линкольнс Инн, используемых как адвокатами, так и молли[7]. — И эта... ассоциация и есть то, что считают «обществом содомитов»? Кажется, тут не хватает как членов, так и принципов организации.

Хэл фыркнул, его дыхание вылетало белой дымкой в морозном воздухе.

— О, их больше. Супруга нашего друга Ффоулкеса, видимо, француженка. И у нее двое братьев. И один из них — отъявленный педераст. Отъявленный даже по меркам французов. В то время как второй — полковник французской армии.

Грей удивленно хмыкнул.

— И есть ли какие-то доказательства... я полагаю, обвиняют их в измене?

— В измене. И да, есть. Военное ведомство заподозрило что-то, и тайно прощупывало это дело несколько месяцев. Бейтс — он, кстати, был главным адъютантом генерала Стенли до того, как присоединиться к Конной Страже...

— Боже.

— Именно. Он, очевидно, пересылал информацию Отвею, кто, в свою очередь, доставлял ее Ффоулкесу, во время их свиданий. И оттуда, конечно...

Грей глубоко вдохнул вечерний воздух. Остаток его гнева — защитной реакции — остыл, и он начал мерзнуть. Это дело имело личный характер, но не касалось лично его. Хэл беспокоился о генерале, конечно, и об их семье, если вдруг старые слухи воскреснут в свете свежего скандала, подогреваемые новым браком их матери.

— И какие были приняты меры? — спросил он. — Я ничего не слышал об этом на улицах, ничего не видел в газетах.

Плечи Хэла слегка опали. Они как раз проходили через ворота с горящими факелами, и Грей увидел тень брата — укороченная и сжавшаяся — это был силуэт старика.

— Это держали, насколько возможно, в секрете. Но вчера арестовали Бейтса и Отвея.

— А Ффолкес?

Голова Хэла поднялась, и он медленно выпустил белое облачко дыхания.

— Ффолкес застрелился этим утром.

Грей механически продолжал идти, но не чувствовал более ни холода, ни мостовой под ногами.

— Помилуй, Господи, его душу, — сказал он наконец.

— И наши, — без шуток сказал Хэл.

***

Бульвар Сант Мартин (1900-192). Эжен Гальен-Лалу.

Хэл не мог или не хотел сказать больше, и они прошли остаток пути в молчании. Разум Грея был в смятении, но когда они свернули на Сент-Джеймс Стрит, его выдернули из его мыслей.

Из окон Вайтса гостеприимно лился свет, освещая нечто, походившее на тело человека, что лежало на тротуаре у дверей. Когда они подошли к зданию, Грей увидел, как из дверей клуба высунулась голова, осмотрела тело и засунулась обратно лишь для того, чтобы ей на смену высунулась другая, которая повторила процедуру.

— Ты его знаешь? — спросил Грей у брата, когда они подошли к телу. — Он — член клуба? — Грей, конечно, тоже был членом Вайтса, но редко посещал его, находя более привлекательным Бифштекс с его уютно потертой мебелью и восхитительной едой.

Хэл прищурился на тело, но покачал головой.

— Нет, не знаю.

Тело лежало распростертым: ноги раскинуты в стороны под пальто хорошего качества. Шляпа также была достойной — она упала и откатилась к стене и лежала там, как подвыпивший нищий.

— Он мертв, как думаешь?

Парик лежавшего соскользнул в сторону, полуприкрыв его лицо. Начался легкий снегопад, и между бликами огня и отблесками снежинок было невозможно разглядеть, дышал ли он.

— Сейчас посмотрю; возможно... — Хэл остановился, чтобы коснуться лежавшего, но его остановил крик с дверей.

— Не трогайте! Пока что, — попросил возбужденный молодой человек и схватил Хэла за руку. — Мы еще не внесли это в книгу!

— Что, в книгу пари? — спросил Хэл.

— Да, Роджерс говорит, что он мертв, а я говорю, что нет. Две гинеи поставил. Вы присоединитесь ко мне, Мэлтон?

— Он мертв, как дверной гвоздь, Мэлтон! — послышался голос (предположительно Роджерса) из открытых дверей. — Витбред и Галлагер со мною!

— Нет, не мертв! — молодой человек хлопнул ладонью по дверному косяку. — Вы не отличите труп от портновского окорока[8]!

— Эй! — Грей уголком глаза уловил движение и развернулся, схватившись за шпагу, но не достаточно быстро, чтобы поймать мальчишку-оборванца, что подкрался вытащить шляпу упавшего. Крик триумфа прозвучал через усилившийся снегопад.

— Ради Бога, позовите стражу! Мы не можем оставить его лежать здесь, мертв он или нет, — нетерпеливо сказал Хэл. — Его обчистят до нитки.

Грей вынужденно побежал по улице в сторону Фаунт оф Виздом, где он обнаружил двух городских стражников, подкрепляющихся, чтобы противостоять непогоде. Неохотно проглотив свой горячий сидр, они завернулись в шинели, не переставая ворчать надели шляпы пошли с ним обратно к Вайтсу, где его брат охранял тело, опираясь на свою шпагу.

— Как раз вовремя, — сказал Хэл пряча ее в ножны. — Они тут! — прокричал он в сторону открытой двери, где мистер Холмс — стюард клуба — замешкался в ожидании.

Холмс мигом исчез, и его крик: «ставки сделаны, господа», пронесся по всему дому.

За пару секунд толпа тех, кто делал ставки, выпорхнула наружу, под снег, и окружила тело, все еще продолжая спорить между собой.

— Что скажешь? — прошептал Грей Хэлу. Он втянул воздух, но не мог учуять красноречивый запах смерти в смеси запахов дыма, кофе и еды, что выплывали из клуба. — Десять к одному, что он жив, — поддавшись импульсу, сказал он.

— Ты знаешь, что я не делаю ставки ни на что, кроме карт, — прошептал в ответ Хэл. Все же он удержал свою позицию во главе группы, с не меньшим интересом, чем у тех, кто держал пари, когда один стражник осторожно приподнял парик с лица мужчины.

— Он жив! Я чувствую его дыхание на руке!

И тогда группа взорвалась криками и жестами, несколько человек поспешили поднять жертву и внести его внутрь, остальные стали кричать «кофе», «врача», «бренди», «была ли у него записная книжка, бумаги?». Где, ради Бога, доктор?

Высокий седовласый мужчина вышел из игровой комнаты, сетуя на то, что его прервали.

— Кому здесь нужен врач?

— А, вот Вы где, Лонгстрит. Ваш пациент, сэр, — Хэл приветствовал врача, которого он, очевидно, знал и указал ему на человека в пальто, которого положили на кушетку и за которым нежно ухаживал тот самый человек, который минуту назад ставил на то, что тот мертв.

Доктор Лонгстрит скривился, снял пальто и стал закатывать рукава.

— Ладно, я посмотрю. Вы все — прочь отсюда. Холмс, если Вас не затруднит, принесите мне с кухни миску, — он вытащил с кармана раскладной ланцет и раскрыл его с рожденной долгой практикой легкостью.

Мистер Холмс колебался.

— Вы ведь не собираетесь разводить здесь... грязь, не так ли? Мы только заново оббили эту кушетку.

Лонгстрит одарил стюарда безрадостной улыбкой.

— Да, я собираюсь пустить ему кровь, но постараюсь не запятнать Ваш дамасский шелк. Миску!

Грей, поскольку был ближе всего и не страдал брезгливостью, помогал поднять мужчину, так как тот был высоким и крепкого телосложения; и снять его верхнюю одежду. На секунду от этого движения веки мужчины затрепетали, а губы зашевелились, но потом он вернулся в прежнее бессознательное состояние, не дернувшись даже когда Лонгстрит взял его обнаженную руку и разрезал ее чуть ниже локтя.

Капли крови застучали по дну миски, и один из зевак быстро поспешил наружу, откуда послышался звук рвоты через полуоткрытые двери. Мистер Холмс с отчаянием посмотрел на кровь, забрызгавшую ковер, и вышел, чтобы оказать помощь.

— Я не думаю, что вы носите с собой нюхательные соли, не так ли? — спросил Лонгстрит у Грея, хмурясь на бессознательного мужчину. — Я надеялся, что если пустить кровь, то это вернет его к жизни, но...

— Мой брат носит. Минутку, — Хэл исчез в направлении игровой вместе с остальными членами клуба, которые потеряли всякий интерес к объекту их пари, как только оно было выиграно или проиграно. Грей вышел и почти сразу вернулся с эмалированной табакеркой Хэла, в которой, когда ее открыли, оказался небольшой закрытый пробкой флакон с нюхательными солями.

Доктор Лонгстрит принял его, кивнув в знак благодарности, вытащил пробку и подсунул флакон под сами ноздри незнакомца.

— Почему Ваш брат — Мэлтон ведь Ваш брат, как я понимаю? Сходство очень явное — почему он носит соли?

— Думаю, его жена склонна к обморокам, — небрежно сказал Грей. На самом деле сам Хэл страдал от странных приступов головокружения. Потеряв сознание однажды в жаркий день на параде, он решил, что никогда более с ним не случится такого позора и взял привычку носить с собой соли, хотя, насколько Грей знал, брату они никогда больше не понадобились. Но он также не безосновательно полагал, что Хэл предпочел бы, чтобы это конкретное знание не стало достоянием общественности.

— Ах, — удовлетворенно сказал доктор, когда лицо пациента конвульсивно дернулось.

После этого начались столь поспешные действия, что разговор прервался. Снова и снова применялись соли, прикладывалась вымоченная в теплой воде ткань к конечностям мужчины, и когда появились признаки возвратившегося сознания — небольшие вливания бренди, и джентльмен постепенно вернулся в состояние сознания, хотя все еще не мог говорить, и лишь хмурился с недоуменным видом, когда к нему обращались.

— Думаю, он страдает от апоплексии, — заметил Лонгстрит, наблюдая за пациентом с интересом. — Обычное явление для холериков. Обратите внимание на разорвавшиеся сосуды на щеках и особенно на носу.

— Действительно, — Грей присмотрелся к мужчине. — Как Вы полагаете, он вернет себе способность говорить?

Лонгстрит пожал плечами, но был, вроде, в хорошем настроении. В конце концов, мужчина выжил. Что еще могут желать от врача?

— При хорошем уходе — может быть. Вы знаете, кто он?

Грей просмотрел содержимое карманов пальто мужчины и нашел там вскрытое письмо на адрес доктора Генрика ван Гумпердинк на Грейт Ормонд Стрит, 44.

Джентльмен стал подавать признаки узнавания, когда к нему обратились по этому имени, так что на Грейт Ормонд Стрит отправили послание, а пациента отнесли в одну из спален наверху, под руководством многострадального мистера Холмса, пока не удастся связаться со знакомыми пострадавшего.

— Вы ставили на него деньги? — весело спросил доктор, вытирая руки полотенцем. — Надеюсь, я не лишил Вас денег, спасши его жизнь. Или Вашего брата, если уж на то пошло.

— Нет, — заверил его Грей. — Я бы выиграл, если бы у меня было время сделать ставку. А мой брат — не азартный человек.

— Нет? — в голосе Лонгстрита прозвучало удивление.

— Нет. Он делает ставки в висте, но, как он говорит, только потому, что верит в свои навыки, а не удачу.

Лонгстрит посмотрел на него странно.

— Не азартный человек? — повторил он и рассмеялся с явным цинизмом. Увидев, что Грей смотрит на него с непониманием, он сменил выражение собственного лица и поджал губы, будто решая, говорить ли что-либо.

— Вы никогда этого не видели? — наконец сказал он, искоса глядя на Грея из-под седых бровей. — В самом деле?

Не получив ответа, он пересек комнату и поднял книгу пари, которую оставили на столике после того, как мистер Холмс аккуратно внес запись о результатах пари о состоянии доктора Гумпердинка.

Лонгстрит пролистывал страницы назад своими длинными проворными пальцами и когда, наконец, нашел нужное место, хмыкнул в удовлетворении.

— Вот, — он вручил книгу Грею, указав на одинокую запись вверху страницы, на которой больше ничего не было, кроме подписи свидетелей пари в соответствующем поле.

Граф Мэлтон утверждает, что герцог Пардлоу не был изменником. Он ставит на это двадцать тысяч фунтов. Приветствуются все желающие поддержать пари

Под этим стояла подпись Хэла — большая и черная. Грей чувствовал себя так, будто вдруг забыл, как дышать.

На противоположной странице было три записи, первая написана мелкими аккуратными буквами, будто для того, чтобы подчеркнуть страсть в подписи Хэла:

Принято. Натаниэль Твелвтрис, капитан 32-го пехотного

Под этим было еще два небрежно нацарапанных имени.

Принято. Артур Уилбрехем. Член парламента

Принято. Джордж Лонгстрит

Грей зашевелил языком, надеясь добыть достаточно слюны, чтобы заговорить, и механически отметил дату: 8 июля 1741. Через месяц после смерти отца. Не было никакой отметки, что пари разрешилось.

— Вы и правда не знали? — Лонгстрит смотрел на него с чем-то вроде сочувствия, смешанного с любопытством.

— Нет, — сказал Грей, вернув себе речь. С некоторым усилием от закрыл книгу и положил ее. — Джордж Лонгстрит. Это Вы?

Доктор помотал головой.

— Мой кузен. Но я был свидетелем пари, — рот доктора — длинный и подвижный, изогнулся на одну сторону. — Это была запоминающаяся ночь. Ваш брат подошел очень близко к тому, чтобы вызвать Лонгстрита на дуэль, и только полковник Кворри — хотя тогда он, конечно, был только лейтенант — смог отговорить его, указав, что честь не позволит ему рискнуть оставить матушку и младшего брата без защиты, если его убьют. Вы, должно быть, были совсем ребенком тогда?

Кровь Грея вскипела в его щеках на это. Ему не было чего выпить, но он чувствовал стук крови в ушах вместе с тем особым чувством отчужденности, что иногда спускалось на него, если выпить слишком много вина, будто он не несет ответственности за то, что совершает его тело.

— Мистер Холмс! — позвал он, сам удивившись спокойствию своего голоса. — Перо и чернила, пожалуйста.

Он открыл книгу и, взяв перо, поспешно поднесенное Холмсом, что молча стоял рядом с озабоченным видом, аккуратно написал под записью брата:

Лорд Джон Грей поддерживает это пари на тех же основаниях.

У него не было двадцати тысяч фунтов, но это, кажется, не имело значения.

— Не будете ли Вы, господа, столь любезны засвидетельствовать мою ставку? — он вручил перо Лонгстриту, который взял его, судя по виду, забавляясь. Холмс кашлянул глубоко в гортани, и, обернувшись, Грей увидел брата, что стоял на пороге и смотрел на него без всякого выражения. Звуки смеха раздавались из игровой комнаты позади него.

— Что, во имя Господа, с тобой случилось? — очень тихо спросил Хэл.

— То же самое, что случилось с Вами, — ответил Грей. Он взял пальто и шляпу с вешалки и поклонился. — Доброй ночи, — вежливо сказал он, — Ваша Светлость.

## Глава 3. Питомец-преступник

Добравшись домой, он не мог уснуть и, после того как несколько часов беспокойно проворочался в постели, сбивая ее в комья, встал, разворошил угли, чтобы воскресить огонь, и сел у окна, завернувшись в плед и наблюдая, как падает снег.

Кристаллы льда покрыли стекло, как дымчатое кружево, но Грей едва ли замечал холод. Внутри он пылал. Но в этот раз не от внезапного сполоха похоти, скорее от желания пересечь город, дойти до дома брата, вытащить Хэла с постели и хорошенько врезать ему.

Он мог, как он полагал, понять, почему Хэл никогда не упоминал об этом пари. В результате скандала, что последовал за смертью герцога, Грея сразу же отправили кораблем к дальним родственникам матери в Абердин. Он провел два угрюмых года в этом сером каменном городе и за это время видел брата всего раз.

Когда вернулся в Англию, Хэл уже стал практически незнакомцем и был так поглощен восстановлением полка, что у него не было времени ни на семью, ни на друзей. А затем... ну, затем он сам встретил Гектора, и в перевороте от своего личного открытия, что последовало за этой встречей, он тоже не уделял внимания никому другому.Братья снова начали узнавать друг друга, только когда Грей получил офицерский патент в полку брата и обнаружил, что разделяет семейный вкус к солдатской жизни. Очевидно, что Хэл не забыл об этом пари, но поскольку, по всей видимости, оно никогда не разрешится, было вполне понятно, что ему не приходило в голову говорить об этом — через годы после того, как оно состоялось.

Нет, его раздражало не то, что Хэл никогда не упоминал пари, а то, что брат никогда открыто не говорил ему, что верил в невиновность отца. Грей жил в молчаливом предположении, что это было так, но вопрос никогда не обсуждался между ними, и у случайного наблюдателя могло сложиться совсем иное впечатление от поведения Хэла, приняв его за попытку человека смыть позор и скандал, отвергая в процессе все связанное со своим отцом.

На самом деле, отметил про себя Грей, он считал, что Хэл разделяет его веру в отца лишь потому, что он бы не вынес, будь это иначе. И если быть честным с самим собой, то он вынужден был признать, что если Хэл и не говорил с ним об этом, то это было так же потому, что он сам никогда не поднимал эту тему, как и потому, что Хэл избегал обсуждения. Он опасался услышать, что, как он боялся, было правдой, а именно, что Хэл точно знал о герцоге нечто неприятное, чего сам Грей не знал, но по доброте уберегал Джона от этого знания.

Хотя было приятно открыть истинные чувства Хэла теперь, но чувство облегчения, которое он мог бы испытать от этого открытия, затмевались гневом. И то, что он понимал, что гнев его несправедлив, только заставляло его сердиться еще больше.

И хуже всего было чувство отвращения к себе, ощущение, что он ошибался на счет Хэла, даже если только в мыслях, и гнев от чувства, что его, предав, толкнули на эту несправедливость.

Он встал и начал беспокойно бродить по комнате, не забывая ступать тихо. Комната матери была прямо под ним.

Он не мог даже поговорить об этом с Хэлом, потому что тогда ему пришлось бы признать свои сомнения, которые он предпочитал похоронить, особенно теперь, когда эти сомнения были опровергнуты. Ну, хотя бы его сомнения в отношении Хэла были опровергнуты. Что же касается отца... какого черта могла означать эта страница его дневника? Кто ее оставил? И почему матушка сказала Хэлу, что герцог сжег дневник, когда очевидно это не так?

Он глянул на пол под ногами, споря с собой, насколько это было бы мудро: спуститься вниз и растолкать ее, чтобы расспросить. Но Хэл хотел поговорить с ней наедине; и Грей полагал, что у того есть на это право. И все же, если хоть один из них полагал, что и сейчас сможет от него легко отделаться новыми увертками или простыми уверениями... Он понял, что сжимает кулаки, и разжал их.

— Вы сильно ошибаетесь, — мягко сказала он и растер ладонь о ногу. — Оба.

Он оставил часы раскрытыми на столе. Сейчас они тихо цокали, и он поднял их, повернув к огню, чтобы увидеть время — пол второго.

Снова положил их рядом с дневником, что также лежал на столе — один из дневников отца. Он взял случайный том в библиотеке и принес его с собой наверх, без какой-либо причины. Просто чувствовал, что ему нужно коснуться его.

Он положил руку на обложку. Грубо выдубленная кожа с вшитыми листами. Такой же, как все остальные дневники герцога, сделанные, чтобы выдержать путешествия и превратности кампаний.

«Смотрел сегодня перед восходом, как падали Персеиды[9], вместе с В. и Джоном. Мы лежали на лугу и насчитали более шестидесяти метеоров в течение часа, и не меньше дюжины были очень яркими с видимыми оттенками синего и зеленого».

Он повторял про себя это предложение, чтобы убедиться, что помнит его: слово за словом. Это было единственное предложение на той странице, что сжег Хэл, в котором его упоминали по имени — крупица золота.

Он совсем не помнил эту ночь, пока эта случайная запись не вернула ее: холодная влага травы просачивается сквозь одежду, возбуждение, превосходящее тягу ко сну и стремление к своей теплой постели. Затем «Ах» его отца и Виктóра — да, «В.» — это был Виктор Арбутнот, один из отцовских друзей-астрономов. Жив ли еще Арбутнот, задался он вопросом. Замирание сердца при виде первой падающей звезды — короткая и тихая полоска света — это было поразительно, будто звезда и в самом деле упала со своего места.

Именно это он по большей части и помнил — тишину. Мужчины сначала разговаривали — обычная болтовня — он не обращал внимания в своем полусонном состоянии... Но затем их разговор затих и все трое лежали на спине, повернув лица к небесам и вместе ожидали. В тишине.

Поэты говорят о «песнях небес», о «музыке сфер», и видит Бог, это правда. Тишина звезд звучит в душе.

Он остановился у окна, выглядывая в лавандовое небо и прижав пальцы к морозному стеклу. Никаких звезд сегодня; с темноты к нему опускаются снежинки, бесконечные, неисчислимые. Тоже тишина, но не такая, как у звезд. Падающий снег шепчет сам себе секреты.

— А ты — мечтательный дурак, — сказал он сам себе вслух и отвернулся от окна. — Следующим делом начнешь писать стихи.

Он заставил себя лечь и лежал, глядя вверх на потолок с лепниной. Воспоминание о звездопаде успокоили его, но он не думал, что сможет уснуть. Слишком много мыслей крутились в его голове, бесконечные и спутанные как снежинки. Пропавшие дневники, появившиеся страницы, древние пари — было ли это пари корнем вражды между его братом и полковником Твелвтрисом? И еще так называемый заговор содомитов, имело ли это какое-то отношение к делам семьи? Он с таким же успехом мог попытаться с падающих снежинок слепить что-то, что имело бы смысл.

И лишь когда его глаза закрылись, он понял, что, хотя снежинки и не слепляются, они собираются. Одна поверх другой, пока сплошная масса не образует корочку, по которой человек сможет пройти — или провалиться сквозь нее.

Он подождет и посмотрит, насколько глубокими будут заносы снега к утру.

Но утром пришло письмо.

— Джинива Дансени мертва, — Бенедикта, вдовствующая графиня Мэлтон, с бледным лицом тихо положила очерченное черной рамкой письмо рядом с тарелкой. Лакей замер в процессе подношения ей тостов.

На какой-то миг слова не имели смысла. Горячий чай в ладонях Грея согревал сквозь фарфор его пальцы, ароматный пар в его ноздрях смешивался с ароматами жареной копченой рыбы, свежего хлеба и мармелада. Затем он услышал, что сказала мать, и опустил чашку.

— Упокой, Господи, ее душу, — сказала он. Губы его занемели, несмотря на горячий чай. — Как?

Графиня на миг закрыла глаза, неожиданно выглядя на свой возраст.

— Родами, — сказала она, тяжело вздохнув, и открыла глаза. — Ребенок жив, по крайней мере, пока. Сын, пишет леди Дансени, — цвет стал возвращаться на ее лицо, и она снова взяла письмо.

— Тут есть кое-что примечательное, хоть и ужасно печальное, — сказала она. — Она пишет, что отец ребенка — это был Элсмир, ну, знаешь, старый Людовик — умер в тот же день, что и его жена.

— О, бедняжка! — кузина Оливия взглянула на свою тетушку, и слезы потекли по ее щекам. У Оливии и так было нежное сердце, но ее склонность поддаваться чувствам стала еще более выраженной от того, что он сама ждала ребенка. И Грей полагал, что новости о Джиниве Дансени, умершей, давая жизнь ребенку, непременно возымеют болезненный эффект на молодую женщину в том же положении.

Грей кашлянул, желая отвлечь свою кузину и удержать собственные эмоции по контролем.

— Не думаю, что граф умер от разбитого сердца, — казал он. — Может, шок?

— Как ты можешь знать, что не от разбитого сердца? — укоризненно спросила Оливия, вытирая салфеткой глаза. — Если бы что-нибудь случилось с моим милым Малкольмом, я уверена, что не пережила бы этого! — глаза ее снова наполнились слезами при мысли о ее муже, ныне служившем в дебрях Америки.

Графиня подарила сыну желчный взгляд; Оливия вернулась в дом своей тетушки после того, как Малкольм Стаббс отправился в Олбани, и Грей предполагал, что живое воображение кузины и выплескивание эмоций, возможно, начали тяготить его мать, которая была женщиной доброй, но не слишком терпеливой.

— Насколько я знаю, Элсмир был на хороших лет пятьдесят старше своей супруги, — сказал Грей в попытке загладить вину. — И хотя я не сомневаюсь, что он был очень привязан к ней, все же, думаю, что более вероятной причиной его смерти могли быть апоплексический удар или судорожный припадок, спровоцированные шоком от случившегося, а не горе.

— О, — Оливия шмыгнула носом и вытерла его салфеткой. — Ох, но бедный малыш, остаться сиротой в тот же день, как родился! Разве это не ужасно?

— Ужасно, — согласилась графиня с отсутствующим видом, продолжая чтение. — Однако это не была ни апоплексия, ни избыток эмоций. Леди Дансени пишет, что граф погиб в результате несчастного случая.

Оливия выглядела озадаченной.

— Несчастный случай? — повторила она и вытерла нос с отсутствующим видом, прежде чем вернуть салфетку на колени. — Что случилось?

— Леди Дансени не написала, — сообщила графиня, хмурясь на письмо. — Как странно. Конечно, они очень расстроены.

— А у Элсмира была семья, — спросил Грей, — или Дансени возьмут ребенка?

— Они его забрали. И помимо безотлагательных дел в связи с произошедшим, больше всего леди Дансени волнует состояние Изобель. Они были так близки с сестрой, и ее горе... — графиня положила письмо на стол и покачала головой, затем поджала губы и задумчиво посмотрела на Грея.

— Она спросила, Джон, не найдешь ли ты удобным навестить их в скором времени. Изобель очень ценит тебя; леди Дансени считает, что ты, возможно, сможешь немного отвлечь ее от ее горя. Похорон — или, возможно, похороны — как думаешь, их похоронят вместе? — назначены на следующий четверг. Я думаю, что ты в любом случае должен скоро ехать в Хэлуотер, чтобы убедиться в благополучии своего питомца-преступника до того, как уедешь с полком, но...

— Твой питомец-преступник? — Оливия, в процессе намазывания масла на тост, застыла с открытым ртом, не донеся нож к тосту. — Что...

— Ну правда, матушка, — мягко сказал Грей, надеясь, что не было заметно, как у него замерло сердце. — Мистер Фрейзер нас...

— Якобит, осужденный предатель и убийца, — твердо прервала его мать. — Правда, Джон, я не могу понять, почему ты пошел на такие усилия, чтобы держать подобного человека в Англии, когда по справедливости его должны выслать в колонии. Я вообще удивляюсь, что его сразу же не повесили.

— У меня были на то причины, — ответил Грей, удерживая голос спокойным и не поднимая глаз. — И боюсь, что Вам придется довериться моим суждениям в этом вопросе, матушка.

Неожиданно на ее щеках расплылся румянец, хотя она выдержала его взгляд, крепко сжав губы. Затем что-то промелькнуло в ее глазах — какая-то мысль.

— Конечно, — сказала она, и ее голос вдруг стал таким же бесцветным, как ее щеки. — Непременно, — она не отводила глаз от Грея, но не смотрела на него более, а скорее на что-то позади него. Глубоко вдохнула и, приняв решение, резко отодвинулась от стола.

— Простите меня, мои дорогие. У меня очень много дел этим утром.

— Но, тетя Бенни, Вы едва ли что съели! — запротестовала Оливия. — Не хотите рыбы или немного каши... — но графиня уже исчезла, взмахнув юбками.

Оливия с подозрительным видом повернулась к Грею.

— Что это было?

— Не имею понятия, — честно ответил Грей.

— Что-то в связи с этим твоим дрянным мистером Фрейзером беспокоит ее, — сказала Оливия, хмурясь так же, как это делала графиня за минуту до того, как исчезнуть. — Кто он?

Господи, и как он должен отвечать на этот вопрос? Он выбрал единственный возможный путь — простые факты.

— Он, как заметила моя матушка, якобитский офицер, шотландец. Он также был среди узников Ардсмьюира, откуда я его и знаю.

— Но теперь он в Хэлуотере? Как он там оказался? — озадачено спросила Оливия.

— Ардсмьюир закрыли, и узников перевезли, — ответил он, уделяя все свое внимание жареной рыбе. Достал косточку и аккуратно положил ее на край тарелки, пожимая одним плечом. — Фрейзера условно освободили, но запретили ему возвращаться в Шотландию. Он служит конюхом в Хэлуотере.

— Хмм! — это, кажется, удовлетворило Оливию. — Ну так ему, без сомнения, и надо, мерзкое создание. Но почему тетя Бенни назвала его твоим питомцем?

— Просто ее небольшая шутка, — небрежно ответил Грей, накалывая на вилку кусочек рыбы. — Я давний друг семьи Дансени и регулярно посещаю Хэлуотер, и это мой долг, как бывшего начальника тюрьмы Ардсмьюир, убедиться, что с мистером Фрейзером все хорошо и он в добром здравии.

Оливия, жуя, кивнула. Проглотила свой тост и, искоса оглянувшись на лакея, наклонилась к Грею и понизила голос.

— Он и правда убийца? — прошептала она.

Этого Грей не ожидал и был вынужден изобразить небольшой приступ кашля.

— Я в это не верю, — сказал он наконец, прочищая горло. — Я полагаю, матушка говорила риторически. Она, знаешь ли, придерживается очень низкого мнения о якобитах в целом.

Оливия кивнула с мудрым видом и круглыми глазами. Самой ей было не больше пяти или шести во время восстания, но она наверняка слышала отголоски истерии, что началась, когда силы Чарльза Стюарта совершили то, что казалось неумолимым приближением к Лондону. Даже король готовился уехать, и улицы полнились газетами, изображающими горцев порочными дикарями, что поджаривают детей на вертеле, привязывают и насилуют женщин без всякой жалости и сжигают целые поселки.

Что же касается личной враждебности его матери в отношении якобитов... он не знал, говорили ли с Оливией когда-нибудь об этом, вероятно нет. Это случилось задолго до того, как она родилась, и ни его мать, ни Хэл никогда об этом не говорили, как он знал из личного опыта. Что ж, не Грею сообщать ей кровавые подробности семейного скандала. И матушка и брат, оба были решительно настроены оставить мертвых хоронить мертвых, и уж точно...

Он перестал есть, когда от невероятной догадки волосы на загривке встали дыбом.

Нет. Конечно же нет. Но именно от упоминания Фрейзера и слова «якобит» графиня побледнела и испугалась. И все же она и раньше знала о Фрейзере — Грей несколько раз посещал Хэлуотер с тех пор, как Фрейзера направили туда. Но он никогда не делал из этого великого дела, никогда не упоминал присутствие Фрейзера, как основную причину своих визитов. Нет, какая-то мысль посетила его мать, что-то, что не приходило ей на ум раньше. Может ли быть, что она вдруг подумала, что его причины держать Фрейзера в Англии имели отношение к...

Что-то маленькое и холодное проползло по его внутренностям червячком.

Оливия потеряла интерес к шотландскому узнику и с радостью выкладывала свои мысли о том, какой сюртук он должен надеть на свадьбу.

— Желтый бархат, я думаю, — сказала она, искоса оглядывая его поверх чайного чехла. — Он будет хорошо сочетаться с голубым тети Бенни и подойдет к твоей окраске, и, думаю, также подойдет пасынку генерала. Твоя матушка говорит, что он темноволосый — ты его уже видел?

— Видел, и да, он темный, — сказал Грей, ощущение в его внутренностях резко изменилось, и теперь в них разлилось тепло. — Ты имеешь в виду, что мы должны одеться одинаково? В желтое? Оливия, мы будем напоминать не что иное, как пару певчих канареек, — он говорил вполне серьезно, но это замечание рассмешило ее, и она прыснула чаем через нос. Эта глупая сцена, в свою очередь, заставила рассмеяться Грея.

— Ну, — сказала Оливия, первой приходя в себя, — если ты и правда намереваешься отправиться в Озерный Край, я думаю, тебе лучше съездить побыстрее, чтобы вернуться задолго до свадьбы. Желтый или нет, но у тебя должен быть новый сюртук и всякая мелочевка.

Но Грей уже не уделял ей внимания. Боже, ему придется уехать сразу же, если он вообще намеревается ехать. Даже отставив в сторону вопрос о похоронах и о нуждах Изобель Дансени, и то, что свадьба назначена на февраль; если он замешкается, то у него не будет шанса съездить и вернуться до того, как полк отправится во Францию в марте.

Впервые его предвкушение поездки в Хэлуотер смешалось с небольшим сожалением. Перси Уэйнрайт... но, в конце концов, в этом деле не было нужды в спешке, не так ли? Особенно, если Уэйнрайт и вправду присоединится к полку. И он собирался встретиться с ним во второй половине дня — он сможет все объяснить. Возможно даже...

Движение на пороге привлекло его взгляд и, взглянув вверх, он увидел мать, что стояла, держась за дверной косяк.

— Поезжай, если должен, — резко сказала она. — Но ради Бога, Джон, будь осторожен.

Затем она развернулась и снова ушла.

Совершенно выбитый из колеи, он поднял свою чашку, обнаружил, что чай совсем остыл, но все равно его выпил.

## Глава 4. Мокрый снег

Гальен-Лалу Эжен. «Букинисты»

Этот неопределенный вид осадков называют мокрым снегом — полу-изморось, полу-снег. Искривленные снежинки падали медленно и хаотично, закручиваясь в сером воздухе и лишь вскользь касаясь его лица, настолько мимолетные, что даже не оставляют ощущения влаги после себя. «Сухие слезы», - подумал он. Подходящие для наполнявшего его приглушенного горя.

Он задержался на краю Хаймаркета, ожидая случая проскользнуть между кэбами[10], каретами, лошадьми и ручными тележками. Это был длинный путь, ему следовало поехать верхом или послать за портшезом, или взять карету матери, но он чувствовал беспокойство, жаждал движения и воздуха и близости людей, с которыми ему надо поговорить. Ему было необходимо время на подготовку, прежде чем он снова встретится с Перси Уэйнрайтом.

Конечно, он испытал шок. Он знал Джиниву с ее рождения. Милая девочка с обворожительными манерами и огнем в глазах. Немного разбалованная, но это выглядело даже мило, и ужасно безрассудная. Отличная всадница. Он не удивился бы и на мгновение, услышь он, что она свернула себе шею на охоте или погибла при попытке перепрыгнуть на лошади через какую-то опасную расселину. Но такая абсолютно обычная смерть, как смерть родами... это выглядело неправильно, совершенно недостойно ее.

Он все еще помнил тот случай, когда они поехали вместе кататься верхом, и она подначивала его скакать на перегонки, а когда он отказался, тихонько вытащила шляпную булавку, наклонилась и уколола его лошадь в крестец, затем послала свою лошадь в галоп и ускакала, оставив его справляться с запаниковавшим мерином шестнадцати ладоней росту[11], а затем преследовать ее по скалистым холмам в сумасшедших скачках, рискуя свернуть себе шею. Он был хорошим наездником, но так и не смог ее поймать.

Будто все еще раздразненный тем случаем, он шмыгнул по брусчатке через улицу, подныривая под носом у мчащихся кэбов и пугая лошадей, и пробился на другую сторону с колотящимся сердцем и проклятиями кэбменов, звенящими в ушах.

Свернул на Сент-Мартин Лейн, ощущая стук крови в ушах и в кончиках пальцев и чувствуя удовольствие, слегка приправленное стыдом, оттого что он все еще жив: чувство, которое иногда снисходит, когда узнаёшь о чьей-то смерти или видишь ее.

Он пока что не мог думать о ней, как о мертвой. Возможно, не сможет, пока не приедет в Хэлуотер и не окажется в среде ее семьи, и станет бродить по местам, которые знали ее. Он пытался представить ее, но лицо ускользало из памяти, хотя оставалось яркое впечатление о ее силуэте — таком гибком, в ее коричневом платье и с каштановыми волосами, и проворном, как лиса.

Вполне неожиданно он задался вопросом, может ли вспомнить лицо Перси Уэйнрайта. Позавчера он два часа — весь их обед — смотрел на это лицо, но неожиданно засомневался, что вспомнит его. И большинство второго часа он провел, представляя, что скрывает этот скромный синий костюм; в этом он был более уверен, и сердце забилось быстрее в предвкушении.

Но то, что он увидел в своем воображении, было, однако, совсем другим лицом, другим силуэтом, живым, как пламя на фоне зелени и серости болотистых склонов. Он видел его — этот длинный, подозрительный нос, сузившиеся глаза, смотрящие со злостью, как мог бы смотреть леопард на человека, стоящего перед ним, и такой приятный стук крови в момент сменился чем-то намного глубже и более плотским.

Теперь он понял, что это видение явилось ему в тот момент, когда его мать произнесла слова «Джинива Дансени мертва», но он инстинктивно подавлял его. Джинива Дансени означала Хэлуотер. А Хэлуотер означал не только его воспоминания о Джиниве, не только горе ее родителей и сестры. Хэлуотер значил Джеймса Фрейзера.

— Проклятье! — тихо пробормотал он видению. — Не сейчас. Уходи!

И пошел на условленную встречу, не обращая внимание на мокрый снег и бурление его крови.

***

ОНИ УСЛОВИЛИСЬ ВСТРЕТИТЬСЯ заранее и вместе пойти в салон леди Джонас. Не будучи уверенным ни в доходах Уэйнрайта, ни в его чувстве стиля, Грей решил встретиться в Бальбоа: скромной кофейне, посетителями которой, преимущественно, были торговцы чаем и брокеры.

Там всегда был радостный и суетливый дух, с мужчинами, что сбивались в маленькие группы и сосредоточено плели стратегию, спорили о контрактах, увлеченные в детали дела в ароматной, бодрящей атмосфере жарящегося кофе. Время от времени клерк или подмастерье забегают в панике, чтобы позвать хозяина разобраться с неотложным делом — но в послеобеденном затишье, когда большинство торговцев вернулись в свои офисы или отправились в дома терпимости, здесь можно будет хотя бы поговорить.

Грей имел привычку к пунктуальности и прибыл как раз в тот момент, как его карманные часы отбили три, но Перси Уэйнрайт уже сидел там, за дальним столиком.

Он узнал парня; конечно, лицо его предполагаемого сводного брата на смену хмурому выражению расцвело улыбкой, живое, будто он сел у огня свечи, и тревожный призрак Джеймса Фрейзера моментально испарился из его мыслей.

— Вы очень быстры, — заметил он, жестом возвращая Уэйнрайта обратно на стул и садясь напротив. — Надеюсь, Вам не пришлось слишком далеко идти?

— О, нет. Мои комнаты совсем рядом — на Одли Стрит, — Уэйнрайт кивком указал направление, но глаза его не отрывались от Грея — дружелюбные, но с настойчивым любопытством в них.

Грей был не менее заинтересован, но приложил усилия, чтобы не рассматривать компаньона столь явно. Заказал себе кофе и использовал возможность незаметно осмотреть Уэйнрайта, пока тот говорил с официантом. Хороший стиль, элегантный, но скромный крой, ткань немного поношена, но изначально хорошего качества. Рубашка очень хороша, безукоризненна, как и длинные пальцы с явственными суставами, которые взялись за щипцы для сахара, и темные брови Уэйнрайта поднялись в вопросе.

Грей покачал головой.

— Я не большой поклонник сахара, но сливки люблю.

— Также и я, — Уэйнрайт сразу положил щипчики, и оба они неожиданно улыбнулись, обнаружив это пустячное совпадение вкусов, затем улыбнулись пошире и наконец рассмеялись над абсурдностью того, что не могут найти ничего стоящего, чтобы сказать дальше.

Грей взял свой кофе, налил немного в блюдечко, чтоб он остыл, задаваясь вопросом, что же говорить дальше. Ему было чрезвычайно любопытно узнать о Перси Уэйнрайте побольше, но он не был уверен, как далеко он может заходить со своими вопросами, чтобы это не выглядело оскорбительно.

Он уже немного узнал от своей матери: Перси Уэйнрайт был сыном обнищавшего священника, умершего молодым и оставившего мальчику и его матери маленький доход. Они жили в добродетельной бедности, но миссис Уэйнрайт была весьма красива, и случилось так, что она встретила, а затем и вышла замуж за генерала Стенли, который и сам был вдовцом уже много лет.

«Я полагаю, что они были вполне счастливы, — бесстрастно сказала его мать. — Но она умерла всего через несколько месяцев после свадьбы — от чахотки, насколько я поняла».

Во время этой речи она задумчиво смотрела в зеркальце, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую и полуприкрыв глаза в насмешливой оценке.

«Вы тоже очень красивы, матушка», — сказал он, забавляясь, но одновременно и тронутый тем, что он принял за признак такого нехарактерного для нее сомнения.

— Что ж, это правда, — честно сказала она, положив зеркальце. — Для моего возраста я необычайно привлекательна. Впрочем, полагаю, что генерал более ценит мое здоровье, чем то, что у меня до сих пор все зубы и чистая кожа. Он похоронил двух жен и находит это утомительным.

Его мать, конечно, похоронила двух мужей, но не стала об этом упоминать, и он тоже не стал.

Теперь он задавал самые обычные, принятые в обществе вопросы: часто ли Уэйнрайт бывает в салоне леди Джонас — сам Грей еще не имел чести; как мистеру Уэйнрайту нравится общество там, по сравнению с другими подобными собраниями?.. А сам в это время думал, что покойная Миссис Уэйнрайт, должно быть, действительно была очень красивой, судя по ее сыну.

«И я очень сомневаюсь, что я первый мужчина, заметивший это, — подумал он. — Есть ли кто-то?..»

Пока он сомневался, Перси взглянул прямо на него и задал вопрос, который был первым и среди мыслей Грея.

— Вы часто бываете? В Лэвенд-Хаусе?

Грей почувствовал небольшое облегчение, так как вопрос уже давал ответ — если бы Уэйнрайт часто бывал в Лэвенд-Хаусе, то знал бы, что Грей — нет.

— Нет, — ответил он и снова улыбнулся. — Я не бывал там в течении многих лет, до того случая, как мы встретились.

— Это был мой первый — и единственный — визит, — признался Перси. Он опустил глаза в свое кофейное блюдечко. — Один... друг хотел представить меня компании, полагая, что я могу найти там близких по духу людей.

— И Вы нашли?

У Перси Уэйнрайта были длинные, темные ресницы. Они неспешно приподнялись, представив Грею этот взгляд теплого цвета шерри, еще более потеплевший от веселья.

— О, да, — сказал он. — А Вы?

Грей почувствовал, как кровь поднялась к его лицу, и поднес кофе ко рту, чтобы его тепло могло оправдать румянец.

— Поиск... родственных душ не был моей целью, — осторожно сказал он, опуская чашку. — Я пришел туда, чтобы расспросить хозяина заведения об одном частном деле. Но все же, — сразу же добавил он, — только глупец не подымет найденный на дороге фунт, лишь потому, что он его не искал, — и упер взгляд в Перси, тот рассмеялся.

Вдруг на Грея нашло возбуждение, и он больше не мог сидеть в четырех стенах.

— Пойдемте?

Перси допил кофе одним глотком и встал, одной рукой потянувшись за плащом, в то время как второй все еще ставил на стол чашку.

Стены Бальбоа покрывали разные мелочи для назидания посетителей — полная серия «Marriage à la Mode» мистера Хогарта[3] проходила по всем стенам, но ее окружали — а иногда и прикрывали — толстые растрепанные газеты, объявления, личные коммюнике и заметки о розыске — чего угодно, от шести тонн свинца в болванках или груза черных рабов до руководителя компании с хорошим именем и прочным финансовым положением, чтобы взять на себя твердое руководство молодой, еще не оперившейся фирмой по продаже мелочей, необходимых джентльменам — были ли этими мелочами табакерки, чулки или презервативы, не уточнялось.


Но, проглядывая новые дополнения этой коллекции по дороге к выходу, взгляд Грея привлекла знакомая фамилия на новой газете. ВСПЛЫЛА СМЕРТЬ, писалось крупным шрифтом.

Он резко остановился, когда имя Ффоулкес выпрыгнуло с мелкого текста газеты прямо на него.

— Что? — Перси также задержался — вынужденно — и теперь с интересом смотрел то на Грея, то на газету.

— Ничего. Просто знакомое имя, — радость Грея слегка померкла, но он был слишком возбужден, чтобы совсем расстроиться. — Вы знакомы с брокером по имени Ффоулкес? Мельхиор Ффоулкес? — спросил он Перси.

Тот озадаченно моргнул и покачал головой.

— Боюсь, я не знаю ни одного такого, — сказал он извиняющимся тоном. — Должен ли я был слышать о мистере Ффоулкесе?

— Вовсе нет, — Грей с радостью выбросил бы Ффоулкеса и из собственной головы, но чувствовал, что должен выяснить, появилось ли в прессе что-то из того, о чем ему рассказывал Хэл. Он протянул пол-пенни хозяину и взял газету, свернул ее и засунул в карман. Для этого найдется время позже.

Снаружи мокрый снег прекратился, но небо было тяжелым и висело низко над ними, и в воздухе совсем не чувствовалось затишье — земля ждала еще снега. Наедине, вне суеты кофейни между ними вдруг возникло легкое чувство близости.

— Прошу прощения, — сказал Перси, когда они повернули в сторону Гайд Парка.

— За что?

— За мою непростительную оплошность вчера, в отношении Вашего брата. Генерал сказал мне ни при каких обстоятельствах не обращаться к нему «Ваша Светлость», но у него не было времени объяснить почему — тогда.

Грей фыркнул.

— С тех пор он Вам объяснил?

— Не слишком подробно, — Перси взглянул на него с любопытством. — Только сказал, что был некий скандал, и в результате Ваш брат отказался от титула.

Грей вздохнул. Он знал, что это неизбежно. Все же он бы предпочел придержать их первую встречу, только для них, не вмешивая ни прошлое, ни будущее.

— Не совсем, — сказал он. — Но что-то вроде того.

— Но Ваш отец был герцогом? — Уэйнрайт осторожно взглянул на него.

— Был. Герцог Пардлоу, — титул странно ощущался на языке, он не произносил его... пятнадцать лет? Больше. Слишком долго. Он почувствовал привычную пустоту при мысли об отце. Но если между ним и Перси Уэйнрайтом что-то может будет...

— Но Ваш брат теперь не герцог Пардлоу?

Грей улыбнулся против своей воли, хотя и кривовато.

— Герцог. Но он не станет использовать этот титул и никому не позволит этого делать. Отсюда время от времени возникают неловкости, — он жестом попросил прощения. — Мой брат очень упрямый человек.

Уэйнрайт приподнял бровь, будто предполагая, что Мэлтон не единственный из Греев обладает этой чертой.

— Вы не обязаны рассказывать мне, — вместо этого сказал он, коснувшись руки Грея. — Я уверен, что это болезненный вопрос.

— Вы все равно услышите это рано или поздно, и у Вас есть право знать, так как Вы будете теперь связаны с нашей семьей. Мой отец застрелился, — прямо сказал Грей. Перси от шока моргнул.

— О, — тихо сказал он и снова коснулся его руки — очень нежно. — Сожалею.

— Я тоже, — Грей кашлянул. — Холодно, не правда ли? — надел перчатки и потер руки, поднеся их к лицу. — Это... Вы слышали о якобитах? И о Соут Си Бабл?

— Да, слышал. Но как они связаны? — озадаченно спросил Перси. Грей почувствовал, как губы дрогнули — в чем-то, что было не совсем улыбкой.

— Никак, насколько я знаю. Но и то и другое имеет отношение к... скандалу.

Джерард Грей, граф Мэлтон, был человеком сообразительным. С древней и благородной семьи, хорошо образован, красив, богат — а также неспокойного и любознательного склада ума. Он также был очень хорошим солдатом.

— Мой отец получил титул очень молодым и не собирался возиться с семейными поместьями. У него было очень много денег, а моя мать принесла ему еще больше, и когда Старый Претендент предпринял первую попытку захвата в 1715 году, он собрал полк и отправился сражаться за короля и страну.

Якобиты были слабо организованы и плохо экипированы; Старый Претендент, Джеймс Стюарт, даже не смог сойти на берег, чтобы вести свои войска, а остался болтаться в море, по причине плохой погоды. Таким образом, вторжение было очень легко подавлено. Бравый молодой граф, однако, отличившись при Шерифсмюире, стал героем. Немецкий Георг, несмотря на победу, чувствовал себя неуютно на своем новом троне и, желая продемонстрировать своим пэрам преимущества поддержки его на троне военными силами, пожаловал Джерарду Грею свеже-основанное герцогство Пардлоу.

— Без каких-либо денег, а из земли только маленькую деревню, но звучит гордо, — сказал Грей.

— Что... что же случилось? — спросил Перси — любопытство победило его безукоризненные манеры.

— Ну, — Грей глубоко вдохнул, размышляя, с чего лучше начать. Не хотел сразу говорить об отце и поэтому начал с другого конца истории.

— Видите ли, мать моей матери была шотландкой. Не из Хайленда[12], — поспешно добавил он. — Из Бордерса, а это совсем другое дело.

— Да, там говорят по-английски, не так ли? — кивнул Уэйнрайт, от сосредоточенности между его бровями появилась морщинка.

— Полагаю, это спорный вопрос, — ответил Грей. У него ушло несколько недель, чтобы привыкнуть к ужасному акценту его шотландских кузенов в достаточной мере, чтобы с легкостью понимать их речь. — Но они, хотя бы, не такие варвары, как шотландские горцы. И жители Бордерса не участвовали в католическом восстании — большинство из них яростные протестанты, не имеют ни особой симпатии, ни общих интересов ни со Стюартами, ни с горными кланами.

— Однако, как я полагаю, большинство англичан не делает отличий между теми или иными шотландцами? — сказал Перси с определенной деликатностью.

Грей слегка скривился, соглашаясь.

— И очень некстати один из дядей моей матери вместе с сыновьями открыто поддержал дело Стюартов. Из корыстных побуждений, — добавил он с отвращением, — не религиозных.

— Это к лучшему или к худшему? — спросил Перси с полуулыбкой, чтобы убрать всякую колкость из своих слов.

— Выбор так себе, — признал Грей. — И до того, как все закончилось, многие из родственников матери также оказались втянуты в это. Если не были явными якобитами, то уж точно запятнаны связями с ними.

— Понятно, — высоко поднятые брови Уэйнрайта выдавали его интерес. — Вы упоминали причастность Вашего отца к Соут Си Бабл. Следует ли мне предположить, что это имеет какое-то отношение к этому Вашему корыстному дедушке?

Грей обернулся — он не ожидал от него такой сообразительности.

— Да, — сказал он. — Мой двоюродный дед Никодемус. Никодемус Патрициус Маркус Армстронг.

Перси приглушенно фыркнул.

— Были причины, почему меня крестили Джоном, а у моих братьев такие довольно распространенные имена как Пол, Эдгар и Гарольд, — скривившись, сказал Грей. — Имена с материнской стороны нашей семьи... — он покачал головой и вернулся к основной теме.

— Мой отец инвестировал существенную сумму в определенную компанию — Соут Си — под уговорами дядюшки Ника, после Шерифсмюира. Учтите, это было за несколько лет до обвала; в то время это было не более чем слегка рискованное предприятие. И, я думаю, соответствовало авантюрному духу моего отца — довольно сильному, — он не мог не улыбнуться, вспомнив некоторые из этих авантюр. — Это была существенная сумма, но никоим образом не решающая часть собственности отца. Поэтому он оставил ее, поручив дядюшке Нику присмотреть за этим делом, пока он уделял внимание другим, более интересным предприятиям. Но угроза якобитов... — он прервал рассказ и взглянул на Перси.

— Сколько Вам лет, если Вы простите мое любопытство?

Перси моргнул на это, но улыбнулся.

— Двадцать шесть. А что?

— А, тогда Вы, должно быть, достаточно взрослый, чтобы вспомнить ту атмосферу подозрительности и истерию в отношении якобитов в 45-м?

Перси покачал головой.

— Нет, — сказал он с сожалением. — Мой отец был священником и считал, что мирские дела не что иное, как угроза для благочестивой души. Мы слышали некоторые новости, но в любом случае не обращали внимания на политические слухи — по мнению моего отца, единственным имеющим значение королем был Господь. Но это неважно, — поспешно сказал он. — Продолжайте, пожалуйста.

— Я хотел сказать, что какой бы страшной не была истерия тогда, она была лишь бледным отражением той, что произошла ранее. Кстати, Вы не против, что мы идем пешком? Мы легко можем взять экипаж, — резко похолодало, и ветер в аллее пронизывал до костей. Перси был легко одет, как для такой погоды, но покачал головой.

— Нет, я бы предпочел пройтись. Так легче разговаривать, если Вы хотите поговорить, — слегка застенчиво добавил он.

Грей вовсе не был уверен, что хочет этого — его предложение взять экипаж основывалось на внезапном желании прервать этот разговор не меньше, чем на нежелании, чтобы мистер Уэйнрайт простудил печень. Но он и правда так считал — Уэйнрайт имеет право знать, и, быть может, будет лучше, если он услышит подробности от него, чем от кого-то, кто питает существенно меньше почтения к покойному герцогу.

— Что ж. Вы, полагаю, знаете, что снабжать и поддерживать полк - дело затратное. У отца были деньги, как я говорил, но для того, чтобы расширить полк, когда в 1719 году появилась угроза нового якобитского восстания, он продал акции Соут Си, хотя, должен заметить, дядюшка Никодемус сильно возражал.

За прошедшие пять лет акции Соут Си выросли в цене от пяти фунтов до сотни, затем меньше чем за год головокружительно взлетели от сотни до тысячи, питаемые слухами, жадностью и неплохо просчитанным кляузничеством руководства компании. Герцог продал свои акции как раз в этот момент.

— А через неделю — одну неделю — начался спад. Прошло больше полугода, пока стало очевидно, что компания полностью развалится. Несколько влиятельных семей были разорены, многие менее влиятельные потеряли всё. И публичная реакция в отношении тех, кого считали ответственным...

— Могу себе представить, — Перси оглянулся на него. Он не носил шляпы, и кончики его ушей покраснели от холода. — Но ведь Ваш отец не был ответственен за это?

Грей покачал головой.

— Он получил колоссальный доход, в то время как другие обанкротились, — просто сказал он. — Этого было достаточно, чтобы сделать его виновным в глазах общественности. И Палата Общин, этот глас общественности, была весьма многословной в своих обвинениях. Но он был герцогом, — Грей увидел, как слова клубились в воздухе, пар его дыхания напоминал дым. — Судить его могли только пэры. И Палата Лордов отказалась заходить так далеко. Не из соображений справедливости — многие благородные семьи пострадали от этого крушения и так же жаждали хоть чьей-либо крови, как и представители общин. Но Герцог Пардлоу осторожно выбирал друзей, и гнев толпы пал на более легкую добычу. Но такие вещи не проходят бесследно. Появились враги, они сплотились. И очень неудачным было то, что мой отец был хорошим другом Френсиса Аттербюри. Епископа Рочестерского, — уточнил он, увидев непонимающий взгляд Перси. — Осужденного за участие в якобитском заговоре; чтобы израсходовать возмущение толпы в связи с Соут Си Бабл, было инсценировано вторжение Стюартов и свержение короля в двадцать втором. Его изгнали, но не казнили.

Их путь привел их к Гайд Парку, наиболее прямой путь к дому леди Джонас лежал через него. Теперь они были глубоко внутри парка, и Грей жестом указал на дикую местность, что их окружала — пустая и безлюдная.

— Когда в 22-м пошли слухи о заговоре, Его Величество приказал десятитысячной армии прибыть в Лондон, чтобы защищать город. Они расположились здесь — в парке. Мой отец рассказывал мне об этом, он говорил, что дым от их костров был гуще, чем утренний туман, и стояла неописуемая вонь. Впрочем, это было и удобно: родовой дом стоит на краю парка — прямо за теми деревьями, — он указал в их сторону, слегка улыбнувшись воспоминаниям, и продолжил: — Мой отец просто играл в шахматы с епископом, у него не было никаких связей с якобитами. Но опять же...

— Мнение общественности, — Перси кивнул. — И семья Вашей матери. Значит, его считали сторонником якобитов? Считали, что он каким-то образом организовал крах, чтобы содействовать вторжению — хотя оно так и не произошло?

Грей кивнул, чувство пустоты за грудиной усиливалось. Он никогда раньше не рассказывал эту историю и был удивлен и обеспокоен тем, как легко слова приходили на язык. Теперь же он подходил к наитруднейшей части повествования и стал сомневаться.

— Через десяток лет была еще одна якобитская угроза — на этот раз не больше, чем разговоры. Настоящим зачинщиком был лорд Корнбюри. Никто бы не обратил внимания, не будь он наследником графа Кларендона. И это ни во что так и не вылилось — Корнбюри даже не заключили в тюрьму — просто запретили заниматься политикой, — он снова улыбнулся, но уже безрадостно.

Нижние зубы Перси закусили верхнюю губу. Он покачал головой.

— Не говорите мне. Корнбюри также был близок к Вашему отцу?

— О, нет. К моей матери, — он искоса взглянул на Перси. — А точнее, он был близким другом ее первого мужа. Этот Корнбюри — крестный отец самого старшего из моих единоутробных братьев. Ни коим образом не близкая связь, но все же связь, и это было совсем некстати, когда в 1740-м пошли слухи об еще одном восстании Стюарта.

Он вдохнул и очень медленно выдохнул, наблюдая, как развевается пар.

— Были и... другие связи с якобитами. Семья моей матери, как Вы верно заметили. И потом один из близких друзей отца был обличен как якобитский заговорщик и арестован. Его забрали в Тауэр[4] и тщательно допросили — не знаю, является ли это эвфемизмом к слову «пытка», об этом не говорилось; но под давлением этих допросов он выдал список имен. Личностей, вовлеченных, по его словам, в заговор с целью убийства короля и его семьи.

Произнося это теперь, по другую сторону Каллодена, сама идея выглядела нелепой. И подумал, что и его родителям она показалась такой же смехотворной — поначалу.

— Он, этот якобитский заговорщик, обвинил Вашего отца?

Грей кивнул, почувствовав себя немного утешенным тем, что Перси, казалось, был возмущен этой идеей и отнесся к ней с недоверием.

— Да. Не было прямых доказательств, или, по крайней мере, их так и не нашли. Но дело не дошло до суда. Был запрошен ордер на арест отца. Он... умер ночью накануне ареста.

— Милостивый Боже, — очень тихо произнес Перси. Он не коснулся Грея в этот раз, но придвинулся ближе, медленно шагая, так, что их плечи едва не касались.

— Конечно, — спустя какое-то время сказал Перси, — смерть Вашего отца расценили как доказательство его вины? — он очень деликатно задал вопрос, но горечь от воспоминаний наполнила горло Грея вкусом желчи.

— Да. Был выдвинут Билль Лишения Прав, чтобы лишить отца титула, но он не прошел, — он криво улыбнулся. — У отца было много врагов, но также много и друзей. И намного лучший инстинкт в выборе крестных отцов для своих сыновей, чем у первого мужа матери. Крестным отцом Хэла был Роберт Уолпол.

— Что, сам премьер-министр? — Перси выглядел крайне взбудораженным.

— Ну, он, конечно, не был им на момент рождения Хэла. А когда разразился скандал — двадцать с лишним лет спустя, Уолпол был уже близок к смерти, но все еще был очень могущественным человеком. И, — рассудительно заметил Грей, — какими бы ни были его личные чувства в этом отношении, его репутации не пошло бы на пользу, если бы отца его крестника публично признали предателем. Не слишком хорошо для его дел. Поэтому, — заключил он, — Билль Лишения Прав отклонили. Ведь не было доказано, что отец был предателем. Но было так много публичных — и частных — возмущений, что Хэл заявил, что не станет носить запятнанный титул, и с тех пор отказывается использовать его. Он хотел полностью отказаться от него, но по закону этого нельзя сделать.

Он коротко рассмеялся.

— Вот так. Это была, боюсь, очень длинная история, но не беспокойтесь, мы уже дошли до финала.

Через два или три года после смерти герцога, сам Чарльз Стюарт начал создавать шумиху, и истерия в отношении якобитов моментально заполнила страну, достигнув своего пика, когда Красавчик Принц Чарли прибыл в Хайленд.

— И тогда Хэл проворно восстановил старый полк нашего отца, потратив целое состояние на его возрождение, и отправился в Хайленд послужить королю. Король был не в том положении, чтобы отказаться от подобных услуг, не более чем его отец был, когда мой отец сделал то же самое за тридцать лет до этого.

Он ничего не сказал о масштабе усилий Хэла. Ему тогда было пятнадцать, и он ничего об этом не знал — не только о настоящем размахе скандала, но и о том, как брат на него реагировал. Только теперь, оглядываясь назад, он мог оценить огромную энергию и почти маниакальную целеустремленность, которые позволили Хэлу совершить то, что он совершил.

Мэлтон, полный мрачной решимости восстановить утерянную семейную честь, встретился с горцами — и с поражением — вместе с армией Коупа при Пренстонпансе. Отправился, чтобы самостоятельно командовать своими людьми в менее значимой битве при Фоулкерке, а затем — при Каллодене...

Голос Грея засох в его горле, и он остановился, чтобы добыть немного слюны.

— Знаменитая победа! — сказал Перси с уважением в голосе. — Хотя бы об этом я читал — в газетах.

— Надеюсь, Вам никогда не придется увидеть такое, — коротко сказал Грей. Он сжал левую руку в кулак, ощущая, как сапфир Гектора прижимается к кожаной перчатке. Гектор погиб при Каллодене. Но он не собирался говорить о Гекторе.

Перси, удивившись его тону, оглянулся на него, но ничего не сказал. Грей дышал глубоко, и воздух в его груди был холодным и тяжелым. Они шли медленно, но прошли уже через весь парк и были теперь в пределах видимости дома леди Джонас; он видел, как гости заходили туда по одному и по двое, и у двери их приветствовал дворецкий.

Не сговариваясь, они остановились чуть дальше по улице. Уэйнрайт обернулся к нему, и его лицо все еще светилось теплотой, но было серьезно.

— Ваша матушка не называет себя герцогиней? — спросил он, и Грей покачал головой.

— Мой брат стал главой семьи по смерти отца, она бы не сделала ничего, что могло бы пошатнуть его авторитет. Она зовет себя вдовствующей графиней Мэлтон.

— Понятно, — Уэйнрайт изучал его с открытым любопытством. — И все же Вы продолжили именовать себя...

— Лорд Джон. Да, продолжил.

Уголок рта Уэйнрайта снова приподнялся.

— Я погляжу, что не только Ваш брат отличается упрямством.

— Это у нас семейное, — ответил Грей. — Зайдем?

## Глава 5. Гений и Почти Гений

Монсио  Никола Андрé . «Мольер читает "Тартюф" в салоне Нинон де Ланкло»

Грей сразу заметил, что Перси чувствовал себя не совсем комфортно.

Он раскраснелся, и хотя уверенно вручил свой плащ дворецкому, быстро оглядел гостиную в поисках знакомых, затем неуверенно оглянулся на Грея. Однако его лицо озарилось, когда он увидел хозяйку, и он поспешил навстречу, Грей следовал за ним.

Он поклонился леди Джонас и представил ей Грея, та приветствовала их ласково, но с той небольшой отвлеченностью, что бывает у хозяев, высматривающих важных гостей. Они в ответ поцеловали ее руку и вернулись к столу с напитками.

— Вы не часто этим занимаетесь, не так ли? — прошептал Грей Перси.

— Это так заметно? — Уэйнрайт взглянул на него с немного комичным видом тревоги, и Грей засмеялся.

— Вовсе нет, — уверил он Перси. — Просто никто, кроме леди Джонас, не заговорил с Вами с тех пор, как мы вошли. Как Вы с ней познакомились?

Уэйнрайт слегка смущенно пожал плечами.

— Она наступила мне на ногу на балу. В доме сэра Ричарда Джофри — генерал привел меня туда, чтобы представить полковнику Кворри. Но леди Джонас очень изысканно попросила прощения, спросила мое имя — генерала она, конечно, знала и, в конечном счете, пригласила меня в свой салон, сказав, что я могу привести с собой любого друга. Она сказала, — Перси покраснел, избегая глядеть на Грея, — что красивые юноши всегда приветствуются.

— По моему наблюдению в обществе обычно так и бывает, — заметил Грей, тактично проигнорировав и румянец Перси и подразумеваемый комплимент. — И это касается обоих полов, — он кивнул на достопочтенную Элен Роуботам, чья лебединая шейка и глаза лани наслаждались привычным для них вниманием у окна, где она разместилась, чтобы бледный зимний свет ложился на нее самым выигрышным образом. — С другой стороны, — заметил он небрежно, — приемы, на которых все гости — прекрасные создания, обычно бывают исключительно скучными, поскольку те не заинтересованы в разговорах о чем-либо, кроме них самих. Успешный выбор гостей требует приглашения нескольких обделенных внешне, но остроумных гостей. Красавцы — только украшение — желательное, но не обязательное.

— Конечно, — сухо сказал Перси. — И к какой категории Вы относите себя? Красивых, но глупых, или невзрачных, но остроумных?

— О, — небрежно сказал Грей и коснулся запястья Перси, — я отнесу себя туда, куда отнесете себя Вы... брат.

Румянец, что уже начал сходить, мигом вернулся назад в полной мере. Но у Уэйнрайта не было возможности ответить до того, как Грей заметил, что леди Беверли направляется к ним, с явным интересом поглядывая на Перси.

— Легкий фрегат по правому борту, — тихонько сказал он. Перси нахмурился в недоумении, но затем увидел направление его взгляда.

— Что, правда? Она выглядит вполне респектабельно, — прошептал Перси; очевидно, он провел достаточно времени с генералом Стенли, вертясь в военных кругах, чтобы знать, что выражение «легкий фрегат» означает женщину легкого поведения.

— Не заходите с ней в альков, — прошептал в ответ Грей, уже кивая и улыбаясь приближающейся леди. — Она засунет руку Вам в штаны прежде, чем Вы успеете сказать... Леди Беверли! Ваш слуга, мадам; могу ли я представить Вам моего нового сводного брата, Персиваля Уэйнрайта.

Увидев по глазам, что Перси слегка сомневается, он взял протянутую руку леди Беверли и поцеловал ее, таким образом давая понять Перси, что да, несмотря на репутацию, она замужем, затем грациозно передал ее Уэйнрайту, чтобы тот тоже смог выразить почтение.

— Мистер Уэйнрайт, — леди Беверли оглядела его с одобрением, а затем обернулась, чтобы излить свои чары на Грея. — Мы так обязаны Вам, лорд Джон! Это так великодушно с Вашей стороны, привнести такую прелесть, чтобы украсить наше серое общество. Прошу Вас, пройдемте и выпьем пунша, мистер Уэйнрайт, и Вы расскажете, что думаете о новой роли мистера Гаррика... Вы, конечно же, видели ее, я уверена. Для меня...


И до того, как хоть один из мужчин сумел набрать воздух для ответа, она крепко зажала руку Перси между своим локтем и желтым шелковым корсажем и целенаправленно увлекла его к столу с закусками, непрестанно болтая.

Уэйнрайт оглянулся на Грея широко распахнутыми глазами, и Грей отсалютовал ему бокалом, стараясь не рассмеяться. Уэйнрайт был, хотя бы, предупрежден. И если он позаботиться о том, чтобы оставаться с леди Беверли на виду, она будет ему хорошей компанией. К этому времени она уже ввела его в круг высокоуважаемых гостей, которые расступились пред ней как воды Красного Моря, и теперь она представляла Уэйнрайта одному французскому философу.

Грей слегка расслабился, увидев, что Перси вполне справляется, и отвернулся, чтобы не обременять своего нового родственника чрезмерным вниманием.

— Лорд Джон! — чистый голосок позвал его, и, оглянувшись, он увидел своего друга Люсинду, леди Джофри, что улыбалась ему, держа в одной руке небольшую книжечку в кожаном переплете. — Как Вы, дорогой?

— Прекрасно, благодарю Вас, — он хотел поцеловать ее руку, но вместо этого она засмеялась, подтянула его ближе, стала на носочки и поцеловала в щеку.

— Умоляю Вас о помощи, — прошептала она ему в ухо и опустилась на пятки, смотря вверх на него и ожидая его согласия.

— Вы знаете, я ни в чем не могу Вам отказать, — улыбаясь, ответил он. Она всегда немного напоминала ему куропатку — маленькая, опрятненькая и слегка пышновата, с добрыми нежными глазами. — Чего же Вы желаете, леди Джофри? Стакан пунша? Тост с сардиной? Или Вас больше интересует что-то вроде мартышек, слоновой кости и павлинов?

— Возможно, это как метать жемчуг перед свиньями, — сказала она — на ее щеке появилась ямочка — и вручила ему книгу. — Но дело в том, что один мой... родственник... пишет стихи, я уверена, неважные, но, возможно, не без собственного шарма. Я хотела представить их месье Дидро... — она оглянулась на окно, где выдающиеся деятели пера собрались вместе, затем оглянулась назад, и ее щеки слегка покраснели.

— Но, как оказалось, мне недостает решимости.

Грей взглянул на нее в полном неверии. Возможно, она и была маленькой и скромной на вид, но в ее характере было коварство змеи и цепкость лейкопластыря.

— Нет, правда, — настаивала она, и ямочки и румянец усилились. Она оглянулась вокруг, чтобы удостовериться, что никто их не услышит, и, придвинувшись ближе, прошептала: — Случалось ли Вам слышать о романе «Les Bijoux Indiscrets?»

— Случалось, леди Джофри, — сказал он в шутливом возмущении, — и я до глубины души поражен тем, что такая женщина, как Вы, знакома с подобными скандальными произведениями. Вы его прочли? — спросил он, оставив прежний строгий тон.

— Ха, все его прочли, — пренебрежительно сказала она, расслабившись. — Ваша матушка прислала мне его в прошлом году.

— Не сомневаюсь, — он не удивился: его мать прочла бы все, что угодно, и поддерживала дружбу с несколькими столь же непереборчивыми леди, которые непрестанно обменивались такими книгами, что это повергло бы в шок их мужей, если бы вдруг эти богатые джентльмены дали себе труд поинтересоваться времяпрепровождением своих жен.

— А Вы прочли его? — спросила она.

Он покачал головой. «Les Bijoux Indiscrets» был эротический роман, написанный несколькими годами ранее господином Дидро для Мадлен ле Пусье, которая в то время была его любовницей. Он был опубликован в Голландии, и некоторое время в Англии была просто мания на контрабандные копии этого романа. Он, конечно, видел книгу, но всего лишь пролистал иллюстрированную копию, рассматривая картинки — довольно посредственные. Возможно, текст был лучше.

— Ханжа, — сказала она.

— Пусть так. Следует ли мне предположить, что эти... стихи... в некотором роде разделяют характер вышеупомянутого романа? — он взвесил книгу в руке. Она была и маленькой и тонкой, как и полагается книге поэзий.

— Я считаю, что некоторые эпизоды, изображенные в романе, послужили вдохновением, — осторожно сказала леди Джофри. — Эм... автор этих стихов желал бы представить их месье Дидро, как признание вдохновителю, полагаю, нечто вроде трибьюта, если желаете.

Он взглянул на нее, приподняв бровь, а затем открыл обложку. «Надлежащие стихи на тему...»

— Господи, — невольно сказал он и закрыл книгу. Затем немедленно открыл ее снова, но осторожно, будто опасаясь, что она может плюнуть в него.

«От почитателя работ этого Великого Гения, месье Дени Дидро, который смиренно называет себя “Почти Гений”»

— Это ведь не Вы сами написали их, не так ли? — спросил он, подняв глаза. Челюсть леди Джофри отпала, и он улыбнулся. — Нет, конечно же, нет. Прошу прощения.

Он пролистал книгу, останавливаясь тут и там, чтобы прочесть. Сами стихи были вполне неплохие, местами даже хорошие. Но содержание...

— Да, — сказал он, закрывая книгу и смущенно кашлянув. — Я вижу, почему вы не решались вручить это лично — он, конечно, француз, но, полагаю, вполне верен своей нынешней любовнице. Я так понимаю, вы не видели содержание до того, как приехать сюда?

Она покачала головой, и перо фазана из ее напудренной прически черкнуло ее по плечу.

— Нет. Он — родственник, о котором я говорила — принес ее ранее на этой неделе, но мне не довелось заглянуть в нее. Я стала читать ее в карете по пути сюда и, конечно, растерялась, что же мне делать, пока мне не повезло увидеть Вас, — она оглянулась через плечо на группу у окна, затем снова на Грея. — Я обещала доставить ее. Вы сделаете это? Пожалуйста?

— Не понимаю, почему Ваш муж не бьет Вас регулярно, — заметил он, качая головой. — Или, хотя бы, не держит Вас взаперти дома, безопасности ради. Имеет ли он хоть малейшее представление?..

— Сэр Ричард — очень умелый дипломат, — самодовольно ответила она. — Он с большой легкостью пропускает мимо ушей вещи, которые ему не следует знать.

— Осмелюсь сказать, — сухо ответил Грей. — Кстати о знаниях — знаю ли я этого Вашего родственника?

— Ну, не могу сказать наверняка, у меня их так много, — сказала она ласково. — Кстати о родственниках, я слышала, что у Вас будет новый брат? Мне говорили, что он изумительно хорош собой.

Услышав, как Персиваля Уэйнрайта называют его братом, он почувствовал себя немного странно, будто и в самом деле собирался совершить инцест. Он, однако, проигнорировал это и кивнул в сторону стола.

— Вы можете сами судить об этом — вон он стоит.

Уэйнрайт покинул круг философов и теперь был окружен — Грей был рад это видеть — небольшим собственным кружком, включавшим как мужчин, так и женщин, и, судя по виду, его речь их очень развлекала — особенно леди Беверли, которая уцепилась за его локоть и ловила каждое слово. Уэйнрайт рассказывал какую-то историю, даже через всю комнату было видно, как сияет его лицо, и даже через всю комнату Грей чувствовал тепло его присутствия. Будто почувствовав их взгляды, Перси неожиданно оглянулся в их сторону и улыбнулся Грею с таким восторгом от своего окружения, что Грей не мог не улыбнуться в ответ, в свою очередь восторгаясь тем, что тот так хорошо справляется.

Люсинда Джофри одобрительно хмыкнула.

— О, да, — сказала она. — И стиль тоже хорош. Это Вы его одевали? — спросила она.

«Нет, но я был бы совсем не прочь раздеть его». Он сдержанно кашлянул.

— Нет, у него самого отличный вкус.

— И деньги, чтобы следовать ему?

Он не оскорбился. Деньги мужчины обычно представляли бóльший интерес, чем его внешность, и каждый бы интересовался состоянием нового человека, впрочем, не каждый спрашивал бы об этом столь прямо. У Люсинды, однако, была целая толпа родственников, из которых по крайней мере половина — женского пола, и она считала своим моральным долгом помочь сестрам и кузинам удачно выйти замуж.

— К сожалению, нет. Его отец — Вы ведь знаете, что генерал — его отчим? — был неким священником. Семья бедна, как церковная мышь, полагаю. Генерал выделил ему некую сумму, но у него нет никакой собственности.

Люсинда снова хмыкнула, но уже с меньшим удовлетворением.

— Значит, он ищет богатую невесту, не так ли? — сказала она с некоторым смирением. Сама она происходила из древней и уважаемой семьи, но не богатой.

— Уверен, для этого еще рано, — Грей считал, что сказал это непринужденно, но она остро взглянула на него.

— Ха, — сказала она. — Он что, воображает, что влюблен в кого-то неподходящего?

Грей почувствовал себя так, будто она неожиданно толкнула его в грудь. Он и забыл, насколько проницательной она была. Сэр Ричард Джофри действительно был хорошим дипломатом, но немалую часть его успеха составляли социальные связи его жены и ее умение вынюхивать нужную информацию.

— Если и так, он мне не сообщал, — сказал Грей, вполне убедительно как он думал, изображая неведение. — Вы сами встречали этого великого человека? Мне представить Вас?

— О, Вы о месье Дидро? — Люсинда бросила испытывающий взгляд на почетного гостя. — Я встречала его несколько лет назад в Париже. Очень остроумный человек, однако, полагаю, я не захотела бы выходить за него замуж.

— Потому, что он содержит любовницу?

Она удивилась, затем отмахнулась веером.

— О, нет. Трудности с остроумными людьми заключаются в том, что они имеют привычку сыпать остроты все время, а это слишком утомительно за завтраком. Сэр Ричард, — с удовлетворением заметила она, — вовсе не остроумен.

— Смею предположить, это повредило бы дипломату, — согласился Грей. — Принести Вам что-нибудь выпить?

Леди Джофри согласилась, и он проскользнул через толпу, все еще сжимая в руке книгу, которую она дала ему. В салоне висел гул разговоров и возбуждение удавшегося приема, но в перерыве шума он ясно услышал голос Дидро — носовой, как у всех французов, но богатый и приятный. Похоже, что он говорил о жене.

— Она себе вообразила, видите ли, что все романы — вульгарный мусор, и теперь желает, чтобы я читал ей только книги духовного содержания — комментарии Библии, работы — ха-ха — Берка и тому подобное.

Несколько его слушателей тоже рассмеялись, хотя Эдмунд Берк пользовался любовью.

— Так что, — продолжал мягкий голос, явно забавляясь, — я принес и стал читать ей самые грязные истории, какие только нашел. И тем самым удвоил урок, поскольку она не только слушала истории, но и в ужасе пересказывала каждую деталь своим друзьям!

Это привело к взрыву хохота, что заставило Грея жестом дать знать слуге у столика с закусками, что ему нужно, слуга понимающе кивнул и передал ему серебренный кубок с пуншем и небольшое блюдо с закусками. Балансируя все это в придачу к книге, он вернулся назад через всю комнату лишь для того, чтобы увидеть, что Люсинду Джофри уже обеспечил угощением новый компаньон, в котором он узнал влиятельного члена парламента.

Люсинда увидела его поверх плеча собеседника и слегка махнула веером; он расценил этот жест как сигнал, что она была вовлечена в конфиденциальный разговор. Понимающе кивнул и отступил к удобному подоконнику, где сел в укрытии штор дамасского шелка и с удовольствием сам съел закуски, наблюдая, как общество перетекает туда-сюда.

Он уже некоторое время не участвовал в «Лондонском приливе» и теперь наслаждался возможностью сидеть и слушать, как чудовищные банальности перемеживаются с тончайшими из философских идей, и видеть, как у него под носом производятся социальные сделки: браки намечаются и разрываются, деловые связи завязываются и развязываются, благосклонности дарятся, принимаются и продаются. И, конечно, разговоры о политике — всегда политика — которыми могут заговорить до смерти, зажав меж возмущением и одобрением, в зависимости от компании.

И все же он знал, что здесь присутствует настоящая мощь, мог почувствовать ее пульсацию под оболочкой болтовни и нарядов. Для большинства присутствующих, подобные салоны были тем, чем казались: источник развлечения в худшем случае, в лучшем же — шанс быть замеченным, возможно, попасть в центр внимания и стать на миг объектом моды. Но в тихих уголках обсуждались вещи, которые могли изменить жизни, возможно, даже повлиять на ход истории.

Возможно ли, что в одном из именно таких мест судьбы его родителей соединились? Он знал, что это был музыкальный вечер, когда его мать — молодую вдову — представили его отцу. Что он там делал? Джерард Грей не имел вкуса к музыке. Пришел ли он в делах политики и неожиданно встретил любовь? Или его мать уже тогда брала в ней участие?

Ребенком он довольно часто слышал рассказ о том, как встретились его родители: это было в доме ее брата. У матери было три родных брата и огромное количество двоюродных и троюродных, а также людей, что и вовсе не были кровными родственниками, но были на положении братьев, поскольку семья усыновила их в этой чисто шотландской манере аристократов.

Один дядя теперь уже умер, второй жил в изгнании во Франции. Тритий укрылся в своей пограничной крепости, вдалеке от глаз общественности. Некоторые кузены пережили скандал, некоторые — нет. Политика — это опасная игра, и ставки в ней высоки, иногда — это жизнь.

Он почувствовал, как к нему подбирается дрожь, и стряхнул ее, выпив пунш одним глотком. Он сознательно избегал думать об этом годами. Но это была история семьи, нужно было рассказать об этом Перси, так же и для его собственной безопасности, если он имеет намерения вращаться в обществе — а очевидно, что это так. Если между ним и Греем будет публичная связь... У некоторых людей очень длинная память.

Он просмотрел лица в толпе, но, к счастью, не увидел никого, о ком следовало бы предупредить Перси прямо сейчас.

Вставая из своего укрытия, он почти столкнулся с Дидро, что целенаправленно шел к писсуарам за ширмой в дальнем конце зала.

— Прошу прощения, месье, — они схватили друг друга за руки, чтобы избежать падения, улыбнувшись и заговорив одновременно, затем рассмеялись.

Лицо философа блестело от пота, и он небрежно вытер лоб рукавом. Грей вытащил из кармана носовой платок, чтобы предложить его, и почувствовал, как что-то упало ему на ногу.

— Ах, — он наклонился, чтобы поднять это. — Permettez-moi, Monsieur. Un petit cadeau—pour Madame votre épouse[13].

Дидро поднял брови, принимая разом и платок и книгу, он невнимательно потер платком щеки, открывая книгу большим пальцем и читая заглавную страницу, и расплываясь в весьма заразительной улыбке, очаровательной, несмотря на отсутствующий зуб.

— Ваш слуга, сэр, — сказал он. — Моя супруга будет премного обязана Вам, месье! — махнув рукой, он пошел прочь, все еще держа в руке раскрытую книгу, и мгновением позже из-за узорчатой ширмы раздался дикий раскат хохота.

В сторону Грея начали поворачиваться головы, и он заметил, что Перси Уэйнрайт подошел к нему с явным любопытством на лице.

— Что это Вы дали ему?

— А... — тут до Грея дошло, что, спеша выполнить свое задание, он как-то не сказал месье Дидро, что не он был автором этих стихов, и теперь по комнате распространялся шепоток сдержанного веселья, когда люди начинают смеяться, не зная причины, лишь потому, что смеются другие.

Ему не хватило бы самообладания, чтобы присоединиться к месье Дидро и объяснить ему, только не теперь, когда все взгляды были обращены в тот конец комнаты, а Дидро громко декламировал один из стихов, очевидно, в назидание другому джентльмену, чью голову Грей на мгновение увидел поверх ширмы. Волны хохота проходили по комнате, и Грей поймал взгляд Люсинды Джофри, что закрывала рот раскрытым веером, а ее глаза были широко распахнуты — то ли от веселья, то ли от ужаса. Он не хотел знать, что именно это было.

— Идемте, — он взял Перси за предплечье, и, мимоходом поклонившись леди Джонас, они поспешно покинули салон.

— Я даже не догадывался, лорд Джон, — щеки Перси Уэйнрайта раскраснелись от холода и смеха. — Я знал, что Вы остроумный человек, но не предполагал, что Вы пишете. Предмет стихов, однако...

— Вы просто не можете думать, что это написал я! И, Бога ради, зовите меня Джон, — добавил он.

Перси взглянул на него, и снег заблестел на его темных волосах, поскольку в жару и давке салона он растерял почти всю пудру, и улыбнулся исключительно милой улыбкой.

— Стало быть, Джон, — мягко сказал он.

Уже давно спустился вечер. С окон домов вдоль улицы лился свет свечей, и воздух был полон загадок и возбуждения, белые хлопья опадали, кружа в тишине, быстро укрывая улочки и голые деревья, и грязь общественных мест Лондона. Несмотря на холод, он чувствовал, как в нем пульсирует жар; интересно, это заметно?

— Еще рано, — сказал он, глядя вниз и смахивая снежинки со шляпы. — Не хотите ли отужинать в «Бифштексе» или, возможно, сыграть партийку-вторую в карты? Или, если хотите, есть новая пьеса...

Застенчиво взглянув вверх, он увидел, как лицо Перси осунулось.

— Я бы очень этого хотел, но генерал устроил нам совместный ужин с полковником Бэнамом, я не могу его пропустить, поскольку этот ужин — ради меня.

— Нет, конечно, нет, — поспешно сказал Грей, чувствую непонятное разочарование. — В другой раз...

— Завтра? — Перси прямо встретил его взгляд. — Возможно... в моих комнатах? Боюсь, я живу очень скромно. Но все же... — Грей видел, как Перси сглотнул. — Там... спокойно. Никто не помешает нашему общению.

Тепло внизу живота Грея неожиданно распространилось по телу.

— Это было бы... О, черт!

— Вы внезапно вспомнили другие обязательства? — Перси поднял бровь и криво улыбнулся. — Я не удивлен, полагаю, Вы пользуетесь большой популярностью в обществе.

— Не в том дело, — заверил его Грей. — Нет, просто я должен утром уезжать в Озерный Край. На похорон... друга, — даже произнося это, он думал, как ему отложить отъезд, ведь один день не решит ничего? Он сможет наверстать по пути.

Он страстно желал остаться, представлял, что может почувствовать тепло тела Перси даже через заснеженный воздух между ними. Но все же... лучше, конечно, если у них будет немного времени. Ведь это был не какой-то незнакомец — вернее, это был незнакомец, но такой, что вскоре должен был стать частью семьи Грея и, как он надеялся, может быть другом; не просто привлекательное анонимное тело, которого он никогда больше не увидит. Он очень хотел совершить это, но еще больше хотел сделать все правильно.

— Я должен уехать, — неохотно повторил он. — Я ужасно сожалею об этом. Но, конечно, я прибуду заблаговременно до свадьбы.

Перси пару секунд смотрел на него испытующе, затем слегка улыбнулся и поднял руку. Его голые, холодные пальцы на миг коснулись щеки Грея.

— Тогда счастливого пути, — сказал он. — Джон.

«Могло быть и хуже», — подумал он. Недоступность Перси Уэйнрайта означала, что его вечер был свободен. Что, в свою очередь, означало, что он сможет пойти и разобраться с Хэлом сейчас, а не утром, и, таким образом, не откладывать отъезд в Хэлуотер. Если снег продолжит так мести, он, может статься, все равно не выберется из Лондона.

Он свернул в парк, опустив голову против ветра со снегом. Дом леди Джонас стоял возле плаца, сразу за Гросвенор Гейт, в то время как семейный особняк Греев — Аргус Хаус — стоял почти по диагонали от него, у края парка возле казарм. Почти миля по открытой местности, без домов, укрывающих от ветра, но все же быстрее, чем идти в обход по дороге. И он был достаточно разгорячен вином и волнением, чтобы не замерзнуть до смерти.

Память о том, как приятна компания Перси Уэйнрайта, и размышления о возможном будущем их знакомства было почти достаточно, чтобы отвлечь его от перспективы предстоящего разговора с Хэлом, но лишь почти.

Заново пережить скандал, что привел к смерти отца, в разговоре с Перси было болезненно, но так, как может быть больно вскрывать нарыв — от этого он неожиданно почувствовал себя лучше. Только вскрыв его, он понял, как долго и глубоко рана загнивала.

Теперь его накрыло чувство облегчения. В конце концов, он не был больше двенадцатилетним мальчиком, чтобы его защищать, или лгать ему ради его же блага. Какие бы секреты Хэл не прятал сейчас, он до них доберется.

***

Константин Крыжицкий. «Ранний снег».

ЗАПАХ ДЫМА ПРОРЕЗАЛ воздух, резкий и обнадеживающий — со своим обещанием тепла. Удивившись, он оглянулся в поисках источника запаха и увидел слабый отсвет в сгущающейся тьме. В парке было лишь несколько человек, большинство бедняков, что обеспечивали свое скудное выживание, прося милостыню или карманными кражами у парка, ушли в укрытие аллей или ночлежек, толпясь в грязных пивных притонах и чердаках, если у их завалялся пенни, съежившись на крыльце церквей или под стенами, если нет. Но кто в здравом уме станет разбивать лагерь на открытом месте во время снежной бури?

Он отошел от намеченного пути достаточно, чтобы полюбопытствовать, и увидел отблеск от глиняной жаровни, что горела в укрытии грубого навеса, закрепленного у дерева. Само укрытие пустовало — оно вообще было слишком мало, чтобы укрыть кого-то покрупнее собаки. У него было не больше секунды, чтобы подумать, что это странно, а затем инстинкт заставил его обернуться.

Их было двое — один с дубинкой, другой безоружный.

Коренастые фигуры, темные и оборванные, сгорбившиеся под брезентовыми мешками с прорезями, что покрывали их головы и плечи и прятали лица.

— Выворачивай карманы! — сказал хриплый ирландский голос.

— Или мы расколем твою голову, как гнилую тыкву! — сказал второй, такой же.

Он не взял с собой шпагу в салон. Но с ним, как обычно, был спрятанный под жилетом кинжал.

— Прочь, — кратко сказал он, расстегивая пальто и доставая его. Он взмахнул клинком, и метал тускло блеснул в том скудном свете, что еще был.

Кинжал не был тем оружием, которое он выбрал бы для встречи с вооруженным дубинкой человеком, но это было все, что у него было. Он медленно отступал, тыча в них лезвием и надеясь, что сможет достаточно увеличить дистанцию, чтобы развернуться и убежать до того, как они нападут.

К его удивлению, они, казалось, застыли от его слов.

— Это он, говорю тебе! — зашипел один из них другому. — Майор!

— О'Хиггинсы? — недоверчиво спросил он, выпрямляясь. — О'Хиггинсы! — прокричал он. Но они уже убежали, сыпя ирландскими проклятиями, что долетали до него сквозь снегопад.

Он слегка неуклюже вернул на место кинжал и застегнул пальто — его пальцы немного дрожали из-за шока от этого столкновения.

Чертовы братья О'Хиггинсы. Крайне неподходяще названы своей благочестивой матушкой в честь пары архангелов: их звали Рафаэль и Майкл, и обычно сокращали до Рейф и Майк. Они не были близнецами, но так походили друг на друга, что часто притворялись друг другом, чтобы улизнуть от проблем. И вместе работали, чтобы в них встрять.

Он был полностью уверен, что они дезертировали из Ирландской Бригады, но сержант-вербовщик вручил им их шиллинги и униформы, до того как они попали на глаза Грею. Они не были худшими из солдат, хотя проявляли намного более тревожное разнообразие собственных инициатив, чем большинство.

Он прищурился, вглядываясь в тьму в той стороне, куда они убежали. Ну конечно, казармы Гайд Парка лежали в той стороне, хотя он и не мог рассмотреть здания за деревьями в такой темноте. Он предположил, что О'Хиггинсы пришли сыграть в кости и выпить с друзьями, расквартированными там, или чтобы принять участие в каком-то другом общественном мероприятии, как то петушиные бои, и, вдруг обнаружив нехватку наличных, решили пополнить их в своей обычной небрежной, но богатой на фантазию манере.

Покачав головой, он пнул ногой жаровню так, что она перевернулась, рассыпая тлеющие угли, которые зашипели, краснея, и умерли в снегу. Он разберется с О'Хиггинсами утром.

К тому времени, когда он добрался до Серпинтайн роуд[14], его покрывал толстый слой снега, кровь заметно остыла, и он начал сожалеть, что не прихватил с собой жаровню, и не важно, как бы он при этом выглядел. Пальцы, несмотря на перчатки, онемели, также и его лицо, и застывшие щеки напомнили ему о человеке, лежавшем на пороге Вайтса вчера вечером.

Королевские хранители лебедей забрали птиц на зиму, и озеро покрылось льдом, но не таким прочным, чтобы он доверил ему свой вес. Под снегом не будет видно слабые места, а ему только и не хватало провалиться под лед в ледяную воду и разлагающуюся ряску. Вздохнув, он повернул налево и пошел в обход озера.

Что ж, возможно, он не забудет спросить у Хэла, удалось ли узнать имя и судьбу того человека, как только разберется с другими делами. И раз уж спрашивать... вечерние события почти вытеснили из памяти странное поведение матери за завтраком. В шоке от смерти Джинивы, он сразу не подумал связать ее реакцию на упоминание о Джеймсе Фрейзере с появлением страницы дневника в офисе Хэла, но с нынешней точки зрения это выглядело не только возможным, но и вероятным.

Говорил ли уже с ней Хэл? Если он приходил на Джермин Стрит, то сделал это исподтишка — либо поздно ночью, либо очень рано утром. Нет. Не ночью, иначе бы Грей, стоя у окна, заметил его. И не утром: за завтраком мать был в халате, щурясь и зевая, как обычно утром, явно только с постели.

Другая мысль пришла ему в голову: возможно, мать тоже получила страницу с пропавшего дневника отца? Может, с утренней почтой? Он замедлил шаг, ботинки начали скрипеть в дюйме снега, что теперь покрывал землю. Открывала ли она другое письмо после того, от леди Дансени? Он не мог вспомнить, его внимание было направлено на Оливию.

Мысль о еще одной странице одновременно наполнила его тревогой и волнением. Это бы объяснило внезапную тревогу матери и ее агрессивную реакцию на упоминание о его якобитском узнике. И если ее доставили этим утром, то Хэл, вероятно, еще не знает об этом.

Прилив крови согрел его замерзшие щеки. Он стряхнул снежинки, что, тая, прилипали к его ресницам, и с обновленной решимостью зашагал через всё углубляющийся снег.Он был сильно поражен и расстроен, когда узнал от дворецкого Хэла, что приветствовал его у двери, что его брат уехал в Бат.

— Он правда уехал, — уверила его невестка, появляясь за спиной дворецкого. На ее щеке появилась ямочка, когда она увидела его поднятые брови, и обвела рукой холл позади себя. — Обыщите дом, если желаете.

— Какого дьявола он отправился в Бат? — нетерпеливо спросил Грей. — Да в такую погоду.

— Он не сказал мне, — спокойно ответила Минни. — Заходите, Джон. Вы похожи на снеговика и, должно быть, промокли до нитки.

— Нет, благодарю Вас. Я должен...

— Вы должны войти и поужинать, — решительно сказала она. — Ваши племянники скучают по своему дядюшке Джону. И у Вас бурчит в животе — я отсюда слышу.

Это было правдой, и он сдал свою промокшую верхнюю одежду дворецкому с большей благодарностью, чем хотел показывать.

Ужин, однако, пришлось немного отложить, ради визита в детскую. Шестилетний Бенджамин и пятилетний Адам столь громогласно радовались приходу их дяди, что трехлетний Генри проснулся и завопил от радости. Через полчаса игры в рыцарей и дракона — Грею позволено было стать драконом, что дало ему право рычать и извергать пламя, но также обязывало позорно умереть на каминном коврике от удара линейкой в сердце — настроение его заметно улучшилось, но он жутко проголодался.

— Вы ангел, Минерва, — сказал он, закрывая глаза, чтобы лучше насладиться пикантным ароматом, поднимающимся от кусочка рыбного пирога, что стоял перед ним.

— Вы измените свое мнение, если еще раз назовете меня Минервой, — сказала она, отрезая и себе кусочек. — У меня есть чудесное Рейнское, что подойдет к этому, или Вы предпочитаете французские вина?

Рот Грея был полон рыбного пирога, но он приложил все усилия, чтобы при помощи бровей показать, что он с удовольствием выпьет то, что она выберет. Она рассмеялась и послала дворецкого принести и то и другое.

Очевидно, знакомая с мужскими потребностями, она не утруждала его разговорами, пока он не покончил с пирогом, порцией холодной ветчины с маринованными луковицами и огурчиками, кусочком прекрасного сыра и большой порцией сладкого пудинга, сопровождаемого кофе.

— Минни, Вы спасли мне жизнь, — сказал он после первого глотка ароматного и горячего напитка. — Я Ваш самый преданный слуга.

— Правда? Хорошо. Теперь, — сказала она откидываясь назад с довольным выражением господства, — Вы расскажете мне все.

— Все?

— Все, — твердо сказала она. — Я не выходила из дому месяц, Ваша матушка и Оливия слишком заняты подготовкой к свадьбе, чтобы делать визиты, и Ваш дрянной братец не говорит мне ничего.

— Не говорит? — это удивило Грея. Минни была второй женой Хэла, он женился на ней после десяти лет вдовства, и Грей всегда думал, что супруги близки друг с другом.

— Ваш брат, конечно, разговаривает со мною при случае, — признала она с оттенком веселья. Но он придерживается специфического мнения, что женщина в положении не должна подвергаться ничему сколь-нибудь будоражащему. Я не слышала достойных сплетен несколько недель, и он прячет от меня газеты, без сомнения опасается, что я прочту какое-то сенсационное признание из Тайберн Хилл[15], и ребенок родится с носом, закрученным вокруг шеи.

Грей рассмеялся, но, с запозданием вспомнив о газете в своем кармане, подумал, что брат, возможно, правильно решил, по крайней мере, в отношении газет. Он, однако, вынужденно воспроизвел свои приключения в салоне леди Джонас, включая случай с книгой стихов Почти Гения, что так сильно рассмешило Минни, что она захлебнулась кофе, и дворецкому пришлось похлопать ей по спине.

— Не бойтесь, — сказала она, вытирая глаза салфеткой. — Я выведаю личность автора у Люсинды Джофри, когда увижу ее в следующий раз, и дам Вам знать. Итак, Вы ходили с новым братом, не так ли? Каков он?

— О... очень приятен. Хорошо одевается, хорошо говорит. Что о нем думает Хэл? — с любопытством спросил он.

Минни задумчиво поджала губы. Она была, скорее, симпатичной женщиной, чем красавицей, но беременность очень красила ее: светлые волосы начинали блестеть, а щеки с ямочками сияли как яблоки.

— Хмм. Он, скорее всего, одобряет его, но не будь он Мэлтоном, если не станет с подозрением высматривать, не будет ли новый брат красть чайные ложки на продажу, чтобы платить за опиум и содержать три любовницы.

— Я посмотрю, что Хэл слишком тянул с тем, чтобы запретил Вам читать газеты, — сказал Грей с великий наслаждением от того, что Хэл одобряет Перси, несмотря не небольшую неловкость между ними при первой встрече. — Но у Вас должны были быть и собственные посетители в последнее время, кто к Вам приходил?

— Моя бабушка, две тетушки, шесть кузенов и кузин, довольно милая женщина, что собирает деньги для помощи вдовам работников кирпичного завода — она и правда украла одну ложечку, но Нортман поймал ее и вытряс из нее ложку; довольно забавно, какое огромное количество вещей она прятала в своем корсаже, — она улыбнулась дворецкому, который в ответ учтиво поклонился. — О, и леди капитана Бейтса приходила сегодня после обеда. Она, конечно, пришла увидеться с Хэлом, но его не было, а мне было скучно, поэтому я пригласила ее на чай.

— Леди капитана Бейтса? — с удивлением переспросил Грей. — Я не слышал, что он женат.

— А он и не женат, она его любовница, — прямо сказала Минни, а затем рассмеялась над его выражением лица. — Не говорите, что Вы шокированы, Джон.

Он был, но вовсе не по тому поводу, о котором она подумала.

— Откуда Вы знаете? — спросил он.

— Она сказала мне... более-менее.

— То есть?

Минни закатила глаза с преувеличенным терпением.

— То есть она была так взволнована, что не могла скрывать причину, по которой так хотела поговорить с Мэлтоном, и рассказала мне о своем беспокойстве за капитана: его арестовали, как я слышала. А Вы знали?

— Я что-то об этом слышал, — Грей отставил чашку, жестом отослав Нортмана, который, было, подошел с кофейником. — Но...

— И я знаю, что она его любовница, а не жена, потому что я встречала ее ранее — с ее мужем, — она отпила скромный глоток из своей свеженаполненной чашки, смеясь глазами.

— И это?.. — подтолкнул он.

— Мистер Томлинсон. Очень богат. Член парламента от какого-то грязного мелкого городка в Кенте, название которого я забыла. Я встречала его лишь однажды, на благотворительном балу. Он толстый и не может связать вместе двух слов, не удивительно, что его жена завела любовника.

— Не удивительно, — пробормотал Грей, отчаянно думая: Томлинсон, Томлинсон... Имя казалось совершенно незнакомым. Мог ли он иметь отношение к заговору, о котором рассказывал ему Хэл?

— Чего она хотела? — спросил он. — И почему пришла к Хэлу?

— Ну, капитана арестовали в четверг, — резонно заметила Минни. — Она, естественно, хотела освободить его. И, очевидно, Хэл был хорошим другом капитана — не то, чтобы он хоть раз упоминал об этом мне, конечно.

«Не то, чтобы он хоть раз упоминал об этом и мне», — цинично подумал Грей. И что же наш, предположительно задирающий подолы, капитан делал со своей любовницей? Но Хэл, безусловно, не упоминал об этом аспекте дела при Минни, и несколько последующих вопросов не дали никакой дополнительной информации. Миссис Томлинсон обезумела от горя, но не знала ничего, кроме факта, что капитана Бейтса арестовали.

— Она даже не знала, где его держали, бедняжка, — широкая светлая бровь Минни нахмурилась в сочувствии. — Как думаете, Вы сможете выяснить это, Джон? Я бы прислала ей записку. Анонимно,— добавила она. — Полагаю, Мэлтону не понравилось бы, подпиши я ее.

— Весьма резонное предположение. Я посмотрю завтра, что можно сделать... ох. Я забыл: я завтра уезжаю в Озерный Край. Но я посмотрю, что удастся узнать до отъезда.

— Озерный Край? — Минни уставилась на него, затем на закрытые шторы, где оконное стекло содрогалось от порывов ветра, спрятанное за слоями драпировок и синего бархата. — В такую погоду? Это что, форма семейного помешательства? Такими темпами Ваша матушка скажет, что уезжает на Tierra del Fuego[16] посреди урагана.

Грей улыбнулся ей, понимая, что неразумно будет упоминать о смерти Джинивы женщине, что носит под сердцем дитя.

— Узник, что под моей ответственностью, из Ардсмьюира, находится там на условном освобождении. Я должен поговорить с ним — организационные вопросы, — слово «организационные» было способно погасить интерес даже у самых любознательных, и, как и ожидалось, глаза Минни слегка потускнели. — И я должен ехать сейчас, чтобы успеть вернуться к свадьбе, поскольку полк отбывает во Францию вскоре после этого.

— Мистер Фрейзер? Мэлтон рассказывал о нем. Да, Вам следует поторопиться, — она вздохнула, бессознательно прижимая руку к животу.

Хэл говорил, что ребенок должен родиться осенью, с большой вероятностью, он родится до его возвращения.

Грей сделал все, что мог, чтобы отвлечь Минни от этой мысли, рассказав о своей встрече с О'Хиггинсами в Гайд Парке, и преуспел в том, чтобы заставить ее снова рассмеяться.

Когда он наконец собрался уходить, она привстала на цыпочки у двери и поцеловала его в щеку, затем неожиданно серьезно взглянула на него.

— Вы же будете осторожны, Джон? Моей дочери будет нужен ее крестный, знаете ли.

— Дочери? — он невольно взглянул на ее все еще плоский живот.

— Должна быть. Я правда не выдержу еще одного мужчину, за которого придется беспокоиться — вы вечно как отправитесь на край света, где вас порежут на кусочки, или умрете от горячки и эпидемии, ужасные вы существа, — Она все еще улыбалась, но он слышал, как дрожит ее голос, и ласково коснулся ее плеча.

— Крестный? — спросил он.

— Не говорите Мэлтону; я еще не говорила с ним об этом.

— Со мною Ваши секреты в безопасности, — заверил он ее, и ее улыбка стала более естественной.

— Вот и хорошо. Но Вы ведь будете осторожны, Джон?

— Буду, — сказал он и шагнул в белую метель, задаваясь вопросом, от него ли или от Джеймса Фрейзера так веяло роком, что и его мать и Минни умоляли его быть осторожным.

Он собирался спросить у матери и об этом, среди всего прочего, но, вернувшись на Джермин Стрит, обнаружил, что Минни была более проницательной в своих суждениях о семейной мании путешествий, чем он думал — графиня действительно отбыла. Да, не на Tierra del Fuego, а лишь на спектакль на Друри Лейн, тот самый, что он надеялся посмотреть с Перси Уэйнрайтом — довольно иронично — после чего, из-за снегопада, собиралась провести ночь в городском доме генерала Стенли.

Однако это никак не повлияло на его собственные планы, и он вынужден был довольствоваться тем, что написал Хэлу короткую записку, информируя его о собственном предполагаемом отбытии, дате возвращения и твердым требованием, чтобы ему сообщали о всех новостях в связи с обсуждавшимся документом — то есть страницей дневника.

Он задумался, стоит ли упоминать возможность того, что графиня получила аналогичную страничку, но отбросил эту мысль. Хэл сказал, что поговорит с матерью о странице; если она тоже получила, она вынуждена будет сказать ему об этом. И Грей имел твердое намерение самому поговорить с графиней после возвращения из Хэлуотера.

Он уже опустил перо, когда вспомнил об О'Хиггинсах, и, вздохнув, снова взялся за него, в этот раз, чтобы написать короткую записку капитану Вилмоту, под чьим командованием теоретически находились О'Хиггинсы, хотя в личном порядке он был более склонен считать их природной стихией, чем должным образом дисциплинированным звеном военной машины.

— Милорд, снег прекратился! — донесся до него голос Тома Берда, он оглянулся в сторону и увидел, как его камердинер наполовину свисает из открытого окна. Порыв холодного воздуха неприятно потерся о его ноги, как призрачный кот, но ветер прекратился. Очевидно, буря миновала.

Он подошел и встал позади Тома, который втащил свою краснощекую от мороза голову. Снаружи было тихо, чисто и мирно — все укрыло белое одеяло. Зачерпнул пальцем немного свежего снега с подоконника и съел его, наслаждаясь ощущением того, как крупинки тают на языке с легким привкусом копоти и металла, что сохранился в них. На подоконнике было не более одного-двух дюймов снега, и небо теперь было чистым, глубокого и холодного фиолетового цвета, и полно звезд.

— Утро будет солнечным, я уверен, — сказал Том с удовлетворением. — Совсем скоро дороги будут чистыми!

— Совсем скоро дороги превратятся в грязь, ты хотел сказать, — сказал Грей, но все равно улыбнулся. Несмотря на грустный повод для их поездки, он разделял воодушевление Тома от мысли о путешествии. Это была длинная зима, проведенная взаперти.

Закончив собирать вещи, Том подобрал брошенные пальто, камзол и жилет Грея и, как обычно, стал методически выворачивать карманы, выкладывая затерявшиеся монетки на блокнот Грея, бросая смятые носовые платки на гору грязного белья, откладывая в сторону оторвавшиеся пуговицы, чтобы потом пришить их, и вопросительно рассматривая остальные мелочи, завалявшиеся там.

— Это притчел, — пришел на помощь Грей, видя, как брови Тома поползли вверх при виде заостренного металлического инструмента. — Или его часть. Чтобы пробивать в подковах дырки под гвозди.

— Ну конечно, — сказал Том и, мельком взглянув на Грея, отложил вещицу в сторону. — Как думаете, тот, за кем Вы его подобрали, желает получить его обратно?

— Не думаю — он сломан, — обычно притчел был около фута длинной, лежавший на его столе кусочек представлял собой лишь два-три дюйма[17], отломленный с заостренного края.

Грей нахмурился, пытаясь вспомнить, где, во имя всего святого, он подобрал этот обломок. Это правда, что он вечно бессознательно засовывал вещи в карманы, а также имел привычку подбирать и крутить в руках всякие безделушки, пока разговаривал с людьми. Как результат, он не так уж редко приходил домой, случайно разжившись всякой мелочью, и вынужден был возвращать ее через Тома.

Том критически осмотрел небольшой, похожий на камушек предмет, понюхал его и определили как сахар с Бальбоа, и, чтобы тот не пропадал зря, съел его, прежде чем вытащить следующую вещицу из горсти скомканных бумаг.

— Что ж, это — лорда Мэлтона, — сказал он, поднимая масонское кольцо. — Видел его на нем. Вы сегодня были с ним?

— Нет, вчера, — воспоминания, таким образом, отлетели, и он подошел заглянуть через плечо Тома. — Ты прав, оно — Мэлтона. Я пошлю его к нему домой через кого-то из лакеев. О, и это я возьму. Остальное можете сжечь, — он заметил сложенную газету, взятую в кофейне, и вытащил ее из груды обрывков бумаг.

От листов повеяло легким ароматом кофе, и он очень ярко вспомнил лицо Перси Уэйнрайта, раскрасневшееся от горячего кофе, который тот пил. Отставив легкое чувство тепла, привнесенное этим воспоминанием, он вернул свое внимание статье о Ффоулкесе.

В основном там говорилось о том же, о чем ему рассказал Хэл. Видный адвокат Мельхиор Ффоулкес был обнаружен мертвым в своем кабинете его женой, считается, что он покончил с собой... разнообразные комментарии от людей, что знали покойного, общий шок и ужас... расследование коронёра продолжается... но лишь слабые предположения, что могло довести его до суицида, и упоминаниями об измене и заговоре содомитов даже не пахнет, и никаких упоминаний о капитане Майкле Бейтсе, не говоря уже о другом парне, которого упоминал Мэлтон — Отвей? Пока что, — цинично подумал Грей, сминая газету в шарик и бросая в огонь.

Эта мысль, однако, напомнило ему о том, что говорила Минни о визите любовницы капитана Бейтса. Это не было невозможно, как он полагал; были мужчины, наслаждавшиеся прелестями как мужчин, так и женщин, но это было необычно, и подобные люди, насколько он знал, были очень неразборчивы, что не вязалось с такими устоявшимися отношениями, которые предполагает слово «любовница».

Что ж... что из того, если Бейтс, на самом деле, не питал страсти к мужчинам? Как он и сказал Хэлу, заговоры содомитов были обычным спасением любой газеты при нехватке новостей. Людям правда нравится читать о разврате, и если обычные ежедневные отчеты об арестах, судах и позорных столбах присужденных за этот порок идут на убыль...

— Вам понадобится что-нибудь еще, милорд? — голос Тома перебил течение его мыслей, он поднял голову и увидел камердинера с полными руками грязного белья и отяжелевшими веками, очевидно, мечтающего о постели.

— О. Нет, Том, благодарю. О! Возможно только... — он взял томик отцовского дневника со стола. — Не отнесешь ли по дороге его на место в библиотеку?

— Конечно, милорд. Спокойной ночи, милорд, — Том проворно переложил все в одну руку, чтобы освободить вторую для книги, и вышел. Грей закрыл за ним дверь и потянулся, вдруг страстно захотев и самому отправиться в постель. Он наклонился задуть свечу, но резко остановился.

Черт, он забыл, что обещал Минни расспросить, где находится капитан Бейтс. Подавив вздох, он открутил крышку чернильницы и снова сел. Гарри Кворри, подумал он, в наилучшем положении, чтобы разузнать об обстоятельствах Бейтса; Гарри знает всех и каждого и ценит Минни. И еще Гарри достаточно близкий друг, чтобы писать ему о деле прямо, не осторожничая и без уверток.

«Напишите, пожалуйста, также и мне, если удастся что-то узнать», — написал он и добавил адрес Хэлуотера.

Когда он прижал кольцом, которое носил на правой руке, сургуч, то заметил, что масонское кольцо Хэла и обломок притчела все еще лежат на столе. Он поднял кольцо и стал вертеть его в руках, пытаясь вспомнить, стоят ли еще какие послания между ним и постелью.

На какой-то миг ему захотелось написать Перси Уэйнрайту: всего строчку, чтобы выразить сожаление о своем отъезде, напомнить желание встретиться с ним по возвращении... но колокола церкви отбивали полночь, и его разум так устал, что он засомневался в своей способности вразумительно сформулировать даже такую коротенькую записку.

Его руки расслабились, и масонское кольцо скатилось в левую руку, звякнув о его собственное кольцо. Сапфир Гектора.

Хэл разделял нервную привычку Грея вертеть в руках вещи во врем разговора, но он, преимущественно, снимал и одевал обратно свое кольцо, и это было не впервые, когда он потерял его. Грей же, наоборот, никогда не снимал свои кольца, кроме как когда мылся.

Он развернул свою зажатую руку так, чтобы сапфир Гектора засверкал в свете свечи: мягкий, чистый синий. Цвета глаз Гектора.

«Ты не возражаешь?» — подумал он вдруг, — «против Перси?» — это был импульс, он не ожидал ответа и не получил его.

Он, время от времени, горячо желал иметь веру в Господню милость и жизнь после смерти, где умершие могут продолжать жить — у Джейми Фрейзера была такая вера, пылавшая внутри так, что это вызывало одновременно любопытство и зависть Грея. Но Грей был рационалистом. Он принимал существование Бога, но не имел никаких убеждений относительно природы такого существования, и не имел ощущения, что его Создатель интересуется его жизнью. Что и неплохо, если подумать.

Он бесцельно надел кольцо Хэла на свой средний палец, и оно скользнуло вниз и свободно повисло вокруг фаланги.

Он на миг нахмурился, смутно чувствуя, что что-то не так, но не понимая, что. Затем его рука рефлекторно сжалась.

Руки брата были того же размера, что и его, они постоянно одевали по ошибке перчатки друг друга. Хэл носил свое кольцо на среднем пальце. Значит, это не его кольцо.

Он снял его и покрутил, разглядывая в свете свечей, но внутри не было никакой надписи, никакой метки владельца. Он сам не был масоном, но многие его друзья были, и это было обычное для них кольцо.

— Так, и где же я тебя тогда поднял, черт возьми? — спросил он вслух у кольца.

## Глава 6. Разлом

Он каждый раз думал, что будет по-другому. В удалении, в плену скуки и непрестанного страха солдатской жизни, вдалеке от простых обыденных вещей и нормального человеческого общения было понятно, что в таких условиях он думал о Джейми Фрейзере как о чем-то особенном, использовал его образ как талисман, оберег для своих собственных эмоций.

Но ведь эффект должен ослабляться, должен полностью исчезать, когда он действительно встречался с ним? Фрейзер был шотландцем, якобитом, условно освобожденным заключенным, конюхом — словом тем, кого он обычно вообще не заметил бы, не говоря уже о том, чтобы уделять особое внимание.

Но каждый раз (вот проклятье!) все было так же, все было точь-в-точь так же! Почему? Как?

Он станет подниматься по продуваемой ветрами дороге к Хэлуотеру, и его кровь уже будет стучать в ушах. Он будет приветствовать Дансени и его семью, болтать о том о сем, принимать напитки, восхищаться платьями дам, последней картиной леди Дансени. И все это во все возрастающей агонии нетерпения, желая — нуждаясь — в том, чтобы пойти в конюшни, чтобы посмотреть, увидеть.

Затем заметить его издали, когда он занимается с лошадьми или чинит заборы пастбища; или столкнуться с ним неожиданно лицом к лицу, выходящим из амуничника[18] или спускающегося по лестнице с чердака, где он ночевал. И каждый раз сердце подскакивало в груди Грея.

Линии шеи и спины, крепкий изгиб ягодицы и колонны бедер, загоревшая кожа на шее, выгоревшие на солнце волосы на руках, даже такие маленькие несовершенства, как шрамы на одной ладони и след оспины в уголке рта, и эти глаза с косым разрезом, глядящие с враждебностью и настороженностью. Возможно, это и не удивительно, что он почувствует физическое возбуждение — Фрейзер был прекрасен и опасен в своей красоте.

И все же его волнение утихало, как только он и вправду оказывался в присутствии Фрейзера. На него нисходил покой, странное удовлетворение.

Как только он взглянет в эти глаза, будет признан ими, то он сможет вернуться в дом, заняться делом, разговаривать с другими людьми. Это было, будто он переживал, не изменился ли мир в его отсутствие, затем убеждался, что нет; Фрейзер все еще был его центром.

Будет ли так же и в этот раз? Не должно бы. В конце концов, теперь был Перси Уэйнрайт, чтобы отвлечь его внимание, занять его интересы. И все же... он кивнул Тому, развернул голову коня и стал подниматься по продуваемой ветрами дороге к Хэлуотеру с болью в груди, как будто холодный воздух давил его грудь.

Так быть не должно, повторял он про себя.

И все же...

***

ЛОРД ДАНСЕНИ БЫЛ раздавлен смертью дочери. После смерти сына в ходе восстания он резко постарел, морщины, что избороздили его лицо, походили на канавы, вымытые не пролитыми слезами. И все же старый аристократ стоял тогда как скала, опора для жены и дочерей.

Теперь же... когда Дансени встал, чтобы поприветствовать Грея, того так испугал вид друга, что он упустил шляпу на пол библиотеки и бросился, чтобы его обнять, движимый так же опасением, что Дансени рухнет на пол, как и разделяемым горем.

Парик старика черкнул его по щеке, грубый и не напудренный; конечно, Дансени был раньше выше? Руки графа все еще были крепки; они сжали Грея с заметной силой, и тот почувствовал, как глубокая внутренняя дрожь прошла через иссохшее тело, прижавшееся к его собственному.

— Джон, — прошептал Дансени, шокируя его — виконт никогда ранее не называл его по имени. — Да простит меня Бог, Джон. Это все моя вина.

— Глупости, глупости, — пробормотал он. Хотя он понятия не имел, что Дансени может иметь ввиду, но нежно похлопал старика по спине, вдыхая запах пыли от его камзола и слегка кислый запашок немытого тела. Осторожно поднял взгляд: дворецкий, открывший ему дверь, стоял в нескольких шагах от них, сжимая в руках шляпу Грея с явным выражением несчастья в связи с состоянием своего работодателя на лице.

— Может, немного бренди?

Дворецкий с готовностью удалился, несмотря на слабые протесты Дансени, что сейчас едва полдень.

— Полдень чертовски холодного, сырого и слякотного дня, — твердо сказал Грей, отводя Дансени назад к его креслу, из которого тот встал. Сдавленно кашлянул, потому что слезы, которые он не пролил по Джиниве, выступили при виде жалкого состояния ее отца. Несколько раз моргнул и поднял кочергу.

— И Вы называете это огнем?

— Да, — Дансени мужественно пытался взять себя в руки и сумел выдавить хилую улыбку. — А как это называете Вы?

— Совершенно непригодным, — огонь был совсем слаб — он едва теплился, но рядом было достаточно сухих дров, а также корзина с торфяными брикетами. Движимый порывом, он безрассудно разворошил угли и подбросил пару брикетов в проснувшееся пламя. Из очага вмиг поднялся запах: мускусный, темный и древний. Это был запах Шотландии, и по телу Грея прошла дрожь, что не имела ничего общего с холодом дня.

— Так-то лучше, — он подтянул еще одно кресло к камину и присел, растирая руки с напускным оживлением, в то время как сам пытался придумать, что ему сказать.

Дансени уберег его от этой проблемы.

— Было так великодушно с Вашей стороны приехать, Джон, — он снова попытался улыбнуться, и в этот раз ему это удалось лучше. Почти против воли он протянул руки к огню. — Путешествие, наверное, было ужасным? Этот непрестанный дождь...

— Вовсе нет, — сказал Грей, хотя на самом деле дороги превратились в болото — где они вообще еще остались — и путешествие, что обычно занимало четыре дня, растянулось почти на неделю. В данный момент он стоял в одних чулках, так как оставил свои покрытые корочкой грязи сапоги в холле вместе со своим промокшим и забрызганным плащом, но Дансени вроде не заметил этого. — Ваша супруга, она?..

Слабый огонек жизни, что согревал щеки Дансени, вмиг потух, будто свечу задули.

— А, да. Она прям... скала, — тихо сказал Дансени, глядя на огонь, что начал тлеть с характерным для торфа маленьким синим огоньком. — Скала, — повторил он более твердо. — На ее силе духа мы все выстояли.

«О, даже так?» — подумал Грей. Что-то тут было не то. Леди Дансени всегда выходила поприветствовать его, как только он приезжал, но сейчас ее не было видно. Также он никогда не видел, чтобы она отходила далеко от своего мужа, и все же, пока они говорили, он понял, что причиной ощущения заброшенности комнаты был не только скудный огонь. Все было чисто и убрано, но обычное ощущение тепла, которое появлялось от суматохи и мелких украшений, что их расставляла леди Дансени, совсем пропало.

— Я надеюсь выразить свое почтение леди Дансени, — деликатно сказал Грей.

— Она будет так рада усл... ой!

Осознание заставило вздрогнуть старого джентльмена, и он начал вставать с кресла. — Лорд Джон, я сегодня совсем глуп, пожалуйста, простите меня. Я совсем забыл послать Хэнкса передать ей, что Вы прибыли!

Дансени, однако, едва успел опереться на ноги, как Грей услышал голоса в коридоре и также встал. Хэнкс, очевидно, взял дело в свои руки; дворецкий открыл дверь, кланяясь леди Дансени и ее дочери Изобель, что входили в комнату, и проследовал за ними с подносом бренди.

— Лорд Джон! Лорд Джон!

Приход женщин возымел где-то такой же эффект, как и его манипуляции с огнем: комната сразу стала теплее, холод и заброшенность одинокого логова Дансени исчезла в волнах высоких голосов.

Они, конечно, были в трауре, но все же привнесли с собой чувство движение и оживления, как очень маленькая стая скворцов.

Изобель рыдала, но, как он подумал, так же от чувства благодарности за его приезд, как и от горя. Она бросилась ему на грудь, и он нежно обнял ее, чувствуя в свою очередь благодарность за то, что может оказать хотя бы такую маленькую услугу. Он боялся, что намного меньше сможет помочь любому из ее родителей.

Леди Дансени похлопала его по руке, приветствуя улыбкой, но лицо ее было бледным и неподвижным. Все же он увидел, что в глазах ее проглядывалось горе, и, движимый порывом, протянул руки и привлек и ее в свои объятья.

— Мои дорогие, — прошептал он женщинам. — Мне так жаль.

Он с ужасом осознавал, насколько им, должно быть, жаль, в связи с уменьшением их маленькой семьи. Воспоминания о других встречах накрыли его, когда и Гордон и Джинива были с ними, их друзья наполняли дом, и его собственные приезды были наполнены радостью и не умолкающими разговорами и смехом.

Хэнкс взял на себя смелость разлить бренди и вложил стакан в руку лорда Дансени с ласковой настойчивостью. Старик стоял и моргал, будто никогда раньше не видел бренди. Он не взглянул на жену или дочь.

Посреди этой суматохи до Грея дошло, что описание лорда Дансени его жены не было ни комплиментом, ни метафорой, он сообщал реальный факт. Леди Дансени была скалой. Она приняла его объятья, но не нуждалась в них.

— Но, насколько я понял, леди Дансени, у вас есть внук? — сказал он, немного отстраняясь, чтобы взглянуть на нее. — Надеюсь, ребенок в порядке?

— О, да, — ее губы немного дрожали, но она все же улыбнулась. — Да, он крепкий милый малыш. Такое... такое утешение.

Он отметил эту маленькую запинку. Ее глаза были сухими, и она не взглянула на мужа, хотя лорд Джон не мог припомнить, когда бы благополучие лорда Дансени не было ее основным устремлением. Да, что-то тут было явно не так. Кроме трагической смерти Джинивы.

«Это все моя вина», - сказал лорд Дансени.

Он начал осознавать свою собственную роль. Он был нейтральной территорией, ничейной землей. Или общей.

Позднее Изобель не явилась к чаю.

— Она просто разбита, бедняжка, — сказала леди Дансени — ее собственные губы также дрожали. — Она была так привязана к сестре, и обстоятельства — была дьявольски плохая погода, и мы прибыли слишком поздно. Она была ужасно поражена. Но она восстановится в Вашем обществе, это так хорошо, что Вы приехали, — она приложила все усилия, чтобы улыбнуться ему, но это была ничтожная попытка. — Уверена, как только похороны состоятся... — она замолчала, и ее лицо, казалось, опало, будто мысль о похоронах давила ее физически.

С течением вечера к нему стало закрадываться странное чувство. Дансени всегда были близкой и любящей семьей, и он не был удивлен, что смерть Джинивы так поразила их. Он видел их в таком положении ранее, когда погиб Гордон. Но тогда они разделяли горе, члены семьи собирались вместе и поддерживали друг друга в их горе.

Теперь — нет. Он сидел между хозяином и хозяйкой за чайным столиком с чувством, что он как экватор меж двух замерзших полюсов льда и снега. Оба разговаривали любезно и обходительно — с ним. Присмотревшись внимательнее, он решил, что напряженность между ними состоит из обвинения с ее стороны и очевидной вины — с его, но почему?

Подумал, что ощущает холод с момента приезда. Тут был, конечно, и хороший огонь, и горячий чай, кофе, тосты, но зябкость дня, дома и компании морозила его кости.

— О, — начала разговор леди Дансени, хотя это прозвучало, будто она села на кнопку. — Я и забыла, лорд Джон. Вам прибыло письмо этим утром.

— Письмо? — удивился Грей. Никто, кроме семьи, не знал, что он уехал в Хэлуотер. Что такого неотложного могло заставить их послать письмо по его пятам? Посыльный, должно быть, обогнал его на дороге.

Мысли о Хэле, странице дневника и заговоре промелькнули в его голове. Но что такого могло случиться, что не могло подождать его возвращения? Он взял запечатанную бумагу у леди Дансени, ожидая увидеть либо зазубренное нетерпеливое письмо Хэла, либо неаккуратные каракули матери — никто в семье не обладал какой-либо грацией в письме — но адрес был написан незнакомой рукой, почерк округлый и аккуратный.

Печать была пуста, нахмурившись, он сломал ее, и необычайное тепло разлилось по телу, дойдя даже до его замерзших пальцев ног.

Приветствия не было. Записка была короткой:

«Я хотел бы прислать сонет, но я не поэт и не стану одалживать ничьих слов, даже таких наполненных смыслом, как стихи Вашего друга Почти Гения.

Желаю удачи в Вашей сострадательной поездке. Надеюсь, все разрешится скоро, и Ваше путешествие домой пройдет еще быстрее.

Не могу перестать думать о Вас»

Он в изумлении уставился на это и пришел в себя, лишь когда лорд Дансени наклонился, слегка кряхтя, и подобрал что-то с ковра у его ног.

— Что это? — он поднял предмет, и слабая улыбка моментально ослабила тиски его горя. Это был риторический вопрос, так как было вполне очевидно, что держал он локон темных, вьющихся волос, перевязанный красной нитью.

— Это упало, когда Вы вскрыли письмо, — объяснил он, вручая Грею локон с тенью выражения «ах Вы ж хитрый пес!» на лице. — Я, право, не знал, что у Вас есть возлюбленная, лорд Джон.

— Возлюбленная? — интерес на лице леди Дансени усилился, и она наклонилась, чтобы получше взглянуть на локон в его руке. — Темноволосая леди, я погляжу. Это не мисс Пендрагон, о которой писала Ваша матушка?

— Думаю, это крайне маловероятно, — уверил ее Грей, подавляя дрожь от мысли об Элизабет Пендрагон, наследнице с Уэльса с очень громкий голосом и огромными ступнями. — Впрочем, боюсь, что я сам в полном неведении — письмо не подписано.

Он быстро пронес бумагу перед ее глазами, не давая времени прочесть, перед тем, как убрать в безопасность в свой жилет.

— Да Вы покраснели, лорд Джон! — судя по тону, леди Дансени это забавляло.

Он и правда покраснел, черт побери.

***

ОН ОТКЛОНИЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ лакея проводить его в его комнату после чая — он хорошо знал дом. Его путь, однако, проходил мимо детской, и он удивился, увидев, что дверь открыта, и сильный сквозняк дует оттуда и шатает занавески на окне в другом конце коридора.

Заглянув внутрь, он сначала подумал, что комната пуста. Дверь, ведущая в дальнюю комнату, где, без сомнения, спали ребенок и его няня, была закрыта, передняя комната все еще носила следы своей истории в качестве классной для детей Дансени. Длинный, поцарапанный стол стоял у одной стены, полки, заполненные потрепанными, любимыми книгами — у другой, выцветшие карты мира, Англии и ее колоний блекло отсвечивали в свете лучины, закрепленной в светце[19], установленном у двери. Окно на противоположной стороне было открыто, его бледные шторы шатались, и он поспешил, чтобы закрыть его.

Но порыв ветра на миг отклонил штору в сторону, и он увидел маленькую фигурку, стоящую в окне, ее волосы и юбки вздымались на ветру.

— Изобель! — его накрыла мимолетная паника, когда ему вдруг пришло в голову, что она собирается броситься из окна, и он прыгнул вперед, хватая ее за руку так сильно, что она вскрикнула.

— Изобель, — сказал он ласковей, — спускайтесь. Вы замерзнете до смерти.

— А я и хочу, — сказала она приглушенным голосом, избегая смотреть на него, но все же позволила ему втянуть себя в комнату. Ее одежда промокла от дождя, спутанные волос висели вокруг лица, и ее тело было очень холодным. Грей оглянулся на камин, но там не развели огонь. Без слов он стянул свой камзол и набросил ей на плечи.

— Мне так жать, моя дорогая, — тихо сказал он и потянулся закрыть окно. Ветер затих, и полупромокшие шторы обвисли. Она стояла не шевелясь, маленькая и взъерошенная, как мышь, которую отобрали у кота — возможно, слишком поздно. Он коснулся ее плеча.

— Позвольте проводить Вас вниз, — сказал он. — Вам надо выпить чего-нибудь горячего, нужна сухая одежда... — ей нужна ее мать, подумал он. Но, конечно, она решила прятать свое горе тут для того, чтобы не расстраивать родителей.

Она неожиданно подняла голову с гримасой недоумения и горя.

— Моя сестра мертва, — сказала она тихим, сдавленным голосом. — Как мне жить?

Он обнял ее и прижал к себе, тихо шепча успокаивающие звуки, как успокаивают раненных собак или испуганных лошадей. Она, кстати, издавала те же звуки, что и пострадавшие животные, тихий скулеж боли и время от времени прерывающийся длинный вдох. Будь она лошадью, он бы смог увидеть, как дрожь боли проходит по ее бокам. Он ощущал ее, накатывающую волнами, что бились о его тело.

Она вовсе не была похожа на Джиниву, будучи маленькой и немного округлой, и светленькой, как и ее мать; Джинива пошла в лорда Дансени, высокая и стройная, с пышными каштановыми волосами. Голова Изобель как раз помещалась под его подбородком.

— Станет легче, — прошептал он ей. — Терпимо. Боль не уйдет, но станет терпимой. Обязательно станет.

Она рванулась из его объятий с искривленным лицом.

— Но что мне делать сейчас? Как мне жить пока не полегчает? — она всхлипнула, вытерла нос о рукав и повернулась к нему с широко распахнутыми глазами. — Как я смогу? Что я могу сделать?

Он засомневался, отчаянно желая сказать ей что-нибудь, что помогло бы, но зная, что никакой помощи нет.

— Я... э-э... разбивал что-нибудь, — робко предложил он. — Когда отец умер. Это помогало. Чуть-чуть.

Она моргнула, содрогаясь и дрожа, и выдала один истерический смешок, сразу задавленный ладошкой, которой она прикрыла рот. Медленно опустила руку.

— Ой, я ужасно хочу что-нибудь расколотить, — прошептала она. — Пожалуйста, пожалуйста, — дикие глаза, окруженные шипами слипшихся от слез ресниц, умоляли его найти что-нибудь подходящее.

Покраснев, он оглянулся по классной комнате в поиске чего-то легко бьющегося и недорогого. Не кувшин и не таз, подсвечник был оловянным... Не придумав ничего получше, он снял светец у двери и поджег от него свечу. Он бы задул лучину, но она выхватила глиняный светец из его рук до того, как он успел это сделать, и, открыв окно, со всей силы швырнула его в темноту.

Опираясь на подоконник возле нее, он увидел, как тот ударился о мокрый шифер и вполне удовлетворительно взорвался осколками. Пленка разлитого масла быстро прогорела, мелкие синие язычки огня вспыхнули на мгновение на дождливом ветру и потухли.

Более яркий свет от новой свечи в подсвечнике явил ему ее лицо. Ее светлая кожа пошла пятнами, глаза были закрыты, рот чуть-чуть приоткрыт в слабом облегчении. Она зашаталась, колени ее подогнулись, и он поспешно схватил ее руку, оттягивая ее от окна.

— Спасибо, — сказала она и сделала долгий прерывистый вдох. — Так... лучше. Немного. Но я не могу и дальше разбивать вещи, не так ли?

Вдохновившись, он нашел выход.

— У Вашего отца есть пара отличных охотничьих ружей. Том Берд и я пойдем с Вами вместе, и мы научим Вас стрелять голубей. Они разрываются просто прекрасно.

Она вытерла под носом рукой, как малое дитя. Вытащив из рукава свой носовой платок, он вручил его ей.

— Не завтра, — сказала она и высморкалась. — Завтра будут п-похороны, — она закрыла глаза на миг и, казалось, пошатнулась. — Я думаю... думаю, что если я только переживу это, возможно я смогу... — она замолчала, будто просто не могла найти в себе силы продолжать.

— Станет легче, — уверенно сказал он. «Должно стать» — подумал. Иначе ни один из них не выживет.

В конечном счете Изобель позволила ему проводить ее к ее комнате, где перепуганная по виду горничная завела ее внутрь, а он отправился в свою спальню, мечтая, чтобы его чувство долга позволило ему отправить сообщение, что ему нездоровится и он будет ужинать у себя в комнате.

Его ощущение рока не было ослаблено Томом Бердом, который, как обычно, был источником тревожных новостей, почерпнутых из болтовни слуг за их чаем.

— Совсем не удивлен, — сказал он, когда Грей коротко описал реакцию Изобель на смерть сестры. — Леди Элсмир уже была мертва, когда они туда добрались, и мисс Элспет говорит, что кровать была вся пропитана кровью, и ковер вокруг тоже. Она говорила, что тот хлюпал, когда становишься на него.

Грей подавил короткую дрожь от этой мысли.

— И балдахин тоже, вообще все вокруг, как в лавке мясника,— продолжал Том, очевидно, твердо решив выдать полный отчет. — Она сказала...

— Кто такая мисс Элспет? — прервал его Грей, не желая слышать более ужасных подробностей. — Она тут?

— Да, милорд. Она была нянькой леди Элсмир и мисс Изобель. Отправилась вместе с леди Элсмир, когда та вышла замуж, но после ее смерти вернулась сюда, чтобы помогать с малышом. Милая старая тростина.

Том наклонился, вглядываясь в шкаф в поисках вариантов.

— Вы будете нести гроб графини, милорд?

— Да. Темно серый пойдет, как думаешь? Черный бархат уж слишком драматично.

— О, нет, милорд, — Том уверенно покачал головой. — Он не подошел бы для Лондона, но это провинция. Они ожидают черного, и чем драматичней, тем лучше.

Гей на миг улыбнулся.

— Полагаю, ты прав. Ты стал очень умелым камердинером, Том.

Том кивнул как ни в чем не бывало в ответ на комплимент.

— Да, милорд, стал. Не скажу, что Вы можете надеть красный шелк и кольцо в нос как граф Сендвич. Они будут говорить об этих похоронах месяцами.

Грей поймал легкое ударение на слове «эти» и резко взглянул на Тома.

— Из-за трагической смерти графини, имеешь в виду?

— Да, это, но больше из-за графа. Знали ли Вы, милорд, что говорят, что он... э-э... наложил на себя руки? — Том говорил деликатно, избегая смотреть на Грея, что дало понять Грею, насколько тщательно сплетни слуг на Джермин Стрит оповестили его камердинера о скандале собственной семьи Греев. Интересно, как давно Том знает об этом?

— Нет, я не знал, — так вот что лежало за частью переживаний Дансени. — И все об этом знают? Общественность, я имею в виду, не только слуги тут?

— О, да, сэр! Джек, что чистит обувь, говорил, что ставки пять к трем, что священник завтра упрется и не позволит его внести. Не даст похоронить его на освященной земле, ага?

— Свяще... Подожди, графа тоже будут хоронить завтра? — на секунду он запнулся. Не мог понять, как он упустил из виду смерть графа или, скорее, как раз мог. Никто не говорил о покойном графе или его преждевременной и случайной кончине. Все разговоры были о Джиниве, никто из дома Дансени вовсе не упоминал графа или его похороны, и он подсознательно решил, что они уже состоялись.

— Да, милорд, — Том, казалось, был доволен, что добыл интересные сведения. — У старого графа не было родни, и лорд Дансени хотел устроить тихие похороны, вроде: запрятать от греха подальше под полом часовни в Элсмире. Но леди Дансени не согласилась на это. Она сказала, — он многозначительно понизил голос, — что это будет выглядеть скользко, понимаете?

— Я абсолютно уверен, что ничего подобного леди Дансени не говорила, но я тебя понял, Том. И что же?

— И она добилась своего. Леди обычно получают, что хотят, знаете ли, — проинформировал его Том. — И Вам следует быть поосторожней с этой леди Джофри, милорд. Она положила глаз на...

— Да, я знаю. Итак, это была идея леди Дансени похоронить графа вместе с женой? — дерзко устроить публичные похороны, и пусть кто-то посмеет утверждать, что смерть графа не была случайностью. Он должен был признать, что это неплохая идея. Это спровоцирует еще больше толков в ближайшее время, но если священник будет вынужден похоронить графа на освященной земле, это положит конец разговорам о самоубийстве, и сплетни умрут сами собой — и отголоски скандала не станут преследовать ее внука.

Он знал, что суд коронера вынес вердикт о несчастном случае. Этот суд был склонен принять сторону Дансени — они пользовались доброй славой в окрестностях. Но если священник устроит сцену... Не удивительно, что Дансени были на нервах.

— Да, милорд. Мистер Хэнкс говорит, что они решали то так, то эдак, и до сегодняшнего утра ничего не было решено наверняка. Но священник должен был узнать. Они должны были послать ему весть, если надеются, что он проведет службу.

Да, и священник, без сомнения, будет бороться с собственной совестью всю ночь, если у него есть сомнения на этот счет.

Том заколебался, очевидно, желая спросить о чем-то, но не уверенный, как это будет воспринято. Грей поднял бровь, приглашая Тома продолжать.

— Говорят... это правда, милорд, что если аристократ совершает самоубийство, то Корона может отобрать поместье?

Грей почувствовал, как напряглись мышцы живота, но ответил спокойно. Конечно, именно поэтому суд решил счесть это несчастным случаем.

— Да. На основании того, что суицид — это преступление против Бога и против государства также. Но это не неизбежное следствие. Король может решить не проводить конфискацию или... суицид может быть признан таким, что имел место во время, когда человек повредился в уме и поэтому не мог быть ответственен за свое преступление, — он глубоко вдохнул, обернулся и посмотрел прямо в глаза камердинеру. — Именно это говорили о моем отце. Что он был сумасшедшим.

Том смотрел на него без всякого выражения, но с таким сочувствием в глазах, что Грей вынужденно отвернулся, будто ища что-то в одной из седельных сумок, которые сюда принесли.

— Я очень сожалею, милорд, — наконец сказал Том так тихо, что Грей легко мог сделать вид, что не услышал его. Он засунул руку в сумку, на ощупь нашел в ней что-то и с силой это что-то сжал. Не важно что. Закрыл глаза и со всей мочи сжал кулак, пока не почувствовал, как его суставы затрещали.

— Спасибо, — сказал он так же тихо.

Когда отрыл глаза — он был один.

## Глава 7. Раскаяние

«Ангел». Деталь расписного «неба» из часовни Тихвинской иконы Божией Матери в деревне Хвалинская, 1790. Кенозерский национальный парк. Фото: ВХНРЦ им.И.Грабаря

Он не мог уснуть. Было уже очень поздно, когда он оставил Дансени, старый джентльмен достиг почти бесчувственного состояния благодаря графину кларета после ужина. Грей доверил Дансени заботам его камердинера, который поставил старика на ноги и заботливо проводил к его постели, шаркая ногами и бормоча. Тогда Грей отыскал собственную постель, с чувством, что этот день длился несколько лет и давно было пора перечеркнуть его сном.

Сон, однако, изменнически отказывался приходить подшить обтрепавшиеся рукава беспокойства. Вместо него в ногах его кровати решила поселиться злая фея бессонницы, радушно напоминая все, от описанных Томом кровавых сцен смерти Джинивы до пьяных укоров ее отца, в которых он винил себя во всем — от организации ее брака до того, что давал Джиниве слишком много свободы.

Ему дали ту же спальню, что и всегда. Голубая Комната — называли ее за узорчатые обои на стенах, повторяющие сцены датской жизни: кобальтовый синий на бежевом фоне. Мужское убранство комнаты, большой очаг, к тому же обставлена она была богато — это была одна из самых удобных комнат в доме. И все же, вопреки своему окружению, он ощущал холод и беспокойство.

Он устал до состояния изнурения, но, как оказалось, не мог расслабиться в уюте пуховой перины, несмотря на поздний час и выпитое вино. Том оставил кувшин с горячим молоком на столике, завернув его в полотенце. Он улыбнулся на это, тронутый заботой Тома, но он не пил теплое молоко последние двадцать лет и не чувствовал себя настолько отчаявшимся, чтобы теперь начинать снова.

Опять улегся на кровать, надеясь, что в таком положении постепенно расслабится, но не стал задувать свечу. Некоторое время рассматривал, как в свете свечи оживают сцены на шпалерах, положив ладонь на пустовавшее место рядом с ним. Сколько раз он видел эти мирные синие картины? Он был частым гостем в Хэлуотере с первых дней офицерской службы, когда сын Дансени — Гордон, пригласил его в гости. Гордон погиб в якобитском восстании, и Дансени в своем горе приняли Грея как кого-то вроде приемного сына. Теперь они также потеряли дочь.

Сколько было Джиниве, когда он впервые приехал? Четыре? Пять?

— Видишь вон ту? — прошептал он невидимому собеседнику. — Ту, с плывущим кораблем? Это моя любимая. Представляю себе, как плыву через Датские каналы и вижу, как вращаются ветряные мельницы.

«Что такое ветряные мельницы, сэр?» — шепот звучал только в его голове, но рука его согнулась, обнимая в памяти плечи маленькой девочки, что забежала в его комнату посреди ночи, разбуженная ночным кошмаром.

— Большая высокая мельница, нечто вроде водяной мельницы. Ну, знаешь, жернова. Но у нее нет колеса, которое вращает вода. Вместо этого у нее большие лопасти — всего четыре — на вершине. Ветер заставляет их крутиться и таким образом перемалывает зерно. Тут на стене есть одна — видишь?

Но он не услышал ответа; лишь тихий треск и шипение влаги от горящего торфа. Рука его расслабилась, и он ласково разгладил покрывало, будто заправляя обратно в ночной чепец растрепанные, шелковистые волосы маленькой девочки.

Некоторое время он так и лежал, уставившись на мерцающие синие образы на стенах, а мысли его бродили. Потом заметил, что все еще медленно поглаживает покрывало, но образ в его голове уже не был волосами ребенка. Мягкие, но не настолько. Очень курчавые. Темные. И воображаемый жар кожи под ними.

— Господи, — сказал он и свернул руку в кулак. Встал, пересек комнату и рывком открыл шкаф. Начал на ощупь искать в темноте шкафа карман своего камзола и впал в минутную панику, когда, сжав ткань, не почувствовал хруста бумаги, но потом увидел письмо, аккуратно оставленное рядом с его щеткой для волос на полке, где Том его положил.

Он взял его с колотящимся сердцем и наклонил. Локон волос упал в его ладонь. Темные, курчавые, связанные красной нитью.

«Не могу перестать думать о Вас».

Он раскрыл письмо и снова прочел последнюю строку ради удовольствия увидеть эти слова на бумаге. Несколько секунд рассматривал их, затем снова аккуратно сложил бумагу и положил назад.

По правде, слова доставили ему столько же беспокойства, сколько и удовольствия. Он не ожидал, что мысли о Перси будут преследовать его в Хэлуотере, и не был уверен в своих чувствах. Он и правда надеялся, что между ними что-то может быть. Но понятия не имел, что это «это» может быть или во что может перерасти. Однако, представляя, что что-то между ними произойдет, он всегда представлял, что это будет в Лондоне. Лондон был отдельным миром до такой степени, что там он почти чувствовал себя другим человеком.

С другой стороны, он прекрасно знал, каковы его чувства в отношении Джейми Фрейзера. И находиться в Хэлуотере, в не более чем ста ярдах от Фрейзера физически, и само по себе было волнительно. У него появилось иррациональное чувство, что получать удовольствие от записки Перси было каким-то образом предательством, но как это может быть, Бога ради?

Движимый порывом, он отодвинул тяжелые синие бархатные шторы на окнах. Ночь была облачной, лил сильный дождь, но небо мерцало мрачным отсветом от скрытой луны. Он мог видеть смутные очертания крыши конюшен за потеками дождя на окне.

— Дьявол, — тихо сказал он, резко отвернулся от окна и начал бродить по комнате, то поднимая что попало, то ставя обратно. Он постарался вернуться к предыдущей мысли или отбросить их все — очистить разум для сна, но все его старания были тщетными. Джейми Фрейзер упрямо стоял посредине его мысленного взгляда. Грей видел его разок после приезда — тот отвел лошадь Грея на конюшню, но не имел случая поговорить с ним.

«Ради Бога, Джон, будь осторожен».

Слова матери внезапно всплыли в памяти, и он потряс головой, будто отгоняя надоедливого комара.

И что, Бога ради, его мать имела в виду под этим? Очевидно, она говорила о Фрейзере; именно упоминание этого человека и его якобитских связей напугало — да, напугало — ее. Почему? О чем таком по ее мнению он мог просить Фрейзера? Или узнать от него?

Что-то в отношении смерти отца. Эти холодные слова выползли из темных глубин его сознания. Рефлекторно он отмахнулся от них. Его отец был мертв уже семнадцать лет. Он думал об отце время от времени, но никогда о его смерти. И не собирался думать о ней теперь.

Но эти мысли о смерти вдруг снова напомнили ему о Джиниве. Где она была этой ночью? Не в духовном смысле — он смутно верил, что она должно быть на небесах, но не имел никакого конкретного представления о том месте — но в смысле физическом?

Похороны должны состояться завтра. Ее тело... Он беспокойно оглянулся на окно, отделявшее его от черноты ночи, будто мог увидеть ее там, бледное лицо, уставившееся на него, ее каштановые волосы, прилипшие от проливного дождя к голове.

Твердой рукой он задернул шторы. Она лежит в своем гробу, готовая к отпеванию в церкви завтра утром. Положили ли ее где-нибудь в доме? Конечно же, ее не оставили в каком-нибудь амбаре или сарае в поле?

Часовня. Конечно же. Эта мысль посетила его сразу. Он никогда не был в часовне Хэлуотера; ее построили несколько веков назад, когда виконты Уоствотер были католиками, и та была заброшена годами. Он, однако, знал, где она находилась — Джинива сама показала ему, махнув беспечно рукой на небольшую каменную комнату, что как нарост прилепилась к западному крылу дома.

«Это старая часовня, — сказала она. — Там у нас живет призрак, Вы знали?»

«Ну, я на это надеялся, — отвечал он, шутя. — У всех респектабельных семей есть хоть один, не так ли?»

Она с подозрением посмотрела на него, но затем рассмеялась.

«У нас это монах, молодой человек, что по ночам молится, стоя на коленях. А у Вашей семьи какой, лорд Джон?»

«О, мы не достаточно респектабельны, чтобы иметь своего призрака, — уверил он ее. — Лишь обычный скелет в шкафу, ничего более».

На это она покатилась с хохоту — мало же она знала, сколько правды в этой последней его ремарке, отметил он, слегка улыбаясь воспоминанию. Улыбка померкла, когда он понял, что никогда уже не услышит ее смех.

Он вдруг остро ощутил ее утрату. Он так был занят горем ее семьи, что ощущал ее потерю, только как их потерю — ужасную, но достаточно отдаленную; теперь, в одиночестве глубокой ночи, он ощутил ее как свою собственную.

Он застыл на миг, его душа пролила слезы по этой утрате.

Не в силах долго выдерживать это, он вдруг решился, подошел к шкафу и нашел свой плащ, обернул его вокруг плеч, всунул ноги в тапочки и вышел в коридор, осторожно закрыв за собой дверь. Он, хотя бы, попрощается с ней наедине.

Поиск изнутри дома комнаты, которую он видел только раз и то снаружи, был практически вызовом — как и большинство старых домов, Хэлуотер строился порывами, когда финансы и прихоть успешных виконтов это позволяли. Таким образом (а это был большой дом — леди Дансени говаривала ему как-то, что всё восточное крыло закрывали на зиму) ни один проход не был прямой дорогой куда-нибудь.

Он, однако, обладал хорошим чувством направления и знал, что часовня была в северо-западном углу дома. Он продвигался по закрученным коридорам, будто по лабиринту, сохраняя в голове счет поворотам, чтобы найти потом обратный путь, и обнаружил, что это занятие помогает, хотя бы на время, держать свои эмоции под контролем.

Дождь продолжался весь день, это был угрюмый зимний ливень, что омрачал душу так же, как и поливал землю. Теперь поднялся ветер, и дождь судорожными порывами барабанил в ставни окон, отмечая его путь по темным коридорам. Он прихватил из комнаты тонкую свечку, слабый огонек, чтобы осветить свой путь. Что-то шевельнулось в тени, и он резко остановился.

На миг вспыхнули зеленые глаза и растворились, когда кот — это был просто кот — обогнул его ноги и исчез, тихо, словно дым. Это был кот Джинивы? Он знал, что у нее когда-то был котенок. Но ведь она должна была забрать его в Элсмир? Возможно, ее мать забрала его обратно. Возможно... возможно он пытался занять разум бессмысленными глупостями, лишь бы не думать о том, что Джинива мертва, даже по дороге к ее гробу.

Его сердце стучало, как барабан, и он задался вопросом, что он вообще делает, но он зашел уже так далеко, что повернуть сейчас — это было как отречься от нее. Он на миг закрыл глаза, восстанавливая план дома, что он мысленно построил, затем открыл их и снова направился к своей цели.

Еще несколько поворотов неожиданно привели его к тому, что казалось внешней стеной дома, ее покрытые лишайником камни прорезала арка из камней медового цвета.

Это, очевидно, и был вход в часовню; на арке были вырезаны изображения святых и ангелов. Они избежали повреждения от вандалов Кромвеля в прошлом веке — в центре арки он увидел фигуру, что должна быть архангелом Михаилом, с пламенеющим мечом наголо. Под ним — Адам и Ева, укрытые от стыда фиговыми листочками, руки Евы скромно скрещены поверх внушительного размера грудей. Все же не святые. С другой стороны арки с ветвей яблони кольцами свисал весьма самодовольный, по виду, змей.

Святой Михаил, защити нас. Слова пришли к нему неожиданно, хотя он не был ни католиком, ни религиозным человеком. Но это была распространенная фраза среди шотландских узников в Ардсмьюире. Он часто слышал ее на гэльском и в конце концов попросил Джейми Фрейзера перевести на английский, что же это значит, в один из вечеров, когда они вместе ужинали.

Несомненно, он нашел нужное место. Небольшая масляная лампа горела в проходе, подчеркивая рельефность лица архангела, и в щель деревянных дверей под аркой было видно мерцание свечи. Снова задаваясь вопросом, какого черта он тут делает, он поколебался пару секунд, а затем пожал плечами и, прошептав «Святой Михаил, защити нас», прошел под аркой.

Часовня была крошечной и темной, за исключением высоких белых свечей, что горели в головах и в ногах прикрытого крышкой гроба. Он был обтянут белым шелком и отсвечивал, как вода.

Он шагнул к нему. Что-то большое шевельнулось в темноте у его ног.

— Господи!

Он упустил свою свечку, хватаясь рукой за ремень, где, увы, он не пристегнул кинжал.

Из камней пола у его ног медленно выросла огромная фигура.

Каждый волосок его тела встал дыбом, и сердце загрохотало в его ушах, когда узнавание тщетно пыталось побороть шок. Его свечка потухла, и человек виделся только как темный силуэт, окруженный сиянием свечей позади него.

Он тяжело сглотнул, пытаясь проглотить сердце, что подскочило ему в горло, и пытаясь найти слова, что не были бы уж совсем богохульными.

— Кров-воточащий... Иисусе, — выдал он после нескольких безуспешных попыток. — Что во имя Всевышнего Господа Вы тут делаете?

— Молюсь, — ответил тихий голос с шотландским акцентом, в котором, тем не менее, явно слышался шок, и еще очевиднее — явная злость. — А что тут делаете Вы?

— Молитесь? — повторил Грей с явным неверием в голосе. — Лежа на полу?

Он не мог видеть лицо Фрейзера, но слышал, как тот выдохнул сквозь зубы. Они стояли так близко, что он чувствовал, что тело Фрейзера излучает холод, будто тот был вырезан изо льда. Господи, как долго тот прижимался к ледяным плитам пола? И почему? Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он видел, что на шотландце нет ничего кроме рубахи, его длинное тело темнело в просвечиваемой свечами изношенной материи.

— Это католическая традиция, — сказал Фрейзер голосом столь же твердым, как и его фигура. — Дань уважения.

— Ну да, — шок от столкновения начал проходить, и голос стал лучше слушаться Грея. — Вы простите мне, мистер Фрейзер, если я сочту это предположение несколько странным, как и Ваше присутствие здесь, — он сам начинал злиться, беспочвенно чувствуя себя так, будто его разыграли, хотя логика подсказывала, что Фрейзер встал только потому, что иначе Грей наступил бы на него через мгновение-другое, а не для того, чтобы застать Грея врасплох.

— Меня, майор, не волнует, что Вы находите странным, а что — нет, — ответил Фрейзер, сохраняя голос тихим. — Если Вы предполагаете, что я предпочитаю спать в ледяной часовне в компании трупа вместо своей постели, можете думать как Вам заблагорассудится, — он двинулся обойти Грея с явным намерением покинуть часовню, но проход был слишком узким, а Грей не двинулся.

— Вы хорошо знали... графиню?

Любопытство победило шок и гнев.

— Графиню... А! — Фрейзер невольно оглянулся через плечо на гроб. Грей видел, как он выдохнул — его дыхание на мгновение проявилось белым туманом. — Полагаю, она была. Графиней. И да, я достаточно хорошо ее знал — я был ее грумом.

Грей с интересом заметил, что что-то в этом замечании прозвучало странно. Было сильное чувство в этом «я был ее грумом», но будь он проклят, если сможет сказать, что это было за чувство.

Он на миг задался вопросом, не был ли Фрейзер влюблен в Джиниву, и неожиданно от этой мысли почувствовал ревность. Зная чувства Фрейзера в отношении его покойной жены, он предполагал... но почему, Бога ради, он стал бы приходить среди ночи, чтобы помолиться у гроба Джинивы, если бы... но нет. Это «я был ее грумом» было сказано тоном... обиды? Горечи? Это не было уважительное высказывание верного и горюющего слуги, он мог бы поклясться в этом на Библии.

Грей отбросил эту путаницу и сделал глоток холодного воздуха с запахом воска, на миг представив, что почувствовал слабый душок разложения в этом ледяном воздухе.

Фрейзер стоял как ангел, не далее чем в полуметре от него, он слышал дыхание шотландца, слегка хриплое, сдавленное. Господи, он что, плакал? Грей отбросил эту мысль; эта погода могла кого угодно одарить простудой, не говоря уже о безумце, что полуголым лежал на ледяном полу.

— Я был ее другом, — тихо сказал Грей.

Фрейзер ничего не ответил, но продолжал стоять между Греем и гробом. Грей видел, как тот обернулся, свет свечи вспыхнул красным на бровях и щетине, окрашивая линии его лица золотом. Длинное горло шевельнулось, когда тот сглотнул. Затем Фрейзер обернулся к нему, и его лицо снова растворилось в тени.

— Тогда я оставлю ее Вашим заботам до рассвета.

Это было сказано так тихо, что Грей вообще не был уверен, что слышал это. Но что-то коснулось его руки, легко, будто холодный ветер скользнул мимо, и Фрейзер прошел рядом и вышел, и только мягкий стук дверей часовни обозначил его уход.

Грей в неверии обернулся, но ничего не увидел. Часовня была темной и тихой, за исключением звука дождя, молотящего по шиферной крыше.

Действительно ли состоялась эта удивительная встреча? Он на миг подумал, что ему это приснилось — он, должно быть, уснул в своем кресле у очага, убаюканный дождем. Но протянул руку к краю скамьи рядом с собой и ощутил под пальцами твердое, холодное дерево.

И гроб стоял перед ним — застывший и белый в свете свечей. Пламя всколыхнулось, когда воздух часовни двинулся, затем успокоилось и загорело ровным ясным светом.

Не зная, что делать, он присел на переднюю скамью. Ему, возможно, следует помолиться, но не сейчас.

Как там сказал Фрейзер? «Полагаю она была. Графиней».

Но ведь она была ею, в короткие месяцы своего замужества. А теперь от нее ничего не осталось, как и от ее мужа, кроме этого маленького, загадочного свертка плоти — девятого графа Элсмира.

«Я оставлю ее Вашим заботам до рассвета».

Собирался ли Фрейзер сам вести бдение всю ночь, распластавшись у ее гроба? Очевидно, он ожидал, что Грей останется на все оставшиеся часы холодной тьмы. Грей беспокойно заерзал на твердой древесине, понимая, что теперь не сможет просто уйти.

Он начал дрожать, затем, решившись, поплотнее закутался в плащ. Холод каменного пола просачивался через его тапочки, его ноги уже онемели. Он подумал о Фрейзере в его рубашке и снова задрожал, будто это его обнаженная плоть прижималась к ледяному полу.

Уважение, сказал Фрейзер. Не больно-то уважительно это выглядело — столь необычное поведение. А что, задумался он, случилось бы, если бы он и вправду наступил на Фрейзера? Он все еще ощущал потрясение от присутствия Фрейзера, возвышающегося как башня, холодного как камень, и отбросил мимолетную мысль, какова была бы на ощупь эта застывшая плоть, коснись он ее. Он беспокойно встал и пошел вперед к белому гробу, будто моль, летящая на свет.

Больше похоже на что-то из средневековья, подумал он и фыркнул: его дыхание — белая дымка в темноте. Как те психи-католики, что босяком шли в Париж или секли себя до крови, как акт раскаяния.

Акт раскаяния.

Он почувствовал, как эти слова попали в цель, как бороздки ключа в замок. Вспоминая свои впечатления о Дансени, что какое-то глубокое беспокойство примешано к их горю.

— О, Джинива, — тихо сказал он.

И снова увидел то видение в своем окне, с бледным лицом, широко раскрытыми глазами, парящее в ночи. Такая холодная и одинокая. И очертания конюшен позади нее. Где-то в доме раздался, как ему показалось, скрип шагов и отдаленный плач младенца.

— О, дорогая. Что ты наделала?

## Глава 8. Рука себя убивающая

Дюмениль де Латур Жорж. «Новорожденный» 1648

Он не мог уснуть. Было уже очень поздно, когда он оставил Дансени, старый джентльмен достиг почти бесчувственного состояния благодаря графину кларета после ужина. Грей доверил Дансени заботам его камердинера, который поставил старика на ноги и заботливо проводил к его постели, шаркая ногами и бормоча. Тогда Грей отыскал собственную постель, с чувством, что этот день длился несколько лет и давно было пора перечеркнуть его сном.

Сон, однако, изменнически отказывался приходить подшить обтрепавшиеся рукава беспокойства. Вместо него в ногах его кровати решила поселиться злая фея бессонницы, радушно напоминая все, от описанных Томом кровавых сцен смерти Джинивы до пьяных укоров ее отца, в которых он винил себя во всем — от организации ее брака до того, что давал Джиниве слишком много свободы.

Ему дали ту же спальню, что и всегда. Голубая Комната — называли ее за узорчатые обои на стенах, повторяющие сцены датской жизни: кобальтовый синий на бежевом фоне. Мужское убранство комнаты, большой очаг, к тому же обставлена она была богато — это была одна из самых удобных комнат в доме. И все же, вопреки своему окружению, он ощущал холод и беспокойство.

Он устал до состояния изнурения, но, как оказалось, не мог расслабиться в уюте пуховой перины, несмотря на поздний час и выпитое вино. Том оставил кувшин с горячим молоком на столике, завернув его в полотенце. Он улыбнулся на это, тронутый заботой Тома, но он не пил теплое молоко последние двадцать лет и не чувствовал себя настолько отчаявшимся, чтобы теперь начинать снова.

Опять улегся на кровать, надеясь, что в таком положении постепенно расслабится, но не стал задувать свечу. Некоторое время рассматривал, как в свете свечи оживают сцены на шпалерах, положив ладонь на пустовавшее место рядом с ним. Сколько раз он видел эти мирные синие картины? Он был частым гостем в Хэлуотере с первых дней офицерской службы, когда сын Дансени — Гордон, пригласил его в гости. Гордон погиб в якобитском восстании, и Дансени в своем горе приняли Грея как кого-то вроде приемного сына. Теперь они также потеряли дочь.

Сколько было Джиниве, когда он впервые приехал? Четыре? Пять?

— Видишь вон ту? — прошептал он невидимому собеседнику. — Ту, с плывущим кораблем? Это моя любимая. Представляю себе, как плыву через Датские каналы и вижу, как вращаются ветряные мельницы.

«Что такое ветряные мельницы, сэр?» — шепот звучал только в его голове, но рука его согнулась, обнимая в памяти плечи маленькой девочки, что забежала в его комнату посреди ночи, разбуженная ночным кошмаром.

— Большая высокая мельница, нечто вроде водяной мельницы. Ну, знаешь, жернова. Но у нее нет колеса, которое вращает вода. Вместо этого у нее большие лопасти — всего четыре — на вершине. Ветер заставляет их крутиться и таким образом перемалывает зерно. Тут на стене есть одна — видишь?

Но он не услышал ответа; лишь тихий треск и шипение влаги от горящего торфа. Рука его расслабилась, и он ласково разгладил покрывало, будто заправляя обратно в ночной чепец растрепанные, шелковистые волосы маленькой девочки.

Некоторое время он так и лежал, уставившись на мерцающие синие образы на стенах, а мысли его бродили. Потом заметил, что все еще медленно поглаживает покрывало, но образ в его голове уже не был волосами ребенка. Мягкие, но не настолько. Очень курчавые. Темные. И воображаемый жар кожи под ними.

— Господи, — сказал он и свернул руку в кулак. Встал, пересек комнату и рывком открыл шкаф. Начал на ощупь искать в темноте шкафа карман своего камзола и впал в минутную панику, когда, сжав ткань, не почувствовал хруста бумаги, но потом увидел письмо, аккуратно оставленное рядом с его щеткой для волос на полке, где Том его положил.

Он взял его с колотящимся сердцем и наклонил. Локон волос упал в его ладонь. Темные, курчавые, связанные красной нитью.

«Не могу перестать думать о Вас».

Он раскрыл письмо и снова прочел последнюю строку ради удовольствия увидеть эти слова на бумаге. Несколько секунд рассматривал их, затем снова аккуратно сложил бумагу и положил назад.

По правде, слова доставили ему столько же беспокойства, сколько и удовольствия. Он не ожидал, что мысли о Перси будут преследовать его в Хэлуотере, и не был уверен в своих чувствах. Он и правда надеялся, что между ними что-то может быть. Но понятия не имел, что это «это» может быть или во что может перерасти. Однако, представляя, что что-то между ними произойдет, он всегда представлял, что это будет в Лондоне. Лондон был отдельным миром до такой степени, что там он почти чувствовал себя другим человеком.

С другой стороны, он прекрасно знал, каковы его чувства в отношении Джейми Фрейзера. И находиться в Хэлуотере, в не более чем ста ярдах от Фрейзера физически, и само по себе было волнительно. У него появилось иррациональное чувство, что получать удовольствие от записки Перси было каким-то образом предательством, но как это может быть, Бога ради?

Движимый порывом, он отодвинул тяжелые синие бархатные шторы на окнах. Ночь была облачной, лил сильный дождь, но небо мерцало мрачным отсветом от скрытой луны. Он мог видеть смутные очертания крыши конюшен за потеками дождя на окне.

— Дьявол, — тихо сказал он, резко отвернулся от окна и начал бродить по комнате, то поднимая что попало, то ставя обратно. Он постарался вернуться к предыдущей мысли или отбросить их все — очистить разум для сна, но все его старания были тщетными. Джейми Фрейзер упрямо стоял посредине его мысленного взгляда. Грей видел его разок после приезда — тот отвел лошадь Грея на конюшню, но не имел случая поговорить с ним.

«Ради Бога, Джон, будь осторожен».

Слова матери внезапно всплыли в памяти, и он потряс головой, будто отгоняя надоедливого комара.

И что, Бога ради, его мать имела в виду под этим? Очевидно, она говорила о Фрейзере; именно упоминание этого человека и его якобитских связей напугало — да, напугало — ее. Почему? О чем таком по ее мнению он мог просить Фрейзера? Или узнать от него?

Что-то в отношении смерти отца. Эти холодные слова выползли из темных глубин его сознания. Рефлекторно он отмахнулся от них. Его отец был мертв уже семнадцать лет. Он думал об отце время от времени, но никогда о его смерти. И не собирался думать о ней теперь.

Но эти мысли о смерти вдруг снова напомнили ему о Джиниве. Где она была этой ночью? Не в духовном смысле — он смутно верил, что она должно быть на небесах, но не имел никакого конкретного представления о том месте — но в смысле физическом?

Похороны должны состояться завтра. Ее тело... Он беспокойно оглянулся на окно, отделявшее его от черноты ночи, будто мог увидеть ее там, бледное лицо, уставившееся на него, ее каштановые волосы, прилипшие от проливного дождя к голове.

Твердой рукой он задернул шторы. Она лежит в своем гробу, готовая к отпеванию в церкви завтра утром. Положили ли ее где-нибудь в доме? Конечно же, ее не оставили в каком-нибудь амбаре или сарае в поле?

Часовня. Конечно же. Эта мысль посетила его сразу. Он никогда не был в часовне Хэлуотера; ее построили несколько веков назад, когда виконты Уоствотер были католиками, и та была заброшена годами. Он, однако, знал, где она находилась — Джинива сама показала ему, махнув беспечно рукой на небольшую каменную комнату, что как нарост прилепилась к западному крылу дома.

«Это старая часовня, — сказала она. — Там у нас живет призрак, Вы знали?»

«Ну, я на это надеялся, — отвечал он, шутя. — У всех респектабельных семей есть хоть один, не так ли?»

Она с подозрением посмотрела на него, но затем рассмеялась.

«У нас это монах, молодой человек, что по ночам молится, стоя на коленях. А у Вашей семьи какой, лорд Джон?»

«О, мы не достаточно респектабельны, чтобы иметь своего призрака, — уверил он ее. — Лишь обычный скелет в шкафу, ничего более».

На это она покатилась с хохоту — мало же она знала, сколько правды в этой последней его ремарке, отметил он, слегка улыбаясь воспоминанию. Улыбка померкла, когда он понял, что никогда уже не услышит ее смех.

Он вдруг остро ощутил ее утрату. Он так был занят горем ее семьи, что ощущал ее потерю, только как их потерю — ужасную, но достаточно отдаленную; теперь, в одиночестве глубокой ночи, он ощутил ее как свою собственную.

Он застыл на миг, его душа пролила слезы по этой утрате.

Не в силах долго выдерживать это, он вдруг решился, подошел к шкафу и нашел свой плащ, обернул его вокруг плеч, всунул ноги в тапочки и вышел в коридор, осторожно закрыв за собой дверь. Он, хотя бы, попрощается с ней наедине.

Поиск изнутри дома комнаты, которую он видел только раз и то снаружи, был практически вызовом — как и большинство старых домов, Хэлуотер строился порывами, когда финансы и прихоть успешных виконтов это позволяли. Таким образом (а это был большой дом — леди Дансени говаривала ему как-то, что всё восточное крыло закрывали на зиму) ни один проход не был прямой дорогой куда-нибудь.

Он, однако, обладал хорошим чувством направления и знал, что часовня была в северо-западном углу дома. Он продвигался по закрученным коридорам, будто по лабиринту, сохраняя в голове счет поворотам, чтобы найти потом обратный путь, и обнаружил, что это занятие помогает, хотя бы на время, держать свои эмоции под контролем.

Дождь продолжался весь день, это был угрюмый зимний ливень, что омрачал душу так же, как и поливал землю. Теперь поднялся ветер, и дождь судорожными порывами барабанил в ставни окон, отмечая его путь по темным коридорам. Он прихватил из комнаты тонкую свечку, слабый огонек, чтобы осветить свой путь. Что-то шевельнулось в тени, и он резко остановился.

На миг вспыхнули зеленые глаза и растворились, когда кот — это был просто кот — обогнул его ноги и исчез, тихо, словно дым. Это был кот Джинивы? Он знал, что у нее когда-то был котенок. Но ведь она должна была забрать его в Элсмир? Возможно, ее мать забрала его обратно. Возможно... возможно он пытался занять разум бессмысленными глупостями, лишь бы не думать о том, что Джинива мертва, даже по дороге к ее гробу.

Его сердце стучало, как барабан, и он задался вопросом, что он вообще делает, но он зашел уже так далеко, что повернуть сейчас — это было как отречься от нее. Он на миг закрыл глаза, восстанавливая план дома, что он мысленно построил, затем открыл их и снова направился к своей цели.

Еще несколько поворотов неожиданно привели его к тому, что казалось внешней стеной дома, ее покрытые лишайником камни прорезала арка из камней медового цвета.

Это, очевидно, и был вход в часовню; на арке были вырезаны изображения святых и ангелов. Они избежали повреждения от вандалов Кромвеля в прошлом веке — в центре арки он увидел фигуру, что должна быть архангелом Михаилом, с пламенеющим мечом наголо. Под ним — Адам и Ева, укрытые от стыда фиговыми листочками, руки Евы скромно скрещены поверх внушительного размера грудей. Все же не святые. С другой стороны арки с ветвей яблони кольцами свисал весьма самодовольный, по виду, змей.

Святой Михаил, защити нас. Слова пришли к нему неожиданно, хотя он не был ни католиком, ни религиозным человеком. Но это была распространенная фраза среди шотландских узников в Ардсмьюире. Он часто слышал ее на гэльском и в конце концов попросил Джейми Фрейзера перевести на английский, что же это значит, в один из вечеров, когда они вместе ужинали.

Несомненно, он нашел нужное место. Небольшая масляная лампа горела в проходе, подчеркивая рельефность лица архангела, и в щель деревянных дверей под аркой было видно мерцание свечи. Снова задаваясь вопросом, какого черта он тут делает, он поколебался пару секунд, а затем пожал плечами и, прошептав «Святой Михаил, защити нас», прошел под аркой.

Часовня была крошечной и темной, за исключением высоких белых свечей, что горели в головах и в ногах прикрытого крышкой гроба. Он был обтянут белым шелком и отсвечивал, как вода.

Он шагнул к нему. Что-то большое шевельнулось в темноте у его ног.

— Господи!

Он упустил свою свечку, хватаясь рукой за ремень, где, увы, он не пристегнул кинжал.

Из камней пола у его ног медленно выросла огромная фигура.

Каждый волосок его тела встал дыбом, и сердце загрохотало в его ушах, когда узнавание тщетно пыталось побороть шок. Его свечка потухла, и человек виделся только как темный силуэт, окруженный сиянием свечей позади него.

Он тяжело сглотнул, пытаясь проглотить сердце, что подскочило ему в горло, и пытаясь найти слова, что не были бы уж совсем богохульными.

— Кров-воточащий... Иисусе, — выдал он после нескольких безуспешных попыток. — Что во имя Всевышнего Господа Вы тут делаете?

— Молюсь, — ответил тихий голос с шотландским акцентом, в котором, тем не менее, явно слышался шок, и еще очевиднее — явная злость. — А что тут делаете Вы?

— Молитесь? — повторил Грей с явным неверием в голосе. — Лежа на полу?

Он не мог видеть лицо Фрейзера, но слышал, как тот выдохнул сквозь зубы. Они стояли так близко, что он чувствовал, что тело Фрейзера излучает холод, будто тот был вырезан изо льда. Господи, как долго тот прижимался к ледяным плитам пола? И почему? Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он видел, что на шотландце нет ничего кроме рубахи, его длинное тело темнело в просвечиваемой свечами изношенной материи.

— Это католическая традиция, — сказал Фрейзер голосом столь же твердым, как и его фигура. — Дань уважения.

— Ну да, — шок от столкновения начал проходить, и голос стал лучше слушаться Грея. — Вы простите мне, мистер Фрейзер, если я сочту это предположение несколько странным, как и Ваше присутствие здесь, — он сам начинал злиться, беспочвенно чувствуя себя так, будто его разыграли, хотя логика подсказывала, что Фрейзер встал только потому, что иначе Грей наступил бы на него через мгновение-другое, а не для того, чтобы застать Грея врасплох.

— Меня, майор, не волнует, что Вы находите странным, а что — нет, — ответил Фрейзер, сохраняя голос тихим. — Если Вы предполагаете, что я предпочитаю спать в ледяной часовне в компании трупа вместо своей постели, можете думать как Вам заблагорассудится, — он двинулся обойти Грея с явным намерением покинуть часовню, но проход был слишком узким, а Грей не двинулся.

— Вы хорошо знали... графиню?

Любопытство победило шок и гнев.

— Графиню... А! — Фрейзер невольно оглянулся через плечо на гроб. Грей видел, как он выдохнул — его дыхание на мгновение проявилось белым туманом. — Полагаю, она была. Графиней. И да, я достаточно хорошо ее знал — я был ее грумом.

Грей с интересом заметил, что что-то в этом замечании прозвучало странно. Было сильное чувство в этом «я был ее грумом», но будь он проклят, если сможет сказать, что это было за чувство.

Он на миг задался вопросом, не был ли Фрейзер влюблен в Джиниву, и неожиданно от этой мысли почувствовал ревность. Зная чувства Фрейзера в отношении его покойной жены, он предполагал... но почему, Бога ради, он стал бы приходить среди ночи, чтобы помолиться у гроба Джинивы, если бы... но нет. Это «я был ее грумом» было сказано тоном... обиды? Горечи? Это не было уважительное высказывание верного и горюющего слуги, он мог бы поклясться в этом на Библии.

Грей отбросил эту путаницу и сделал глоток холодного воздуха с запахом воска, на миг представив, что почувствовал слабый душок разложения в этом ледяном воздухе.

Фрейзер стоял как ангел, не далее чем в полуметре от него, он слышал дыхание шотландца, слегка хриплое, сдавленное. Господи, он что, плакал? Грей отбросил эту мысль; эта погода могла кого угодно одарить простудой, не говоря уже о безумце, что полуголым лежал на ледяном полу.

— Я был ее другом, — тихо сказал Грей.

Фрейзер ничего не ответил, но продолжал стоять между Греем и гробом. Грей видел, как тот обернулся, свет свечи вспыхнул красным на бровях и щетине, окрашивая линии его лица золотом. Длинное горло шевельнулось, когда тот сглотнул. Затем Фрейзер обернулся к нему, и его лицо снова растворилось в тени.

— Тогда я оставлю ее Вашим заботам до рассвета.

Это было сказано так тихо, что Грей вообще не был уверен, что слышал это. Но что-то коснулось его руки, легко, будто холодный ветер скользнул мимо, и Фрейзер прошел рядом и вышел, и только мягкий стук дверей часовни обозначил его уход.

Грей в неверии обернулся, но ничего не увидел. Часовня была темной и тихой, за исключением звука дождя, молотящего по шиферной крыше.

Действительно ли состоялась эта удивительная встреча? Он на миг подумал, что ему это приснилось — он, должно быть, уснул в своем кресле у очага, убаюканный дождем. Но протянул руку к краю скамьи рядом с собой и ощутил под пальцами твердое, холодное дерево.

И гроб стоял перед ним — застывший и белый в свете свечей. Пламя всколыхнулось, когда воздух часовни двинулся, затем успокоилось и загорело ровным ясным светом.

Не зная, что делать, он присел на переднюю скамью. Ему, возможно, следует помолиться, но не сейчас.

Как там сказал Фрейзер? «Полагаю она была. Графиней».

Но ведь она была ею, в короткие месяцы своего замужества. А теперь от нее ничего не осталось, как и от ее мужа, кроме этого маленького, загадочного свертка плоти — девятого графа Элсмира.

«Я оставлю ее Вашим заботам до рассвета».

Собирался ли Фрейзер сам вести бдение всю ночь, распластавшись у ее гроба? Очевидно, он ожидал, что Грей останется на все оставшиеся часы холодной тьмы. Грей беспокойно заерзал на твердой древесине, понимая, что теперь не сможет просто уйти.

Он начал дрожать, затем, решившись, поплотнее закутался в плащ. Холод каменного пола просачивался через его тапочки, его ноги уже онемели. Он подумал о Фрейзере в его рубашке и снова задрожал, будто это его обнаженная плоть прижималась к ледяному полу.

Уважение, сказал Фрейзер. Не больно-то уважительно это выглядело — столь необычное поведение. А что, задумался он, случилось бы, если бы он и вправду наступил на Фрейзера? Он все еще ощущал потрясение от присутствия Фрейзера, возвышающегося как башня, холодного как камень, и отбросил мимолетную мысль, какова была бы на ощупь эта застывшая плоть, коснись он ее. Он беспокойно встал и пошел вперед к белому гробу, будто моль, летящая на свет.

Больше похоже на что-то из средневековья, подумал он и фыркнул: его дыхание — белая дымка в темноте. Как те психи-католики, что босяком шли в Париж или секли себя до крови, как акт раскаяния.

Акт раскаяния.

Он почувствовал, как эти слова попали в цель, как бороздки ключа в замок. Вспоминая свои впечатления о Дансени, что какое-то глубокое беспокойство примешано к их горю.

— О, Джинива, — тихо сказал он.

И снова увидел то видение в своем окне, с бледным лицом, широко раскрытыми глазами, парящее в ночи. Такая холодная и одинокая. И очертания конюшен позади нее. Где-то в доме раздался, как ему показалось, скрип шагов и отдаленный плач младенца.

— О, дорогая. Что ты наделала?

## Глава 9. Противоестественные акты

Херпфер Карл (1836-1897)

Как Хэл и предвидел, печатники пронюхали о французских семейных связях Фоулкеса и учуяли запашок омерзительного заговора; жена Ффоулкеса бежала из страны и теперь, предположительно, скрывалась во Франции; другой заговорщик — юрист по имени Джеффордс, был арестован и должен был предстать пред судом вместе с капитаном Бейтсом и Гаррисоном Отвей по ряду обвинений от непристойного поведения до содомии, заговора по совершению противоестественных актов и, что вполне очевидно, добавили, как запоздалую мысль, заговор для убийства разнообразных судей и министров — предположительно тех, что больше других выступали за то, чтобы уничтожить этот мерзкий порок.

— Но, как я погляжу, не за измену, — заметил Грей своему брату, комкая газету с рисованной иллюстрацией, изображающей двоих из заговорщиков в процессе совершения одного из этих противоестественных актов; и бросая ее в камин в кабинете Хэла. — Как ты и предвидел.

Хэл угрюмо пожал плечами.

— Тут не нужна гадалка, чтобы предвидеть, что Бернард Адамс и компания решительно предпочтут милый заговор содомитов, чтобы разгневать толпу и отвлечь их от тревожных новостей о банде изменников, которые чертовски близко подобрались к тому, чтобы перерезать горло Адамсу и сумели-таки передать целую стопку документов, которые нанесут существенный ущерб стране, своему нанимателю во Францию. Не говоря уже о пятнадцати тысячах фунтов, впрочем, я сильно сомневаюсь, что все они отправились во Францию.

— Они сумели это?

— Сумели. Это держалось в тайне, но Бейтс послал записку Адамсу, хладнокровно, как черт знает что, в которой пригласил его встретиться один на один во дворе таверны в Ламбете, говоря, что у него — то есть Бейтса — есть секретные сведения. Адамс, балда, пришел, и остался жив лишь потому, что Бейтс поскользнулся в грязи, что дало этому глупцу время позвать на помощь. Адамс получил ранение, а Бейтс, конечно, бежал, но его поймали — он, по всей очевидности, пытался бежать в Ирландию.

— Да, я слышал, что у него любовница — ирландка.

Хэл моргнул.

— Ирландка? И кто тебе это сказал?

Понимая, что было бы невежливо раскрывать его разговор с Минни, Грей просто пожал плечами, будто это был распространенный слух.

— И кто тебе все это рассказал? — спросил он.

— Гарри. Вероятно, услышал от своего сводного брата Джофри.

— Скорее от леди Джофри, — заметил Грей, и Хэл слегка скривился, признавая его правоту.

Внезапный скрежет заставил Грея оглянуться назад. В углу стоял большой деревянный шкаф, который до этой минуты он считал одной из слабых попыток мистера Бисли внести какое-то подобие порядка в кабинет Хэла. Двери шкафа медленно растворились, открыв фигуру внутри, и, вскрикнув, он потянулся к кинжалу.

— Все в порядке, — Хэл все еще пребывал в сварливом настроении, но в голосе послышалась нотка веселья. — Это просто автомат.

К этому времени это стало очевидно; в шкафу находилась фигура в человеческий рост, или точнее в пол роста: она заканчивалась поясом, нижняя часть шкафа, очевидно, содержала механизм, чей скрежет и привлек внимание Грея. Подойдя ближе, чтобы осмотреть фигуру, он увидел, что та сделана из воска, дерева и металла, ярко разрисована, чтобы соответствовать распространенному мнению о том, как выглядит коренной житель Индии, включая очерченные сурьмой глаза, красные губы и тюрбан.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее, но отдернул назад, когда из машины раздался громкий «клац». Фигура вдруг наклонилась к нему, подобно священнику, но, как оказалось, только засунула руку в миску, размещенную перед ней. Снова клацанье и скрежет, длинная пауза... и фигура дернулась назад в исходное положение, так резко подняв одну руку вверх, что едва не ударила Грея по лицу.

— Какого дьявола?

— Это гадалка,— без всякой нужды сказал Хэл. К этому моменту он явно веселился.

— Это я вижу, — металлические пальцы фигуры держали сложенную бумажку, которую Грей осторожно взял и развернул.

— Наибольшую опасность представляет Ваша собственная глупость, — прочел он вслух. Он снова свернул бумажку и бросил ее обратно в миску. — Очень мило. Где ты ее вообще достал?

— Старший сержант Вимс конфисковал ее у О'Хиггинсов, — ответил Хэл. — Оставил ее тут на хранение, пока не сможет разузнать, у кого они ее украли.

— И ты думаешь, что не так уж и трудно будет найти хозяина, — Грей, разглядывая, обошел шкаф. На поверхности виднелись царапины и следы ударов, но изначально тот был очень высокого качества.

Хэл пожал плечами.

— Они утверждают, что выиграли его в кости.

— Да, ладно, — Грей отбросил вопрос автомата и снова сел. — Так ты говоришь, им удалось передать информацию во Францию?

— Адамс говорит, что да. Пока он резвился на реке с Бейтсом, Отвей и Джеффордс, очевидно, проникли в его дом и забрали содержимое его сейфа, которое включало около пятнадцати тысяч фунтов стерлингов, принадлежащих Его Величеству, которые на следующий день должны были быть выданы казначеям двух полков, направляющихся во Францию. Во всей этой неразберихе несколько офицеров Уайтхолла обнаружили, что также пропали некоторые важные бумаги, хотя лично я считаю, что они использовали подвернувшийся повод спихнуть вину за их небрежность в ведении документов на этих так называемых заговорщиков.

— Довольно предприимчивая банда содомитов, — зачаровано заметил Грей. — И зачем, предположительно, им понадобились эти деньги — организовывать оргии этого мерзкого порока?

— Один Бог знает. В последней газете я встретил мнение, что они собирались, используя украденные деньги, добиться более теплого приема, эмигрировать во Францию, где, очевидно, мерзкие пороки беспрепятственно наполняют улицы.

— Удалось вернуть деньги и документы?

Хэл откинулся в кресле.

— Нет. Ни у одного из заговорщиков, когда их арестовали, не удалось найти никаких подозрительных бумаг, так же как и в доме Ффоулкеса после его самоубийства, поэтому теперь подозревают, что они достались Людовику Французскому, — Хэл скривился, будто у него несварение. — И, раз уж речь зашла о Франции...

Услышав новую интонацию в голосе брата, Грей резко поднял глаза.

— Да?

— Мы туда не едем.

— Что?

— Направление полка поменяли. Прочитай, — Хэл вытащил письмо из завалов своего стола и швырнул в сторону Грея. Это было письмо от военного ведомства в нескольких коротких предложениях, предписывающее первому и сорок шестому полкам присоединиться к силам принца Брауншвейгского Фердинанда в Пруссии.

— Никаких объяснений? — Грей взглянул на брата, приподняв бровь, тот сердито взглянул в ответ.

— Нет. Не то, чтобы мне оно было нужно. Дело рук подонка Твелвстриса.

Твелвтрис. Имя вызвало смутную тревогу, и через секунду Грей понял, почему.

— Натаниэль Твелвтрис? — рискнул спросить Грей. — Господин, с которым ты...

— Натаниэль Твелвтрис мертв, также, как и дело, о котором ты говоришь, — Хэл говорил не повышая тона, но его взгляд сказал, что Грей помрет в страшных муках, если дерзнет сказать еще хоть слово. — Я говорил о его старшем брате. Полковнике королевской артиллерии.

— Понятно.

Он действительно понял. Хотя Хэлу и удалось в некоторой степени восстановить семейную честь благодаря его воинской службе, он сделал это при помощи способных людей, преданных солдатов как Гарри Кворри, которого он увел у Буффса[20], пообещав более высокий чин и свободу полномочий. Другие полки — такие как королевская артиллерия — могли похвастаться офицерами из привилегированных и дворянских семей, даже если и не обладающими особыми военными навыками. Такие люди не захотели бы знаться с обесчещенным лордом Мэлтоном или его полком. Следовательно, Хэл не мог положиться на связи и благосклонности, что давало некоторым другим полкам преимущества.

Видимо, полковник Твелвтрис посчитал, что французская кампания предоставляет больше возможностей отличиться в бою, и хотел лишить сорок шестой полк такой возможности. Из того, что Грей знал о войне в Пруссии, это, вероятно, будет продолжительная, затяжная война, на которой армии принца Брауншвейгского — к которым они теперь должны будут присоединиться в качестве союзников — будут в весьма невыгодном положении.

Кроме того, англичане составляли небольшую часть армии на прусском фронте, и поэтому не имели особого влияния на управление кампанией.

— Ладно, — наконец сказал Грей. — Зато там пиво лучше.

Плохое настроение Хэла наконец отступило, и он рассмеялся, хоть и неохотно.

— Да, это уже что-то. И ты хотя бы говоришь по-немецки. Ты будешь мне нужен, чтобы они ничего не провернули у нас под носом.

— Перси Уэйнрайт тоже говорит по-немецки, — сказал Грей, и его сердце екнуло. Он коснулся кармана жилета, где в тайне держал локон темных вьющихся волос.

— Правда? — Хэла это заинтересовало. — Отлично. У тебя будет время растолковать ему его обязанности? Он подписал свой патент этим утром. Я могу отправить его к Вилмоту или Брабан-Григсу, если хочешь, но так как ты, кажется, хорошо с ним ладишь...

— Не надо, я могу этим заняться, — заверил его Грей, вставая. — Случайно не знаешь, где я могу его найти? Он в казармах?

— Нет. Вообще-то он в доме нашей матери, на примерке костюма к свадьбе. Я едва избежал подобной участи. О, кстати, вспомнил: Оливия говорила, что если ты появишься тут, я должен немедля отправить тебя домой, чтобы с тебя сняли мерки.

— Ладно, — это прекрасно подходило ему, хотя он имел некоторые опасение относительно вкусов Оливии. — Она ведь не настаивает на желтом бархате?

— Нет, но она что-то говорила о жилетах цвета хурмы.

Грей с подозрением уставился на брата, который с совершенно невинным видом смотрел в ответ.

— Ты не узнал бы хурму, сядь ты на нее, — сказал Грей, — так же и Оливия.

Он почти дошел до дверей, но тут вспомнил.

— Эта страница из дневника отца, — неожиданно сказал он, поворачиваясь назад. — Ты говорил с матерью? Узнал от нее еще что-нибудь об этом?

В глазах брата что-то промелькнуло и исчезло.

— Нет, — сказал Хэл спокойно и вернулся к бумагам на столе. — Ничего.

Несмотря на присутствие Перси Уэйнрайта, Грей не сразу пошел домой. Вместо этого он пересек двор и поднялся увидеться с Гарри Кворри в его кабинете.

Где тот и был, откинувшись в кресле и вроде как уснув, а полувысохшее перо лежало на запятнанной страничке блокнота перед ним.

— Практикуетесь в каллиграфии, Гарри? — сказал Грей ровным голосом. Кворри разлепил один сонный глаз, протянул руку и захлопнул блокнот вместе с пером.

— Будь хорошим мальчиком, не ори, — сказал Кворри, прижимая обе руки к голове, видимо надеясь удержать содержимое головы внутри.

— Что, тяжелая ночка? — Грей подтянул стул и наклонился над столом, разглядывая друга.

— Полагаю, я съел что-то не то, — с достоинством сказал Кворри и подавил отрыжку в подтверждение.

— Правда? И как ее звали?

Кворри настиг резкий приступ кашля, который сбил набок его парик и заставил покраснеть его лицо.

— Вы, проныра, — хрипло сказал он, слегка похлопывая по груди. — Какого дьявола Вы от меня хотели, кстати?

Грей слегка отклонился на стуле.

— Раз уж Вы спросили... Гарри, Вы, случаем, не знаете как именно погиб Натаниэль Твелвтрис?

Глаза Кворри резко раскрылись. Он вдохнул и снова немного откашлялся. Грей терпеливо ждал. Кворри нахмурился, сжал губы, вздохнул и сдался.

— Умер после дуэли с Вашим братом. Это не секрет, об этом знает множество людей.

— Вы были там? — спросил Грей, заметив что-то в интонации Гарри. Тот скривился.

— Я был секундантом Мэлтона. Заметьте, Твелвтрис стрелял первым. Попал Мэлтону в ногу, но тот не упал. Немного зашатался, да, но сумел прицелиться и попал в верх руки Твелвтриса. Честь обоих полностью удовлетворена, и это должно было тем и закончиться. Только рана Твелвтриса загноилась, и он умер, — Гарри пожал плечами. — Не повезло. Все же Твелвтрис на смертном ложе настаивал, что это было частное дело, и так оно и осталось. Они честная семья. Холодны, как смерть, — добавил он ради справедливости, — но честны.

— Я так полагаю, что мне не следует спрашивать, что послужило поводом для этой дуэли, — Грей, внезапно почувствовав себя очень уставшим, потер лицо. Ему надо побриться.

— Нет, не думаю, что следует. Я слышал, что Вы видели книгу пари в Вайтсе.

— От кого?

— О, от двух-трех десятков людей, пока что, — Гарри поправил парик, разглядывая Грея. — Но среди них не было Мэлтона.

— Да, не думаю, что он стал бы рассказывать, — Грей даже не пытался спрятать горечь в тоне. — Почему он вызвал Твелвтриса? Очевидно, что дуэль состоялась после того пари. Доктор Лонгстрит говорил, что Хэл изначально хотел драться с Твелвтрисом и остальными на дуэли, но более холодные головы — это, часом не Вы, Гарри? — отговорили его.

Тяжелые брови Кворри поползли вверх.

— И откуда Вы знаете, что он вызвал Твелвтриса, а не наоборот? — спросил Гарри.

Грей пожал плечами. Выбор оружия должен был быть за Твелвтрисом; Хэл, будь у него был выбор, стал бы драться на шпагах.

— Почему же в конце концов он его вызвал? Что такого сделал Твелвтрис?

— Это, — решительно сказал Кворри, — не мой секрет, чтобы я стал его разглашать. Спросите брата, если так уж хотите знать.

Грей грубо пыхнул.

— В его нынешнем настроении я даже штопором не смогу вытащить из него имя его портного. Тогда скажите мне, говорил ли он Вам о странице из дневника нашего отца?

Глаза Кворри, удивленные и покрасневшие, распахнулись.

— О чем?

— Ага, не говорил значит, — Грей почувствовал смутное удовольствие от этого. Он хотя бы не был единственным исключенным из круга доверия Хэла. Он встал и отряхнул камзол.

— Ну, хорошо. Я иду домой. Вы знаете, что Перси Уэйнрайт с нами?

— Помилуй, Господи, его душу, — пошутил Кворри, но явно автоматически. Он подался вперед и взял Грея за предплечье.

— Джон, — сказал он неожиданно ласковым тоном, — оставьте это. Ваш отец давно мертв.

— Спасибо, Гарри, — сказал Грей, действительно имея это в виду. Он высвободился из хватки Кворри и похлопал друга по руке. — Но я — нет, — прошептал он и вышел.

Он оставил коня в конюшнях казарм и пошел на Джермин Стрит пешком, как для того, чтобы разработать ноющие от седла мышцы, так и для того, чтобы немного привести в порядок мысли. Черта с два Хэлу удастся отмахнуться от него, как от надоедливого насекомого. Все же Хэл не рассказал Гарри о странице, так что брат хранил секреты не только от него. Гарри не был с полком больше года — он был с Буффсом — но был одним из давнейших друзей Хэла.

Ну, подумал он, в Германии у него хотя бы будут преимущества над Хэлом. Сам он был рад изменению предписаний, ему многое в Германии нравилось — в том числе пиво — и было много друзей среди Пруссаков и их союзников. И, кроме того, Перси Уэйнрайт действительно говорит по-немецки... Мысль о Уэйнрайте практически вернула его хорошее настроение, и он, посвистывая, направился дальше по улице и в ворота дома матери.

Он нашел Перси в компании Оливии, швеи, помощницы швеи и горничной Оливии, они все заливались смехом от примерки костюма Перси, которая, кажется, проходила не очень хорошо.

Вообще-то первое, что он увидел, была задница Перси, облаченная в льняные подштанники и выставленная на обозрение, в то время как Перси наклонился, потянувшись к пальцам ног, показывая склонность камзола (все еще без рукавов и подола) расползаться на спине.

— Вы видите? — говорил Перси. Женщины, увидев в дверях Грея, взорвались хохотом.

— Ну да, вижу, — сказал Грей, стараясь не расхохотаться, но не смог, когда Перси резко выпрямился и развернулся к нему с широко распахнутыми глазами. Грей поклонился, прижав руку к груди, — Ваш слуга, сэр.

— Боюсь, Вы застали меня врасплох, сэр, — сказал Перси с шутливой претензией достоинства, хватая пару полузаконченных штанов с кресла и оборачивая ими свои чресла.

Будь мы наедине, я бы точно воспользовался Вашим положением, подумал Грей и позволил тени этой мысли отобразиться в своей улыбке. Перси это уловил; его, и так разрумянившиеся щеки покраснели еще сильнее. Он удерживал взгляд Грея долю секунды с размышлением, а затем и принятием в его собственном взгляде до того, как присоединиться к общему смеху.

— Джонни, ты так быстро! Я не думала, что ты придешь раньше чем к чаю, — Оливия подошла и привстала на цыпочки, наклоняясь над своим выступающим животом, чтобы поцеловать его в щеку. — Вот, попробуй этот камзол. Возможно, тебе он подойдет лучше.

Он почувствовал, как его собственное лицо раскраснелось от мысли раздеваться при людях — пусть и частично — в присутствии Перси Уэйнрайта, но последний усмехнулся от его смущения, и Грей позволил снять с него форменный камзол и жилет, но не расстался с рубашкой и бриджами. В процессе он взглянул на Перси с голыми ногами и одетого в одни подштанники, пока тот запахивал на себе халат Грея, который Оливия, очевидно, стащила из его комнаты.

Грей поспешно развернулся спиной, вслепую просовывая руки в то, что, как он надеялся, было соответствующими прорезями камзола, который для него держала швея. Он был из тяжелого шелкового бархата синего цвета середины ночи и все еще хранил тепло тела Перси. Он закусил щеку изнутри и почувствовал вкус крови.

Швея и сама раскраснелась и смеялась, но все же была склонна заняться делом, кружа вокруг него, иногда отпуская комментарии и оценивая увиденное, указывая ему то поднять руки, то опустить, повернуться то туда, то сюда. Обливаясь потом, он наклонился по ее указке, слишком поздно вспомнив, что на нем были замшевые бриджи для верховой езды.

Последовали новые взрывы хохота — на этот раз в его адрес, но он не возражал. Он на миг растерялся, когда швея опустилась перед ним на колени, чтобы заколоть поясной шов, но она только покраснела немного больше и скромно опустила взгляд; ее застенчивая улыбка указывала, что она восприняла это как личный комплимент; она была красивой женщиной и, скорее всего, сталкивалась с этим ранее.

Перси Уэйнрайт, однако, знал, к кому относится этот комплимент. Он смеялся вместе с девушками, подшучивая и вставляя ремарки, но его взгляд, оживленный интересом, все возвращался к Грею. Он не надевал свой парик и в какой-то миг, как бы между прочим, провел рукой по своим коротко остриженным волосам, будто поправляя темные кудри, и взглянул на Грея.

«Значит, Вы получили?» — сказали его приподнятые брови.

Грей приподнял свои.

Перси ухмыльнулся, но слишком быстро отвел взгляд, и когда Грей смотрел на него время от времени, тот все был занят разговорами с Оливией, горничной или Томом, который наконец прибыл и выслушивал громогласный выговор за состояние штанов Грея.

В чем дело, удивлялся он. Он не мог ошибиться в том, что между ними было притяжение, это он знал совершенно точно. И во время их предыдущей встречи он не заметил ни тени кокетства или легкомыслия в Перси. Возможно, это была осторожность, говорил он себе, нежелание, чтобы кто-то заметил, что между ними происходит.

Когда они, наконец, вернули свои обычные костюмы, а швея с помощницей удалились со свитками синего бархата, он нашел случай похлопать Перси по плечам у дверей гостиной.

— Мэлтон сказал, что мне предоставлена честь ознакомить Вас с устройством нашего полка, Вашими обязанностями и такое прочее. Если у Вас найдется время сегодня после обеда?.. — он впервые пожалел, что поселился в доме матери. Впрочем, офицерские квартиры в казармах не были бы намного лучше. Как далеко находятся комнаты Перси?

— Я бы желал этого больше, чем могу выразить, — ответил Перси. — Но у меня, увы, встреча, — сожаление в его голосе, похоже, было искренним, но Грей все равно почувствовал это как небольшой удар.

— Возможно завтра... — начал он, но увидел по выражению лица Перси, что тот извиняется.

— Моя встреча в... в Бате, — быстро сказал он. — Меня не будет два или три дня. Я, вообще-то, должен был уехать сегодня утром — теперь я сильно опаздываю — если бы не надежда увидеть Вас до того, как я уеду, — тихо добавил он. Он смотрел прямо в лицо Грея, когда это говорил, и Грей почувствовал, как его разочарование немного рассеивается, но не его главное желание.

«Ага, Бат, как же», — подумал он. Но, в конце концов, парень имел право на некоторое личное пространство, если он не желал распространяться, что за встреча ему предстояла. Перси не имел перед ним никаких личных обязательств — пока что.

— Тогда найдите меня после возвращения, — сказал он. Он похлопал Перси по плечу. — Счастливого пути, — развернулся и, не оглядываясь, вышел, чтобы найти немного своего собственного личного пространства.

## Глава 10. Salle des Armes[21]

Когда он вернулся вечером, то обнаружил, что вдовствующая графиня также вернулась из своей поездки. Он зашел в ее будуар, чтобы выразить свое почтение, и обнаружил ее в приподнятом настроении, хоть и несколько бледной с дороги, а несколько морщин вокруг глаз свидетельствовали о беспокойстве. Но это он счел естественной реакцией на уровень амбиций Оливии в качестве организатора свадебных торжеств.

Поэтому он приложил все усилия, чтобы отвлечь ее историей о послеобеденной примерке, благородно пожертвовав собственным достоинством и включив в рассказ историю о его запятнанных бриджах и подштанниках Перси.

— О, Боже... о... Боже... бедный Том! — графиня тихонько фыркала. — Он очень серьезно относится к своим обязанностям, бедный мальчик, помоги ему Бог. Я думаю, ты для него то еще испытание.

— О, да. Он надеялся, что Перси Уэйнрайт возможно денди, было прямо видно, как он представляет себе вышитые жилеты и узорчатые шелковые чулки, но я, к сожалению, вынужден был разочаровать его.

Это снова заставило графиню улыбнуться, но когда она заговорила, голос ее был серьезным.

— Тебе нравится Перси Уэйнрайт?

— Да, — ответил он, удивившись, что она спрашивает об этом. — Да, мы хорошо ладим. Общие интересы и все такое, — он был уверен, что и тени того, насколько их интересы совпадают, на отобразилось на его лице. Он кашлянул и добавил: — Генерал мне также по душе, матушка, очень по душе.

— О, да? — ее лицо смягчилось. — Рада это слышать, Джон. Он очень хороший человек, и так добр, — затем она сжала губы, но ее лицо сохранило следы веселья. — Не уверена, что твой брат разделяет эти чувства. Но опять же, Хэл всегда был подозрительным, бедный мальчик. Я иногда и правда думаю, что он не доверяет никому, кроме тебя и жены. Ну, и Гарри Кворри, конечно.

Упоминание о брате кое-что напомнило Грею. В суматохе возвращения из Хэлуотера, подготовки к свадьбе и нового назначения полка он на мгновение забыл об этом. Но уж конечно, у Хэла было уже достаточно времени, чтобы поговорить с ней.

— Матушка, упоминал ли Хэл о странице из дневника отца, которую мы обнаружили в его офисе?

Если до этого он полагал, что она немного бледна, он ошибался. Ему уже приходилось видеть ее бледной от усталости или побелевшей от гнева. Теперь же кровь покинула ее лицо в мгновение ока, и страх в ее глазах нельзя было спутать ни с чем иным.

— Упоминал? — повторил он, стараясь звучать обыденно. — Я тут задавался вопросом, не получали ли и Вы такую же. Возможно, с почтой?

Она взглянула на него, быстро и зло.

— И что заставило тебя так подумать?

— То, как Вы говорили о Джеймсе Фрейзере, когда я уезжал в Хэлуотер, — честно ответил он. — Что-то должно было резко взволновать Вас, чтобы Вы так заговорили о нем; Вы знали о нем годами. Но поскольку единственное, что Вам о нем известно — это то, что он однажды был яростным якобитом?.. — он деликатно сделал паузу, но она ничего не ответила. Ее глаза все еще сверкали, как зажигательное стекло[22], но она не смотрела на него более. Что бы она ни видела теперь, оно было далеко позади него.


— Да, — сказала она, будто издалека. Она моргнула и посмотрела на него, ее взгляд все еще был острым, но уже не пылал. — Твой отец всегда говорил, что ты самый умный из мальчишек, — тон этого высказывания был далек от комплиментарного. — Что же касается «однажды был яростным якобитом»: нет никакого «был», Джон. Поверь мне, однажды папист — папист навсегда.

Он не стал указывать на то, что «папист» и «якобит» не обязательно одно и то же. Когда в комнату входит политика, принципы часто улетают в окно. Хотя большинство папистов и правда поддерживали дело Стюартов, было немало и протестантов, что поступали так же, либо из корыстных побуждений, либо потому, что считали Джеймса Стюарта истинным ставленником Божьим на роль соверена Великобритании, несмотря на его вероисповедание.

— Значит, Вы таки получили страницу дневника, — сказал он тоном утверждения, а не вопроса. — Могу я взглянуть?

— Я ее сожгла.

— Зачем? — прямо-таки рявкнул он, и она снова моргнула от испуга. Затем посмотрела на него, явно подбирая слова.

— Потому что, — сказала она спокойным тоном, — я не хотела хранить ее. Слышал когда-нибудь выражение «предоставь мертвым погребать своих мертвецов»? Что прошло — то прошло, и я не собираюсь цепляться за остатки.

Он едва сдержался, чтобы не сказать на это что-то такое, о чем позднее пожалел бы, но тут его взгляд упал на миниатюру на ее трюмо. Она стояла там с тех пор, как Джерард Грей подарил ее ей, и уже много лет Джон Грей не обращал на нее внимания. Обратив его сейчас, он удивился, насколько портрет напоминает отражение в его зеркале. Отец был немного темнее, но в остальном... Невелики же шансы матери забыть прошлое, даже если бы она и хотела.

— Ну правда, матушка, — сказал он мягко, — из Вас совсем никудышная лгунья. Чего Вы боитесь?

— Что? Какого черта ты имеешь в виду? — возмущенно воскликнула она. Она не часто употребляла бранные выражения, и его неизменно потешало, когда это происходило, но он подавил улыбку.

— Я имею в виду, —спокойно ответил он, указав на миниатюру, — что если Вы хотите убедить весь мир, что Вы больше не вспоминаете о моем отце, Вам следовало убрать это из виду. И когда говорите кому-то, что Вы что-то уничтожили, — добавил он, кивая на ее секретер, — не следует смотреть туда, где Вы «это» спрятали.

Она открыла рот, но не нашла что сказать и закрыла его. Затем взглянула на него, прищурив глаза.

— Если Вам эта страница не нужна, — продолжал он, — то она нужна мне.

— Нет, — сразу же сказала она.

— Так она содержит что-то опасное? Вы показывали ее Хэлу? — в его голосе против его воли проступали нотки гнева. — Мне уже не двенадцать, мама.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и странное выражение сожаления промелькнуло на ее лице.

— Что довольно прискорбно, — сказала она. Опустила плечи, наклонила голову и отвернулась, потирая двумя пальцами между бровями. — Я подумаю об этом, Джон, — сказала она. — А теперь оставь меня. У меня ужасно болит голова.

— Лгунья, — снова сказал он, но бесстрастно. — Я пришлю камеристку, хорошо?

— Да, пожалуйста.

Он вышел, но у двери обернулся и просунул голову обратно в комнату.

— Матушка?

— Да?

— Если хотите убедить кого-нибудь, что Вы не боитесь, смотрите им в глаза. Спокойной ночи.

***

ПЕРСИ УЭЙНРАЙТ, КАК оказалось, никогда даже пальцем не касался шпаги, не говоря уже о том, чтобы применять ее с насильственными намерениями. Чтобы исправить этот шокирующий недостаток, он по возвращении из Бата с готовностью принял предложение Грея и Мэлтона присоединиться к ним в их еженедельных тренировках, чтобы получить начальные инструкции.

Salle des armes, который посещали Греи, стоял на Монмут Стрит — это был небольшой закоптелый дом между ломбардом и лавкой шелков и бархата у Сэнт-Джилс и управлялся сицилийским джентльменом хрупкого сложения, чье мастерство обращения с клинком могла затмить только яркая индивидуальность этого человека.

— Стал толстым-толстым, — без предисловия начал сеньор Беркули, фамильярно тыча Хэла в совершенно плоский живот. — Никакой практики, две недели! Любой червяк сделает Вас, засунет рапиру в Вашу жирную задницу.

Хэл, вполне привычный к манерам сеньора Беркули, проигнорировал этот выпад и представил тому мистера Уэйнрайта как нового члена семьи и полка.

Сеньор кружил вокруг Перси, качая головой и покусывая палец от огорчения. Перси, казалось, побаивался, но когда он взглянул на Грея, его взгляд светился весельем.

— Так стар, так стар! — причитал сеньор Беркули, остановившись перед Перси и с критическим выражением тыкая его в плечо. Затем махнул своей маленькой мозолистой ручкой на Грея: — Вот этот, меч в колыбели. Вы? Пха! — он сплюнул, встряхнулся и перекрестился. — Идемте, — смирившись, сказал он и взял Перси за рукав. — Вы работать выпады. Не протыкнуть себе ногу, хорошо?

Перси спешно разделся до рубашки и штанов, ему вручили побитую рапиру с тупым наконечником и поставили отрабатывать выпады, Греи тем временем подготовились к занятию.

— En garde[23], — Хэл легко и естественно стал в стойку: колени присогнуты, рапира выставлена вперед, тело развернуто боком к Грею.

— J’ai regardé, — Грей легко провел своей рапирой по лезвию Хэловой и оставил их скрещенными. Сеньор Беркули обошел вокруг них, прищурив глаза и выискивая недостатки, крикнул «Commencez!,»[24] и они начали.

Изначально это было просто представление различных позиций, ни один из них не искал удара, а только чтобы другой открылся, чтобы попробовать coupé[25] или passe avant[26], медленно кружа, пока мышцы разогреваются.

Грей видел, как Перси с интересом смотрел на них, пока сеньор Беркони не заметил, что тот отвлекся, и, рявкнув, не заставил вернуться обратно к выпадам.

Он глубоко дышал, опьянев от запаха пота: старого и нового, металлического звона их шпаг и ощущения того, как гарда трется о тыльную сторону ладони. Ему нравилось фехтовать на рапирах, они были так легки, что он едва замечал, что они не являются просто продолжением его тела.

Они с братом были одинаково одарены физически, будучи одного роста, у Хэла преимущество пары фунтов в весе, у Грея где-то на дюйм длиннее выпад. Несмотря на явное равенство и то, что Хэл был хорошим фехтовальщиком, Грей знал, что он — лучше.

Он редко позволял этому проявиться на их занятиях, хорошо зная, что Хэл ненавидит проигрывать и будет в плохом настроении, если проиграет. Теперь он поймал себя на том, что наступает, пусть лишь слегка, и, взглянув на Перси и почувствовав легкое напряжение в теле, он также понял, что собирается сегодня выиграть, и не важно, что за этим последует.

— Есть какие-нибудь свежие новости о заговорщиках? — спросил Грей, как для того, чтобы сбить брата с толку, так и из любопытства.

Хэл встретил его удар встречным, отбил и попытался нанести удар из позиции кварта, но ему это не удалось.

— Они предстанут пред судом на этой неделе, — коротко сказал он.

— Я не... — удар по клинку, встречный удар, уловка из примы[27], и он едва коснулся плеча Хэла и ухмыльнулся: — Не видел , чтобы об этом писали.

— Увидишь, — кряхтя, Хэл сделал выпад, и он едва успел увернуться.

— Они, — Хэл уже начал тяжело дышать, и слова выходили короткими очередями, — решили сде... лать, как я и говорил... они сделают.

— Утаить политический аспект дела? — Грей все еще дышал ровно. — Скажи: «корабли лавировали-лавировали, да не вылавировали».

— Карл у... Клары украл... чертовы кораллы! Проклятье! — последовал поток жестоких ударов и выпадов, которые так близко подобрались до груди Грея, что он почувствовал, как конец лезвия скользнул по его рубашке.

— Корабли лавировали-лавировали, да не вылавировали. Корабли лавировали-лавировали, да не вылавировали. Ко... — смеясь — и тоже начиная тяжело дышать — он бросил говорить и начал драться.

бросил говорить и начал драться.

Удар, удар, уловка, отшатнулся назад, когда конец рапиры Хэла прошел рядом с его лицом, снова, Хэл слишком наклонился вперед... нет, тот сдержался и отпрыгнул назад как раз вовремя, когда клинок Грея двинулся вверх. Выпад с терции[28], еще один без запинки, и от каждого его шага по доскам поднималась пыль.Хэл понял, к чему он вел, он слышал мысли Хэла, будто они были в его голове, почувствовал, как порыв раздражения, смешанного с изумлением, сменился возрастающим гневом, и затем рывок, когда Хэл одернул себя, заставил успокоиться и быть внимательным.Грею пришлось сделать то же. Он растерял голову в радостном возбуждении, опьянел от жара борьбы. Его тело было как смазанная маслом веревка, эластичное и скользкое, и он делал опасные выпады, вполне уверенный, что все же сможет избежать клинка Хэла. Он увидел брешь в обороне, с криком нырнул в скользящем выпаде, и наконечник его клинка угодил Хэлу в бедро и скользнул по ткани его бриджей.

— Господи! — сказал Хэл и тряхнул головой.

Грей пригнулся, смеясь, и выпрямился резко как Джек-из-коробки, хватая конец своей рапиры, так что клинок согнулся дугой между его рук, затем отпустил, и тот щелкнул по клинку Хэла, заставив метал звякнуть и клинок Хэла дернуться в его руке.

Услышал, как Беркули бранится по-итальянски, но не стал обращать внимания. Хэл теперь дрался яростно, так сильно ударяя по клинку, что оба лезвия могли сломаться. Он сразу прыгнул вперед, его рука прошла вдоль руки Хэла, застав того врасплох, так что они оказались в объятиях, их руки с клинками переплетены и лезвия запутаны, тела прижаты друг к другу.

Он ухмыльнулся Хэлу, обнажив зубы, и увидел, как в глазах брата загорелась искра. Он, однако, был быстрее и первым выдернулся из захвата, на какой-то миг выбив Хэла из равновесия. Инстинктивно упал в превосходном пасса-сотто[29], и наконечник его клинка прижался к горлу Хэла.

— Touché[30], — сказал он тихо.

Руки Хэла опали, его рапира звякнула, и он какой-то миг стоял, тяжело дыша, перед тем как кивнуть.

— Je me rends, — сказала он хрипло: "Я сдаюсь".

Грей убрал свое оружие и поклонился брату, но глядел он на Перси. Перси совсем оставил свои выпады ради такого представления и стоял у стены с глазами, широко раскрытыми от шока и того, что Грей полагал, было восхищением.

Сеньор Беркули стащил свой парик и теребил его в возбуждении.

— Вы! — сказал он, бросая париком в лицо Грею. — Никогда так не делайте. Не правильно делать так, что сделали Вы! Вы безумец! Но хорошо, — добавил он, слегка отступая и оглядывая Грея с ног до головы, будто никогда его раньше не видел. Он кивнул, сжав губы, оценивая его. — Очень хорошо.

Хэл растирал голову и шею полотенцем. Он раскраснелся, но к удивлению выглядел скорее позабавленным, чем разгневанным.

— К чему это было? — спросил он.

— Показательное выступление для нового брата, — небрежно ответил Грей, махнув в сторону Перси рукой. И промокнул подбородок рукавом. Он совсем взмок, рубашка и бриджи прилипли к телу, и его мышцы вздрагивали и дёргались. — Еще разок?

Хэл подарил ему долгий взгляд.

— О, не думаю, — сказал он, — у меня встреча, — он взглянул на Перси и бросил ему рапиру. — Давайте Вы, Уэйнрайт. Я сбил с него сливки для Вас.

Челюсть Перси отвисла, и сеньор Беркули взорвался сардоническим хохотом. Перси медленно провернул саблю в руках, не отводя глаз от Грея.

— Следует ли мне?..

Пульс Грея все еще стучал в его ушах, и что-то вроде опьянения поднялось вверх по его спине, как пузырьки шампанского в бокале.

— Конечно. Если желаете. Не волнуйтесь, — сказал он и низко поклонился Перси, вежливо протягивая ему шпагу. — Я буду ласков.

Час спустя Грей и Уэйнрайт попрощались с сеньором Беркули и salle des armes и развернулись в сторону Нилс Ярда[31], где одно из любимых заведений Грея делало бифштекс с кровью с жаренной картошкой и особым грибным кетчупом — привлекательная перспектива для разыгравшегося аппетита.

Грей вполне осознавал, что недавние занятия разбудили у него голод не только к еде. Искусство мечника требует уделять все внимание телу оппонента, угадывая намерения по переносу веса, прищуриванию глаз, высматривать слабости, которыми можно воспользоваться. Он замечал каждый вдох Перси Уэйнрайта в последний час и чертовски хорошо знал, в чем состоит слабость Перси — и его собственная.

Кровь приятно струилась по его венам, все еще горячая от упражнений. День был солнечный, с морозный ветерком, что высушил пот и приятно ощущался на его разогретой коже, и перед ними заманчиво стоял вечер, без каких-либо обязательств. Он собирался взять Перси на экскурсию по баракам, кладовым, плацу и представить его тем офицерам и солдатам, которых они встретят по пути. К черту это все, подумал он. Времени достаточно.

— У Вас и правда был меч в колыбели? — спросил Перси, криво улыбаясь.

— Конечно нет. Какой прок от меча, если нет никакого чувства равновесия, — мягко отвечал Грей. — Я достиг преклонного возраста в три года, прежде чем отец решил, что я достаточно устойчиво стою на ногах.

Он получил удовольствие от недоверчивого взгляда Перси, но поднял руку в подтверждении.

— Нет, правда. Если Вы сблизитесь с моим... с нашим братом, — поправился он с улыбкой, — попросите показать Вам шрам на левой голени. Хэл был очень добрым в обучении младшего брата, как управляться с мечом, но безрассудно одолжил мне для этого свою собственную рапиру. Она была без наконечника, и я проткнул ему икру. Кровь из него лилась ведрами, и он еще месяц хромал.

Перси пырснул смехом, но быстро посерьезнел.

— Как вы думаете, это очень важно? Чтобы я умел владеть мечом, я имею в виду. Сеньор Беркули, кажется, считает, что у меня нет никаких природных данных, и должен сказать, что я вынужден согласиться с ним.

Это было абсолютной правдой, но Грей не хотел этого говорить, лишь уклончиво махнул одетой в перчатку рукой.

— Это всегда хорошо, быть искусным во владении оружием, особенно в ближнем бою, но я знаю целую толпу офицеров, что не умеют. Намного важнее вести себя как подобает офицеру.

— И как это? — Перси, казалось, искренне заинтересовался, каков первый шаг, и Грей рассказал ему это.

— Заботьтесь о своих людях, но также об их задании. В битве они будут смотреть на Вас, и в некоторых случаях единственное, что сможет поддержать их в битве, будет Ваша сила воли. В этом случае их физическое благополучие уже перестает быть важным, как для них, так и для Вас. Все, что имеет значение, это заставить их держаться вместе и присматривать за ними. И они должны доверить Вам выполнить это.

Увидев, как Перси сдвинул свои темные брови от беспокойства, он решил изменить планы на вечер.

— После обеда мы пойдем на плац, и я объясню основы строевой подготовки. Именно для этого нужны дисциплина и муштра, солдаты должны привыкнуть все время смотреть на Вас и, не сомневаясь, следовать Вашим приказам. А затем, — довольно несмело продолжил он, — возможно, мы могли бы поужинать. Насколько я понял, Ваши комнаты недалеко от плаца. Если Вы не возражаете... мы могли бы прихватить хлеб и сыр и покушать там.

Лицо Перси просияло, морщины беспокойства медленно разгладились в улыбке.

— Ничего не желал более, — сказал он. Затем закашлялся и сменил тему: — О чем это Мэлтон говорил с Вами во время схватки? О заговоре содомитов? — в его голосе послышалась нотка недоверия. — И что же они сговорились делать?

— О... сеять скандалы, низвергать общественную мораль, совращать детей, трахать лошадей, — он лучезарно улыбнулся в лицо проходящего мимо пожилого джентльмена, который услышал последнюю фразу и глядел на него, вылупив глаза. — Ну знаете, все в таком духе.

Перси фыркнул и повлек его дальше за руку.

— О, знаю, — сказал он все еще фыркая. — Меня растили методисты, помните.

— Я бы не подумал, что методисты вообще признают возможность подобных вещей.

— Конечно, не вслух, — сухо сказал Перси. — Но почему Вашего брата интересует этот конкретный случай?

— Потому что... — начал он, но не продолжил. Какой-то мужчина грубо пихнул его в стену, да так сильно, что он зашатался.

— Какого черта вы творите... — возмущенный, он сжал ладонью ушибленное плечо, но затем увидел выражение лица мужчины и нырнул. Он не видел ножа, но услышал, как тот чиркнул по кирпичной стене в том месте, где секунду назад стоял он.

Мужчина уже оправился и развернулся. Грей пнул разбойника, целясь в колено, но попал в голень и ушиб собственную ногу. Мужчина, тем не менее, вскрикнул и отступил назад. Грей схватил Перси за рукав.

— Бежим!

Перси побежал, а Грей следом за ним, и они понеслись по улице, подныривая под стенды продавцов каштанов и апельсинов и пробиваясь через медлительный поток женщин, что вскрикивали, когда мужчины проламывались мимо них. Сзади на мостовой слышались шаги, и когда Грей оглянулся через плечо, то увидел двоих преследователей, крупных и решительных.

Вот проклятье, он оставил свою рапиру в salle des armes! Но у него был кинжал и, ныряя в боковой переулок, он расстегнул жилет и стал неистово рыться, пытаясь ухватить его. У него было не более секунды, прежде чем первый мужчина вошел следом за ним со щербатой ухмылкой. Слишком поздно: разбойник увидел кинжал и увернулся, острие скользнуло по его животу, разрезав рубашку и плоть под нею. Грей увидел кровь и усилил атаку, с криками и выпадами.

Мужчина отпрыгнул пируэтом, выглядя озабоченным, и крикнул: «Джед!»

Джед подоспел быстро, выскочив позади своего товарища с тростью из терновника. Он ударил ею Грея по верху руки так, что она онемела, затем по кисти руки. Кинжал, вращаясь, отлетел на кучу мусора. Грей не стал тратить время на его поиски.

Он пригнулся от следующего удара и побежал дальше по аллее, выглядывая выход или укрытие и не встревая в драку.

Они оба гнались за ним, и у него не было времени задуматься, где сейчас Перси. Перед ним встала кирпичная стена дома. Тупик.

Дверь — там была дверь, он попытался выбить ее, но она не поддавалась. Он бросался на нее, лупил ее, зовя на помощь. Рука схватила его за плечо, и он развернулся, одновременно ударяя кулаком. Разбойник скривился, отклонился и бросился на него, словно разъяренный медведь.

Подоспел Джед со своей чертовой дубиной, запыхавшись от бега.

— Кончай с ним, — сказал первый разбойник, отступая, чтобы освободить достаточно пространства, и Джед живо взялся за дубину двумя руками и ударил Грея по ребрам.

Следующий удар пришелся в пах, и мир застлала белая пелена. Он упал как мешок мусора и свернулся, едва замечая влажные камни мостовой. Смутно понял, что может здесь и умереть, но уже не мог ничего с этим поделать. Пинки ногами и удары дубины ударяли в его плоть, но он едва ли чувствовал их в тумане агонии.

Затем это прекратилось, и на один благословенный миг он с облегчением подумал, что уже мертв. Затем он вдохнул и, когда боль пронзила его тело, резкая и внезапная, как искра из лейденской банки[32], понял, что жив.

— Это таки Вы, — сказал грубый шотландский голос где-то сверху. — Так и думал. Вы сильно пострадали?

Он не мог ответить. Огромные руки взяли его за подмышки и посадили спиной к стене. Он издал высокий хриплый звук — то, что у него вышло вместо крика, и почувствовал, как желчь поднимается по горлу.

— О, даже так? — сказал голос со смирением, когда Грей наклонился в сторону, и его вырвало. — Ладно, отдохните тогда немного. Я принесу свой портшез.

***

ОЧЕНЬ МОЛОДОЙ АПТЕКАРЬ с серьезным видом прищурился, глядя на верхнюю часть руки Грея, и осторожно потыкал в нее.

— О, все так плохо? — с сочувствием выдал он, когда в ответ на это действие Грей втянул сквозь зубы воздух.

— Ну, не то, чтобы хорошо, — сказал Грей с некоторым усилием разжимая зубы. — Но сомневаюсь, что она сломана, — он медленно провернул запястье, напрягшись в ожидании, что края кости могут скрести друг о друга, но все двигалось как дóлжно. Болело, но двигалось.

— Говорил, что тут ничего страшнее синяков, — Рэб Макнаб сдвинулся, опустив скрещенные до того руки и наклоняясь от своего поста у стены. — Но Агнес не согласилась и настояла, что мы должны послать за врачом для Вас. Говорил ей, что это пустая трата денег, ага?

Несмотря на свои слова, огромный носильщик с любовью посмотрел на свою крохотную жену, и та фыркнула в ответ.

— Я не позволю господину умереть в моем заведении, — быстро вставила она. — Плохо для бизнеса, ага? — она отодвинулась в сторону аптекаря и наклонилась, чтобы внимательнее всмотреться в лицо Грея. Карие глаза оглядели его побитое лицо, затем сузились в ухмылке. — Ну как, понравились скачки?

— Я премного обязан Вашему мужу, мадам, — сказал он. Хотя он, естественно, испытал облегчение от того, что кто-то знакомый нашел его, но милю трястись в портшезе, который несли бегом, было почти так же болезненно, как и изначальные ранения. — Мои поздравления в связи с Вашим новым заведением, — добавил он, желая изменить предмет беседы. Он сел прямо и спустил ноги с дивана, вынуждая молодого аптекаря — мальчику не могло быть больше пятнадцати, ей-Богу — отпустить его руку.

— Благодарю Вас, — сказала Нэсси с удовлетворением. Он не мог думать о ней иначе, как о «Нэсси», так как впервые встретил ее под этим именем до того, как она поднялась от шлюхи до мадам — и жены. Она носила респектабельный белый платок, что скрывал россыпь темных кудряшек, и окинула взглядом небольшой салон. Он был обставлен несколькими обветшалыми предметами мебели, на всех были следы долгой жизни, но все они были безупречно чистыми, и хорошие восковые свечи горели в крепких медных подсвечниках. — Оно небольшое, но хорошее. Три девушки, все чистенькие и согласные. Надеюсь, Вы отрекомендуете нас своим друзьям. И мы почли бы за честь принять присутствующих здесь друзей бесплатно, — добавила она, грациозно поворачиваясь к Перси. — Если вы согласитесь занять время, пока милорд поправится? Джени сейчас освободиться.

Перси, который прислушивался к звукам, доносящимся из-за стены (предположительно имеющим отношение к Джени, поскольку запыхавшийся джентльмен продолжал повторять это имя) с явным интересом, поклонился Нэсси с безупречными манерами.

— Я ценю это предложение, мадам. Но не хотел бы утруждать мистрис Джейн чрезмерно. Она непременно должна иметь отдых.

— О, нет. Наша Джени будет скакать день и ночь, — с гордостью заверил его Макнаб, но, казалось, испытал облегчение, когда Перси снова вежливо отказался.

— Тогда я пойду. Но может мне прийти попозже? — спросил носильщик, выпрямляясь. — Чтобы отнести милорда домой, когда он поправится?

— Нет-нет, — поспешно сказал Грей. — Полагаю, я вполне поправился. Мы с мистером Уэйнратом пройдемся.

Брови Перси поднялись, и все в комнате смотрели на Грея с немым вопросом, что заставило его подумать, что увечья на его лице хуже, чем он полагал.

— Вам и правда надо пустить кровь, милорд, — настоятельно сказал аптекарь. — Опасно выходить на холод без этого, и Вы ранены. Непомерная нагрузка на печень. Вы можете простудиться. И синяки на Вашем лице... Пиявки окажут величайшую помощь, милорд.

Грей терпеть не мог, когда ему пускают кровь, а пиявок ненавидел еще больше.

— Нет, я в порядке, уверяю Вас, — он резко встал на ноги и зашатался, яркие точки света заплясали перед его глазами. Хор тревожных восклицаний сообщил ему, что он падает, и он выставил руки как раз вовремя, рухнув на диван.

Взволнованные руки ухватили его за плечи и помогли опуститься в лежачее положение. По лицу стекал холодный пот, и когда зрение прояснилось, он увидел, как нежные руки вытирали его кусочком ткани.

К его удивлению, это были руки Перси, а не Нэсси.

— Вы останетесь и позволите пустить Вам кровь, как послушный мальчик, — твердо сказал Перси. Один уголок его рта напрягся, когда он подавлял улыбку. — Я пойду и найду карету, чтобы отвезла нас домой, — он выпрямился и поклонился Нэсси и Макнабу. — Я весьма обязан вам обоим за вашу помощь и гостеприимство. Позвольте мне заплатить за услуги этого джентльмена, — он указал на аптекаря, потянувшись рукой к кошельку.

— Все в порядке, — Грей потянулся за своим камзолом, который какая-то добрая душа свернула и подложила ему под голову. — У меня есть деньги.

— Есть? — тяжелые брови Макнаба подскочили от удивления. — Я был полностью уверен, что те Ваши подонки удрали с Вашим кошельком.

— Нет, он здесь, — он и был там; насколько он мог судить — все, что было в его карманах, осталось на месте.

— Э-э-э... — аптекарь раскраснелся, с отчаянием глядя на Нэсси. — Все в порядке. То есть... моя плата... это...

Крик экстаза раздался из-за стены возле ушей Грея.

— Я обещала ему час со Сьюзен, — сказала Нэсси, которую это, кажись, забавляло. — Но если Вы, милорд, желаете оплатить ее услуги...

— С удовольствием, — он раскрыл кошелек и вытащил горсть монет.

— А...

Он взглянул на аптекаря, который теперь был ярко-красного цвета.

— Могу я тогда получить Джени? — выдал парнишка.

Грей вздохнул и положил еще флорин в руку Нэсси.

И только когда он снова лег и позволил аптекарю закатать его рукав, до него дошло, как это странно. Он также полагал, что мотивом нападения было ограбление. Но ведь разбойникам должно было быть очевидно, что он не мог оказать сопротивления после второго удара. И все же они не очистили его карманы и не сбежали — они продолжали избивать его, пока своевременное прибытие Макнаба не отпугнуло их.

Собирались ли они убить его? Эта мысль была так же холодна, как прижавшееся к сгибу локтя лезвие. Он скривился, когда нож разрезал кожу, и закрыл глаза.

Нет, неожиданно подумал он. У них был нож. Первая атака была с ножом. Он не мог ошибиться, что слышал, как металл чиркнул по кирпичам. Если бы они хотели убить его, они могли бы перерезать ему горло без малейших трудностей. Но они этого не сделали.

Он почувствовал тепло, когда кровь заструилась по его руке, ощущение было даже успокаивающим.

Но если они собирались только избить его, то... почему? Он не знал их. Если это было предостережение, то... о чем?

## Глава 11. Предостережения

Самокиш Николай Семенович. "Кинжал и змея"

Будучи занят то одним, то другим, Грей как-то не удосужился подумать, какой может быть реакция матери на его послеобеденные приключения. Если бы подумал, то ожидал бы, что она посмотрит на него с сочувствием, подаст ему чего покрепче и поедет в театр. Он не ожидал, что она станет бледной, как мел. Не от страха за него — от гнева.

— Ублюдки! — сказала она почти шепотом (что означало сильный гнев). — Как они посмели?

— Боюсь, без малейших затруднений, — Грей сидел (осторожно) в ее будуаре и рассматривал себя в ее эмалированном зеркальце. Аптекарь был прав относительно пиявок. Хотя его челюсть болела, припухлость заметно сошла, и лишь бледные пятна свежих синяков стали проявляться, окружая один глаз и поднимаясь вверх на его лоб. На его щеке было рассечение, и струйка крови стекала по его щеке на шейный платок и воротник рубашки. Была также немалая дыра на его камзоле, не говоря уже ничего о грязи, оттого что он валялся в переулке, Том тоже будет сердиться.

— Ты узнал их? — руки графини сжимали спинку стула. Тот стал дрожать, и она отпустила руку, но ее пальцы конвульсивно сжались в желании ударить что-нибудь. Темперамент Хэлу достался от матери.

— Нет, — сказал он, опуская зеркальце. — Обычные головорезы. Я правда в порядке, матушка. Им не удалось ограбить меня, — он потянул вниз рукав камзола, чтобы прикрыть правую руку, которая (поскольку к ней не приставляли пиявок) выглядела куда хуже, чем лицо.

Ее губы сжались, а ноздри раздувались. Как все матери, не имея возможности напасть на тех, кто причинил вред ее ребенку, она стала выливать свое раздражение на этого самого ребенка.

— Что ты вообще делал в Севен Дилз, Джон?

Он начал приподнимать бровь, но это было больно, и он передумал.

— Мы с Хэлом взяли с собой Перси в salle des armes. И я собирался вместе с ним пообедать.

— О, с тобой был Перси Уэйнрайт? Он пострадал? — она свела свои светлые брови в беспокойстве.

— Нет.

— Клянусь, я почувствую облегчение, когда вы все отправитесь в Германию, — едко сказала она. — Мне не придется так сильно бояться за вас, если вы будете просто стоять перед батареей пушек и атаковать редуты, полные гренадеров.

Это заставило его рассмеяться, хотя и осторожно, ввиду состояние его ребер. Пока он смеялся, то ощутил небольшой предмет в кармане, и его мысли сменили направление.

— Отец был масоном, не так ли?

— Да, — сказала она, и в ее глазах снова ожило напряжение. — А что?

— Я просто подумал, могло ли это быть его кольцом? — он вытащил кольцо и протянул ей. Возможно, он случайно подобрал его в библиотеке, там стоял поднос с мелкими вещами, принадлежавшими герцогу, стоявший там как мемориал, хотя он и не мог вспомнить кольцо среди тех вещей.

Он увидел, как ее глаза метнулись к небольшому инкрустированному секретеру, что стоял в углу комнаты, перед тем как она взяла кольцо. Что сказало ему о том, что у герцога и правда было такое кольцо, и что она хранила его. «Оставить мертвых в прошлом, как же», - цинично подумал он.

Она попробовала надеть кольцо на левую руку, но оно болталось свободно, покачала головой, вернув ему кольцо.

— Нет, слишком большое. Где ты его взял? И почему подумал, что оно отцовское?

— Без особой причины, — сказал он и пожал плечами. — Не могу вспомнить, где его подобрал.

— Позволь взглянуть еще раз.

Недоумевая, он отдал его снова и глядел, как она поворачивала его туда и сюда и поднесла к свече, чтобы заглянуть внутрь. Наконец она покачала головой и вернула его.

— Нет, не знаю. Но… Джон, если вспомнишь, где нашел его, скажешь мне?

— Конечно, — мягко сказал он. — Спокойной ночи, матушка, — поцеловал ее в щеку и оставил, продолжая удивляться.

Он отказался от предложенных Томом хлеба и молока в пользу стакана (или двух) виски у камина в библиотеке и как раз достиг состояния примирения с миром, когда Брантон пришел сказать, что к нему посетитель.

— Я не стану входить, — Перси улыбнулся ему из теней крыльца. — Я не так одет, чтобы заходить внутрь. Я пришел только занести это Вам.

«Этим» был кинжал Грея, который Перси осторожно вложил ему в руки. Перси не преувеличивал относительно несоответствия его вида цивилизованному дому: на нем была грубая одежда, сильно заляпанная и запятнанная, и его окружал аромат переулков и отходов.

— Я вернулся поискать его, — объяснил он. — К счастью, он был под грудой гнилой капусты, прости за вонь. Я подумал… он Вам еще пригодится, — закончил он, несколько смущаясь.

Грей бы расцеловал его, не взирая на саднящий рот, если бы не присутствие наблюдающего Брантона в холле. А так он мог только крепко пожать ему руку в знак благодарности.

— Спасибо. Мы увидимся завтра?

Улыбка Перси заблестела в темноте.

— О, да. Или я должен сказать: «Да, сэр»? Так как теперь, я полагаю, Вы мой старший офицер, не так ли?

Грей рассмеялся: синяки, кровь и странное поведение матери на миг перестали что-либо значить.

— Полагаю, так и есть. Утром я выпишу Вам благодарность.

## Глава 12. Офицеры и джентльмены

«Сражения при Лексингтоне и Конкорде»

— Видишь ли, у нас не так, как у русских, — ласково объяснял Кворри Перси. — Чертовы офицеры даже ездят отдельно от своих солдат, не говоря уже о том, чтобы лично вести их в бой.

— Что, правда? — кажется Перси русский вариант понравился, если судить по его опасливому взгляду. Он потратил предыдущую неделю на изучение обязанностей прапорщика и младшего лейтенанта, которые включали в себя: присутствие на парадах, муштру, выкрикивание команд, крик на стражников, поддержание актуального списка снаряжения и запасов (капитан Вилмот похвалил его владение пером перед тем, как разругать его в пух и прах за то, что он не туда вписал партию сапог и не туда направил десять баррелей пороха), присмотра за уходом за больными в госпитале (к счастью в этом сезоне таких было относительно мало) и регулярный осмотр солдат.

— Смотрите, нет ли раздоров, — добавил Кворри. — У нас два батальона: один сражается за рубежом, в то время как второй восстанавливает силы и вооружение; но наш полк не так велик, как некоторые другие, и многие наши рядовые — опытные солдаты, которые притерлись друг ко другу. Но в ближайший месяц будет наплыв новых людей, а новые люди имеют обыкновение вливаться в ту или иную группу. Вы не можете позволить себе это — из-за семейных связей, за Вами будут наблюдать, и у Вас не должно быть ни тени предпочтений ни к какой группе, кроме того, что Вы должны, конечно, защищать интересы подразделений, находящихся под Вашим прямым командованием. У Вас таких четыре. Это понятно?

— О, да. Сэр, — поспешно добавил Перси, что заставило Кворри ухмыльнуться.

— Хороший мальчик. А теперь бегом марш к сержанту Киблу, и пусть он покажет, с какого конца заряжать мушкет.

— Кибл с солдатами сейчас на плацу, — вставил Грей, заносивший Кворри стопку бумаг. — У меня есть время, я пройдусь с ним по командам стрельбы.

— Хорошо. А эта кипа бумаг о чем? — Кворри поднял свои очки и прищурился, всматриваясь через них в бумаги. Его глаза расширились, и он сдернул очки, будто не мог поверить своим глазам. — Что? — взревел он.

Грей потянул Перси за рукав.

— Вы свободны, — пошептал он. — Идемте.

Перси бросил последний опасливый взгляд на Кворри, который побагровел от гнева и громко бранил стопку бумаг. Кворри не глядел на него, но Перси все равно поспешно отдал честь и, развернувшись на каблуках, последовал за Греем.

— Что это было, или мне не положено знать? — спросил он, как только они вышли.

— Ничего, — Грей пожал плечами. — Инструкции из военного ведомства, противоречащие предыдущим. Это случается приблизительно раз в неделю. Как продвигаются Ваши дела? — он был так занят последнюю неделю, что едва ли видел Перси.

— Неплохо. Или, по крайней мере, я надеюсь на это, — сказал Перси с сомнением. — На меня постоянно кричат.

Грей рассмеялся.

— Быть предметом криков входит в число основных Ваших обязанностей, — уверил он Перси.

— На Вас никто не кричит.

— Я, — самодовольно сказал Грей, — майор. Никому не позволено орать на меня (в полку, разумеется), кроме Гарри, полковника Симингтона и моего брата. Я не придаю значения крикам Гарри, стараюсь не попадаться на глаза Симингтону и веду себя очень осторожно в отношении Мэлтона; советую Вам поступать так же. Вы проводили осмотр казарм этим утром?

— Вчера. Эм-м… есть ли что-то особое, на что мне следует обращать внимание, в смысле предотвращения проблем?

Грей сопровождал его при первом таком осмотре, теперь же стал объяснять тонкости.

— При осмотре казарм высматривайте признаки пьянства — это не тяжело заметить, уверяю Вас — чрезмерных азартных игр или чрезмерного увлечения шлюхами. При осмотре тех, что расквартированы в городе…

— А как узнать, где грань «чрезмерного»?

— Если солдат проиграл важную часть экипировки или униформы, значит чрезмерно увлекся азартными играми. Если потерял важную часть тела из-за сифилиса или Вы застали его в постели со шлюхой, это считается превышением допустимого. Высыпание или триппер — это в общем-то не так уж страшно, если парень все еще может стоять ровно.

— Легче сказать, чем сделать. Вы когда-нибудь им болели?

— Нет, — сказал Грей, отстраняясь и одаривая Перси прямым взглядом. — А Вы?

— Однажды, в юности, — Перси вздрогнул. — Единственный раз, когда переспал с женщиной. Если бы я не знал уже, каков я, этого было бы достаточно, чтобы закрыть вопрос.

— Она была шлюхой? — спросил Грей, не без сочувствия. Он сам переспал с несколькими шлюхами за эти годы, частично вынужденно, а частично (вначале) из любопытства, не откроет ли вдруг этот опыт скрытое в нем влечение к женщинам.

— Нет, — ответил Перси. — Вообще-то это была довольно хорошо известная леди с репутацией благочестивой дамы. Много старше меня, — деликатно добавил он.

— Она умерла? — с интересом спросил Грей. — Я ее знаю?

— Да, знаете, и нет, не умерла, что еще хуже, старая плутовка. Оставим это; что именно я должен делать, когда полковник Кворри говорит: «присмотреть за людьми»?

— О… — Грей взмахнул рукой в сторону удаленного плаца, где толпа новых рекрутов выстраивалась в неровные ряды под крики капралов. — Не стал ли кто худее или бледнее, чем обычно, не похожим на себя.

— И как я это узнаю? — запротестовал Перси. — Большинство из них я видел лишь однажды!

— Ну, Вы посещаете их еженедельно, а если есть причины предполагать, что назревают проблемы — то чаще, — терпеливо стал объяснять Грей. — Вы должны знать их всех поименно к концу второй недели, и имена всех их матерей, сестер и возлюбленных к концу третьей.

— После чего я, вероятно, закончу осваивать обязанности прапорщика и, как младший лейтенант, смогу забыть это все?

— Вы их не забудете, — с уверенностью сказал Грей. — Офицер никогда не забывает своих людей. Не беспокойтесь, я полностью верю в Вас.

— Что ж, я очень рад, что Вы так думаете, — сказал Перси тоном величайшего сомнения, заходя вслед за Греем в оружейную. — А это мушкеты, да?

***

НЕСМОТРЯ НА УВЕРЕНИЯ Перси в его полной неопытности и неумелости, он оказался вполне достойным стрелком. Грей вывез его за Лондон в открытое поле, чтобы он смог попробовать пострелять без свидетелей, и был приятно удивлен.

— «А это мушкеты, да?», — передразнил он, тыкая пальцем в центр мишени, который превратился в решето от многочисленных выстрелов.

Перси, не смутившись, улыбнулся.

— Я никогда не говорил, что не держал в руках ствол.

— Нет, не говорили, — Грей свернул мишень. — Какой именно ствол?

— В основном, целевой пистоль. Время от времени охотничье ружье, — Перси не стал вдаваться в детали, скромно отметая похвалы Грея пожатием плеч. — То, что говорил полковник Кворри… о семейных связях… — он запнулся, не зная как сформулировать вопрос.

— Ну, со стороны других офицеров будет немного зависти, — без уверток сказал Грей. — Они все считают друг друга конкурентами и, конечно, станут подозревать, что Вас станут продвигать по службе. Вы с этим, конечно, ничего не сможете сделать, кроме как хорошо выполнять свою работу.

Перси вытер с лица порох носовым платком.

— Я так и намерен поступить, — решительно сказал он. — Какими еще навыками, по Вашему мнению, я должен обладать?

— Ну, — сказал Грей, оглядывая грациозную фигуру Уэйнрайта, — Вы должны уметь танцевать. Вы умеете танцевать?

Перси посмотрел на него недоверчиво.

— Танцевать?

Грей с таким же недоверием взглянул на Уэйнрайта, но это не была насмешка. Учитывая то, с какой легкостью Перси вращался в обществе, Грей постоянно забывал, что тот не был рожден для высшего общества, но в семье яростного методиста. Он ничего не знал о методистах, но предполагал, что они сочтут танцы греховными.

— Танцевать, — твердо сказал Грей. — Умение танцевать просто необходимо любому хорошо образованному человеку, а особенно офицеру. И, как сказал хорошо известный знаток: «Фехтование одаривает человека быстротой и силой, в то время как танцы приносят элегантность и достоинство в его движения и осанку».

— В таком случае, я обречен.

— Ну, танцы вообще-то не так уж смертельны, — сказал Грей, потирая пальцем под носом в попытке не рассмеяться. — Идемте.

— Куда? — Перси подобрал мушкет, патронный ящик, мешочек с патронами, рожок с порохом и другое стрелковое снаряжение.

— Домой к моему брату. Моя невестка наняла очень хорошего учителя танцев для своих сыновей и, я уверен, договорится, чтобы он стал обучать и Вас без лишней огласки.

Минни была просто очарована Перси, которого ей еще не доводилось встречать, и еще более очарована тем, что он ищет ее помощи. Грей и раньше замечал этот женский парадокс: женщины, которые падают в обморок при виде могущественного мужчины, который станет защищать их, в то же время просто тают, встречая признание собственной беспомощности любым представителем мужского пола в рамках сферы влияния этой женщины.

Он оставил Перси на Минни, которая (несмотря на свою беременность) показывала шаги и фигуры с удивительной легкостью, и отправился в библиотеку.

У Хэла была значительная коллекция произведений историков-милитаристов, тактиков и теоретиков, и Грей без зазрения совести отобрал те из них, которые, по его мнению, больше всего могли бы помочь Перси в освоении военного искусства.

Флавий Вегеций Ренат, известный в кругу друзей как «Вегеций», написавший «Краткое изложение военного дела» где-то между 385 и 450 годами н.э... Один из Хэловых любимцев, и неплохой вариант для начала.

«Немногих людей природа рождает храбрыми: практика и опыт своими хорошими наставлениями делают такими гораздо большее число людей», [перевод С.П. Кондратьева] - пробормотал Грей, засовывая книгу под руку.

Тут же была «История последней богемской войны» Мовильона в трех томах. Очень популярная и довольно редкая, так как была опубликована лишь два года назад в Амстердаме. Тут стояли первый и второй том — Хэл, должно быть, как раз читал третий — но он взял только первый.

Он не мог решиться, выбирая между Марком Аврелием, Тацитом и Вобаном, но потом добавил Энеиду Виргилия для легкого чтения. Пока этого хватит; у Перси, в конце концов, в последнее время очень мало времени на книги, не больше чем у самого Грея.

Он обернулся от книжных полок на звук шагов и обнаружил, что его брат вернулся.

— Снова воруешь мои книги? — улыбаясь спросил Хэл.

— Возвращаю свои собственные, — Грей похлопал по Энеиде, которая и правда принадлежала ему. — И одалживаю Вегеция для Перси Уэйнрайта, если ты не против.

— Вовсе нет. Кворри говорит, что он неплохо освоился, — заметил Хэл. — Я вижу, или точнее слышу, что Минни учит его танцевать, — он указал головой в сторону гостиной, где звуки смеха и счета шагов отображали удовлетворительный прогресс первого урока.

— Да. Полагаю, он очень хорошо справляется, — сказал Грей; он был рад услышать доброе мнение Хэла.

— Хорошо. Я завтра пошлю его командовать отрядом, что отправляется в Сассекс вернуть обратно груз пороха.

Грей испытал резкий порыв запротестовать, но подавил его. Его протест против такого предложения основывался главным образом на том, что Перси согласился на частное рандеву завтра, а не на том, что Грей сомневался в способности Перси справиться с этой экспедицией, или его знании неизбежных рисков любой экспедиции, включающей бочки черного пороха и неопытных солдат вместе.

— О, хорошо, — ровным тоном ответил он.

Он начинал разделять чувство Перси, что, возможно, он обречен. На невольный целибат, если не на что-либо еще.

— Где ты был? — с любопытством спросил он, заметив, когда брат снял плащ, что тот был в дорожной одежде, а не в мундире.

Это сбило Хэла с толку, и Грей с интересом заметил, что тот поспешно решает - сказать правду, или нет.

— Бат, — сказал он, помедлив лишь секунду.

— Снова? Что такого в том Бате, ко всем чертям?

— Ничего, что касалось бы тебя.

Неожиданно даже для себя самого, Грей сорвался. Он со стуком уронил книги на стол.

— Не тебе решать, что меня касается, а что нет!

Если Хэл и был ошеломлен, то это длилось не дольше мгновения.

— Следует ли мне напомнить, что я глава этой семьи? — сказал он, понизив голос и оглядываясь на дверь.

— А я, черт возьми, член этой семьи. Ты не можешь избавиться от меня, сказав, что это меня не касается. Ты не можешь просто посадить меня на корабль в Абердин, чтобы избежать моих расспросов!

Судя по виду, Хэл с радостью поступил бы именно так, но, с видимым усилием, взял себя в руки.

— Я не поэтому отправил тебя в Абердин.

Грей ухватился за это.

— А почему тогда?

Хэл взглянул на него.

— Я отказываюсь отвечать.

Грей не пытался ударить Хэла много лет, а когда последний раз попытался, то проиграл в драке. Сейчас он подарил Хэлу взгляд, обещающий, что эту драку он не проиграет. Хэл вернул ему этот взгляд и сместил вес, показывая, что не прочь избавиться от переполняющих его чувств с помощью насилия. Это уже интересно, Хэл был расстроен сильнее, чем казалось.

Грей удержал взгляд брата, нарочито разжал кулаки и положил ладони на стол.

— Я не решаюсь оскорбить Ваш интеллект, напоминая, что я взрослый мужчина, — любезно сказал он.

— Хорошо, — очень сухо ответил Хэл. — Тогда я не стану оскорблять Ваш, объясняя, что именно тот факт, что Вы являетесь мужчиной, удерживает меня от того, чтобы сообщить Вам больше, чем я уже сказал. Завтра к десяти будьте на плацу.

Хэл вышел из комнаты не оглядываясь, но напряженные плечи указывали, что он полагал возможным, что Грей запустит в него чем-нибудь.

Если бы под рукой оказалось что-нибудь подходящее, то Грей и правда вполне мог бы и запустить. А так он остался сидеть, сжав кулаки и ощущая, как кровь стучит в ушах.

***

С ВОРОХОМ ВЗАИМОПРОТИВОРЕЧАЩИХ предписаний с трех офисов Уайтхолла, вспышкой лихорадки в казармах и тем, что один из кораблей, что должен был доставить их в Германию, неожиданно затонул — в порту — Грей был слишком занят последующие несколько недель, чтобы переживать о том, что происходит в Сассексе, или придавать значение новостям, что заговорщики-содомиты были приговорены к смерти.

Как-то раз, под конец дня, он сидел в своем небольшом кабинете, глядел на стену и пытался решить, стоит ли утруждаться надевать камзол и идти в Бифштекс на ужин или просто послать стражника, что у двери, чтобы принес ему с улицы Корнуоллский пирог, когда тот самый стражник явился спросить, примет ли он посетителя — миссис Томлинсон.

Что ж, это решило дилемму. Ему все равно придется надевать камзол, чтобы принять эту женщину, кем бы она ни была.

Возможно, жена солдата, пришедшая просить отстранить ее мужа от какого-то тяжелого задания или просить, чтобы ей выдали его аванс. Томлинсом, Томлинсом… Он мысленно пролистал список, который носил в голове, но не смог вспомнить никакого Томлинсона. Но опять же, постоянно появлялись новые рекруты… ах, нет. Теперь он вспомнил: эта женщина — Томлинсон — знакомая Минни, любовница капитана Бейтса, приговоренного к смерти. Он сказал кое-что, что заставило стражника моргнуть.

— Приведите ее, — велел он, поправляя лацканы и отряхивая крошки его обеденного пирога с оборок рубашки.

Миссис Томлинсон напомнила Грею — не в плохом смысле — его любимую лошадь. Как и у Каролюса, у нее была крепкая челюсть, добрые глаза и светлая грива, которую она заплетала в тугие косы и укладывала в пучок, будто на парад. Она присела, расправив юбки, в глубоком реверансе, как перед королем. Он взял ее за руку, помог подняться и поцеловал руку, используя это время на немилосердные мысли в отношении своей невестки.

Но ни тени этих мыслей не отобразилось на его лице, когда он пригласил ее сесть и послал Тома за вином и печеньем.

— О, нет, сэр, — поспешно сказала она. — Я не задержусь. Я пришла только поблагодарить Вас, милорд, за то, что Вы разузнали для меня, где находится капитан Бейтс, и просить Вас о еще одной милости, — ее щеки начали краснеть, но она не отвела взгляда, ее глаза были ясными, а взгляд прямым. — Я не хочу обременять Вас, милорд. Поверьте, что лишь крайняя нужда заставляет меня делать это.

— Конечно, — сказал он столь непринужденно, насколько это было возможно в данной ситуации. — Чем я могу услужить Вам, мадам?

— Вы навестите его?

Он уставился на нее в недоумении.

— Капитана Бейтса, — сказала она. — Вы навестите его?

— Что, — глупо спросил он, — в Ньюгейте?[33]

Слабейшая улыбка приподняла ее длинную массивную челюсть.

— Уверена, он бы навестил Вас здесь, если бы смог, — сказала она уважительно. — Он бы радостно предпочел это, я уверена, — в ее голосе слышались слабые отголоски ирландского акцента, что было довольно мило.

— Не сомневаюсь в этом, — сухо сказал Грей, взяв себя в руки после потрясения. — И почему я должен встретиться с ним? Кроме как потому, что Вы попросили.

— Думаю, он сам Вам об этом расскажет, сэр.

Грей задумчиво потер челюсть.

— Вы хотите… чтобы я передал какое-то послание от Вас? — решился спросить он. Ее глаза распахнулись.

— О, нет, милорд. В этом нет нужды; я вижу его каждый день.

— Да? — это не было невозможным; даже у самых развращенных уголовников бывали посетители. Но… — И Ваш муж не возражает? — как можно деликатней сказал Грей.

Она не покраснела и не отвела взгляда.

— Я не спрашивала его мнения, милорд.

Он подумал было спросить, где именно сейчас находится ее муж, но решил, что это его не касается.

Хэл, без сомнения, посоветовал бы отказать, но сам Грей испытывал сильное любопытство. Это был, вполне вероятно, единственный шанс услышать скрытые детали этого дела. Между весьма приукрашенным описанием дела в газетах и холодным циничным мнением Хэла была пропасть; он очень хотел узнать правду об этом деле, или хотя бы иную точку зрения.

Но какого дьявола может от него хотеть Бейтс? Он колебался еще пару мгновений, пойманный в ловушку этих огромных ореховых глаз, но затем сдался. Никакого вреда не будет от того, что он послушает, что Бейтс хочет сказать.

— Хорошо. Когда?

— Завтра, милорд, если можете. Осталось мало времени. Пове… исполнение приговора назначено на полдень среды, — лишь на слове «повешение» ее самообладание на мгновение пошатнулось. Она слегка побледнела и ее рука непроизвольно потянулась к шее, хотя она сразу ее отдернула.

— Очень хорошо, — медленно проговорил он. — Могу ли я… — но она схватила его руку и, преклонив колено, страстно ее поцеловала.

— Благодарю Вас, — сказала она, крепко сжала его ладонь и выбежала, взмахнув юбками.

## Глава 13. Визит в Ньюгейт

Тюрьма Ньюгейт

Заходить в тюрьму всегда неприятно, даже если заходишь туда добровольно, а не по принуждению. Грей пробыл начальником тюрьмы Ардсмюир более года и никогда не мог зайти (даже в собственные комнаты) без того, чтобы не сделать глубокий вдох и не расправить плечи. Точно так же и визиты во Флит[34] в поисках рекрутов, которые согласятся вступить в армию, чтобы избежать долгов, или в другие более мелкие тюрьмы, вытаскивая по долгу службы заблудивших солдат, не приносили ему удовольствия. И все же, даже для такого знатока тюрем, как Грей, Ньюгейт — это что-то особенное, и, проходя под решеткой врат, он поежился от недоброго предчувствия.


Генри Филдинг в одной из недавних своих новелл описал эту тюрьму как «прототип ада», и Грей был склонен считать это очень лаконичным описанием действительности.

Комната, в которую его провели, была мрачной: только стол, два стула и пустой очаг в окружении блеклых каменных стен, покрытых нацарапанными именами и рядом глубоких царапин, предполагавших, что далеко не одна отчаянная душа пыталась пробить себе путь наружу. Снаружи же комнаты тюрьма была завалена кучами гниющих потрохов, кишащими личинками.

Он прихватил с собой флакон с живицей и периодически смачивал ею свой носовой платок. Скипидар притуплял его обоняние (а это само по себе было благословением) и, возможно, защитит его от поветрия. Хотя никак не защищал от звуков: какофония рыданий, брани, маниакального смеха и песен, что уступала, пожалуй, только Бедламу, да и то по звукам, а не виду. Через зарешеченное окно было видно узкий внутренний дворик, что вел к широкому открытому пространству, которое, очевидно, должно было обеспечивать светом и воздухом подвальные камеры. Окна и двери, выходящие на этот дворик, так же были забраны решеткой.

С внутренней стороны одного такого прохода стояла женщина, одной рукой небрежно держась за решетку — вторая рука была занята, поддерживая задранные выше талии обтрепанные юбки.

Ее интимная зона была прижата к просвету между прутьями, к удовольствию охранника, что как жук прижался к решетке с внешней стороны. Его камзол был достаточной длины, чтобы прикрыть напряженные ягодицы, но спущенные штаны и ритмичные движения бедер были достаточно красноречивы.

Заключенные, проходящие по внутреннему дворику, полностью игнорировали это действо, они шли, не поднимая глаз. Несколько охранников также игнорировали это, но один все же остановился и что-то сказал, очевидно задал какой-то вопрос, так как женщина повернула голову и изобразила развратный поцелуй, затем отпустила юбки, чтобы просунуть руку сквозь прутья, пальцы ее сжались, то ли зазывая, то ли требуя платы.

Грей зачарованно наблюдал за этой сценой, но тут звук открывшейся двери отвлек его.

Одет Бейтс был вполне достойно — его мундир был чистым, хотя он был закован в цепи. Он прошел по комнате и рухнул на один из стульев, не дожидаясь приглашения или чтобы его гость представился.

— Слава Богу, — сказал он глубоко вздохнув. — Я несколько недель не сидел на нормальном стуле. Моя спина мне этого не простит, — он потянулся, с наслаждением зевнул, затем откинулся на спинку и взглянул на Грея.

У него были быстрые глаза, ясно-голубые, и он был идеально выбрит. Грей неспешно оглядел его, отметив снежно-белую рубашку, аккуратно завитый парик и ухоженные ногти.

— Я и не знал, что тут можно пользоваться услугами камердинера, — сказал Грей, так как не нашел лучшего способа начать разговор.

Бейтс пожал плечами.

— Тут так же, как в любом другом месте, насколько я представляю, можно получить почти что угодно, если, конечно, можете заплатить.

— А Вы можете, — это был не совсем вопрос, и уголок рта Бейтса слегка приподнялся. Его лицо было красивым и упитанным, да и тело было под стать: очевидно, в тюрьме он не голодал.

— Мне ведь больше не на что тратить деньги, не так ли? И вы не возьмете их с собой (или так мне сказал этот ужасно занудный священник). Вы знали, что они тут не просто заставляют приходить в церковь по воскресеньям, но и заставляют сидеть у собственного гроба?

— Да, я слышал об этом. Кажется, чтобы вдохновить на покаяние, не так ли? — трудно было представить кого-либо менее склонного к покаянию, чем капитан, если судить по его виду.

— Не могу сказать для чего, — рассудительно сказал капитан. — Но могу сказать, что это чертовски скучно, и что это — заноза в заднице: как метафорически, так и буквально. Там даже нет приличных скамей, просто грязные лавки без спинок, — он оперся плечами о спинку стула, будто намереваясь получить как можно больше удовольствия от сиюминутных обстоятельств.

Грей взял второе кресло.

— А в остальном с Вами достойно обращаются? — не дожидаясь ответа, Грей вытащил фляжку бренди, которую принес с собой, откупорил ее и протянул капитану.

Бейтс фыркнул, принимая фляжку.

— Ублюдки, которые считают, что я содомит — уже чертовски плохо, те же, что являются ими — значительно хуже, — он коротко хохотнул, сделал большой глоток бренди и стал медленно и глубоко дышать. — О, Господи. Вы пришлете мне еще этого, к моей казни? Они тут дают вам бренди, если вы за него заплатите, но то грубое пойло. Уж лучше умереть трезвым.

— Я узнаю, что можно сделать, — сказал Грей. — Что Вы имеете в виду, «содомиты еще хуже»?Бейтс сардонически оглядел его с ног до головы.

— Содомиты… Меня некоторое время держали в одной камере с маляром с Брайтона по имени Кейс. Он разбудил меня посреди ночи, тыча свой дворик в мой фундамент, как проклятый дятел. Я пообещал выбить ему зубы, если он не прекратит, и тогда он взялся за мои интимные части, пуская слюни, как собака! — Бейтса это, кажется, оскорбляло и слегка потешало, и Грей начал убеждаться, что оценка Минни в его отношении была верной.

— Понимаю, — сухо сказал Грей. — Сами Вы не содомит.

— Верно, — сказал Бейтс, откидываясь в кресле. — Только самый обычный изменник. Но повесят меня не за это, — в его голосе впервые прозвучала горечь.

Грей слегка наклонил голову. Бейтс, очевидно, воспринял это как знак того, что Грей знает, как все было на самом деле. Грей задался вопросом, откуда бы он мог узнать, но его разум уже выдал ему ответ: конечно же, Минни, ее знакомство и сочувствие в отношении миссис Томлинсон. Значит, Хэл говорил с ней.

— И все же Вы решили не сообщать об этом общественности, — заметил Грей. — Уверен, что найдется целая толпа журналистов, желающих это услышать, — он был вынужден пробиваться едва ли не с боем через толпу журналистов у главного входа, которые надеялись каким-либо образом поговорить наедине с одним или с несколькими из знаменитых заговорщиков.

— Они станут слушать, если я скажу им то, что они хотят услышать, — цинично заметил капитан.— Общественность ведь уже составила свое мнение. И в последнее время в Уайтхолле развелось слишком много тех, что шепчут на ухо обитателям Флит Стрит; меня не услышат за пределами этого здания. В конце-концов, я осужденный содомит-заговорщик, очевидно, что я стану говорить что угодно.

Грей пропустил это мимо; в этом, очевидно, Бейтс был прав.

— Вы послали за мной, — сказал он.

— Да, и я благодарю Вас, за то, что Вы пришли, — Бейтс церемонно поднял фляжку и отпил из нее, затем откинул голову назад и стал с интересом рассматривать Грея.

— Зачем? — через какое-то время спросил Грей.

— Вы офицер и джентльмен, не так ли? Кем бы еще Вы ни были.

— И что вы имеете в виду? — спросил Грей спокойно, хотя его сердце конвульсивно дернулось.

Бейтс несколько секунд смотрел на него с полуулыбкой на лице.

— А так, глядя на Вас, и не догадаешься, — сказал он непринужденно.

— Боюсь, я не понимаю Вас, сэр, — вежливо сказал Грей.

— О, понимаете, — Бейтс махнул рукой, отметая этот вопрос, и снова глотнул с фляжки. — Не волнуйтесь. Я не расскажу, да даже расскажи я, мне никто не поверил бы, — беззлобно сказал он. — Вы, полагаю, знакомы с человеком по имени Ричард Касвел. Я тоже.

— В какой связи, позвольте спросить? — Грей задал вопрос как из личного любопытства, так и по велению долга. Касвел был владельцем Лэвенд-Хауса, эксклюзивного клуба для джентльменов, которые предпочитают джентльменов, но очевидно имел и другие утюги на огне. И если одним из них был подкуп к измене…

— Заем денег, — откровенно сказал Бейтс. — Я, видите ли, играю. Именно это и привело меня на этот путь — нужда в деньгах. Моя старая бабушка говорила, что карты — это визитные карточки дьявола, и они приведут меня прямиком в ад. Порой я думаю, удастся ли мне увидеть ее и сказать, что она была права? Но если так, то и она должна быть в аду, не так ли? Она это заслужила, старая ворчунья.

Грей отказался менять тему.

— И Ричард Касвел упоминал Вам мое имя? В какой связи, позвольте спросить? — он был более чем удивлен, услышав, что Касвел говорил он нем, и, честно говоря, сомневался в этом. Дикки Касвел давным-давно бы умер, если бы столь безрассудно обращался с секретами, которые хранил.

Бейтс одарил его долгим, проницательным взглядом, затем покачал головой и рассмеялся.

— Вы играете в карты, не так ли?

— Не часто.

— Вам следует играть. Я вижу, что Вас не так легко провести, — он сдвинул ноги, и кандалы звякнули.

— Нет, Касвел не упоминал Вашего имени. У него случился один из этих его страшных приступов кашля, и он вынужден был пойти в свою комнату за лекарством. Я использовал эту возможность и обшарил его стол. Его дневник был зашифрован — вот подозрительная бестия! — но он написал «лорд Джон Грей» на краю промокательной бумаги. Я не знал, кто Вы такой, но мне случилось играть этой ночью с Мэлтоном, и он говорил о своем брате Джоне. Сюзанна знала жену Вашего брата, слышала историю Вашего титула и… вуаля, — он улыбнулся Грею, весь из себя добрый товарищ.

Грей почувствовал, как плотный узел в его животе заметно расслабился. Но снова сжался от последующих слов капитана.

— Ну а затем, конечно, я слышал, как помощник мистера Боулза упомянул Вас, немного позже.

Слово «Боулз» пронзило его, как электрический разряд. Слегка меньший шок вызвало слово «помощник».

— Нил Степлтон? — спросил он, сам удивляясь спокойствию своего голоса.

— Я не знаю его имени. Белокурый парень с симпатичным, как у девицы, личиком, угрюмый такой.

Грей смог кивнуть.

— Вы были в это время с мистером Боулзом? — спросил он. Дикки Касвел распоряжался секретами. Хьюберт Боузл — жизнями. Предположительно во благо правительства.

— Это Вам о многом скажет, не так ли? — Бейтс запрокинул голову и допил остатки бренди. — Господи, как хорошо!

— Мне не известны детали обвинения против Вас, — осторожно сказал Грей. — Эти материалы, которые Вы передали Ффоулкесу, Вы получили их от мистера Боулза? И если так, то что за игру ведет Боулз?

Бейтс прикрыл кулаком отрыжку и жестко взглянул на Грея.

— Я, может быть, и карточный шулер, предатель и негодяй в целом, Грей. Но это не значит, что у меня нет чувства чести, знаете ли. Я не выдам никого, кто связан со мною. Поверьте, их имена пытались из меня вытащить. Ни один человек не падет по моему слову.

Он перевернул пустую фляжку. Одна-единственная капля упала на стол, ее теплый острый запах — приятное отдохновение после холодного запаха скипидара. Бейтс обмакнул в нее палец и задумчиво слизнул каплю.

— Как там говорят? «Живи мечом, умри от меча». Полагаю, Вы знаете это выражение?

— Да, знаю, — разум Грея работал как валлийский шахтер на пласте угля: большие черные обломки предположений откалывались и вырастали в грязные кучи у его ног. Он задал еще один-два вопроса о Боулзе и Степлтоне, но в ответ получил только пожатие плеч. Бейтс назвал имя Боулза, но не стал углубляться дальше. Он, что, только для того его и позвал, удивлялся Грей.

— Вы послали за мной, — указал он. — Очевидно, Вам есть, что мне сказать.

— Нет. О чем попросить Вас. Об одной любезности. Или, точнее, о двух,— капитал серьезно оглядел его, будто оценивая сомнительную раздачу, которую еще, быть может, возможно было разыграть в собственную пользу.

— Попросить меня о чем?

— Сюзанна, — резко сказал капитан.

— Миссис Томлинсон?

— Она самая, и плохой доход для мистера, как любит говорить Сюзи, — мимолетная улыбка проскользнула и исчезла. — Она вышла за него молодой, и он тот еще ублюдок.

— Моя невестка говорит, что он скучен.

— Скучен, но одно не исключает другого. Он бьет ее — или, точнее, бил, пока она не связалась со мною. Я привил ему страх Господен — сожалею, что не убил это маленькое хныкающее дерьмо, когда у меня был такой шанс… — Бейтс на миг задумался об упущенной возможности, но затем стряхнул свои сожаления. — Ну, очевидно, что как только я умру, она снова окажется в его милости, если уже не оказалась.

— И Вы хотите, чтобы я занял Ваше место и стал угрожать мистеру Томлинсону физической расправой, если он станет дурно обращаться со своей женой? Рад бы помочь, но боюсь…

— Нет, я хочу, чтобы Вы увезли ее от него, — перебил его Бейтс. — У нее есть брат в Ирландии в Килкенни. Если она доберется до него, он сможет защитить ее. Но у нее нет собственных денег, а я не в том положении, чтобы дать их ей.

Грей резко взглянул на него.

— Отличный выбор слов, — заметил он. — Вместо того, чтобы сказать, что и у Вас их тоже нет.

Бейтс вернул ему такой же взгляд.

— Давайте просто скажем, что будь у меня деньги в наличии, я бы моментально отдал их Вам, чтобы использовать в ее пользу, и с концами.

Грей коротко кивнул в знак согласия и добавил это к куче у своих ног, для дальнейшего анализа.

— И вторая любезность, о которой Вы упоминали?

— А, ну вторая, полагаю, тоже Сюзанна, если можно так сказать. Она настаивает на том, чтобы прийти на казнь.

Тут капитан впервые, кажется, испытал какое-либо беспокойство от мыслей о своей смерти.

— Я не хочу, чтобы она присутствовала, Грей, — сказал он. — Вы знаете, как оно будет.

— Да, знаю, — тихо ответил Грей. — И да, она не должна приходить. Вы хотите, чтобы я увиделся с нею? Объяснил как можно мягче…

— Я объяснял, и вовсе не мягко, — перебил его Бейтс. Он скривился: — Это только еще больше побудило ее прийти. Говорит, что не может выносить мысли о том, что я умру в одиночестве в толпе людей, убежденных, что я омерзительный извращенец. Она говорит… — его голос моментально возвысился, и он остановился и стал кашлять в свой платок, чтобы замаскировать упущение. — Она говорит, — продолжил он более спокойно, — что хочет, чтобы там был кто-то, кто знает, почему на самом деле я умираю, и кто я на самом деле такой. Кто-то, на кого я бы мог взглянуть с виселицы и узнать его, — он взглянул на Грея со слабой улыбкой на губах.

— Я не знаю, что Вы такое, Грей, и меня это не волнует. Но Вы знаете, что я такое, и правду о том, почему я умру. Вы сойдете.

Грей почувствовал себя так, будто кто-то резко выдернул из-под него стул.

— Вы хотите, чтобы я навестил Ваше повешение?

Его тон, должно быть, выдал часть того недоверия, что он испытывал, так как капитал одарил его нетерпеливым взглядом.

— Я бы прислал Вам выгравированное приглашение, будь у меня время, — сказал он.

Грей пожалел, что не прихватил вторую фляжку — для себя. Он медленно потер пальцами вдоль своего носа.

— И Вы полагаете, что я соглашусь на эти — уверен, Вы простите мое определение их, как весьма своеобразных запросов… почему?

Бейтс криво улыбнулся.

— Давайте скажем так: Вы поклянетесь, что доставите Сюзи в целости и сохранности к ее брату в Ирландию и станете свидетелем, как я покину этот мир — куда бы я ни отправился после — и я ручаюсь позаботиться о том, чтобы Хьюберт Боулз никогда не увидел Ваше имя среди моих записей.

Грей моргнул.

— В каком контексте?

Бейтс приподнял одну светлую бровь.

— А это имеет значение?

Принятие решения относительно этих возможностей заняло у Грея время одного сердцебиения.

— Нет, не имеет. Согласен, — он на миг застыл. — Вы верите моему слову?

— Офицер и джентльмен, — повторил Бейтс, со слабым оттенком сожаления. — Кроме того, у меня не так уж много выбора в этом вопросе, не так ли?

После этого, кажется, сказать было больше нечего. Он кивнул, подумал, протянуть ли Бейтсу руку, чтобы пожать на прощение, и решил, что лучше не надо. Затем еще одна вещь пришла ему в голову.

— Последний вопрос, капитан, если позволите.

Бейтс махнул в знак согласия:

— Я не ограничен во времени, майор. До среды, правда.

— Я уважаю Ваше решение сохранить в секрете имена всех связанных с Вами людей. Но, возможно, Вы скажете мне: есть ли среди них якобиты?

Полное удивление было столь очевидно на лице Бейтса, что в других обстоятельствах могла бы вызвать смех.

— Якобиты? — спросил он. — Боже, нет. Почему Вы так подумали?

— В это вовлечена Франция, — указал Грей, и Бейтс пожал плечами.

— Ну, да. Но с лягушатниками не всегда всё завязано на религию, что бы старик Луи ни говорил Папе, и дело Стюартов более мертво, чем буду я в эту среду. Луи в душе делец и не готов посылать крупные суммы в никуда. Кроме того, он никогда не хотел, чтобы Джеймс Стюарт занял английский трон, и никогда не надеялся на это, просто хотел отвлечь Англию, пока он втихомолку прикарманит Брюссель.

— Вы очень много знаете о том, чего хочет король Людовик.

Бейтс медленно кивнул.

— А Вы знаете, чего хочу я, майор. Мы заключили договор. Но если мистер Боулз станет искать возможности заключить свой… — он изогнул бровь, и Грей увидел, как дернулся мускул на его челюсти. — У него еще есть четыре дня, — но это было сказано без надежды.

Грей поклонился и надел шляпу.

— Увидимся в среду.

Он уже почти дошел до дверей, но остановился и на секунду обернулся.

— Я пришлю бренди в ночь на среду.

Перси Уэйнрайт должен был в среду вернуться из своей поездки. Грей подумал о том, чтобы послать ему записку, попросить составить компанию, но не стал. Он знал, как оно будет.

## Глава 14. Место казни

Грей всегда считал, что рев толпы — один из самых отвратительных звуков в мире. Хуже, чем рев урагана, или раскаты грома от ударившей поблизости молнии. Да и сама толпа столь же непредсказуема и смертельно опасна, как и любая из сил природы. Единственным отличием, подумал Грей, было то, что толпу вы не назовете деянием Божьим.

Он слегка расставил ноги, чтобы устоять против волн толпы, продирающейся вверх по Тиберн Хилл, и положил одну руку на рукоятку сабли, вторую — на рукоятку кинжала. Он некоторое время раздумывал, стоило ли надевать мундир, но потом решил, что должен надеть. Солдаты никоим образом не пользовались повсеместной популярностью, и бывали случаи, когда толпа на них набрасывалась. Но если смысл его пребывания там заключался в том, чтобы предоставить Майклу Бейтсу какое-то утешение, то он должен быть легко узнаваем. Для этого он надел мундир, выбрал место настолько близко к виселице, насколько возможно, и упрямо его отстаивал от всех вновь прибывающих.

Он надеялся, что бренди прибыл вовремя, но никак не мог этого узнать. Он сразу направился на Тиберн, вместо того чтобы сопровождать повозку от Ньюгейта, как делали многие другие наблюдатели. К тому времени, как повозка попала в поле зрения Грея, все три узника были так покрыты грязью и нечистотами, что это запросто могли быть и медведи, связанные для травли.

А это и была травля.

При виде узников поднялся шум, в котором чувствовался голод, и из толпы посыпался град камней и мусора — большинство этого падало все в ту же толпу, так как расстояние не позволяло им достичь их цели. Крики боли и возмущения поглощались громким стуком и звоном, столь же угрожающим, как от разворошенного улья.

Он чувствовал это своими костями, а вместе с этим и эхо того ужаса, который должны были испытывать те, на кого эта злость была направлена.

Священник, что шел за телегой с заключенными, и сам был изрядно покрыт грязью, хотя его угрюмое лицо все же проглядывало между пятнами. Финальный заход бросаемых камней заставил его отшатнуться, прижимая Библию к груди, будто она могла служить ему щитом, как в буквальном, как и в духовном смысле.

— Бей чудовищ! Бей чудовищ! — этот призыв раздавался от группы ярко разодетых проституток, которые взялись за руки, чтобы противостоять волнению толпы и раскачивались в ритм выкрикиваемому лозунгу. Конкурирующая группа растянула баннеры со злобными надписями и кричала «Женоподобные БЛЯДИ!». Он узнал мадам Магс, облаченную в черную тафту и золотую парчу, и нескольких ее девочек. К счастью, все они были слишком заняты, чтобы заметить его.

Другие лозунги, еще более оскорбительного характера прорезали тут и там гул толпы. Большинство камней, как заметил Грей, бросали женщины, не проститутки: домохозяйки, подавальщицы в барах, служанки; их лица перекосились от ненависти под их респектабельными чепчиками.

Узникам помогали спуститься с телеги, несколько людей шерифа отпихивали толпу палками и алебардами. Мужчины спешили к ступенькам виселицы, будто это было убежище. Без сомнения, так и было.

Теперь он смог отличить Бейтса: коренастую фигуру в центре, с расправленными плечами и высоко поднятой головой. Цвета мундира Конной Стражи едва проглядывали из-под грязи.

Стройный юнец справа от него также был в мундире — это, должно быть, Отвей, а невысокий сгорбленный мужчина в обычной одежде, без сомнения, был Джеффордсом. Камень ударил Бейтса в грудь, и тот отступил на шаг, но удержал равновесие и решительно шагнул вперед, скаля зубы на толпу, то ли в ухмылке, то ли в рычании. В ответ снова посыпался дождь навоза и язвительных оскорблений. Некоторые преступники встречают свой конец на Тиберн в славе, под аккомпанемент скрипок и под дождем из цветов. Но не содомиты.

Грей растолкал двух подмастерьев, пытавшихся пробиться поперед него, и ударил одного из них локтем в бок достаточно сильно, чтобы юнец взвизгнул и, бранясь, отступил. Грей видел, как взгляд Бейтса блуждает по толпе, и, хотя и понимал, что не стоит этого делать, замахал руками и крикнул: «Бейтс!»

Каким-то чудом тот услышал его. Он увидел, как его острый взгляд остановился на нем, и что-то вроде улыбки промелькнуло под маской из грязи и царапин.

Грей почувствовал, как ладошка карманника скользнула в его карман, и схватил ее, но это была маленькая ладошка, и неудавшийся карманник — ребенок лет семи или восьми — вывернулся из его хватки и исчез в толпе. Грей едва успел пресечь попытку сообщника удрать с его кинжалом, пока мальчишка отвлекал Грея, и когда он смог снова взглянуть на виселицу, палач уже ставил осужденных под свисающие петли.

Отвей вскрикнул тонким высоким голоском, еле слышимым за шумом толпы. Но толпа все же услышала и подхватила, драматические завывая и улюлюкая, пока Отвей брыкался и пинался в панике, с широко распахнутыми, как у ошалевшего пони, глазами.

Грей крепко сжал кулаки на рукоятках меча и кинжала. «Бога ради! — раздраженно подумал он. — Ты не можешь хотя бы умереть как мужчина?»

На головы узникам надели тонкие белые мешки, приладили петли; священник расхаживал за ними, читая вслух из Библии, но его нельзя было расслышать. Казалось, все происходит медленно, как в дурном сне, и Грею вдруг показалось, что он забыл как дышать.

Затем люки резко открылись и тела повисли, издав в конце отвратительный хруст. С толпы послышались крики радости и ужаса. Отвей повис расслабленно, его шея сразу сломалась. Двое других дергались, их колени молотили воздух.

Грей стал дико оглядываться в поисках наемников — парней, что за плату схватят за ноги и повиснут на висельнике, чтобы ускорить смерть. Он заплатил одному за такую услугу для Бейтса — может да понадобится. Но никто не двинулся, и он видел, как стража Ньюгейта наблюдала с презрением, сплевывая, пока Бейтс вертелся и дергался на веревке.

Он не стал раздумывать. Протолкался вперед через толпу — удивленная стража, увидев мундир, пропустила его.

Одна из дрыгающихся ног Бейтса ударила его в ухо, другая — в грудь. Он прыгнул, схватил молотящие воздух мускулистые ноги и повис на них, потянув своим весом к земле. Ощущение, что шейные позвонки Бейтса разделились, подсказала ему вибрация натянутой веревки, и он упал в грязь под виселицей.

## Глава 15. Деликатное поручение

У дверей дома матери он поблагодарил капитана МакНила и МакЛахлана — двух шотландских офицеров, что спасли его от толпы на Тиберне, и попрощался с ними.

— Я, конечно, не сомневаюсь, что у Вас были добрые намерения, — сказал ему МакНил уже, наверное, в четвертый раз. — Но рисковать собственной жизнью ради того, чтобы педераст отправился в ад на минуту раньше? Бессмыслица!

МакЛахлан — суровый молчаливый мужчина — покачал головой, соглашаясь.

— И все же хотел бы я поддать хорошенько одному-двум из этих мерзавцев, — с мрачным удовлетворением продолжал МакНил. — Чтобы знали!

Грей хотел спросить, кого именно МакНил имеет в виду под «мерзавцами»: то ли педерастов, то ли этих мужланов из толпы, что пытались утопить его в луже, но не думал, что это того стоит. Он попытался дать немного денег своим спасителям, чтобы они выпили за его здоровье, но получил чопорный ответ, что они оба — пресвитериане и трезвенники, после чего он поблагодарил их еще раз и захромал внутрь.

Кузина Оливия, находящаяся на поздней стадии беременности, как раз спускалась по лестнице. Увидев его, она застыла, прижав руку ко рту с широко распахнутыми от ужаса глазами.

— Джон! Что с тобой случилось?

Он раскрыл рот, чтобы рассказать, но решил, что лучше не надо.

— Меня э-э… сбила карета на улице, — он прижался к стене, чтобы дать ей пройти, слишком поздно осознав, что перепачкал обои грязью. Оливия с беспокойством посмотрела на него и позвала дворецкого.

— Брантон, сходите за врачом!

— Нет-нет. Я в порядке, в полном порядке. Я пойду… просто пойду… приму ванну и пойду спать, — он как раз собирался проскользнуть мимо нее к лестнице, когда открылась дверь в гостиную и оттуда вышел Перси Уэйнрайт.

При виде Джона его брови подскочили, но он ничего не сказал, просто развернулся на пятках, вернулся в гостиную и практически сразу появился снова со стаканом вина, который он всунул Грею в руку.

— Я пришел поговорить с Мэлтоном о делах полка, — сказал Перси, оглядывая его с таким же беспокойством, как Оливия. — Но я наверно приду в другой раз.

Грей, с полным ртом вина, помотал головой, затем сглотнул.

— Нет, останьтесь, — хрипло сказал он. — Должен прийти Хэл?

Парадная дверь отворилась, и вошел его брат. Вошел и застыл при виде Грея.

— Да, знаю, — устало сказал Грей. — Иди поговори с Уэйнрайтом, хорошо? Я скоро спущусь.

Хэл проигнорировал это, подошел поближе и, нахмурившись, уставился на него.

— Какого дьявола с тобой случилось?

— Его на улице сбила карета! — выпалила Оливия, возмущенная за своего кузена. — Они что, даже не остановились посмотреть, в порядке ли ты, Джонни?

— Тебя сбила карета? — наверху лестницы, привлеченная шумом, появилась встревоженная графиня. — Джон! Ты в порядке?

Грей потер бровь. Хорошенькое вознаграждение за его добрые намерения, с горечью подумал он.

— Я в порядке, — сказал он, осторожно артикулируя, так как его нижняя губа была рассечена, а челюсть припухла. Один зуб с левой стороны шатался, но скорее всего заживет. — Нет, они не остановились. Я сомневаюсь, что кучер вообще видел меня. Это была почтовая карета, — сказал он в миг вдохновения и увидел, как морщины беспокойства между бровей матери немного разгладились, но она все-равно выглядела обеспокоенной. К этому времени она была уже у подножия лестницы, внимательно его рассматривая, и хотя он был тронут ее заботой, всё, чего он хотел — это выпить стакан чего покрепче и принять ванну, о чем он и сообщил.

— Да, ванну, — согласилась графиня, морща нос. — И сожги эту одежду!

Это предложение было выдвинуто на всеобщее голосование и единодушно одобрено. Тем временем Брантон, который на самом деле заботился, тихо подошел к Грею, забрал стакан вина и заменил его на стакан с шотландским виски - напитком, чью способность к восстановлению Грей научился ценить в Ардсмюире. Он прислонился к стене - что значит еще пара пятен, в конце-то концов? - и сделал большой глоток, прикрыв глаза в знак благодарности.

Внимание, тем временем, сместилось на Хэла, который объяснял, что не может остаться, так как его вызвали на встречу в Уайтхолле, и он заскочил только вручить Перси Уэйнрайту его патент, теперь официально подписанный и скрепленный королевской печатью. Сей документ он и достал красивым жестом и вручил под общие аплодисменты.

Перси, к увеселению Грея, слегка разрумянился, как пион, и поклонился компании, прижав бумаги к груди.

— Благодарю, милорд, — сказал он Хэлу. — И надеюсь, что и Вы, и полк будете мною гордиться.

— О, будем, — улыбаясь, сказал Хэл. — Если Вы погибнете, служа.

После этого последовал взрыв хохота, вызванный обеспокоенным выражения лица Перси, и оно вскоре преобразилось в ответную улыбку.

— Вы думаете, что я шучу, не так ли? — сказал Хэл, все еще улыбаясь. — Спросите моего брата. А тем временем поздравляю Вас, сэр, и добро пожаловать в нашу компанию! — он быстро поклонился, и, махнув на прощение рукой, поспешил наружу к ожидающей его карете.

— Джон, ты сейчас перепачкаешь всё, — сказала графиня, возвращая свое внимание и неодобрение к состоянию Грея. — Зайди в гостиную и сними эти тряпки, а я пришлю Тома, чтобы он позаботился о тебе.

— Я составлю Вам компанию, — Перси, убрав свой патент в карман камзола, отворил для Грея дверь, и тот захромал внутрь, держась за свой виски. Учитывая все обстоятельства, похоть была последним, что могло бы сейчас прийти ему в голову, но он все равно был рад оказаться наедине с Перси, пусть даже на минутку.

— Знаешь, — сказал Перси, затворяя дверь и глядя на него. — Я начинаю думать, что ты делаешь это нарочно, чтобы избежать моей компании.

Грей, поскольку не мог присесть ни на один из предметов мебели, с легким вздохом прислонился к каминной полке.

— Поверь мне, — сказал он, — я бы предпочел компанию обезьянки шарманщика, не говоря уже о твоей, чем той компании, что я вынужден был разделять сегодня днем.

— Тебя и правда сбила карета? — спросил Уэйнрайт, с интересом глядя на него.

— Почему ты спрашиваешь? — ответил Грей.

— Потому, что я видел людей, которых сбила карета, — прямо ответил Перси. — Если бы тебя просто зацепило и отбросило в сточную канаву, ты был бы в синяках и перепачканный, но ты выглядишь, будто тебя избили едва ли не до смерти. Прости за откровенность, — прежде чем продолжать, он улыбнулся, давая понять, что не хотел этим оскорбить. — А если бы тебя действительно переехала почтовая карета, ты был бы мертв или близко к тому. Но уж точно получил бы парочку переломов. Не говоря уже о следах колес на одежде.

Вопреки себе самому Грей рассмеялся. В конце концов не было нужды защищать Перси от правды, и тут до него дошло, что, по правде, есть некоторые аспекты ситуации, которые он мог разделить с Перси Уэйнрайтом и не мог разделить даже с родным братом.

— Ты прав, — сказал он и выдал Перси укороченную, но правдивую версию его послеобеденных похождений. Перси выслушал с величайшим вниманием и сочувствием, наполняя стакан Грея каждый раз, когда уровень жидкости опускался.

— Значит, тебя избила толпа, которая была против того, чтобы ты помог джентльмену, которого они считали содомитом, но кто на самом деле им не был, — заметил Уэйнрайт, когда Грей закончил. — Довольно иронично, не находишь?

— Бейтс был храбрым человеком и умер ужасной смертью, — коротко сказал Грей. — И я не склонен находить что-то смешное в подобной ситуации.

Выражение лица Уэйнрайта вмиг посерьезнело.

— Ты прав, прошу прощения. Я не хотел оскорбить ни тебя, ни капитана Бейтса.

— Нет, конечно нет, — Грей смягчил свой тон. — И по правде говоря, капитан и сам без сомнения оценил бы иронию. Он был именно таким человеком.

— Ты ему симпатизировал, — заметил Уэйнрайт без малейшего удивления.

— Да, — Грей колебался. Он еще не очень хорошо знал Уэйнрайта, хотя тот и должен был стать частью семьи. Но все же… — Ты когда-либо был в Ирландии? — вдруг спросил он.

Уэйнрайт от удивления моргнул.

— Однажды. Несколько лет назад.

Грей еще миг раздумывал, стóит ли, но, в конце концов, парень всегда может отказаться.

— Капитан доверил мне одно дело — важное и деликатное. Я обещал выполнить его, но… в общем, слушай.

К тому времени, как он закончил свое объяснение, подвижное лицо Уэйнрайта представляло собой спектакль: шок, сочувствие, любопытство и (без всякого сомнения) желание расхохотаться.

— У тебя просто талант попадать в неудобные ситуации, — сказал он, и уголок его рта подергивался. — У тебя есть соображения, почему капитан выбрал именно тебя для конкретно этого предприятия?

Грей снова заколебался, но ответил честно.

— Да, есть: он считал, что может шантажировать меня.

Все веселье вмиг покинуло лицо Уэйнрайта. Он понизил голос, хотя они и были только вдвоем.

— Он тебя шантажировал? Есть риск, что тебя выдадут, если ты не выполнишь это поручение?

— Нет, нет, всё не так, — поспешно сказал Грей. — Он не… в общем, нет, — ничто не могло заставить его произнести имя Хьюберта Боулза, даже если бы была возможность объяснить, откуда он его знает — а ее как раз не было.

— Это не имеет отношения к… этому, — сказал он. — Там другое дело, которое я не имею права разглашать. Но все сводится к тому, что я согласился выполнить просьбу капитана. Я и правда ему симпатизировал, — добавил он полу-извиняясь. — И все же я не могу в данный момент покинуть Лондон: у меня обязанности в полку, и если я попрошу увольнение, это привлечет много внимания и породит толки. Я должен поручить кому-то, кто достаточно осторожен, сопроводить миссис Томлинсон в Ирландию, и это надо сделать быстро, до того, как ее муж сможет узнать об этом плане или снова причинить ей вред.

Уэйнрайт глядел на Грея и потирал в задумчивости пальцем под губами.

— Ты доверишь мне это дело? Я получил патент, но моя служба в полку не начнется по настоящему еще дней десять; полагаю, ты можешь дать мне увольнение? — он улыбнулся, его глаза плясали. — И я могу заверить тебя, что буду осторожен.

У Грея сразу полегчало на сердце, но он возразил.

— Я не могу просить тебя об этом. Опасность…

— Не представляю, как ты можешь рассчитывать, что я упущу такую возможность, — улыбка Перси стала шире. — В конце концов, если и было что-то, чего я никак не надеялся совершить в своей жизни, так это сбежать с чужой женой!

Его хохот был заразителен, и Грей не смог сдержать улыбки, хотя рассеченная губа открылась заново. Еще до того, как он успел достать свой платок, чтобы промокнуть ее, Перси вытащил свой и прижал к губам Грея. Он перестал смеяться, но все еще улыбался, и тепло его пальцев ощущалось сквозь ткань.

— Я с удовольствием возьму на себя это поручение, Джон, — сказал он. — Но я буду очень благодарен, если ты сможешь сделать так, чтобы тебя до моего возвращения не избили в лепешку снова.

Грей бы ответил, но в этот миг послышался осторожный стук в дверь, и та отворилась, впуская Тома Берда с халатом и полотенцем, перевешанными через руку. Тот кивнул Уэйнрайту, перед тем, как перевести свой угрожающий взгляд на Грея.

— Вам лучше раздеться, милорд. Ваша ванна остывает.

## Глава 16. В которой помолвка разрывается

Кильбурн Джордж Гудвин. «Теплый гостеприимный дом»

Несмотря на побои, Грей спал как убитый и встал поздно. Он неспешно наслаждался завтраком в одиночестве в халате и тапочках, когда в дверях гостиной появился Том Берд со столь взволнованным лицом, что Грей уронил намазанный маслом тост и вскочил на ноги.

— Что такое? — резко спросил он.

— Генерал, милорд.

— Какой генерал? Ты имеешь в виду сэра Джорджа?

— Да, милорд, — быстро оглянувшись назад, Том вошел и закрыл дверь.

— Какого черта…

— Брантон не знает, что делать, милорд, — прервал его Том хриплым шепотом. — Он не смеет пускать генерала, но и не смеет отослать его. Он попросил его подождать минутку и скорее послал меня за Вами.

— Какого дьявола Брантон не может просто пустить его? — Грей уже направился к двери, на ходу отряхивая крошки.

— Потому что так приказала графиня, насколько я понял, — услужливо ответил Том.

Грей застыл на месте, не в силах поверить своим ушам.

— Что? И почему бы она так приказывала?

Том закусил губу.

— Она, эм-м… разорвала помолвку, милорд. И сэр Джордж, он говорит, что хочет знать почему.

***

— ЧТО ОНА МОЖЕТ иметь в виду, лорд Джон? — сэр Джордж, вызволенный из заточения на крыльце, представлял собой живую картину беспокойства, с перекошенным париком и криво застегнутым жилетом. — Она не дала никакого объяснения, вообще никакого!

— Она написала, что разрывает помолвку?

— Да, да, она прислала записку этим утром… — сэр Джордж стал рыться в карманах и в конце концов вытащил смятый листик бумаги, который и правда не сообщал ничего, кроме того, что графиня сожалеет, что находит их брак невозможным.

— Я не красавец, — сказал сэр Джордж, довольно патетично глядя на зеркало над сервантом и принимая слабую попытку поправить парик. — Я знаю, что не блещу красотой. У меня есть деньги, но, конечно, она не нуждается в них. Я вполне ожидал, что она может отвергнуть мое предложение, но так как она его приняла… Я клянусь Вам, лорд Джон, я не сделал ничего — ничего — что можно было бы счесть предосудительным. И если я как-то оскорбил ее, я, разумеется, готов принести ей свои извинения, но как я могу это сделать, если не имею ни малейшего представления, чем оскорбил ее, и она отказывается видеть меня?

Грей понял, что сочувствует сэру Джорджу, а поведение матери ставит его в тупик.

— Если позволите, сэр? — он мягко повернул генерала лицом к себе, расстегнул его жилет и застегнул его ровно. — Говорят, что эм-м… женщины переменчивы. Склонны к необъяснимым действиям.

— Ну, да, говорят, — согласился генерал немного спокойней. — И я правда знаю огромное количество именно таких женщин. Если бы одна из них прислала мне подобную записку, я бы просто выждал день-два, чтобы дать ей время вернуться в чувство, а затем явился с букетом цветов и все стало бы хорошо, — он безрадостно улыбнулся. — Но Ваша мать не такая. Совсем не такая, — повторил он, качая головой в полном замешательстве. — Она самая логичная женщина из всех, кого я встречал. Вообще-то иногда это доходит до такой меры, что некоторые могут счесть неженственным. Только не я, — поспешно добавил он, чтобы Грей не считал это оскорблением. — Вовсе нет!

Это было правдой — его мать была и логичной, и прямолинейной, что вводило Грея в еще большее потрясение.

— В последнее время ничего… не происходило? — спросил он. — Потому что это единственное обстоятельство, которое по моему мнению могло бы объяснить такое ее поведение.

Сэр Джордж серьезно задумался, зажав верхнюю губу нижними зубами, но вынужден был снова покачать головой.

— Ничего, — сказал он беспомощно. — Я не был вовлечен ни в один скандал. Ни интрижки, ни дуэли. Самое худшее, что я сделал — это выпивал в обществе; да я даже не публиковал спорное послание в газете.

— Ну, тогда не остается ничего, кроме как потребовать объяснений, — сказал Грей. — Полагаю, Вы имеете на это право.

— Ну, я тоже так считаю, — сказал сэр Джордж, вдруг выглядя неуверенным в себе. — Поэтому я и пришел. Но боюсь, что… дворецкий сказал, она распорядилась… Не хочу быть слишком навязчивым…

— А что Вам теперь терять? — прямо спросил Грей. Он повернулся к Тому, что стоял у двери, чтоб не бросаться в глаза, намереваясь сказать тому, чтобы привел горничную графини. Но прежде, чем он успел это сделать, дверь открылась.

— О, сэр Джордж! — лицо Оливии просияло при виде генерала. — Как приятно видеть Вас! А тетя Бенни знает, что Вы здесь?

Совершенно точно знает, подумал Грей. Каким бы помрачением ума она не страдала, он был уверен, что мать все еще вполне способна мыслить логично и предвидеть последствия своей записки, и почти наверняка заметила карету сэра Джорджа, ожидающую чуть выше по улице — это была старая, но крепкая карета и достаточно вместительна, чтобы в нее могли сесть несколько пассажиров и небольшой оркестр, чтобы развлекать их по пути.

А значит она, вероятнее всего, решила, что будет делать, когда генерал явится. И поскольку она распорядилась не пускать сэра Джорджа, то шансы, что Грей сможет заставить ее спуститься и поговорить с генералом без применения боевого тарана и ручных кандалов, стремились к нулю.

В то время, как он производил эти безрадостные умозаключения, Оливия выяснила цель визита сэра Джорджа, что заставило ее испуганно вскрикнуть.

— Но что могло заставить ее сделать столь необъяснимую вещь? — Оливия развернулась к Грею, ее волнение превышало даже волнение сэра Джорджа. — Мы уже разослали приглашения! Свадьба через неделю! Вся одежда, все сувениры, все украшения! Распоряжения для свадебного пира — все готово!

— Все, кроме невесты, очевидно, — заметил Грей. — У нее не было внезапного нервного срыва, полагаю?

Оливия нахмурилась, бессознательно поглаживая свой огромный живот, что заставило генерала тактично отвернуться, делая вид, что смотрит в зеркало, как сидит его парик.

— Она была немного странной прошлым вечером, — медленно сказала она. — Очень тихой. Я думала, она просто устала — мы весь день подгоняли ее платье. Я не придала этому значения. Но… — она покачала головой, крепко сжав губы. — Она не может так поступить со мною! — вскрикнула она и, развернувшись, стала подниматься по лестнице с решительным видом, будто альпинист, собирающийся покорить Гиндукуш[35]. Сэр Джордж с открытым ртом воззрился на Грея, но тот пожал плечами. Из всех них Оливия, наверное, была единственным человеком, что сможет получить позволение войти в будуар его матери. И, как он и сказал сэру Джорджу, терять уже нечего.

Генерал, освобожденный таким образом от нарочито плодовитого присутствия Оливии, оставил зеркальце и начал бродить по комнате, бессознательно поднимая случайные вещи и ставя их обратно.

— Вы не думаете, что это может быть каким-то испытанием моей преданности? — спросил он с надеждой. — Как Леандр, переплывающий Геллеспонт, или что-то вроде того.

— Полагаю, если бы она хотела, чтобы вы добыли ей яйцо птицы рух, она бы сказала об этом, — сказал Грей как можно мягче.

Оливия оставила дверь открытой настежь: он мог слышать повышенные голоса наверху, но не мог разобрать слов. Генерал оставил свои беспорядочные хождения по комнате и теперь уставился на пятнистое растение нездорового вида. Он протянул руку к каминной полке и коснулся одной из любимых безделушек Бенедикты — персонажа комедии дель áрте[36] в виде молодой девушки в полосатой юбке. Грей тронуло то, что рука генерала слегка дрожала.

— Вы вполне уверенны, что ничего не случилось? — спросил он, скорее чтобы отвлечь генерала, чем из надежды получить ответ. — Если что и произошло, то это должно быть совсем недавно, так как вчера она еще подшивала подвенечное платье, а она не стала бы делать этого, если…

Генерал обернулся к нему, благодарный за возможность отвлечься, но не способный придумать ответ.

— Нет, — повторил он, качая головой в замешательстве. — Насколько я знаю, единственное, что произошло за последние двадцать четыре часа с кем-либо из моих знакомых, это Ваши приключения на Тиберн, — его взгляд вдруг сфокусировался на Грее. — Кстати, Вы вполне оправились? Прошу прощения, я должен был сразу осведомиться, но…

— Вполне, — уверил его Грей, смущаясь. Он мог видеть свое отражение в зеркале позади генерала, и хотя ночной отдых значительно улучшил его внешний вид, на лице еще оставалось множество видимых следов, не говоря уже о щетине. — Как Вы…

— Капитан МакЛахлан упоминал об этом, когда я видел его прошлым вечером в своем клубе. Он… эм-м… был весьма впечатлен вашей храбростью, — в этом замечании была тончайшая нотка вопроса, приглашающая Грея объяснить свое поведение, если желает, но не требуя оного.

— Капитан и его друг оказали мне огромную помощь, — сказал Грей и кашлянул.

Теперь генерал внимательно посмотрел на него: любопытство на миг перевесило его беспокойство.

— Это ужасно досадное дело, — сказал он. — Я довольно хорошо знал капитана Бейтса, он был моим старшим адъютантом несколько лет назад. Вы… то есть, я полагаю, что Вы также были с ним знакомы? Возможно, общий клуб? — это было сказано с величайшей деликатностью, очевидно, генерал не желал спутывать Грея дружбой с осужденным содомитом.

— Я встречал его однажды, очень коротко, — сказал Грей, задаваясь вопросом, знал ли генерал о политическом закулисье суда и приговора Бейтса. — Эм-м… Весьма интересный джентльмен.

— Не так ли, — сухо сказал генерал. — Однажды он был хорошим солдатом. Какая жалость, что он так закончил. Отвратительное дело, должен сказать. Но я рад, — добавил он, — что Вы не сильно пострадали. Тибернская толпа очень опасна; я видел, как они убивали людей и при меньшей провокации, чем им предоставили Вы.

— Тиберн? — сказал шокированный голос позади Грея. Он обернулся и увидел Оливию, что уставилась на него, раскрыв от удивления рот. — Ты был вчера на Тиберн? — ее голос возвысился. — Так это ты схватил за ноги это ужасное создание и был избит толпой?

— Что? — Том, тактично удалившийся в коридор, появился позади Оливии с выпученными глазами. — Так это были Вы, милорд?

— Откуда ты это слышала? — потребовал Грей, стараясь скрыть свое замешательство тем, что одаривал изобличающими взглядами поочередно свою кузину и своего камердинера.

— Мне сказала горничная, — сразу ответила Оливия. — Ходят памфлеты с карикатурой на тебя — хотя, к счастью, они не знают твоего имени, слава Богу! — утопленного в грязи извращений. Что, во имя небес, нашло на тебя, чтобы сделать такую…

— Так вот что случилось с Вашим мундиром! — вскричал оскорбленный Том.

— И что ты вообще делал на Тиберн? — потребовала Оливия.

— Я не обязан докладывать Вам, мадам, — довольно строго начал Грей, когда еще одна фигура присоединилась к толпе у порога.

— Какого черта ты сделал, Джон? — решительно спросила его мать.

Значит ничего тут не поделаешь. Вот и пытайся, угрюмо подумал Грей, защитить чувства своих родственниц, обе они смотрели теперь на него как на лунатика.

Графиня выслушала его короткие объяснения происшествия — из которого он аккуратно изъял миссис Томлинсон и свой визит в Ньюгейт — затем медленно опустилась в кресло, уперлась локтями в стол между посудой с завтраком и спрятала лицо в ладонях.

— Я в это не верю, — сказала она слегка приглушенным голосом. Ее плечи начали подрагивать. Сэр Джордж обменялся с Греем потрясенными взглядами, затем робко потянулся к ней, но остановился, очевидно не уверенный, будет ли его попытка утешить приемлемой. У Оливии не было подобных сомнений.

— Тетя Бенни! Дорогая, Вы не должны так расстраиваться, Джонни в порядке. Тише, тише… — Оливия на миг склонилась над графиней, похлопывая ее по плечу. Затем наклонилась ближе и вдруг выражение тревоги исчезло с ее лица. — Тетя Бенни! — укоризненно сказала она.

Бенедикта, вдовствующая графиня Мэлтон, села ровно, потянулась за салфеткой и промокнула то, что, как теперь стало ясно, было слезами хохота.

— Джон, ты меня убиваешь, — сказала она, шмыгая носом и промакивая глаза. — Что, во имя небес, ты делал на Тиберн?

— Проходил мимо, — холодно ответил он, — и остановился посмотреть, что происходит.

Она подарила ему взгляд полнейшего недоверия, но не стала углубляться в этот вопрос. Вместо этого она повернулась к сэру Джорджу, что не отводил от нее взгляда с момента ее появления.

— Я должна извиниться перед Вами, сэр Джордж, — она сделала глубокий вдох. — И, полагаю, объясниться.

— О, нет, моя дорогая, — мягко сказал генерал. — Вы ничего мне не должны. Никогда, — но его чувства отражались в его глазах, и она встала и быстро подошла к нему и взяла его за руку.

— Мне жаль, — сказала она тихо, но ясно. — Вы все еще желаете на мне жениться, Джордж?

— О, да, — сказал он и, не отводя взгляда от ее лица, поднял ее руку и поцеловал ее.

— Что ж, я рада это слышать, — сказала она. — Но я не стану удерживать Вас, если Вы измените свое мнение после того, что я расскажу.

— Бенедикта, я бы женился на Вас, будь Вы банкротом в одной рубашке, — сказал улыбаясь он. Мать улыбнулась ему в ответ, и Грей, кашлянув, привлек внимание.

— Что именно расскажете? — спросил он.

— Не испытывай мою добрую волю, — ответила ему мать, поворачиваюсь к нему и прищуривая глаза. — Это частично и твоя вина с твоей скудоумной ложью о том, что тебя сбила почтовая карета. Я подумала, что ты пытаешься скрыть тот факт, что на тебя снова напали. Беспричинно, я имею в виду.

— Ну да, — раздраженно сказал Грей. — То есть быть избитым кровожадной толпой, это нормально, в то время как подвергнуться нападению случайного грабителя — нет?

— Это зависит от того, было ли нападение на тебя и Персиваля Уэйнрайта случайным, — сказала графиня. — Должны ли мы стоять тут среди остывших тостов и рыбных костей или можем перейти в более цивилизованную обстановку?

Переместившись в гостиную и угостившись кофе, графиня села на софу рядом с сэром Джорджем, рука в руке, и взглянула на Грея.

— После смерти твоего отца, — сказала она, — я на некоторое время отправилась во Францию. В течении месяца после своего возвращения я получила три предложения о замужестве. От трех мужчин, которых у меня были причины подозревать в причастности к скандалу, что забрал жизнь твоего отца. Я, разумеется, отказала им всем.

На этом месте генерал заерзал, радость от его возобновленной помолвки померкла на его лице.

— От кого вы получили эти предложения? — спросил Грей до того, как это мог сделать генерал. Взгляд матери остановился на Грее.

— Я отказываюсь сообщать тебе, — коротко сказала она.

— Вы отказываетесь сообщить и мне, Бенедикта? — тон генерала представлял из себя что-то среднее меж мольбой и гневом.

— Да, отказываюсь, — раздраженно ответила графиня. — Это мое личное дело, и я не хочу, чтобы вы оба — или, полагаю, все трое, так как один из вас несомненно сообщит Мэлтону и спустит кота на голубей со всеми последствиями — рылись в делах, которые дóлжно оставить в покое. Это может быть пустым опасением — я надеюсь, что так оно и есть. Но если приближается какая-то беда, я совершенно точно не хочу, чтобы ситуация ухудшилась.

Сэр Джордж намеревался протестовать, но Грею удалось поймать его взгляд, после чего тот утих, хотя выражение его лица указывало, что он отступил временно.

— Имеет ли страница дневника какое-либо отношение к этим мужчинам? — спросил Грей. — Страницу дневника моего отца оставили в кабинете моего брата, — объяснил он генералу и Оливии. — И я склонен считать, что вторую послали Вам, матушка.

— Да, как ты и догадался столь остроумно, — ответила мать, все еще сердито. — Но нет, ни одна страница не упоминала никого их этих троих джентльменов. Но твой отец иногда обсуждал со мною дела; я знала, что он подозревает как минимум двоих из них. А значит существовала возможность того, что он записал свои подозрения — а возможно и доказательства против них — в своем дневнике.

— И поэтому, конечно, дневник исчез после его смерти, — сказал, кивнув, Грей. — Вы знаете, когда его забрали?

Графиня покачала головой. Она была одета в простое ситцевое платье, но еще не зачесала волосы на день, вместо этого она просто надела льняной чепец. Она разрумянилась, и Грей подумал, что не удивительно, что генерал влюбился, она была уставшей и напряженной, но несомненно красивой, как на свой возраст.

— Мне как-то не приходило в голову посмотреть. Прошло… некоторое время, перед тем, как я почувствовала, что могу прочесть что-то из его — Пардлоу, то есть — дневников. Но даже тогда я подумала, что скорее всего это ты или Мэлтон взяли почитать. Кто еще мог это сделать-то?

— Человек, который считал, что может быть упомянут в нем, к своему несчастью, — ответил Грей. — Какого дьявола он стал сейчас вырывать оттуда страницы?

— Чтобы дать знать, что владеет им, — сразу ответила его мать. — Ну а почему… Я считаю, что это спровоцировало объявление о моем браке с сэром Джорджем.

Сэр Джордж дернулся, будто она воткнула ему в ногу булавку.

— Что? — недоверчиво сказал он. — Почему?

На лице графини проступили следы вероятно бессонной ночи, но в изгибе рта проблеснул иронический юмор.

— Вы, мой дорогой, может и были бы рады получить меня хоть в одной рубашке. Но я не думаю, что предложения, которые я отвергла, были основаны на том, что те ценили мою персону. Таким образом их предложения основывались на одном из двух: желании получить мои деньги и положение, или вероятности, что я собираюсь угрожать этому джентльмену тем, что, по его мнению, я могу знать.

Грей потер щетину на щеках. Графиня обладала значительными деньгами и положением, хотя ее шотландские связи, после скандала с Соут Си и неудачного восстания, не были такими могущественными, как раньше, но Армстронги все еще представляли из себя силу, с которой приходилось считаться.

— Был ли среди этих джентльменов такой, что мог бы соблазниться Вашим богатством? — спросил Грей.

— Довольно мало мужчин не могли бы, — вставила Оливия с неожиданным цинизмом. — Я не часто встречала мужчину столь богатого, чтобы он не считал, что ему нужно больше.

Оливия была юной, но не глупой, заметил Грей. И хотя она, казалось, не пострадала от ее прежней помолвки с Корнуельским принцем-коммерсантом по имени Тревельян, это, очевидно, немного научило ее, как устроен мир.

Бенедикта кивнула, соглашаясь с Оливией.

— Очень верно, моя дорогая. Но хотя один из обсуждаемых джентльменов вне всякого сомнения нуждался в деньгах и влиянии, остальные два не были обделены земными благами и несомненно могли сделать лучшую партию, чем вдова, вышедшая из детородного возраста.

— Значит, Вы полагаете, что их мотивом было выяснить, действительно ли Вы можете представлять угрозу для их безопасности, и если да, то предупредить ее, — медленно сказал сэр Джордж.

Графиня кивнула, потянулась за своим кофе и, обнаружив, что тот остыл, отставила его, наморщив нос.

— Да. Но я отказала им, как я и сказала, и продолжала жить тихо. Один из них вернулся и попытался повторить свое предложение, но, очевидно, потом и он сдался.

Насколько Грей знал, графиня никогда не рассматривала возможность повторного брака, пока не появился сэр Джордж.

— Я понимаю, почему страницы дневника волнуют Вас, тетя Бенни, — сказала, нахмурившись, Оливия. — Но какой цели они могут служить?

Бенедикта взглянула на генерала.

— Вначале я не была уверена. Но затем на Джона напали и избили на улице, без видимой причины, и это очень сильно меня встревожило, — обеспокоенное лицо матери задержалось на лице Грея. — И когда я подумала, что вчера это повторилось… Я уверилась в мысли, что это предостережение, угроза, чтобы не допустить моего брака.

Грей стоял, как громом пораженный.

— Что? Вы думали…

— Да, благодаря тебе, — выражение озабоченности на лице матери сменилось на досаду. — Я не хотела, чтобы тебя убили в следующий раз, так что я подумала, что разорву помолвку и сделаю это общеизвестным. Если больше не будет подобных предостережений, то я бы знала, что мои рассуждения верны, и я могу остановиться на этом убеждении.

— Но если Вы разорвете помолвку и в результате меня убьют на улице, вы пересмотрите свою гипотезу. Отлично! — лицо Грея пылало. — Бога ради, мама! Когда… если вообще когда-либо… Вам не приходило в голову хотя бы сказать мне об этом?

— Я и говорю, — ответила его мать с преувеличенным терпением. — Одно такое происшествие вполне могло быть стечением обстоятельств, и риск рассказа тебе не оправдал бы себя. Два — уже другое дело. А что касается того, что я не поделилась подозрениями после первого такого инцидента… если в этом и правда есть угроза, я не хотела, чтобы ты или твой брат отправились и сделали какую-то глупость. И все еще не хочу. Если же ты действительно в опасности, то тогда я и правда должна была рассказать. Но так как второе нападение на деле было вызвано твоими же действиями, то оно не связано с первым, и мы снова возвращаемся к предположению о стечении обстоятельств. Если бы я знала о твоих приключениях на Тиберн, — и тут ее глаза остановились на нем с глубочайшим подозрением: она чертовски хорошо знала, что он не все ей рассказал, так же как и она не рассказала ему всего. — Я бы не думала, что должна разорвать помолвку. Ты и правда должен просить прощения у сэра Джорджа за раненые чувства, Джон.

Генерал становился все более беспокойным в течении этого рассказа и на этом месте взорвался.

— Бенедикта! Да если кто-нибудь — кто-нибудь! будет столь безрассудным, чтобы угрожать насилием Вам или Вашим сыновьям, они ответят мне. Вы не можете этого не знать!

Графиня наградила его взглядом раздражения и любви.

— Что ж, это очень галантная речь, сэр Джордж, но дело в том, что я бы скорее предпочла, чтобы мои сыновья остались живыми, а не отомщенными — хотя я уверена, что Вы бы отомстили как следует, если будет такая нужда, — добавила она, очевидно желая смягчить речь.

Грея все больше волновал тон беседы, и он положил ей конец, поставив свою кофейную чашку с четким стуком.

— И почему бы кто-то желал не допустить Вашей женитьбы?

На этот раз ответил сэр Джордж без малейшего колебания.

— Я сказал, что стану защищать Вашу мать и всех ее близких — и я вполне способен сделать это, уверяю Вас. Если Бенедикта знает что-либо, что может представлять угрозу для одного из этих джентльменов, выйдя за меня, она сможет открыто их обвинить.

Грей был глубоко оскорблен подразумевающимся замечанием, что он и Хэл были бы неспособны защитить графиню, но проявил величайший самоконтроль и не сказал об этом. Он должен был признать, что если посмотреть объективно, у генерала было больше средств в этом отношении, и он находился в более выгодной позиции, чтобы добиться, по крайней мере, некоторого подчинения, если и не контроля над графиней, чего ни Грей, ни Хэл добиться, естественно, не могли. Грей видел, что границы собственного влияния как раз начали доходить до генерала.

— Я… полагаю, что на самом деле Вы не представляете угрозы ни для одного из этих джентльменов? — спросил, поколебавшись, графиню генерал.

— Если и да, она не скажет Вам, — сообщил ему Грей, предупредив ответ матери. — Один вопрос, матушка, если позволите. Служит ли кто-либо из этих джентльменов в нашем полку?

Она, казалось, была поражена подобной идеей и выпалила: «Боже, нет!», с таким чувством, что стало очевидно, что она сказала правду.

— Что ж. Поскольку и Мэлтон и я отбываем с полком в течение месяца, я бы предположил, что мы сможем преуспеть в том, чтобы не быть убитым до того времени, если подобная угроза и правда существует. И как только мы окажемся в Германии, мы, предположительно, будем в безопасности от нападений, — он оглянулся на кузину, которая слушала все это с открытым ртом, ее глаза перебегали с одного говорящего на другого, как маятник часов.

— Вы считаете, что Оливия также может находиться в опасности?

— Нет, я так не думаю, — медленно ответила его мать. — Я сомневаюсь, что кто-либо из них вообще знает, что она стала жить здесь после того, как Малкольм Стаббс отбыл в Америку.

— Тогда осталось позаботиться только о лично Вашей безопасности, — указал Грей. — Вас направляют в Вест Индию, не так ли, сэр Джордж? Если моя матушка отправится с Вами, я смею считать, что Вы сможете защитить ее от покушений?

На лице сэра Джорджа проступило выражение дружелюбной свирепости.

— Хотел бы я посмотреть, как они попытаются, — сказал он. Он повернулся к графине с разрумянившимся от оживления лицом: — Ты поедешь, Бенни? Поедешь со мною?

— Что, и оставить Оливию одну?

Оливия выпрямилась с энтузиазмом.

— О, нет! Я могу перебраться к Минни — она частенько меня приглашала. Нам вместе будет так весело! О, поезжайте, тетя Бенни, поезжайте!

Взгляд графини на миг задержался на племяннице, чтобы убедиться в ее искренности, затем она вздохнула и обернулась к сэру Джорджу.

— Смею заметить, что я буду в большей опасности от поветрия, морской болезни и ядовитых змей, чем от чего-либо, что может таить Лондон. Но хорошо. Да, я поеду.

Еще не было и полудня, но они позвонили в колокольчик и послали за шерри и выпили за возобновленную помолвку. И лишь когда Грей поднялся наверх и оделся, он вспомнил слова матери касательно вероятности.

Ему не приходило в голову связать его встречу с О'Хиггинсами в Гайд Парке с последующим нападением Джеда и его напарника в Севен Дайлз. О'Хиггинсы, конечно, полностью отрицали, что были где-то поблизости, и представили не меньше шестнадцати свидетелей, подтверждающих, что те были заняты, напиваясь до чертиков в сарае за казармами во время инцидента. И хотя он был уверен в их личностях, не было никаких признаков, что они ожидали именно его; на самом деле, как только они узнали его, то сразу сбежали. Но все же…

Одно нападение может быть случайностью, сказала графиня. Два — уже другое дело.

***

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Грей поведал Хэлу о разрыве и восстановлении помолвки графини и последующие откровения.

— Я слыхал о происшествии на Тиберн, — заметил брат, разглядывая его. — Хочешь рассказать мне, что это было? Потому что я ни на миг не поверю, что ты оказался там случайно.

Грей испытывал искушение рассказать о своем разговоре с капитаном Бейтсом в Ньюгейте, но не было возможности объяснить его знакомство, без упоминания Хьюберта Боулза, а это, в свою очередь, привело бы их к вопросам, которые ни один из них не хотел бы ни задавать, ни отвечать на них.

— Нет, — просто сказал он. — Не сейчас.

Хэл принял это без последующих комментариев; он бывал безжалостным в ведении того, что считал своим делом, но в то же время был склонен позволить другим людям заниматься своими делами.

— Матушка не дала никакого намека на личности кого-то из тех мужчин? — шкаф-автомат все еще стоял в углу кабинета, но миска с девизами и предсказаниями стояла на столе у Хэла, и тот бессознательно копался в ней, время от времени вытаскивая случайную записку, прочитывая ее вслух и бросая обратно.

— Нет. Думаешь, что они существуют? — эта мысль пришла Грею в голову этой ночью: что графиня придумала этих невнятных господ. Но если так, то совсем непонятно, почему бы она стала разрывать помолвку.

— О, да. Думаю, что даже могу назвать двоих из них, — Хэл развернул новую цидульку. — «Тот, кто разбрасывается грязью — теряет землю», — прочел он. — Думаешь, О'Хиггинсы сами это писали?

— О? Кто? — Грей старательно держал свой тон ровным, хотя сердце его ёкнуло. — Что касается О'Хиггинсов, сомневаюсь, что они умеют писать.

— Верно замечено, — Хэл уронил цидульку обратно в миску и потряс ее. — Капитан Ригби — Гилберт Ригби. И лорд Кримор. Мне случилось быть в Англии, когда матушка вернулась из Франции, и я навещал ее почти ежедневно. У нее было много ухажеров, но этих двоих я встречал куда чаще и видел их наедине с нею.

Грей потянулся к миске, чтобы скрыть небольшую вспышку обиды, которую он испытал при упоминании того времени, когда он был исключен из семейных дел.

— «Тому, кто смеется над собой, всегда найдется над чем посмеяться», — прочел он и нехотя улыбнулся. — Я помню капитана Ригби еще с того времени, когда отец был жив, но очень смутно — он приводил свою собаку, насколько я помню, но не думаю, что знаю лорда Кримора.

— Возможно, не по титулу. Его зовут Джордж Лонгстит, — сухо ответил Хэл. Он вытащил следующее предсказание, прочел, покачал головой и бросил обратно.

— И почему ты рассказываешь мне о них сейчас? — с любопытством спросил Грей. — Когда я в последний раз спрашивал тебя об обстоятельствах смерти отца, ты отказался оскорблять мой интеллект ответом на мой вопрос.

— «Не путай искушение с возможностью», — прочел Хэл следующую записку, бросил ее и откинулся в кресле, глядя на брата.

— Я не хотел говорить тебе, потому что знал, что скажи я, и ты начнешь тыкать палкой в гнездо шершней, и не было нужды ворошить дела, оставленные в покое годами. Но сейчас… — Хэл медленно оглядел его, отмечая оставшиеся синяки и потряс головой. — Если в теории матери о том, что нападения на тебя были предостережением, чтобы она сохраняла молчание, что-то есть, то существует возможность, что это повторится. И в этом случае ты должен знать все, что возможно, ради твой же безопасности.

— Я тронут твоей заботой, — сухо сказал Грей, но все же он был тронут. — Но поскольку полк отплывает через пару недель, то сомневаюсь, что смогу обидеть так уж много шершней.

— Ну, да, тут ты прав, — радушно согласился Хэл. — Я не собирался давать тебе время поспать, не говоря уже о том, чтобы носиться по Лондону, выворачивая камни в поиске давно скрытых якобитов.

— Но все же ты намерен рассказать мне о бывших ухажерах матери, — Грей выудил еще один девиз и развернул его.

Хэл на какую-то минутку закусил, задумавшись, щеку изнутри, затем вздохнул.

— Ладно. Относительно Ригби — это мое предположение, но я точно знаю, что Лонгстрит — как он тогда именовался — сделал предложение матери, потому что я застал его в тот миг, когда он его делал.

— Ясно, — зачарованно сказал Грей. — И ты положил этому конец?

Хэл остро взглянул на него, затем закашлялся.

— Косвенно, — сказал он и продолжил. — Ригби в это время был одним из людей Уолпола. Уолпол лично навестил матушку — очень мило с его стороны: не вынеси он на всеобщее обозрение, что его волнует ее благополучие, было бы намного хуже — и частенько посылал своего секретаря и помощников к нам домой, так как здоровье не позволяло ему самому часто выезжать. Полагаю, именно так Ригби познакомился с матерью.

— А Лонгстрит?

— Не переживай о Лонгстрите, — коротко ответил Хэл. — Я сам с ним разберусь.

— Эта ремарка о гнезде шершней…


— Именно. Держись от него подальше.

Это, без сомнения, было все, что он мог услышать о Лонгстрите, по крайней мере на данный момент. Грей позволил этому остаться так и вернулся к основному вопросу.

— Тебе кажется это правдоподобным? — спросил Грей. — Эта теория матери?

Хэл поколебался, но кивнул.

— Да, — сказал он, — но лишь если матушка и правда знает что-то, что может кому-то навредить.

— Или если кто-то думает, что она знает. Но что она может знать, — добавил Грей, — что было бы столь опасным, чтобы оправдать такую схему?

Хэл покачал головой.

— Я не думаю, что у нее есть какие-то конкретные доказательства; будь они у нее, она бы без сомнения открыла их во время… скандала. Все, что она может знать, это личность человека, что не только был тогда якобитом, но и занимал заметное место в обществе и вероятно до сих занимает.

Это имело смысл. Анти-якобитские настроения заметно упали в последние годы после поражения армии Чарльза Стюарта, но обвинение в якобитстве все еще было актуальной угрозой, попади оно в руки журналистов-политиканов.

— Лонгстрит должен был быть уязвим к угрозе обличения в то время и все еще остается уязвимым, — сказал Грей. — Как насчет капитана Ригби.

Тут Хэл и правда улыбнулся.

— Полагаю да, — сказал он. — Теперь он директор Приюта Подкидышей, — он развернул следующий девиз, рассмеялся и прочел его вслух: «Решение — это просто точка, в которой человек устал думать».

Грей улыбнулся на это и встал.

— Тогда, полагаю, мы достигли решения на сегодня. Ты расскажешь, что ты нарыл о Лонгстрите?

Что-то промелькнуло в глазах его брата, но исчезло раньше, чем Грей смог это истолковать.

— Я расскажу все, что тебе надо знать, — сказал Хэл. — Ну а тем временем нет ли у тебя других дел?

— Есть, — сказал Грей и вышел. В его руке был спрятан последний сверток бумаги, который он вытащил из миски автомата. «Тот, кого ты любишь, ближе, чем ты думаешь», — говорилось в ней.

Шесть дней до свадьбы. Четыре дня — возможно пять — до возвращения Перси Уэйнрайта из Ирландии.

***

Хэл не шутил, когда говорил, что не оставит ему времени на сон. Грей чувствовал, как полк снимается с зимних квартир и готовится к войне, как медведь, что выходит из спячки, почувствовав первые волны голода. И люди, как и медведи, нуждаются в пище.

Отличие между ними заключается в том, что людей надо еще и одеть, позаботиться о жилье, вооружить, научить, приучить к дисциплине и перемещать с места на место. Кроме всего этого еще, конечно, существовала военная иерархия — многоголовое чудище со своим немалым аппетитом.

Дни Грея смешались в тумане деятельности: он ходил из кабинетов Уайтхолла в офисы морского ведомства, ежедневно участвовал в военных советах с другими офицерами, получал и просматривал ежедневные отчеты для полковников, читал приказы, писал приказы, поспешно надевал парадную форму и спешил на улицу, чтобы успеть вскочить на лошадь и занять свое место во главе колонны, что марширует по лондонским улицам мимо ратуши на радость толпы, затем бросал поводья конюху и отряхивал конский волос с мундира в карете по пути на бал в доме Ричарда Джоффри, где он должен был танцевать с леди и совещаться в углу комнаты с джентльменами, с советниками, что двигали военную машину, и коммерсантами, что смазывали ее колеса.

Единственным положительным моментом в этом было то, что там подавали еду, а это зачастую была его единственная возможность поесть после завтрака.

Именно на одном с таких собраний Хэл подошел к нему и тихо сказал:

— Лорд Кримор болен.

Грей был настолько голоден и его разум настолько забит, что он не сразу вспомнил, кто такой лорд Кримор, и сказал просто: «Да? Жаль», не отвлекаясь от тоста с сардинами, который ему подавал проходящий мимо лакей.

Хэл поглядел на него, прищурившись, и с некоторым акцентом повторил:

— Лорд Кримор болен. Очень болен, насколько я слышал. Он не покидал своего дома месяцами.

— А! — сказал Грей, когда до него дошло. — Джордж Лонгстрит, — он съел сардины за два укуса и запил их глотком шампанского. — Думаешь, что он, очевидно, не в том состоянии, чтобы нанимать головорезов и рассылать документы?

— Думаю, да. И вот идет этот занудный осел Адамс; поговори с ним ты: если это буду я, то я придушу его.

Хэл прошел мимо помощника Орднанса, небрежно кивнув, и плечами проложил себе путь через толпу. Вздохнув, Грей допил свой бокал шампанского, поставил его на поднос проходящего мимо слуги и взял полный бокал.

— Мистер Адамс, — сказал он. — Ваш слуга, сэр.

— Это был не лорд Мэлтон? — Бернард Адамс, страдающий близорукостью, с сомнением обернулся к той стороне зала, куда улизнул Хэл. — Я хотел поговорить с ним относительно его нелепого запроса о…

Грей допил еще бокал, прислушиваясь к напольным часам, отбивающим полночь и думая о том, как приятно было бы обернуться тыквой и тихо лежать у ног Адамса, не слыша его болтовни.

Вместо этого он сфокусировал взгляд на мушке в правом уголке рта Адамса и периодически кривился, пока методически выпивал еще три бокала шампанского и ел тарелку закусок из грудинки.

Упав в постель три часа спустя в тумане усталости и опьянения, он сумел остаться в сознании еще несколько секунд, во время которых задумался, сможет ли он узнать Перси Уэйнрайта, когда тот вернется из Ирландии, не говоря уже о том, чтобы вспомнить, что с ним делать.

## Глава 17. В которой (среди всего прочего) состоялась свадьба

Федотов Пвел Андреевич «Вдовушка» 1851-1852

27-го февраля в церкви святой Маргарет, приходской церкви Вестминстерского аббатства, отпраздновали свадьбу генерала сэра Джорджа Стенли и Бенедикты, вдовствующей графини Мэлтон.

Это не была пышная свадьба, но свадьба, организованная с величайшим вкусом, как с одобрением заметил один из гостей — Гораций Уолпол. Оливия украсила церковь простыми гирляндами из вечнозеленых растений, связанными золотистыми лентами, и ароматы сосны и кедра привносили приятную свежую нотку в атмосферу древнего воска и слишком долго остававшихся в помещении тел. Собрание, состоявшее в равных частях из высших офицеров, политиков и сливок общества, сияло почти так же ярко, как и четыре сотни свеч, отсвечивая золотыми кружевами и бриллиантами.

— Всеми своими земными благами я наделяю тебя, своим телом буду служить тебе…

Грей, сидевший в первом ряду рядом с Перси Уэйнрайтом, был достаточно близко, чтобы увидеть выражение лица генерала, и был удивлен напряжением в его взгляде. И был еще более удивлен — и не мало ошеломлен — увидев ответный блеск в глазах графини.

По его спине побежали мурашки — он пережил тот самый шок, который испытывают все дети, когда до них вдруг доходит, что его родитель не просто совершил когда-то, в безопасно далеком прошлом, некий теоретический половой акт, который и привел к его существованию, но был вполне способен совершать это и в настоящем.

Он быстро оглянулся на Перси, чтобы увидеть, разделяет ли тот эту дрожь ужаса, но не увидел на подвижном лице Перси ничего, кроме сдержанной задумчивости. Конечно, для него это не то же самое, напомнил себе Грей, генерал ведь не был отцом Перси. Для его воображения нет никаких ограничений… он напрочь отбросил эту цепь рассуждений, уставившись на Перси, чтобы не смотреть на брачующуюся пару.

Свет от одного витражного окошка выхватил пару волосков щетины, пропущенных при бритье, прямо под нижней губой Перси. Свет также светился, проходя через янтарную радужную оболочку его глаз и касался его кожи красным и золотистым цветами.

Грей искренне надеялся, что его новый брат не думал… Перси вдруг посмотрел в сторону и встретился с ним глазами. Грей глубоко вдохнул и отвел взгляд, остановив его на витражном окне, изображающем смерть святого Лоуренса, поджариваемого на решетке.

Они стояли близко друг ко другу, подолы их камзолов терлись. Он почувствовал движение среди складок синего бархата, и рука Перси коснулась его руки.

Всего лишь касание, но он глубоко вдохнул, и смущение сменилось осознанием.

Сегодня ночью.

Они заключили торжественный договор — они вдвоем. После свадебного пира они вместе уйдут и проведут остаток дня — и ночь — вместе, даже если пекло станет им поперек пути.

Грей на миг сжал пальцем палец Перси и отпустил. Он осознал, что его мысли вышли далеко за пределы того, что годится для церкви, и постарался вернуть свое внимание к торжественному духовному событию, происходящему перед его глазами. Хотя почему церковь решила включить такие слова, как «своим телом буду служить тебе» в службу…

Он заметил Оливию, украдкой выглядывавшую из-за тонкой каменной колоны — слишком тонкой, чтобы скрыть нынешние ее габариты. Он улыбнулся, а затем увидел, что она была очень бледна, и лицо ее исказила гримаса боли. Без сомнения, она вспоминала собственное бракосочетание и тосковала по Малкольму, с сочувствием подумал он.

Может пройти еще года два, прежде чем галантный капитан Стаббс вернется, и его первому ребенку к тому времени будет…

Оливия скривилась еще сильнее, и ее лицо стало пунцовым. Грей ухватился за спинку скамьи, вдруг испугавшись, и Перси посмотрел на него с интересом. Грей указал подбородком, пытаюсь обратить его внимание на пугающее поведение Оливии, но Перси не мог видеть ее — ее скрывала колона и резная деревянная ширма. Перси нахмурился, непонимающе глядя на Грея, и тот наклонился вперед, пытаясь увидеть, правда ли… но Оливия уже исчезла.

Епископ с удовольствием разглагольствовал о почетном положении брачного союза и, судя по виду, готов был продолжать в том же духе еще какое-то время. Грей попытался привлечь внимание кого-то из женщин при помощи кивков собственной головой и гримас, но (кроме нахмурившихся в замешательстве пожилых сестер Хэвишем и заигрывающих взглядов леди Шеридан из-под ее веера) не получил никакого ответа.

— Что такое? — прошептал Перси.

— Не знаю, — она точно не могла упасть в обморок без того, чтобы кто-нибудь это заметил. Может вышла наружу подышать? — Может и ничего. Оставайся тут, — прошептал он в ответ и проскользнул мимо Перси, покинув скамью настолько тихо, насколько мог, и поспешно зашагал по боковому проходу, опустив голову и прижав ко рту тыльную сторону ладони, будто его подташнивает.

Он добрался до вестибюля и распахнул тяжелую внешнюю дверь, спровоцировав крики «Ура!» и звон сабель от ожидающей почетной стражи, что стали рядком арок, образовывая путь для счастливой пары.

Изобразив на лице то, что, как он надеялся, было выражением извинений, Грей махнул рукой, отпуская стражу, и поспешно закрыл дверь под градом проклятий.

Пробормотав и сам парочку проклятий, он вернулся в церковь и пошел по правому проходу, заглянув украдкой в альков, что скрывал крестильную купель, на хоры… Бога ради, столь явно беременная женщина не могла просто испариться в середине переполненной церкви!

Он заглянул в укромную боковую часовню, но там было пусто. Единственная свеча горела перед статуей на алтаре — вещицей с довольно бездумным лицом и протянутыми руками: Христос Спаситель, кажется, так называла ее Оливия. К этому моменту он готов был принять любую помощь.

— Эм… Может Ты не прочь приложить Свою руку, а? — прошептал он, так как не знал ни одной формальной молитвы для подобного случая. — Пожалуйста, — и, вежливо кивнув, вышел из алькова и продолжил свою охоту: на этот раз пошел по нефу в сторону двери. Что если она собиралась выйти наружу, но ей стало плохо до того, как она успела выйти?

Проходя, он осторожно просматривал скамьи, на случай, если она просто пошла сесть рядом с друзьями, но это не дало ему ничего, кроме любопытных взглядов от сидящих там гостей. Он снова дошел до двери в преддверие храма и остановился в нерешительности, не зная, где еще поискать. То ли на него снизошло провидение, то ли это была удача, но тут он заметил небольшую дверцу, спрятанную в тени под органной галереей.

Он попробовал ее открыть и, обнаружив, что та не заперта, осторожно толкнул дверь, но на полпути та резко остановилась. Он как раз собирался хорошенько ее толкнуть, когда увидел прямо за ней ножку, обутую в лимонно-желтую шелковую туфельку.

— Оливия! — он просунул голову в дверь и обнаружил свою кузину сидящей на нижней ступени небольшой лестницы и видом своим напоминающую не что иное, как кучу лимонно-желтого тряпья. Увидев его, она убрала ногу, позволив отворить дверь достаточно широко, чтобы он мог проскользнуть внутрь.

— Оливия! Тебе плохо?

— Нет, — прошипела она. — Бога ради, говори потише, Джон!

— Может мне привести кого-нибудь? — прошептал он, наклоняясь к ней. Тут не было много света, так как он падал с верхнего этажа через лестницу. И поскольку на втором этаже свет проходил через витражное окно, то лестницу заливали разводы деликатнейших оттенков: размытые ромбы розового и голубого, и золотистого, отчего казалось, что Оливия сидит у подножия радуги.

— Нет-нет, — стала она уверять. — Я просто почувствовала себя уставшей и захотела немного присесть.

Он скептически огляделся вокруг.

— И ты предпочла присесть тут, а не на скамью. Ну-ну. Может, принести тебе немного воды? — ближайшим источником воды была, очевидно, купель, а единственной емкостью, в которой он мог принести воду, была его шляпа, которую он случайно прихватил с собой. Но все же…

— Не над… — ее голос оборвался, и она слегка выгнула спину, зажмурив глаза и сжав губы. Один кулак она прижала к спине пониже поясницы. Ее лицо снова побагровело — это было видно даже в таком освещении.

Он хотел вернуться в зал и сразу же привести к ней какую-нибудь женщину, но боялся оставлять ее вот так посреди спазма. Ему случалось быть неподалеку, когда женщины рожали: солдатские жены или женщины, прибившиеся к лагерю, но он никогда не наблюдал сам процесс вблизи. У него, однако, сложилось мнение, что процесс включает в себя изрядную долю криков; Оливия же не кричала. Пока что.

Она выдохнула через сложенные трубочкой губы, расслабилась и открыла глаза.

— И как давно у тебя… это? — он деликатно указал на середину ее живота. Не то, чтобы ее ответ мог как-то помочь, он не имел никакого представления о том, сколько этот процесс может занимать по времени.

— Только с сегодняшнего утра, — уверила она его и, снова скривившись, прижала руку к пояснице. Он бы предпочел, чтобы она этого не делала — больше всего она напоминала горгулью, стоящую на фронтоне снаружи. — Не переживай, все говорят, что рождение первого ребенка занимает века. Иногда несколько дней, — добавила она, резко выдохнув.

— На твоем месте я, полагаю, счел бы это воодушевляющей мыслью в данный момент, — он развернулся и взялся за дверь. — Пойду приведу кого-нибудь.

— Нет! — она вскочила на ноги, сильно удивив его, так как он считал, что она не способна двигаться вообще, не говоря уже о том, чтобы двигаться настолько быстро. Она яростно вцепилась в его руку. — Ничто не должно прервать эту свадьбу, слышишь? Ничто!

— Но ты…

— Нет! — ее лицо было в дюйме от его лица, глаза выпучены с таким командным взглядом, что дал бы фору сержанту, отдающему приказы на плацу. — Я занималась приготовлениями шесть месяцев, и я не позволю, чтобы все это пропало всуе! Ты не сдвинешься ни на шаг отсюда!

Он застыл, но она явно имела это в виду. К тому же она не отпускала его рукав. Он вздохнул и сдался — на время.

— Ладно. Но, Бога ради, присядь.

Она же вместо этого сжала зубы и неожиданно прижалась к двери, потирая спину. Ее живот невообразимым образом сделался твердым, так что даже стал казаться еще больше, если такое вообще было возможно. У подножия лестницы было настолько мало месте, что она задевала его огромной выпуклостью своего живота, и воздух наполнился запахами пота и чего-то характерно животного, и они полностью перебивали запахи пудры и туалетной воды. Она сжимала не только зубы, но и кулаки, и он понял, что делает то же самое. Он также задерживал дыхание.

Она расслабилась и выдохнула, и он сделал то же.

— Ради Бога, Оливия!

Она прижималась спиной к двери и упиралась ногами, прижав ладони к своему огромному животу, все еще закрыв глаза, и дышала. Тут она открыла один глаз и посмотрела на него.

— Ты, — сказала она, — сиди тихо. — И снова закрыла глаз.

Он оглядел ее стан. Никак не удастся выйти и позвать на помощь, пока она подпирает дверь. В обычной ситуации он бы оттащил ее, но ситуация уж точно не была нормальной. Она крепко упиралась в косяк, и он не видел, как бы ухватиться за нее.

Кроме того, она дышала тяжело, как кузнечные меха. Что, если с ней случится еще один из этих пугающий спазмов в тот момент, когда он будет оттаскивать ее от… холодный сквозняк коснулся его шеи сзади, и он, вздрогнув, оглянулся назад.

Вверх. Он оглянулся на Оливию, что все еще не открывала глаз, зажмурившись с выражением яростной решимости, затем обернулся и помчался по лестнице прежде, чем она могла его остановить.

Он выскочил рядом с ребенком, что накачивал меха органа, тот вздрогнул и бросил качать. Органист зашипел, что заставило мальца снова взяться за работу, однако он не отрывал от Грея взгляда. Органист, чьи руки и ноги были заняты клавишами, педалями и рычажками, полностью его игнорировал, вместо этого уставившись в небольшое зеркальце, установленное на органе, которое позволяло ему следить за продвижением службы внизу.

Грей поспешил к перилам и поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как генерал Стенли обнял его мать в столь пылких и очевидно страстных объятиях, что собрание взорвалось аплодисментами. В отчаянии Грей стал шарить по карманам в поисках чего-то, что можно было бы бросить, и нашел бумажную пачку с леденцами, которые принес для Перси, который любил сладости.

Кто? Да кто угодно, подумал он. Любая женщина, по крайней мере. Все головы были повернуты к алтарю, где епископ поднял руки в прощальном благословении. Глубоко вдохнув и передав свою душу в руки Господу, Грей бросил одним из леденцов в собрание. Он целил в скамью возле леди Энтони, одной из ближайших подруг его матери, что сидела ближе к концу зала. Вместо этого попал ее мужу, сэру Полу, прямо в шею. Баронет дернулся и хлопнул ладонью по шее, будто его ужалила оса.

Сэр Пол стал дико оглядываться по сторонам, глядя куда угодно, только не вверх. Грей взялся за второй леденец в поисках лучшей цели, когда небольшое движение в первых рядах привлекло его внимание. Перси Уэйнрайт встал со скамьи и направлялся к выходу из церкви, головы соседей с удивлением оборачивались на него.

Отбросив свою стратегию, Грей бросился мимо органиста и вниз по лестнице. Едва ли не слишком поздно он увидел, что Оливия снова сидит у подножия лестницы. В панике от мысли, что он может упустить помощь, он уперся руками о стены узкой лестницы и перепрыгнул через нее, приземлившись у подножия с грохотом. Он дернул дверь как раз вовремя, чтобы увидеть ошалевшего Перси прямо за ней.

Грей высунулся, схватил Перси за рукав и втянул его в тесноту каморки.

— Помоги мне вынести ее!

— Что? Господи Боже! Ладно. И куда нам ее отнести? — Перси обошел вокруг ее ног, очевидно пытаясь решить, как лучше ухватиться. Специфический звук всплеска заставил его отшатнуться.

— О, Господи! — сказал Грей, в ужасе глядя на растекающуюся лужу у его ног. — Оливия, ты в порядке?

— Это не кровь, — с сомнением сказал Перси, безуспешно пытаясь держаться вне краев лужи.

— Мое новое платье! — взвыла Оливия.

— Я куплю тебе новое, — пообещал Грей. — Два. Оливия, тебе надо встать. Ты можешь встать?

— Может, мне привести кого-нибудь? Врача? — Перси нерешительно направился к двери, но был остановлен Оливией, которая уцепилась в рукав его камзола.

— Просто… подождите, — сказала она, выравниваясь и отдуваясь. — Все хорошо. Просто… — ее лицо потеряло всякое выражение, а затем вдруг приобрело выражение полнейшей сосредоточенности. Она отпустила камзол Перси и ухватилась за живот. Глаза ее стали совершенно круглыми, так же, как и ротик.

Если она и кричала, то ее крик был заглушен раскатами органа.

— О, Господи, — Грей опустился на колени и начал пробираться через неисчислимые слои желтого шелка. Теперь там была кровь, но не очень много. — О, Господи, ты в порядке, Оливия?

— Я так не думаю, Джон, — Перси кричал, чтобы его было слышно за музыкой, прижавшись к ней с боку на ступенях, отчаянно пытаясь одновременно приглаживать ее волосы и вытирать ее лицо своим платком. — Если она собирается… — его слова затерялись, когда органист ударил по педалям, огромные трубы зазвучали, и лестница задрожала от звука.

Грей нащупал под шелками одну напряженную от усилий ногу. Ее напарница должна быть где-то… есть! Он успокаивающе (как он надеялся) сжал колени Оливии, пытаясь не смотреть на то, что происходило между ними.

Оливия вдруг скользнула вниз, прижимаясь спиной к Перси столь сильно, что даже через музыку Грей услышал, как тот закряхтел. Перси держал ее за плечи, прижимая ее растрепанную голову к своей груди. Грей почувствовал, как внутренняя дрожь прошла по ее телу, почти как волны музыки, что ударяли по ним, и непроизвольно глянул вниз.

Послышался грохот, когда наружная дверь распахнулась, и звон сабель и крики поздравлений от солдат, и длинный пурпурный объект скользнул Грею в руки вместе с потоком жидкости, что совсем не пошла на пользу его кремовым шелковым бриджам.

***

— ВЫ ОБА ДОЛЖНЫ быть крестными отцами, — уведомила их Оливия из своей постели на Джермин Стрит. Она с любовью поглядела на младенца, которого прижимала к груди.

Грей взглянул на Перси, который глядел на мать и ребенка как художник эпохи ренессанса, специализирующийся на картинах «Мадонна с младенцем».

— Это честь для нас, — улыбаясь, сказал он кузине. — А теперь тебе надо отдохнуть. А нам надо сходить в турецкую баню. Ты понимаешь, что это уже второй костюм, который мне придется сжечь в этом месяце?

Оливия не придала этому значения, сосредоточив свое внимание на мальчике в ее руках.

— Как думаешь, Джон Персиваль Малкольм Стаббс? Или Малкольм Джон Персиваль?

— Назовите его Оливер, — предложил Перси, вытирая руки об остатки сильно запятнанного платка.

— Оливер? — Оливия была в замешательстве. — Почему Оливер?

— Кромвель, — объяснил Грей, моментально уловив, что имел в виду Перси. — У него самая круглая голова, какую я только видел в жизни.

Оливия одарила их косым взглядом, затем до нее дошло.

— А, Кромвель! — сказала она, но вместо того, чтобы рассмеяться, задумчиво уставилась на дитя. — Кромвель Стаббс? Мне нравится!

## Глава 18. Наконец-то


Каспар Давид Фридрих. «Двое мужчин, созерцающие луну» Ок. 1824

Комната была маленькой и чистой, но очень скудно обставленной: не было практически ничего кроме кровати, кувшина и таза. Однако кровать присутствовала, а это в данный момент было единственное, что имело значение.

Он увидел все это, заглядывая поверх плеча Перси, когда его новый брат толчком отворил дверь, которая была оборудована замком (что еще лучше), и пересек узкую комнатенку, чтобы раздвинуть занавески на окне. Полился холодный зимний серый свет, и комната — и тело Перси — будто засверкали, хотя и были темными.

— Чертовски холодно, — сказал Перси, поворачиваясь к нему лицом и как бы извиняясь за это. — Я разожгу огонь… ладно? — он направился к небольшому камину, вроде как заняться этим, но остановился: рука зависла над корзинкой с хворостом, а взгляд был прикован к Джону.

Грей чувствовал, как пульс болезненно отдается в его замерзших ладонях, и слегка неуклюже стащил онемелыми руками перчатки и уронил их на пол. Он сбросил плащ вместе с камзолом и всем налипшим на них снегом, пересек узкую комнату в два шага и обнял Перси, проскользнув руками под плащ и камзол, выдернув подол рубашки из штанов, и погрузил заледеневшие пальцы в тепло кожи Перси.

Перси вскрикнул от холодного прикосновения, засмеялся и ткнул его коленом по ноге, затем оттолкнул его и стал одной рукой расстегивать рубашку Грея, а второй — собственную. Грею столь не терпелось продолжить свое знакомство с этой прелестной, теплой, гладкой плотью, что он прервал Перси, в отчаянной спешке дернув собственные пуговицы так, что одна отлетела.

Их дыхание смешивалось белым облаком. Он почувствовал, как на плечах Перси проступила гусиная кожа и дрожь от холодного воздуха на своих собственных обнаженных ребрах, и как был полуодетым, потащил взвизгнувшего Перси в ледяную постель, а его бриджи все еще болтались на коленях.

— Серьезно? — запротестовал Перси, смеясь и извиваясь. Он безумно извивался в ворохе постельного белья, пытаясь высвободиться из своих бриджей. — Ты что, просто животное? Не можешь меня хоть поцеловать перед тем, как…

Грей остановил поток слов, залепив его рот своими губами, ощутил шероховатость его щеки, легкую щетину и сомкнул зубы вокруг его мягкой, полной губы, все еще пахнущей вином.

— Все, что пожелаешь, — он прервал поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. — И да, я — животное. Лучше воспользуйся этим, — затем вернулся к борьбе, стараясь подобраться ближе, отчаянно стремясь к теплу тела Перси.

Холодные руки Перси проскользнули между их телами и вцепились в него. Хотя прикосновение было холодным, оно обжигало. Он почувствовал, как шов его бриджей разошелся, когда Перси резко рванул их вниз, и смутно задумался, что же он скажет Тому. Затем его конец стал тереться о твердый, горячий конец Перси, и он перестал думать.

***

НИКТО ИЗ НИХ не подумал запереть дверь. Это была первая связная мысль, которая проникла в его мозг, и тревога заставила его резко сесть. В доме царил покой, в комнате было тихо, если не считать шелеста снега об окно и успокаивающего звука дыхания Перси. Но все же он выскользнул из теплого уюта постели и, подхватив с пола плащ Перси и набросив его на свое голое тело, дрожа, пошел и запер дверь.

Скрежет ключа побеспокоил Перси: он перевернулся в постели и сонно зевнул.

— Возвращайся, — прошептал он.

— Я разожгу огонь, — прошептал в ответ Грей.

Жар от их усилий слегка растопил ледяной воздух, но комната все еще оставалась до ужаса холодной. Тусклое свечение окна давало достаточно света, чтобы он смог различить темные очертания корзины со скудными запасами Перси дров и растопки. Он стал шарить вокруг корзины и случайно оттолкнул небольшой холодный предмет, оказавшийся трутницей - она отлетела по камням каменного пола перед камином, и когда он ее достал, она была перепачкана пеплом и порохом. Комнату не подметали уже некоторое время, и он предположил, что средства Перси не позволяют ему нанять женщину, чтобы та убиралась; хотя постель была свежей.

Он явственно ощущал присутствие Перси, пока разжигал огонь. Память о его теле еще оставалась на его губах, в его руках, делая их неловкими со сталью и огнивом. Он ощущал взгляд Перси на своей спине, слышал легкое шуршание простыней, когда гибкое обнаженное тело перевернулось в постели.

Он все еще ощущал вкус Перси. Каждый человек имеет свой собственный вкус; Перси напоминал — едва различимо — грибы: лесные сморчки, подумал он, или возможно трюфели. Что-то редкое, что-то очень земное.

Сталь звенела и искры вылетали, коротко озаряли растопку, но не поджигали ее. Однажды, из чистого любопытства он попробовал собственный вкус: слегка солоноватый, но безвкусный, как яичный белок. Возможно, Перси считает по-другому?

Искра схватилась, красный огонек стал набухать, и он поспешно подкинул в него соломы. Ну вот. Загорелся кончик соломинки, и вдруг огонь золотой вспышкой распространился по всей ее длине, и он бросил ее на аккуратно сложенную горку соломы и бумаги и потянулся за хворостом, чтобы новорожденное пламя набрало полную силу.

Затем он встал, распрямил затекшие ноги и стал ждать, чтобы убедиться, что огонь и правда разгорелся. Услышал, как Перси позади набрал воздуха, будто собирался заговорить, но не стал.

Он и сам хотел заговорить, сказать что-нибудь в знак признания того, что они только что разделили, но почему-то чувствовал робость, и вместо этого отвернулся к окну и стал глядеть на покрытые снегом крыши Лондона, формами напоминающие дремлющих животных, затихших под падающим снегом.

Испарение от пара из смешанного дыхания и пота ручейками стекало по стеклу.

Снег, залитый светом скрытой луны, был неземного серо-розового цвета; свет, как в кристаллах, отсвечивал в капельках влаги. Он коснулся одной из них пальцем, и она исчезла — вместо нее на стекле появилось чистое влажное пятно. Медленно он нарисовал сердце и, отодвинувшись так, чтобы Перси мог это увидеть, затем вписал свои инициалы и под ними инициалы Перси. Услышал тихий смех со стороны кровати и, казалось, почувствовал, как между ними разлилось тепло.

Он взял Перси дважды и обожал каждую секунду от первого робкого скользкого проникновения до всепоглощающего чувства завоевания и владения, столь захватывающего, что он продлил бы его навечно, если бы не непреодолимый прилив, полностью опустошивший его так, что он забыл и Перси, и самое себя.

Огонь хорошо разгорелся. Грей наклонился и подкинул порядочного размера палку, а затем еще одну.

Сам он был скуп на то, чтобы одалживать кому-нибудь свою задницу, и редко это делал — ему претило чувствовать себя настолько покоренным другим человеком.

Однажды, много лет назад, его изнасиловали, и он сумел отбросить воспоминания об этом как о незначительной неудаче. Но с тех пор всегда была секунда, момент чего-то вроде паники, когда он чувствовал, как его тело вдруг и непроизвольно поддается требованию другого человека. Гектор, конечно — но Гектор был до того.

Он чувствовал, что Перси ждет его, но тянул время, разрываясь между желанием как таковым и желанием подождать, чтобы когда желание будет удовлетворено, получить больше удовольствия от этого.

Тепло тела Перси призывало его, и мысль об этом длинном — длиннее, чем его собственный, но не сильно — шелковистом стержне. С крупной головкой, подумал он. Он еще не видел его. Как он будет выглядеть при дневном свете?

Дневной свет, однако, давно ушел. Послышалась приглушенная вибрация, когда колокол церкви стал отбивать часы, и он остановился, считая. Стояла глухая ночь, еще несколько часов темноты. Приватности.

Зашуршали потревоженные простыни.

Должен ли он? Он считал, что Перси не станет настаивать, но простая порядочность… Он полуулыбнулся-полускривился от этой иронии: думать о порядочности в ситуации, в которой ни одному нормальному человеку само слово «порядочность» не придет в голову.

Простыни зашуршали громче, и послышалось дыхание Перси. Перси подходит к нему? Нет, остановился. «Не может решиться, — подумал он, — стесняется навязывать то, чего желает, опасаясь, как я на это среагирую». Он обернулся и взглянул на Перси.

Обычно подвижное лицо Перси замерло, обычно теплые глаза теперь горели, как угольки в разгорающемся огне у него за спиной. Тепло обволакивало его ноги, касалось его ягодиц. Он уронил плащ и стоял, обнаженный, а поднимающийся воздух шевелил волоски на его теле.

Хотя его волосы растрепались, но все еще были связаны. Кудри же Перси были коротко обстрижены, чтобы удобно было носить парик, но теперь они торчали влажными прядями как рожки у черта. Медленно Грей потянулся назад и стащил шнурок со своих волос.

— Ты меня хочешь? — спросил он тихим голосом, будто его могли услышать из-под дремлющих крыш снаружи.

— Ты знаешь, что хочу, — ответил Перси еще тише, а его взгляд обжигал кожу.

Грей глубоко вдохнул, развернулся, сложил руки на каминной полке и оперся на них головой. Раздвинул ноги, почувствовав крупинки пороха под подошвами.

— Тогда вперед, — сказал он. И стал ждать, закрыв глаза и ощущая дыхание огня на своей мошонке.

***

— РАССКАЗАТЬ ТЕБЕ БОЛЬШОЙ секрет? — теплым дыханием в его ухо сказал Перси тихо. Грей протянул руку под одеялом и скользнул по высокой округлости все еще горячих ягодиц.

— Расскажи, — прошептал он.

— Меня зовут не Персиваль.

Рука Грея осталась, где лежала, но он повернул голову. Перси отвернул от него лицо, и оно полуутопало в белизне постели.

— Да ну, — медленно проговорил Грей, не зная, было ли это шуткой или… если не шутка, то что? — Как же тогда тебя зовут? Ты что, тут сознаешься, что на самом деле Отчаявшийся Дик, разбойник с большой дороги? Или младший брат Претендента[37]. Если так, то…

Неожиданно Перси вскочил во всплеске простыней и сильно ударил его по руке.

— А, — сказал Грей совершенно иным тоном. Он снова пробрался через одеяла и положил руку на ногу Перси. Пожал ее, извиняясь, и стал ждать.

Он слышал дыхание Перси — глубокое и неровное — и чувствовал напряженность в ноге под его ладонью.

— Я… рассказывал тебе, что мой отец был священником особо педантичной секты методистов? — сказал наконец Перси.

— Да, — осторожно ответил Грей.

— Полагаю, Джон, среди твоих знакомых не так много методистов?

— Ни одного, насколько я знаю.

К чему все это? Единственное, в чем он был уверен, что это не шутка. Место на плече, куда его ударил Перси, все еще болело: к утру у него будет синяк.

Перси выдал что-то не совсем похожее на смех.

— Я не удивлен. Все методисты довольно суровы на вид, но секта моего отца в этом особо отличалась. Они бы сочли тебя и твою семью ужасно фривольной и безбожной.

— Что, правда? — немного холодно ответил Грей. Он признавал, что они не были слишком ревностными в посещении церкви, хотя его мать и кузина придерживались этого, но фриволен? Он?

— Мой отец, Джон, посчитал бы фривольным архиепископа Кентерберийского, — сказал Перси, очевидно почувствовав, что Грей оскорбился. Он рассмеялся, слегка неуверенно, затем глубоко вздохнул, лег на спину и натянул простынь себе на грудь.

— Меня зовут Персивиренс[38], — поспешно сказал он.

— Пер… — Грей полностью замер, задержал дыхание и сосредоточился на том, чтобы контролировать мышцы живота.

— Давай, смейся, — сказал Перси из темноты очень сухим тоном. — Мне плевать.

— Нет, не плевать, — сказал Грей, но все же не смог удержать порыв смеха, что поднимался по задней стенке горла, и, так как Грей пытался его задавить, тот прорвался через нос приглушенным фырканьем. Чтобы ненароком не выдать еще что-нибудь оскорбительное, он сказал первое, что пришло ему в голову: — А твое второе имя?

Перси рассмеялся и, кажется, несколько расслабился теперь, когда ужасное признание уже состоялось.

— Вторые имена — бесполезны и тщеславны, подчеркивают высокомерность и являются знаками проклятия, указывающими на тех, что последовали за своей неумеренной гордостью. Одного христианского имени достаточно для любой богобоязненной души, — ответил Перси с шутливой суровостью. — Полагаю, у тебя их два или три, не так ли?

— Нет, лишь одно, — уверил его Грей, перевернувшись в постели, чтобы встретиться с ним лицом. — И, боюсь, это даже не что-нибудь столь греховно-экзотическое, как там Ахилес или Освальд, а самое обыденное Уильям. Господи, — сказал он, когда внезапно на него сошло осознание, — и как мне теперь называть тебя? Я не смогу больше называть тебя Перси и сохранять при этом серьезное лицо, — тут ему пришла в голову еще одна мысль. — А генерал знает?

— Нет, не знает, — уверенно сказал Перси. — С тех пор, как моя мать умерла, об этом вообще никто кроме меня не знает.

— Она бы ему не рассказала?

— Нет, — тихо сказал Перси. — Она знала, как я… Она знала. Она никогда не называла меня иначе, чем Перси.

Грей на минуту задумался, что Перси имел в виду, говоря, что мать знала… но нет, конечно. А даже если и да, то это был разговор для другого раза. Только теперь он понял, какой огромный подарок Перси только что вручил ему.

Он был единственным, кто знает. Перси был прав — это большой секрет, и Джон ощутил вес доверия своего любовника, и тот согрел ему сердце.

Он потянулся за рукой Перси и нащупал ее, слегка прохладную. Так они лежали некоторое время рядышком, рука в руке, и согревали тела друг друга.

Церковный колокол стал отбивать время. Он считал длинные медленные удары и ощущал, как Перси рядом с ним делает то же самое. Полночь. Уйма времени до рассвета.

Колокол затих, а воздух дрожал и колебался, затихая вокруг них как вода в кувшине.

— Рассказать тебе большой секрет? — прошептал Грей после долгого молчания. Комната была темной, но его глаза уже давно приспособились к темноте, темные пятна покрывали потолок, и казалось, что он может коснуться их, если сядет.

— Расскажи, — ладонь Перси сжала его ладонь.

— Моего отца убили. Я, видишь ли, нашел его, — слова приходили с удивительной легкостью, как будто он рассказывал эту историю сотни раз — и так и было, подумал он, только рассказывал он это про себя. — Он был в оранжерее. В оранжерее были двери, выходящие в сад, это был самый простой способ незаметно зайти или выйти из дома, и я постоянно им пользовался.

Он использовал его и накануне вечером, чтобы ускользнуть на запретную вылазку на реку с сыном местного браконьера. Он оставил дверь аккуратно прикрытой, чтобы незаметно прокрасться назад на рассвете, и когда он вернулся в приглушенном сером свете — мокрый до колен, с полными карманами забавных камушков и мертвых раков, с живым крольчонком за пазухой — дверь стояла так же, как он ее оставил. Он осторожно оглянулся, на тот случай, если садовник развел раннюю деятельность, и проскользнул внутрь с колотящимся от волнения сердцем.

— Было так тихо, — сказал он и снова увидел в памяти эту картину: стеклянные панели крыши начинали сверкать, но огромная комната под ней все еще дремала. Все было серым и затененным, похожим на сон.

— День еще не начался. Из самого дома не было слышно ни звука, и папоротники, лозы, деревья стояли неподвижно, и все же… знаешь, как кажется, что деревья дышат? Они дышали. Я не увидел его — тело — сначала. Я зацепил ногой пистоль: он лежал сразу у двери, и тот отлетел, вертясь и ужасно звякнув.

Он остановился, замерев, затем поспешно поднырнул под акации, стоящие в горшках в ряд — на случай, если кто-то слышал звон. Никто, однако, вроде не слышал, и он осторожно выглянул из своего укрытия.

— Он… он лежал под персиковым деревом. Рядом был перезревший персик, он упал на каменный пол рядом с ним и лопнул, я чувствовал его запах.

Слышал его запах, богатый и сладкий, перекрывающий запах влажных зарослей, который смешивался с еще более сильным запахом крови и внутренностей. Тогда он впервые узнал запах смерти, этот запах не беспокоил его на полях сражения, но он никогда больше не мог есть персики.

— Как далеко?.. Эм-м… пистоль? — Перси говорил с величайшей деликатностью. Грей сжал его пальцы, чтобы дать понять, что ценит это.

— Нет, он не мог его уронить. Он лежал по меньшей мере в двадцати футах[39], и между ними была скамья и несколько растений в больших горшках.

Он сразу понял, что это его отец. На герцоге был его любимый старый жакет — поношенная вещица из клетчатой шерстяной ткани, не пригодная ни для чего, кроме домашнего отдыха.

— Я с первого взгляда понял, что он был мертв, — сказал он, уставившись в белую пустоту над головой. — Но все равно побежал к нему.

Не было никакой возможности описать его чувства тогда, потому что тогда он не чувствовал ничего. Мир просто перестал на миг существовать, и вместе с ним все знания, как мир устроен. Он вообще не мог понять, как жизнь может продолжаться. Первый урок взрослой жизни научил его, что она, к сожалению, продолжается.

— Его застрелили в сердце, но я не мог этого видеть, лишь лужу крови на полу под ним. Его лицо, однако, было цело, — его собственный голос казался отдаленным. — У меня не было времени, чтобы лучше разглядеть. Именно тогда дверь, ведущая в дом, отворилась.

Скорее чистый инстинкт, чем разум заставил его нырнуть обратно за акации, и он там свернулся, застыв, как кролики, которых он ловил этой ночью.

— Это была мать, — сказал он.

Она была в халате, все еще не одета на день, и ее волосы лежали через плечо густой косой. Он видел, как первые лучи света пробились через панели над головой и упали на нее, отсвечивая в ее светлых волосах и освещая ее уставшее лицо.

«Джерри?» — сказала она тихим голосом.

Крольчонок за пазухой Джона как раз тогда начал дергаться, возбужденный неподвижностью хозяина. Он был слишком поражен, чтобы что-то с этим делать, слишком напуган, чтобы обратиться к герцогине.

Она оглянулась вокруг и снова позвала: «Джерри?» — затем она увидела его, и тот тусклый цвет, что ей дарил разгорающийся свет, в миг растворился.

— Она, конечно, подошла к нему, упала на колени рядом с ним, коснулась его, звала по имени, но уже каким-то отчаявшимся шепотом.

— Она ожидала найти его там, — уверенно сказал Перси, — и была поражена, найдя его мертвым, но… возможно, не слишком удивлена?

— Ты очень проницателен, — Грей потер ребра, вспоминая царапины, оставленные острыми коготками крольчонка, которые тогда он не почувствовал. — Да, она не была удивлена. Я — был.

Герцогиня несколько секунд продолжала сжимать в объятиях тело мужа, раскачиваясь взад-вперед в отчаянном молчаливом горе. Затем она откинулась на пятки, обхватив себя руками, с бледным и неподвижным, как камень, лицом и без слёз.

Кролик расцарапал его живот до крови, и он сжал зубы, чтобы не зашипеть от боли. Шаря безумно, но молчаливо, он нащупал подол рубахи и вытащил его, и звереныш вынырнул на каменный пол оранжереи и застыл там на мгновение перед тем, как рвануть мимо акаций к внешней двери.

Герцогиня дернулась на это неожиданное движение и прижала ладонь ко рту. Затем она увидела кролика, дрожащего в небольшой лужице утреннего света, и ее плечи задрожали. «О Боже, — сказала она, все так же тихо. — О Боже мой».

Затем она встала — подол ее халата был перепачкан кровью — и прошла через оранжерею. Стараясь держаться на расстоянии от кролика, она толкнула дверь одной рукой, затем отошла в сторону и стала смотреть (очевидно глубоко в своих мыслях), как кролик застыл на долгий миг, вынюхивая вокруг, перед тем, как рвануть на свободу.

— Я мог бы выйти тогда, — сказал Грей и глубоко вздохнул. — Но именно в этот момент она увидела пистоль. Сам я не знал, что это был пистоль, лишь что зацепил что-то ногой, но тут она подняла его, и я увидел, что это пистоль. Пистоль для дуэлей, один из пистолей отца — у него была пара дуэльных пистолей с серебренной гравировкой, очень красивых.

Отец однажды позволил ему выстрелить из одного из них. И видя, как серебренная рукоятка заблестела, когда мать подняла его, он испытал шок, почувствовав словно наяву пистоль в руке, услышав в памяти звук выстрела, и его пустой желудок подскочил, наполнив горло горечью.

— Она постояла чуть-чуть, просто уставившись на него. Затем выражение ее лица… изменилось. Она взглянула на тело отца, затем на пистоль и… я понял, что она приняла какое-то решение.

Она, как лунатик, пересекла комнату, остановилась и вложила пистоль в руку мужа. Она положила руку ему на лоб — очень нежно, и поправила его волосы. Затем быстро встала и поспешно вошла в дом, осторожно затворив за собой дверь.

Джон встал, почувствовав головокружение от резкого движение, и метнулся к внешней двери. Толчком открыл ее и, оставив ее открытой, помчался через сад и внешние ворота, через черные поля, он мчался, не задумываясь куда, просто бежал, пока не споткнулся и не упал.

— Там неподалеку был стог сена. Я забрался на него и закопался. И очень скоро я уснул.

— Надеясь, что все это окажется сном, когда ты проснешься, — мягко сказал Перси. Где-то во время рассказа Перси обнял его и теперь прижимал к себе. Голова Грея лежала на плече Перси, и кучерявые волосы на груди Перси мягко терлись о его губы, когда он говорил.

— Однако это не был сон. Крестьянин нашел меня ближе к закату, я проспал почти весь день, и все меня искали в панике.

Ладонь Перси мягко убрала волосы с лица Джона.

— Твоя матушка наверняка подумала, что тот, кто убил твоего отца, забрал и тебя.

— Да, думала, — первый раз за весь рассказ в его горле собрался ком, когда он вспомнил выражение лица матери, когда она увидела его, перепачканного, с торчащей соломой и грязью на турецком ковре своего будуара. — Тогда… это был единственный раз, когда она заплакала.

— А ты? — очень тихо спросил Перси через какое-то время. — Ты оплакивал отца?

— Ни разу, — сказал он и закрыл глаза.

## Глава 19. Картины на выставке


Хогард Уильям. «Тет-а-тет (вскоре после свадьбы)»

Грею дали один драгоценный выходной на следующий день после свадьбы. Он отчаянно хотел провести его в постели с Перси, но это был его единственный шанс найти и увидеть Гилберта Ригби, бывшего солдата и ухажера вдов, а ныне опекуна лондонских подкидышей. И было еще то небольшое затруднение, что возможности плоти не безграничны.

Они с Перси еще дважды достигали этих границ возможностей плоти, проснувшись среди ночи в мускусном сплетении конечностей. Памяти о теплых мягких губах в темноте и о вкусе вина и лесных грибов было достаточно, чтобы на рассвете, когда он выбрался из постели и увидел, как обнаженный Перси умывается у кувшина, подойти и взять его сзади.

Он бы чувствовал вину за свои грубые манеры, если бы Перси не сделал ясным как день, что подобное обращение его вполне устраивает.

— Не волнуйся, — прошептал в ответ Перси, когда Грей попытался сказать что-то — возможно извинения — после. Перси зарылся лицом в его плечо, но Грей мог кожей чувствовать его улыбку. — Ты получишь сполна.

Тогда он не понял, что тот имел в виду, но скоро все стало ясно: хотя Перси взял его не спеша и очень нежно, это обладание было таким всеобъемлющим и длилось очень долго. Перси довел его до грани и удерживал там: дрожащего, хватающего ртом воздух и стонущего, и наконец сбросил через край в ревущую бездну, о которой Грей и не догадывался, что она существует. И когда он пришел в себя, мокрый от пота и столь раздробленный, что едва мог сфокусировать взгляд, то обнаружил, что Перси все еще держит его, все еще внутри него. Он издал какой-то тихий скулеж, и Перси рассмеялся.

Перси смеялся и сейчас, и от самого звука его смеха, глубокого и заразительного, на миг Грею стало не по себе, кровь прихлынула, как соленый весенний прилив, пронеслась волной и заставила ныть его истертую плоть.

— Взгляни на это!

Он обернулся взглянуть, на что показывал Перси, и увидел, как через толпу трусит небольшой мопс, с крученным, как пружина, хвостиком и улыбкой на мордочке. И все, кто видел его, сами начинали улыбаться: на собаке был черный бархатный жакет с серебренными пуговицами и желтыми вышитыми бабочками по краю, ленточка под подбородком придерживала маленькую шляпку с полями.

Пес привлекал куда больше внимания, чем выставка портретов. Они находились во внутреннем дворе Приюта Сирот, где проходила художественная выставка с целью сбора дополнительных средств для поддержки этого заведения. Грей решил, что вряд ли представится лучший случай взглянуть на доктора Ригби, не отказываясь от приятной компании Перси.

Женщины особенно приходили в восторг от мопса, и, исходя из их восклицаний, Грей узнал, что владелец собаки — высокий, стройный величавый мужчина — и был сам господин директор. Ригби, очевидно, проводил нечто вроде королевской процессии, медленно проходя через толпу, приветствуя людей и останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов.

Грей видел, что Ригби доберется до них через пару минут, так что он отвернулся и стал рассматривать ближайшие картины. Общество Любителей организовало постоянно действующую выставку, сделав ее по сути первой открытой для посещения галереей в Лондоне. Художники Общества одолжили некоторые из своих картин, и некоторые из богатых членов комитета и благородных покровителей Приюта Сирот сделали то же самое. Среди современных работ Рейнольдса, Хогарта, Касали и Рибрака изредка встречались портреты более ранних веков.

— Взгляни-ка, — привлек он внимание Перси.

Это был знаменитый портрет Джорджа Вильерса, первого герцога Букингема, работы Ларкина. Герцог, стройный как девушка в своих белых шелковых чулках, облепленный драгоценностями как рукоять кинжала, дарил им улыбку неистовой веселости под парой понимающих глаз.

Перси долгий миг разглядывал портрет, затем развернулся к Джону и кивнул на картину.

— Что думаешь?

— Я сказал бы «даже не сомневайся».

Они оба стали рассматривать портрет вместе, стоя так близко, что он мог чувствовать тепло руки Перси своей рукой.

— Странно, насколько это очевидно в некоторых людях, но в других… — Перси покачал головой, а затем взглянул на Грея и улыбнулся. — Не в тебе, Джон.

— И не в тебе.

На самом деле, большинство мужчин, разделяющих это «омерзительное извращение», не выказывали ни малейшего признака своих вкусов во внешнем виде. Те немногие, что были склонны к женственности, с глазами лани, такие прелестные в юности, старея, становились безобразными.

Когда они пошли дальше, он на миг оглянулся назад. У Джорджа Вильерса не было возможности состариться, безобразно или нет. Вильерс был не только аристократом, но и фаворитом короля, а значит защищен от судебного преследования. Он был убит морским офицером в возрасте тридцати шести, и не из-за его частной жизни — которая была общеизвестной, но из-за его военной некомпетентности. Грей задался вопросом: а что бы на этот счет подумал Майкл Бейтс? - и на долю секунды пожелал, чтобы капитан был здесь.

Но в этот момент до них дошел доктор Ригби, с выражением вежливости на своем мрачном лице.

— Здравствуйте, джентльмены! — сказал доктор, подходя к ним. — Наслаждаетесь выставкой? Так любезно с вашей стороны, мы благодарны вам больше, чем я могу выразить словами.

— К Вашим услугам, сэр, — поклонился Грей и не сдержал улыбки в ответ на улыбку Ригби, в которой, казалось, были и тепло и искренность, несмотря на то, что тот, несомненно, не стирал ее с лица последний час.

— Это честь для нас оказать какую-либо помощь, — сказал Перси с таким чувством, что это несколько удивило Грея. Он также поклонился и протянул кулачок к мопсу, чтобы тот его обнюхал. — Ваш слуга, сэр, — серьезным тоном сказал он псу.

Ригби рассмеялся.

— Геркулес, поблагодари джентльмена, — сказал он, после чего мопс выставил вперед одну лапку и склонился в грациозном поклоне, а затем лизнул руку Перси, радостно виляя хвостом.

Ригби никак не дал знать, узнал ли он Грея. Грей со своей стороны мог узнать или не узнать бывшего капитана Ригби в директоре приюта: он встречал Ригби пару раз в доме родителей, но тот всегда был в мундире и никогда не уделял особого внимания десятилетнему мальчику.

— Моя матушка просила передать Вам ее почтение, сэр, — сказал он Ригби. — Вдовствующая графиня Мэлтон.

Ригби нахмурился, пытаясь понять, кто же это, и Грей поспешно добавил: — Впрочем, полагаю, Вы знали ее под именем герцогини Пардлоу.

Лицо Ригби на миг приняло смешное выражение полного непонимания, затем он нашелся и схватил Грея за руку.

— Мой дорогой сэр! — воскликнул он и потряс его руку. — Нижайше прошу простить меня! Я должен был сразу узнать Вас: Вы так похожи на отца, теперь, когда я узнал Вас… Но, правда, прошло столько лет с тех пор, как я знал его. Такая потеря… — доктор запинался и краснел от возбуждения. — То есть… Я не хотел напоминать Вам о… Как Ваша матушка?

— Прекрасно, — сказал, улыбаясь, Грей. — Впрочем, по правде говоря, она уже и не графиня Мэлтон тоже. Вчера она вышла замуж за сэра Джорджа Стенли.

Ригби, казалось, был совершенно ошеломлен этой новостью: то ли он понятия об этом не имел, то ли был прекрасным актером.

— Вы должны передать ей мои искренние поздравления, — сказал он, горячо пожимая руку Грея. — Знаете, однажды я просил ее выйти за меня.

— Неужели?

— О, да, — Ригби рассмеялся, и морщинки на его лице растянулись так, что исчезла всякая иллюзия чопорности. — Она весьма мудро отказала мне, заявив, что, по ее мнению, я не гожусь в мужья вообще никому.

Грей кашлянул.

— Эм-м… Боюсь, моя матушка иногда бывает…

— О, она была совершенно права, — заверил его доктор. — Она верно заметила (и задолго, до того как это заметил я сам), что я прирожденный холостяк, слишком любящий быть наедине с собой и слишком привязанный к своим привычкам, чтобы вносить в них необходимые для супружеской жизни корректировки. Но, возможно, Вы, сэр, и сами женаты?

Грей совершенно не ожидал, но от этого вопроса его лицо накрыла волна жара.

— Э-эм… нет, сэр. Боюсь, что нет, — он незаметно взглянул в сторону Перси, но его сводный брат отошел к одному из окон, что выходили на внутренний двор, и за чем-то там наблюдал. — Так же и мой сводный брат, — добавил он, кивая на Перси. — Сын генерала Стенли, Перс… Персиваль Уэйнрайт.

— У Вас будет еще достаточно времени, сэр, вполне достаточно, — Ригби снисходительно улыбнулся, а затем заметил нескольких леди, ожидающих своей очереди быть представленными Геркулесу, который дружелюбно и с энтузиазмом вилял всей задней половиной тела.

— Я должен идти, — сказал доктор, снова пожимая ему руку. — Я был так рад встретить Вас, лорд Джон — я ведь правильно помню, Вас зовут «лорд Джон», а вашего брата — Гарольд? Да точно, кажется я вспомнил. Позвольте сказать, что хотя Ваша матушка была совершенно права, отказав мне, я бы почел за честь быть Вашим отчимом и передаю искренние поздравления сэру Джорджу, занявшему этот пост.

Когда он ушел, Грей ощутил себя так, будто кто-то снял с него теплое одело, и он с удивлением почувствовал, насколько воздух холоден. Он пребывал в некотором замешательстве, но был неожиданно тронут этой встречей. Он подошел и стал рядом с Перси у окна.

Там во дворике бегало несколько деток, одетых в пальтишки и замотанных от зимней стужи платками, очевидно во что-то играя под присмотром пары нянек.

— Тебе так нравятся дети? — спросил он, удивившись, с каким вниманием Перси наблюдает за ними.

— Нет, не то что бы… — будучи вырванным из своей задумчивости, Перси обернулся и улыбнулся Грею, но на его лице были следы сожаления. — Я просто задумался, как им тут живется, — он оглянулся вокруг на высокие стены из кирпича и серого камня. Тут было чисто, и обставлены комнаты были не без вкуса, но «уютно» - точно было не то слово, каким это можно было описать.

— Полагаю лучше, чем жилось бы, не попади они сюда, — некоторые из воспитанников были сиротами, других отдали матери, что не могли прокормить их.

— Думаешь? — Перси криво улыбнулся. — Моя мать пыталась пристроить меня сюда, когда приют открылся. Но я был уже слишком взрослый — они не брали детей старше двух лет.

Грей в ошеломлении уставился на него.

— О, Господи, — тихо проговорил он. — Персивиренс, дорогой.

— Все в порядке, — сказал Перси, улыбнувшись более весело. — Я не держу за это зла на матушку. Отец уже год как умер, и она была в отчаянии. Но скажи лучше, что там с нашим добрым доктором? — он кивком указал на Ригби, который был уже на порядочном расстоянии, столь же неутомим в своей приветливости, как Геркулес в вилянии хвостом.

Грей бы продолжил тему, но Перси явно не желал продолжать разговор о своем детстве, так что Грей поведал ему о своем впечатлении от доктора Ригби.

— Не могу представить, чтобы он имел отношение к этому делу, — заключил он. — Он совершенно точно был застигнул врасплох моим появлением, и если только он не гениальный притворщик, то не имел ни малейшего представления о браке моей матери.

В этот момент нахлынула волна новых людей, предотвращая приватные беседы, и они стали медленно прохаживаться по галерее, пока потоком людей их не занесло в специально отведенную комнату, где находилась постоянная выставка картин Вильяма Хогарта — Хогарт был одним из основных благодетелей приюта — и затем вынесло из нее: каждый оставался в своих мыслях.

Они пошли обратно по центральной галерее, но доктор Ригби и Геркулес уже исчезли.

— Ты когда-нибудь хотел… — начал Перси, но потом остановился, и между его бровей стала заметна складка. Густые, шелковистые, как соболиная кисточка художника, брови. У Грея просто чесались пальцы от желания погладить их.

— Чего я хотел бы? — подтолкнул он и улыбнулся. — Очень многого, — он позволил тени того, что именно он хотел бы, отобразиться в его голосе, и Перси улыбнулся в ответ, но морщинка между бровями не исчезла.

— Ты когда-нибудь хотел быть… не таким, каким ты есть?

Он не ожидал такого вопроса… и был еще более удивлен тому, что никогда не задавался им.

— Нет, — ответил он. Он на миг заколебался, но уже того, что Перси задал такой вопрос, было достаточно. — А ты?

Перси оглянулся назад на портрет Вильерса, затем опустил взгляд, пряча глаза за темными ресницами.

— Иногда. Признай, это существенно облегчило бы некоторые вещи.

Грей задумчиво поглядел на пару неподалеку, занятую, очевидно, ухаживаниями: девица умело кокетничала поверх веера и смеялась над тем, как ее ухажер кривлялся, изображая лягушачье выражение лица одного портрета.

— Возможно. И все же, думаю, это больше зависит от положения человека. Будь я, скажем, наследником своего отца, я бы чувствовал бремя необходимости жениться и продолжить род и вероятно пошел на это. Но поскольку эти обязательства пали на плечи моего брата, и он достойно их выполняет, то уже совершенно безразлично, женюсь я когда-либо или нет.

Он пожал плечами, отклоняя этот вопрос, но Перси еще не готов был его оставить.

— Возможно, тебе все равно, — сказал он, криво улыбаясь. — Но вот женщинам — нет.

Грей пожал одним плечом.

— Вопрос стоит о согласии. Вряд ли они похитят меня и насильно женят.

— О, леди Джофри так и сделает, уверяю тебя, — Перси многозначительно закатил глаза. Он встретил леди Джофри в салоне леди Джонас и был поражен недюжинной силой ее характера. — Никогда не поворачивайся к ней спиной: она огреет тебя по голове и унесет завернутым в ковер, и проснешься ты в Гретна Грин молодоженом.

Грей рассмеялся на это, но рассмотрел и такую возможность.

— Она бы так и сделала. Но ведь и ты в такой же опасности, как и я: у леди Джофри восемь кузин и племянниц, которых надо выдать замуж, — тут он увидел, как дернулся рот Перси, и понял, что тот имел в виду, говоря «облегчило некоторые вещи». — И кого она натравила на тебя?

— Мелисандру Робертс, — сказал Перси, и уголки его рта опустились в отвращении.

— О, Мэлли? — Грей опустил взгляд, пряча улыбку. Он знал Мелисандру всю жизнь, детьми они играли вместе. — Ну, у нее добрый нрав. Она сама доброта. И у нее свой скромный доход.

— Она размером с бочку эля и приблизительно такой же формы!

— Верно, — согласился Грей. — И все же, разве для тебя имело бы большое значение, будь она красавицей?

Перси, до этого выглядевший очень мрачно, выдавил кривобокую улыбку.

— Ну… нет. В том смысле, что… нет. Но я бы не хотел прогуливаться с простушкой под рукой, будто я не могу рассчитывать на кого-то получше!

— Следует ли мне в этом случае считать себя польщенным, — спросил Грей, — раз ты предпочитаешь прогуливаться на людях со мною?

Перси взглянул на него и выдал короткий смешок.

— О, ты был бы лакомым кусочком, дорогой мой, будь ты даже банкротом и таким же простонародным, как грязь на улице… или как я сам.

— Я чрезвычайно польщен, — вежливо ответил Грей и сжал руку Перси так, что пальцы продавили ткань и мышцы и сжали кость. — Идем?

Перси хватил воздух ртом, но кивнул, и они вышли на улицу и пошли по Хай Холборн Стрит в тишине неразделенных мыслей. Они собирались посмотреть Мэклина в роли Шайлока в «Венецианском купце». Грей был в предвкушении вечера (и последующей ночи), но мысли Перси, очевидно, не оставляли их прошлой беседы.

— Думаешь это правда, — неожиданно спросил он тихим голосом, — что мы прокляты?

Грей не был настроен на теософический лад и не был склонен придавать большое значение догматам церкви. Он много раз слышал неприкрытое мнение отца о предыдущем соверене — Генри — и о последствиях его сексуальной ненасытности и династических амбиций в отношении Римской церкви.

И все же в глазах Перси читалось переживание, Грей желал облегчить, если мог, это бремя.

— Я так не думаю, — как можно легче сказал он. — Люди созданы по образу и подобию Божьему, или, по крайней мере, мне так говорили. Так же как и то, что мы отличаемся от зверей тем, что мы — разумны. Следовательно, разумность должна быть характеристикой Всемогущего, что и следовало доказать. А теперь: разумно ли это создавать людей, что по своей природе — созданной и определенной тобой самим — нарушают твои же законы и неизбежно идут на гибель? В чем смысл? Тебе не приходило в голову, что это похоже на прихоть и, к тому же, на расточительство.

Очевидно мысль о разумном Боге (не говоря уже об экономном) не приходила раньше в голову Перси. Он рассмеялся, лицо его прояснилось, и они больше об этом не заговаривали.

Несколько дней спустя, однако, Перси вернулся к этому вопросу. Без сомнения дело было в том, что сам Перси воспитывался в религиозной среде, подумал Грей. Или, может быть, в том, что у Перси никогда до этого не было мужчины, охотно обсуждающего в постели философию. У Грея тоже не было такого раньше, и он находил эту новизну странно притягательной.

Они по отдельности покинули казармы и встретились в комнатах Перси на несколько украденных часов. И после того, как они насладились плотью друг друга, Грей лежал головой на животе Перси, а тот зачитывал ему выдержки из Собрания Мнения Закона, опубликованного годом или двумя ранее.

— Если какое преступление заслуживает самого сурового наказания, так именно это. Иные преступления пагубно влияют на общество, но это ставит под угрозу само его существование: редки случаи, когда человек, что так противоестественно использовал свои способности в продолжении рода, после этого должным образом обращался с женщинами. Ибо из этого безразличия к женщинам, столь заметного в мужчинах с таким извращенным вкусом, легко можно заключить, что они прокляты и не могут ощутить самое экстатическое удовольствие, каким природа человека способна наслаждаться. И совершенно справедливо эти мерзавцы должны быть лишены всех удовольствий, которые они не могут оценить по достоинству, и продолжение этого нечестивого нрава, который они могут передать своим детям, если они у них будут, таким образом будет предупреждено.

— То есть, — заметил Грей, — мы должны быть истреблены, потому что наши удовольствия недостаточно экстатические?

Брови Перси слегка расслабились и он закрыл книгу.

— И для того, чтобы мы не передали этот прискорбный недостаток своим детям, которые у нас, учитывая обстоятельства, вряд ли будут.

— Ну, на счет этого, то я знаю далеко не одного мужчину, что не ищет удовольствия в постели жены, но все равно приходит туда по велению долга.

— Да, это верно, — Перси все еще хмурился, но уже от задумчивости, а не от беспокойства. — Думаешь, это и правда по-другому? Между мужчиной и женщиной? То есть, не только чисто механически, но и в отношении чувств?

Грей видел достаточное количество браков, заключенных между родовитыми и богатыми, чтобы знать, что эмоции и взаимная симпатия предполагаемой пары обычно считались факторами несущественными, если вообще не безразличными. В то время как его длительные связи, которые случались время от времени, основывались исключительно на них, поскольку не были обязаны удовлетворять ожиданиям общества. И все же он обдумал этот вопрос, пока наслаждался умиротворяющими поднятиями и опусканием грудной клетки Перси под своей щекой.

— Я считаю, что благородный мужчина строит свои отношения на доброте и чести, — в конце концов сказал он. — И, таким образом, является ли партнером мужчина или женщина… разве это так уж важно?

Перси выдал короткий смешок.

— Доброта и честь? Это все прекрасно, но как насчет любви?

Грей ценил любовь (и опасался ее) слишком сильно, чтобы давать пустые заверения.

— Невозможно заставить полюбить тебя, — сказал он наконец, — и нельзя заставить себя полюбить другого. И тем более, — с сожалением добавил он, — невозможно избавиться от нее, — тут он сел и взглянул на Перси, который опустил взгляд и водил пальцем по узорам покрывала. — Но я не думаю, что ты влюблен в меня, не так ли?

Перси слабо улыбнулся, не поднимая взгляда. И не отрицая.

— Невозможно избавиться от нее, — повторил Перси. — Кем он был? Или он все еще?..

— Еще, — неожиданно Грей почувствовал, как замерло сердце от одного этого слова. Было и радостно и ужасно окончательно признать это.

Теперь Перси глядел на него, и его карие глаза светились интересом.

— Дело в том… то есть он… ты не должен волноваться. Между нами ничего не может быть, — сболтнул Грей и прикусил язык, чтобы не поддаться внезапному импульсу рассказать все, лишь для того, чтобы на миг испытать восторг от разговора о Джеймсе Фрейзере. Но он был слишком мудр, чтобы поступить так, и проглотил готовые вырваться слова.

— О, так он не?.. — взгляд Перси на миг скользнул по обнаженному телу Грея, затем вернулся к его лицу.

— Нет.

Был ранний вечер, и свет, что падал через высокое чердачное окно, скользил по комнате, отсвечивая в темной блестящей массе курчавых волос Перси, контрастно подчеркивая черты его лица, но оставляя его тело в мраке теней.

— Тебе недостаточно дружбы и искренней симпатии? — Грей старательно избегал малейшей интонации раздражения или обвинения, чтобы это прозвучало простым вопросом без подвоха. Перси это услышал и улыбнулся кривобокой улыбкой, но ответил честно.

— Нет, — он протянул руку, провел по обнаженной руке Грея, по изгибу его плеча и вниз по скату его груди и у пупка растопырил пальцы и вдруг сгреб в охапку его плоть там, погружая пальцы в мускулы.

— Но добавь это… — тихо произнес он, — и, думаю, будет достаточно.

## Глава 20. Ты назван якобитом

Вершур Воутер. «Кормление лошадей» 1812-1874

Хэлуотер

Озерный край


Он потратил некоторое время на вежливые расспросы Дансени, перед тем как вдруг вспомнить, что забыл нечто важное в седельной сумке.

— Нет, нет, я сам схожу. Это не займет и минуты, — он остановил леди Дансени, что потянулась к колокольчику, и вышел из библиотеки раньше, чем она успела ему возразить.

Его сердце учащенно билось, когда он дошел до конюшен, но в кои-то веки это не имело никакого отношения к физическому присутствию Джейми Фрейзера.

Вечерний корм как раз был задан, конюшни были наполнены мирными звуками хрумкающего жевания и запахом свежеразбросанного сена. Одна-две лошади подняли головы и взглянули на него, с их жующих челюстей торчали пучки сена, но большинство полностью проигнорировали его, уткнувшись носами в кормушки.

Сам Фрейзер в дальнем конце конюшни выгребал навоз. Ворота были распахнуты настежь, и его силуэт виднелся на фоне бледного света угасающего весеннего дня. Он должен был слышать шаги Грея по кирпичному полу, но не прервал ритмичной работы.

Однако когда Грей подошел к нему, он остановился и выпрямился. В конюшне было холодно, но на его щеках виднелись капельки пота и льняная рубашка прилипла к плечам. От него пахло свежим потом.

— Течет, — без предисловия сказал Грей. — Вы сказали «течет».

Фрейзер опер вилы зубцами вниз, вытер лицо рукавом и с интересом посмотрел на него.

— Я такого не помню, майор, но полагаю, это возможным — мне знакомо это слово.

— Когда Вы говорили о дворе Стюартов в нашу прошлую встречу, — уточнил Грей. — Вы сказали дословно: «Двор Стюартов течет, как решето». Я уверен, что Вы, мистер Фрейзер, достаточно хорошо знакомы с грамматикой английского языка, чтобы корректно использовать настоящее время.

Фрейзер приподнял густую рыжую бровь, но на его лице не отобразилось и тени беспокойства. Грей вздохнул.

— Он течет, как решето, — повторил он. — Как Вы можете знать, что он течет, если не находитесь в контакте с кем-то оттуда?

Фрейзер потер пальцем под носом, разглядывая Грея, затем покачал головой и вернулся к работе.

— Ваш мозг, майор, вероятно взорвется, если не прекратите так много думать, — сказал он не то чтобы враждебно. Он всунул вилы в кучу перемешанной с навозом соломы и выбросил полные вилы через открытую дверь. — Вы прекрасно знаете, что условия моего освобождения не позволяют мне сделать этого.

Это была правда, Грей сам составил эти условия, и Фрейзер подписался под ними. Он очень живо помнит тот случай: это был первый — но не последний — раз, когда он был уверен, что лишь присутствие вооруженной охраны удержало Фрейзера от того, чтобы свернуть ему шею.

Судя по ироническому выражению шотландца, тот тоже вспомнил этот случай.

— И не будь я, майор, достаточно порядочным, чтобы уважать эти условия, — добавил он ровным голосом, — то через неделю после того, как я ступил на эту землю, я был бы уже во Франции.

Грей воздержался от расспросов, как кто-нибудь со столь примечательной внешностью, как у Фрейзера, смог бы путешествовать по дорогам, чтобы его не заметили, или пересечь пятьдесят миль открытого пространства пешком, без плаща, еды или укрытия — и не последней причиной тому была уверенность, что как раз этот человек вполне смог бы это сделать.

— Я бы никогда не стал сомневаться в Вашей чести, мистер Фрейзер, — сказал Грей и несколько удивился, что это и вправду так. — Приношу свои извинения, если мой вопрос натолкнул на это предположение.

Фрейзер моргнул.

— Принято, майор, — сказал он несколько хрипловато. Он остановился, сжал вилы, будто собрался вернуться к работе, затем плечи его расслабились. — Я, майор, сказал, что двор Стюартов течет, как решето, потому что и король Джеймс и его сын до сих пор живы, и всё те же люди окружают их. Насколько я могу знать в моем положении, — добавил он с проблеском сдержанного юмора.

— И Вы не думаете, что они сдались? — с любопытством спросил Грей, решив не заострять внимания на этом слове «король Джеймс». — Они, конечно же, не могут надеяться…

— Нет, не надеются, и нет, они не сдались, — прервал его Фрейзер, сухость его тона стала заметнее. — Они шотландцы, хотя и прожили свои жизни в тени Святого Петра[40]. Они перестанут плести заговоры, лишь когда будут мертвы.

— Ясно, — ему действительно было ясно. Восемнадцати месяцев в качестве начальника Ардсмюира было достаточно, чтобы у него сложилось твердое впечатление о характере шотландцев. Император Адриан понимал, что делал, подумал он [Вал Адриана («Стена Адриана»; англ. Hadrian's Wall, лат. Vallum Hadriani) — оборонительное укрепление длиной 117 км, построенное римлянами при императоре Адриане в 122—128 годах для предотвращения набегов пиктов и бригантов с севера. Пересекает северную Англию от Ирландского до Северного морей у границы с Шотландией. Наиболее выдающийся памятник античности в Великобритании.]; жаль, более поздние правители Англии не были столь мудры.

С подобными мыслями в голове он стал осторожно подбирать следующие слова.

— Могу ли я задать Вам вопрос, мистер Фрейзер?

— Не вижу, как могу Вам помешать в этом, майор, — однако в голосе Фрейзера не было враждебности, и взгляд был таким же, как когда они играли в шахматы. Настороженность, интерес — и готовность.

— Если бы я полностью освободил Вас от этого условия, и Вы были бы вольны отсылать любые письма, куда бы Вы ни пожелали, без всяких расспросов, то смогли бы Вы наладить контакт с тем, кто знал бы имена якобитов в Англии? Тех, что действовали в 1741.

Он никогда не видел, чтобы у Фрейзера отвисла челюсть, и не увидел этого и сейчас, но он не мог повергнуть шотландца в больший шок, если бы вдруг расцеловал его в губы.

— Это… — начал он, затем остановился и потряс головой. — Вы хоть… — он снова остановился, настолько потрясенный этим предложением, что язык отказал ему.

— Понимаю ли я, о чем прошу? Да, понимаю и сожалею об этом, — на миг между ними повисла тишина, которую нарушали только хрумканье лошадей и пенье жаворонка на лугу за конюшней. — Прошу Вас поверить, что я не стал бы и пытаться использовать Вас подобным образом, будь у меня другой выбор, — тихо сказал Грей.

Фрейзер на миг уставился на него, затем метнул вилы в кипу влажного сена, развернулся и вышел. В сгущающейся тьме он прошел к загону и стал там спиной к Грею, так отчаянно сжимая брусья ограды, будто пытаясь удержать реальность.

Грей его не винил. Он и сам чувствовал себя, будто все это было нереально.

— Зачем, — резко спросил Фрейзер, наконец развернувшись к нему.

— Ради чести моего отца.

Какой-то миг Фрейзер молчал.

— А Вы бы сказали, что в моей ситуации есть честь, сэр?

— Что?

Фрейзер раздраженно глянул на него.

— Поражение — да, в этом есть честь, хоть никто его не желает. Но я не просто был побежден, не только арестован по праву завоевателя. Меня отправили в ссылку и сделали рабом английского лорда, вынужденного выполнять все пожелания моих захватчиков. И каждый день я встаю с мыслью о моих погибших братьях, о моих людях, вырванных из моей заботы и отданных на милость моря и дикарей, и каждую ночь я ложусь спать, зная, что я спасен от смерти только той случайностью, что мое тело возбуждает Вашу греховную похоть.

Лицо Грея онемело; он не чувствовал, как двигались его губы, и был удивлен, услышав, что все же говорит разборчиво.

— Я никогда и в мыслях не имел навлечь на Вас бесчестье.

Он видел, как шотландец подавил поднимающийся гнев усилием воли.

— Да, я не думаю, что Вы хотели этого, — ответил он ровным голосом.

— Вы ведь не желаете убить меня? — спросил как можно менее навязчиво Грей. — Это решило бы и мою насущную дилемму, и раз уж Вы так ненавидите свою жизнь, как это кажется, это освободило бы и Вас от этой ноши. Два зайца одним выстрелом.

С поразительной ловкостью Фрейзер поднял с земли камень и тем же движением бросил его. Послышался тошнотворный звук, и, резко обернувшись, Грей увидел упавшего под кустом кролика, дрыгающего ногами в бешеном спазме.

Без спешки Фрейзер подошел туда, поднял его и свернул ему шею с легким щелчком. Вернувшись, он бросил расслабленное тело к ногам Грея.

— Мертвые мертвы, майор, — тихо сказал он. — Это не романтическая идея. И какими бы ни были мои чувства в этом отношении, моя семья не предпочла бы мою смерть моему бесчестью. Пока в живых есть хоть один человек, имеющий право на мое покровительство, моя жизнь не принадлежит одному мне.

Затем от ушел в холодный сумрак даже не оглядываясь.

Грей покинул Хэлуотер на следующий день. Он не видел Фрейзера снова — да и не планировал — но в середине утра принес на конюшню записку. Там было пусто, большинство лошадей и три конюха отсутствовали, как он и ожидал.

Он несколько помучился с тем, чтобы сформулировать записку, сохранив, насколько возможно, формальный и беспристрастный тон. Он проинформировал, написал он, лорда Дансени, что если Фрейзер пожелает написать какое-либо письмо кому бы то ни было (это фразу он подчеркнул, ибо знал, что Фрейзер при случае тайно пишет своей семье в Хайленд[41], его следует снабдить бумагой и чернилами, и что письма будут отправлены под печатью Дансени без расспросов. Письма не будут, деликатно добавил он, прочтены никем, кроме адресата.

Он намеревался пришпилить записку к балкам стойла, где ее было легко заметить. Теперь он передумал; он не знал, умеют ли другие конюхи читать или перевесит ли их уважение к Фрейзеру их любопытство, но ни он, ни Фрейзер не желали бы, чтобы этот вопрос стал достоянием общественности.

Должен ли он оставить записку Дансени, чтобы тот передал ее лично? Он чувствовал некоторую тонкость здесь: не желал давить на Фрейзера осознанием ожиданий Дансени (лишь твоих собственных, угрюмо подумал он). Он на миг заколебался, затем стал подниматься по лестнице на чердак, где, как он знал, спал Фрейзер, а сердце стучало у него в груди как барабан.

На чердаке царил сумрак, но даже в таком тусклом свете сразу стало очевидно, где спит Фрейзер. На полу лежало три матраса, и возле каждого стоял дубовый закрытый крышкой сундук для одежды и личных вещей. Двое их них были завалены трубками, табаком, оторванными пуговицами, грязными носовыми платками, пустыми бутылками из-под пива и тому подобным. Крайний же слева был совершенно пустой, за исключением небольшой деревянной статуэтки Девы и огарка свечи, в данный момент не зажженного.

Он понял, что задерживает дыхание, и заставил себя идти спокойно. Его шаги раздавались эхом.

На матрасе лежало единственное одеяло, оно было аккуратно сложено, но к нему прилипла солома. Горки мятой соломы лежали у каждого матраса, как гнездышки, должно быть, конюхи укрывались соломой для дополнительного тепла. Что и не удивительно: его дыхание выходило белым облачком, и от холода этого места у него занемели пальцы.

Порыв открыть крышку сундука и взглянуть, что же там лежит, был почти непреодолим. Но Фрейзер и так пострадал от него достаточно, вторгнуться в этот последний бастион личного пространства было бы непростительно.

С этим осознанием пришло и другое: так не пойдет. Даже если он оставит записку на крышке сундука или осмотрительно спрячет ее под одеяло, как он изначально намеревался, Фрейзер поймет, что Грей был здесь — интимность, которую тот сочтет нежеланным вторжением.

— Черт побери это все, — пробормотал он себе и, спустившись по лестнице, нашел подходящее ведро, стал на него и пришпилил записку на притолоку амуничника, у всех на виду, но достаточно высоко, чтобы лишь Фрейзер легко мог достать ее.

Выйдя из конюшни, он взглянул вверх на холмы, ища глазами всадника, но не увидел ничего, кроме обрывков наползающего тумана.

## Глава 21. Трусость

Отплытие отложилось на две недели, поскольку необходимая провизия и оснащение все еще не были доставлены. Грей добрался до комнат Перси к полуночи, он насквозь промок и промерз до костей, пока весь день, дрожа под проливным дождем, обсуждал в доках условия, на которых чертов бакалейщик из Ливерпуля наконец доставит груз солонины, на поставку которого он заключил контракт, и условия, на которых команда корабля, заключившего контракт на доставку этой самой солонины, в конце концов загрузит чертову солонину в чертов трюм чертова корабля и задраит чертовы люки.

Перси вытер его насухо, дал свежей одежды, уложил его в кровать, выслушал его жалобы и налил ему стакан виски, что заставило Грея подумать, что может быть он еще поживет какое-то время.

— Полагаешь, драться будет легче, чем добраться до поля боя? — спросил Перси.

— Да, — уверенно ответил Грей и чихнул. — Намного легче.

Перси рассмеялся и пошел за ужином в таверну на углу, откуда вернулся с хлебом, сыром, элем и горшком чего-то, что по идее должно было сойти за рагу из устриц, но которое было хотя бы горячим.

Грей начал оттаивать от своего состояния промерзлого несчастья, достаточно для того, чтобы начать обращать внимание на окружение. К своему удивлению он увидел, что Перси рисует, дешевый блокнот художника и уголь были сдвинуты в сторону, и верхний лист представлял вид из окна; всего лишь набросок, но выполненный с заметными навыками и деликатностью.

— Этот рисунок очень хорош, —сказал он, поднимая лист. — Я и не знал, что ты рисуешь.

Перси небрежно пожал плечами, но ему явно было приятно, что работу оценили.

— Один из друзей моей матери был художником. Он показал мне пару приемов, но предупредил, что становиться художником — единственный путь, на котором ты совершенно точно будешь голодать.

Грей рассмеялся и, будучи размягчен теплом очага, горячей едой и элем, не стал протестовать, когда Перси перевернул на чистый лист и начал делать набросок лица Грея.

— Можешь говорить, — сказал тихо Перси. — Я скажу, если мне надо будет, чтобы ты не двигался.

— Зачем тебе рисунок со мною?

Перси поднял глаза от рисунка, взгляд его карих глаз в свете свечей был теплым, но серьезным.

— Я хочу что-то, что напоминало бы о тебе, — сказал он. — На всякий случай.

Грей замер, затем отставил свой стакан.

— Я не собираюсь бросать тебя, — тихо сказал он. — Неужели ты думаешь, что я так поступил бы?

Перси, со слабой улыбкой на губах, удержал его взгляд.

— Нет, — тихо ответил он. — Но ты — солдат, Джон, и мы отправляемся на войну. Тебе не приходило в голову, что тебя могут убить?

Грей в замешательстве потер губы костяшками пальцев.

— Ну… наверное это так. Но я… честно говоря, я редко об этом задумываюсь. В конце концов меня могут переехать на улице или я могу простудиться и умереть от плеврита, — он приподнял пальцем край своей промокшей рубашки, что висела на спинке стула у камина.

— Да, возможно, — сухим тоном ответил Перси, возвращаясь к работе. — Полковой хирург сказал мне, что от флюса, поветрия или мора умирает в десять раз больше солдат, чем от рук врага. Никаких гарантий, что ты не станешь одним из них, не так ли?

Грей открыл было рот чтобы ответить, но ведь на это нечего было сказать.

— Знаю, — сказал Перси склонившись над рисунком. — Об этом ты тоже не задумываешься.

— Да, — признал он. — А тебя это тревожит?

Перси прижал губу зубами, пока его пальцы делали мелкие верные штрихи. Через какое-то время он, не поднимая глаз, неожиданно сказал:

— Я не хочу, чтобы ты считал меня трусом.

А, так вот в чем дело. Он должен был догадаться.

Ему хотелось просто утешить Перси, но он сомневался. Однажды он спросил то же или что-то очень похожее. И Гектор — его первый любовник, четырьмя годами старше и опытный солдат — дал ему не утешение, которого Грей жаждал, а честность, в которой тот нуждался. Он не может дать Перси меньшего.

— Иногда все не так уж и плохо, — медленно сказал он. — А иногда просто ужасно. И правда в том, что ты никогда не знаешь, как оно будет, и никогда не знаешь, как ты сам поведешь себя.

Перси взглянул на него горящими интересом глазами.

— Ты когда-нибудь убегал?

— Конечно. Выполнить свой долг не означает стоять перед целой батареей и дать себя убить. Обычно, — с запозданием добавил он. — И ты в первую очередь должен пытаться сохранить своих солдат. Если это означает отступить — ты отступаешь, если не было прямого приказа этого не делать. Но уж если ты бежишь, постарайся не потерять оружие. Во-первых, оно тебе вероятно еще очень понадобится, а во-вторых, квартирмейстер сдерет с тебя его стоимость.

Перси открыл свой блокнот и взялся за карандаш.

— Подожди, я запишу. Primum: сохранить… солдат. Secundo: не… ронять… оружие. Tertio[42]  ... то идет третьим в этом списке?

— Отсосать у меня, — грубо ляпнул Грей. — Дурак.

Перси немедленно захлопнул блокнот и направился к нему, глаза его заблестели еще больше.

— Подожди, я не это имел в виду!

— Я просто следую приказам, — прошептал Перси, толкая его на кровать и придавливая коленом бедро, пока его пальцы распутывали завязки штанов. — Сэр.

Последовала короткая и лишенная достоинства борьба, с приглушенными обвинениями в нарушении субординации, произволе, неповиновении, надменности, неподчинении, деспотизме, бунте и тирании, которая закончилась перемирием, при котором обе стороны оказались на полу, запыхавшимися, раскрасневшимися, растрепанными и полностью удовлетворенными условиями сдачи в плен.

Чувствуя себя бескостным и умиротворенным, Грей вскарабкался с пола на кровать и улегся там в полудреме, пока Перси убирал остатки их ужина.

— Ты храбр, Джон? — Перси укрыл его одеялом и поцеловал в лоб.

— Нет, — без колебаний ответил тот. — Единственный раз, когда, как мне казалось, я действовал храбро, закончился катастрофой.

Он сам был удивлен, услышав, как его собственный голос произнес это.

В свое время он рассказал (вынужденно) полную историю Хэлу, хотя он бы радостно предпочел, чтобы его расстреляли как дезертира, или выпороли, чем это делать. Он все еще помнил лицо Хэла во время этого рассказа: облегчение, тревога, гнев, смех, снова гнев и — вот проклятье! — сочувствие, все эти эмоции накатывали волнами на его утонченное лицо, как волны на скалы. И скалы под ними — это глубокие морщины и круги под глазами от усталости, следы бессонной ночи, проведенной Хэлом в его поисках.

Он никогда не рассказывал кому-либо еще и теперь чувствовал себя так, будто сидел в санях на вершине крутой заснеженной горы и готов был скатиться вниз в ледяную бездну у ее подножия. Но вес Перси придавливал матрас рядом с ним, и его теплая рука лежала на спине Грея.

— Это была моя первая кампания, — глубоко вздохнув, сказал он. — Восстание Стюарта. Я еще не получил свой патент; Хэл взял меня при своем полке в Шотландию, чтобы я испробовал солдатскую жизнь.

Которая ему понравилась, как утке вода. Ему нравилась необустроенная походная жизнь, рутина и муштра, опьяняющий запах стали и дымного пороха. Захватывающее чувство опасности, в то время как они продвигались все выше и выше к мрачным скалам и темным соснам Хайленда, мужчины объединялись, становились все осторожнее, когда следы цивилизации терялись позади. И превыше всего ему нравилась просто компания мужчин и ощущение, что он один из них.

Он был ловок, энергичен и уверенно себя чувствовал с оружием, его начали обучать владению мечом почти с тех пор, как он научился стоять, а также обучили охотиться как с ружьем, так и с луком. Он быстро заслужил известность как фуражир и разведчик, и настороженное отношение солдат к нему как к младшему брату полковника переросло в обычное уважение как к человеку. Для шестнадцатилетнего юнца в его первой кампании это было более опьяняющим, чем голландский джин.

Он регулярно отправлялся на разведку с другими парнями, прочесывая окрестности вечерами, чтобы убедиться, что не скрывается никакая угроза для лагеря.

— Обычно мы ходили по двое, в тот вечер я был в паре с солдатом по имени Дженкс. Достойный парень, но по комплекции он напоминал быка. Он быстро сбивался с дыхания и сильно не любил карабкаться вверх по крутым горам.

И вот так и получилось, что когда Грею показалось, что он видел дымок на пол мили выше того места, где они были, на перевале Кэрриарик, Дженкс стал уверять его, что тот ошибся.

— Он мог быть прав, смеркалось, и я не мог сказать уверенно. Мы вернулись в лагерь. Но меня не оставляла мысль: а что, если мне не привиделось?

Так что он выскользнул из лагеря после ужина. Он должен был сообщить кому-нибудь, но не сообщил. Он не боялся потеряться. И не хотел, чтобы над ним подшучивали, что он видит тени, если опасения не подтвердятся. Он мог бы рассказать Гектору, но Гектор уехал с посланием для капитана отряда королевской артиллерии, который ехал вместе с ними, доставляя пушки генералу Коупу.

Он и правда видел тени. Где-то три четверти мили вверх по склону одной из скал ветер принес запах дыма. Пробираясь через кусты и папоротники, бесшумный как лисица в сгущающейся тьме, он наконец увидел мерцание небольшого костра и движение теней между деревьями на перелесье.

— А затем я услышал ее голос. Голос женщины. Англичанки.

— Что, на склоне горы в Хайленде? — в голосе Перси прозвучал отголосок той же недоверчивости, которую испытал он сам в то время. Даже сейчас, через десяток лет после восстания, когда дикие кланы горцев были разбиты или депортированы, шотландское нагорье оставалось удаленным диким краем. Никто в здравом уме не поедет туда и сейчас, кроме солдат, которых принуждает к этому служба. Но женщина? Тогда?

Он подобрался ближе, уверенный, что его слух обманывает его.

— Я подумал, что это никак не могла быть армия якобитов. Там был лишь один небольшой костер. И когда я подобрался достаточно близко, чтобы рассмотреть…

Его сердце так подпрыгнуло в груди, что он едва не подавился им. На поляне на бревне сидел, отдыхая, мужчина.

Он мог так живо вспомнить тот первый раз, когда он увидел Джейми Фрейзера, и тот поток чувств, что наполнил его, включая тревогу, панику и головокружительное волнение. Волосы, конечно; в первую очередь волосы. Свободно связанные сзади, не желто-рыжие, но глубокого красновато-рыжего цвета, как шкура оленя, но отливающие в блеске огня, когда мужчина наклонился подкинуть ветку в костер.

Его размер и чувство силы в нем. Шотландец — это было заметно и по одежде и по речи. Он слышал истории о Рыжем Джейми Фрейзере, очевидно не могло быть другого такого, как он. Но был ли, мог ли это быть и вправду он?

Он понял, что задерживает дыхание лишь тогда, когда белые точки заплясали перед его глазами. И, пытаясь дышать бесшумно, он увидел, как женщина вошла в поле зрения по ту сторону костра.

Она была англичанкой, он сразу это понял. Более того, она была леди. Высокая женщина, грубо одета, но с кожей, манерой держаться и изысканными чертами благородной женщины. И конечно, ее голос. Она обращалась к мужчине с раздражением — он смеялся.

Она назвала его по имени, Боже, это и правда был Джейми Фрейзер! И через туман паники и волнения Грей разобрал его ответ и с ужасом понял, что тот делает неприличные намеки этой женщине, откровенно заявляя о намерении уложить ее в свою постель. Значит, он похитил ее и притащил к этому отдаленному месту, чтобы обесчестить без риска, что ее спасут или кто-нибудь вмешается.

Первым побуждением Грея было тихо отступить за кусты и потом вниз по склону горы, как можно быстрее бежать назад к своему лагерю и привести людей, чтобы схватить Фрейзера. Но присутствие англичанки изменило все. Он не рискнул оставить ее в руках шотландца. У него уже был единичный опыт в борделе, и он осознавал, насколько быстро аморальные намерения могут быть исполнены. К тому времени, как он вернется с подмогой, будет давным-давно поздно.

Он был уверен, что его сердцебиение должно быть слышно далеко, так громко оно отдавалось в его ушах.

— Я, конечно, был вооружен, — он удерживал взгляд на потолке, будто ионическая лепнина[43] рассказывала ему захватывающую историю. — У меня на поясе были пистоль и кинжал.

Но он не зарядил пистоль. Тихо проклиная себя, он на миг задумался: риск промедления с зарядкой пистоля, звука выстрела плюс возможность промашки или кинжал?

— А ты не подумал взять его в плен? — полюбопытствовал Перси. — Вместо того, чтобы пытаться его убить?

— Подумал, — сказал Грей немного острым тоном. — Но я имел основания считать, что его люди были неподалеку. Он был хорошо известен, один из вождей шотландцев, кланы собирались вместе, и он вообще не был бы один, если бы не ради этой женщины. И было темно, поляну густо обступал лес. Ты никогда не видел шотландский сосновый лес: два шага за деревья и человека уже не увидеть. Если бы я попытался взять его в плен, он мог либо позвать на помощь — и я уж точно не смог бы справиться с толпой клансменов, или просто ускользнуть за куст и исчезнуть. Что сделало бы нас с женщиной легкой мишенью: его люди догнали бы нас задолго до того, как мы смогли бы спуститься с чертовой горы. Но если бы мне удалось убить его без шума, подумал я, тогда мы смогли бы оказаться в безопасности до того, как кто-нибудь узнает. Так что я вытащил кинжал.

— Вот что ты имел в виду под храбростью, — рука Перси сильнее сжала его плечо. — Боже мой, мне не хватило бы нервов даже подумать о таком!

— Ну, значит ты много разумнее, чем я был тогда, — сухо сказал Грей.

Его лицо горело, раскрасневшись как от смущения от воспоминаний, так и от самих воспоминаний, от того, как кровь стучала от перспективы впервые убить.

Он расценил расстояние: три шага до позиции. Затем закинуть руку, обхватить голову и оттянуть ее назад и с силой черкнуть кинжалом по горлу. Именно так сержант О'Коннел учил их действовать, если противник близко и не знает о тебе. Они отрабатывали этот прием: он и еще несколько молодых солдат, поочередно играя нападающего и жертву. Он прекрасно знал, что делать.

— И так я и сделал, — сказал он, вздохнув. — Я закинул руку вокруг его головы — и вдруг ее там больше не было. Следующее, что я помню, как я лечу кувырком.

Кинжал выскочил из его вспотевших пальцев. Он сильно ударился о землю, и что-то упало на него сверху. Он инстинктивно начал бороться, потрясенный и задыхающийся, но осознающий, что борется он за жизнь. Он брыкался, кусался, бился, царапался, но по большей части встречал лишь пустой воздух.

Тем временем какая-то сила природы напустилась на него, и удар, от которого затрещали ребра, выбил из него остатки дыхания. Он слепо потянулся, и что-то схватило его руку железной хваткой и завернуло ее за спину. Он в панике рванулся вверх, и его рука треснула как палка.

— Вот… коротко говоря, оказалось, что та англичанка была женой Фрейзера, проклятие на ее голову. И я за все мои страдания закончил привязанным к дереву, чтобы люди моего брата нашли меня утром.

— О, Боже! Ты там пробыл всю ночь? Со сломанной рукой? Это должно быть была настоящая пытка!

— Ну, да, — нехотя признал Грей. — Но больше всего досаждали комары. И мне сильно хотелось справить малую нужду. Я, по правде говоря, не сильно обращал внимание на руку, — он не стал упоминать жгучую боль от ожога на краю челюсти, где Фрейзер приложил раскаленное лезвие кинжала, или исцарапанную спину, где он содрал кожу, пытаясь высвободиться. Ни одно из его физических мучений не играло роли в сравнении с агонией разума, когда он понял, в какое предательство невольно позволил себя вовлечь.

— А в это время, — он прокашлялся, решительно настроившись закончить рассказ. — В это время Фрейзер и его люди прокрались сзади в наш лагерь к артиллерийской стоянке, сняли колеса со всех пушек и сожгли их. Используя полученную от меня информацию.

Перси смотрел на него с сочувствием. После этого последнего откровения его челюсть отпала. На миг в его глазах промелькнул шок. Затем он потянулся и взял обеими руками левую руку Грея и стал мягко прощупывать. В месте, где кость срослась, чувствовался бугорок.

— Что он с тобой сделал? — тихо спросил Перси. — Этот Фрейзер?

— Это не важно, — немного резко сказал Грей. — Я должен был дать ему убить меня, — на самом деле он считал, что Фрейзер собирается его убить, и смолчал. Но правда… ну, он ведь рассказал Хэлу. Он закрыл глаза, но не стал выдергивать руку у Перси. Руки Перси были теплыми, его пальцы нежно поглаживали кость. — Все дело в женщине, — сказал он, решившись на полное унижение. — Он угрожал ей. И я, каким же я был дураком! Рассказал, чтобы защитить ее.

— Ну, а что еще ты мог сделать? — сказал Перси настолько рассудительным тоном, что Грей открыл глаза и уставился на него. Перси слабо улыбнулся. — Конечно ты вступился за женщину, — сказал он. — Ты всех защищаешь, Джон, и я не думаю, что ты можешь иначе.

Изумленный Грей открыл было рот, чтобы опровергнуть это немыслимое заявление, но не успел, так как Перси наклонился и мягко поцеловал его.

— Ты самый храбрый из всех, кого я знаю, — сказал Перси, его дыхание согревало щеку Грея. — И ты не убедишь меня в обратном. Но все же… — он откинулся, с интересом рассматривая Грея. — Должен признать, что я удивлен, что ты все же стал солдатом, после такого-то опыта.

— Мой отец был солдатом, также и Хэл. Я никогда не задумывался о другом занятии, — честно признался Грей. Он выдавил из себя кривую улыбку. — И ты и правда можешь посмотреть мир.

От этой фразы лицо Перси прояснилось.

— Я никогда не бывал за пределами Британских островов. Всегда хотел побывать в Италии, жаль там сейчас нет сражений. Как думаешь, мне понравится Германия?

Грей узнал попытку Перси перевести разговор с позора Грея и подарил ему взгляд, ясно говорящий об этом, но все же принял смену темы.

— Вероятно да, если не подхватишь флюс. Пиво очень хорошее. Но на счет Италии, возможно мы туда поедем. Зимой, после окончания кампании. Мне бы очень хотелось показать тебе Рим.

— О, я бы очень этого хотел! Ты был там, что тебе больше всего запомнилось?

Грей моргнул. По правде говоря, его впечатления от Рима в основном сводились к древним камням: плоские черные камни Аппиевой дороги[5], мраморные купальни Каракаллы[6], темные, провонявшие жиром катакомбы, с их грудами запыленных коричневых черепов, что казались такой же частью пещеры, как и сам камень.

— Чайки на Тибре, — неожиданно сказал он. — Они кричат всю ночь напролет в Риме. Можно услышать, как их крик отбивается от камней и улиц. Это неожиданно трогательно.

— Чайки? — недоверчиво переспросил Перси. — Бога ради, они водятся и на Темзе, — Грей взглянул на окно, ныне темное и с потоками дождя.

— Да. Но это… по-другому в Риме. Ты увидишь, — сказал он и, приподнявшись на локте, поцеловал Перси в ответ.

## Глава 22. Стыд


Пони для мальчиков, кнут, используемый для наказания заключенных тюрьмы Клеркенуэлл в Лондоне.

Жизнь, как водится, стала еще напряженнее. После того ужина экспромтом, Грей не видел Перси почти неделю, если не считать короткие встречи взглядами через плац или мимолетные обмены улыбками, когда они разминались в коридоре. У него не было времени даже пожелать большего. Давление дел изо дня в день все возрастало, и он чувствовал, как ответственность будто виноградная лоза оплетает его позвоночник, проталкивая свои жадные лозы в основание его черепа.

Он не был дома три дня и жил исключительно на остывшем кофе, Корнуоллских пирогах и редких глотках бренди. Скоро что-то должно сорваться, подумал он. И хорошо бы это было его самообладание, а не чья-нибудь голова с плеч.

Напряжение охватывало не только Грея, и не только офицеров. Среди рядовых оно проявлялось предвкушением и радостным возбуждением, но с ноткой нервозности, которая выливалась в ссоры и мелкие конфликты, драки из-за не там положенного снаряжения или за шлюх. Все это по большей части игнорировалось, по-быстрому разрешалось сержантами или повздорившие сами договаривались. Но некоторые дела вынужденно предавались огласке.

За два дня до того, как они выступили на Грейвзенд[44] для посадки на корабль, четыре роты были собраны на плацу, чтобы стать свидетелями наказания. Обвинение — воровство. Приговор — сотня ударов кнутом, приговор смягчен до пятидесяти командующим офицером, с целью удостовериться, что обвиняемый сможет маршировать вместе со своей ротой.

Перси Уэйнрайт был дежурным лейтенантом, командующим офицером, но на наказании, как положено, присутствовало несколько старших офицеров, и среди них Грей.

Ему не нравился процесс, но он осознавал его необходимость. Обычно он просто стоял с каменным лицом и смотрел немного выше самой сцены. Но в этот раз он смотрел на Перси.

Все прошло гладко. Перси, казалось, держал под контролем своих людей, ситуацию и себя самого. И хотя у него побледнели даже губы и он явно обливался потом, но это не было чем-то необычным для молодого командира, впервые выполняющего данную обязанность.

Перси внимательно следил за процессом, и Грей против своей воли тоже стал следить. Эта порка не была особо жестокой, но спина мужчины стала располосованной и окровавленной уже через дюжину ударов. Грей видел ритмичные удары плети, слышал монотонный счет ударов сержантом и с неожиданным чувством дезориентации почувствовал, как каждый удар отдается сжатием его желудка.

Ему пришлось приложить усилия, чтобы держать глаза открытыми.

Его начало мутить, и остатки его утреннего черного кофе стали вспениваться в желудке и подниматься по задней стенке горла. Он обливался потом, и неожиданно создалась иллюзия, что это дождь стекает по его лицу и шее.

Он все еще держал глаза открытыми, но уже не видел ни весеннего солнца на плацу, ни коренастого молодого солдата, стонущего и вздрагивающего от каждого удара. Он стоял посреди уложенного камнями внутреннего двора тюрьмы Ардсмюир и видел, как дождь стекает, отблескивая, по напряженным плечам, стекает, смешиваясь с кровью, по ложбинке спины Джейми Фрейзера.

Он сглотнул горечь и уставился на свои сапоги. И тихо стоял, глубоко дыша, пока все не закончилось.

Друзья увели мужчину с помоста и отвели к хирургу, чтобы тот сделал компресс из гусиного жира и угля. Роты разошлись, сохраняя порядок, тихо, как обычно люди и ведут себя после наказания. Но когда Грей обернулся взглянуть на Перси, тот уже исчез.

Предполагая, что тот нуждается в минутке уединения — он и сам чувствовал себя так, будто его вот-вот вырвет — Грей вернулся к своим обязанностям, но решил через некоторое время вернуться и как бы невзначай расспросить Перси, как он и возможно предложить ему глоток спиртного, если потребуется.

Он не нашел Перси ни в одном из мест, где в норме мог бы находиться младший лейтенант. Он ведь не мог просто развернуться и пойти домой на Одли Стрит? Он должен был бы сказать кому-нибудь, подумал Грей, но никто не мог вспомнить, что видел его после порки.

Он достаточно долго бродил по округе, заглядывая туда и сюда, прежде чем наконец нашел Перси в одном из складов за плацем, где держали запасное снаряжение.

— Ты в порядке? — спросил он, увидев, что Перси сидит на крепежном блоке. День был ясным, и через доски склада падал свет, покрывая его ярко-красными полосами там, где касался камзола мундира.

— Да. Просто думал, — лицо Перси оставалось в тени, но его голос был спокойным.

— А, тогда не буду тебе мешать, — Грей направился к двери, но не удивился, когда Перси встал.

— Нет, не уходи. Это очень любезно с твоей стороны разыскать меня, — он обнял Грея и на минуту склонил голову, прикоснувшись щекой к щеке Грея.

Грей на миг застыл в удивлении и тревоге, но снаружи было тихо, плац пустовал и все носились как угорелые, заканчивая приготовления к отбытию. Он обнял Перси в ответ, черпая успокоение в прикосновении и одновременно чувствуя возрастающее ощущение опасности, затем отступил на шаг.

— Ты уверен, что все хорошо? — Перси перестал заливаться потом и уже не был бледен как мел, но очевидно его разум находился в беспокойстве. Но все же он кивнул.

— То, что я уменьшил наказание, это ведь нормально? — спросил он.

— В данной ситуации — да, — Грей задержался, упершись рукой в косяк. — Тебе нужна минутка одиночества?

Перси пожал плечами и стал беспокойно ходить по складу, пиная предметы.

— Вот это, как это называется?

— Вертушка, — цилиндрическая решетчатая клетка с дверцей с одной стороны. Она использовалась для незначительного наказания, например, за опоздание или утерянное снаряжение. — Садишь человека внутрь, и двое раскручивают ее.

— И часто вы… мы используем это? — Перси слегка пнул носком сапога «лошадь» — деревянную вещицу наподобие детской деревянной лошадки, с той лишь разницей, что ее поверхность была не гладкой, а ребристой.

— По-разному, — Грей внимательно смотрел на него, видел его волнение, видел, как обычная грация его движений исчезла, когда он беспокойно бродил туда-сюда, не в состоянии остановиться. Он чувствовал отклик этого беспокойства и в своем теле и кашлянул, чтобы рассеять его. — Некоторые офицеры часто используют наказания, другие — не очень. А иногда просто нет выбора.

Перси кивнул, но не поднял на него взгляд. Он на миг замер, разглядывая полки вдоль одной из стен, где лежали самые разные приспособления. Тут же лежали два грубых мешка, в которых держали плетки.

— Тебе никогда не было интересно, каково это? — вдруг спросил он. — Когда тебя порют?

Грей почувствовал, как его внутренности связало узлом, но ответил честно.

— Интересовало. Иногда, — по крайней мере однажды.

Перси мял один из красных холщовых мешков, как кот, когда точит когти. Теперь он уронил его на пол и достал одну из плетей, с короткой ручкой и каскадом кожаных шнурков.

— Хочешь узнать? — тихо спросил он.

— Что? — экстраординарный набор чувств нахлынул на Грея: полу-страх, полу-возбуждение.

— Сними мундир, — сказал Перси очень тихо.

В состоянии, очень близкому к шоку, Грей осознал, что его рука потянулась к пуговицам жилета. Он чувствовал себя сомнамбулой, не веря до конца, что это все… что Перси мог предложить это, что он сам выполняет это. Затем на нем уже не было рубашки, и на плечах выскочила гусиная кожа.

— Обернись, — сказал Перси, и он обернулся лицом к «лошади».

Шнуры ужалили его плечи, как щупальца медузы — резко и сильно. Его руки сжались на спинке «лошади».

— Еще, — задыхаясь сказал он.

Он слышал, как Перси сместил свой вес, почувствовал, что интерес Перси также сместился от нервного возбуждения до чего-то еще.

— Уверен? — мягко спросил Перси.

Он слегка наклонился вперед и выпростал руки, ухватившись покрепче и полностью выставив свою голую спину. Удар пришелся как раз под лопатками, да с такой силой, что ему перебило дыхание, и спазм прошел аж до кончиков пальцев.

— Еще? — вопрос прозвучал шепотом. Он чувствовал теплое дыхание Перси сзади на шее, чувствовал его близость, легкое касание руки на обнаженной коже поясницы.

«Боже, не касайся меня!» — подумал он и почувствовал, как желудок сжался, а в горле подскочил ком. Но вслух он сказал:

— Снова. Не останавливайся.

Еще три удара, и Перси остановился. Грей развернулся и увидел, как тот стоит, держа плеть обоими руками и бледный как мел.

— Я рассек тебе кожу. Прости.

Он мог чувствовать рассечение: жгучая линия, что шла от правой лопатки и вниз через центр его спины. Оно ощущалось так, будто кто-то прижал к его коже раскаленный прут.

— Не переживай, — ответил он. — Я сам попросил.

— Да, но… — Перси взял его рубашку и набросил на его обнаженные плечи. — Я не должен был вообще все это начинать. То есть… я не хотел… мне жаль.

— Не переживай, — снова сказал Грей. — Ты хотел узнать. Я тоже.

***

ЕМУ ЭТО ПРИСНИЛОСЬ накануне отъезда.

Он чувствовал, что связан, и ощущал ужасный стыд. Чувствовал боль, увечья, но больше всего — стыд. То, что джентльмен может оказаться в такой ситуации, выставленный на обозрение толпы.

Мужчин вывели на площадь, они смотрели прямо. Но медленно он начал осознавать, что смотрят они не на него. Каким-то образом он был отделен и ощутил глубочайшее облегчение от того, что в конце-концов это был не он.

И все же он ощущал удары, сжимая зубы от каждого, будто зверь.

Видел, как мужчину в конце концов сняли с помоста, и двое друзей утащили его, перебросив через свои плечи его руки, а его ноги спотыкались, будто он был пьян. Видел, как это суровое лицо осунулось от измождения, глаза закрылись, а вода стекала по нему и капала, лицо блестело в потеках воды, волосы, промокшие от дождя и пота, казались почти черными.

Он растирал масло по этой изодранной и исполосованной коже, его пальцы густо измазаны в нем, чтобы касаться как можно легче. Спина мужчины излучала тепло, но кожа его рук была холодной от высыхающего пота. Он взял льняное полотенце, чтобы вытереть пот с шеи мужчины, развязал шнурок, связывающий его волосы и вытер их насухо.

Пока он работал, он ощущал гул в горле и груди, будто от ноты, и чувство величайшего счастья. Мужчина ничего не сказал, но он и не ждал этого. Он разобрал пальцами длинные локоны полувысохших волос и промокнул изгиб ушных раковин, которые напоминали уши маленького мальчика, такие деликатные, аж сердце разбивалось.

Затем он понял, что он раздвинул ноги тому мужчине и что они оба голые. Перед ним оказались ягодицы, гладкие, и круглые, и мощные, идеальные по контрасту с окровавленной спиной. И горячие. Очень горячие.

Он проснулся с ужасающим чувством стыда, которое тяжелым весом опустилось в его желудке. И со звуком капающей воды в ушах.

Капли дождя. Капли пота, крови и семени. Но не слезы. Мужчина так и не заплакал, даже в ужаснейшие моменты.

И все же его подушка была влажной. Это были его слезы.

Весь остаток дня, пока он ехал во главе колонны через улицы Лондона и дальше к Пулу[45], где они должны погрузиться на корабль, он время от времени подносил пальцы к носу, каждый раз ожидая, что они будут пахнуть лечебной мазью.

## Глава 23. Рейнланд[46]

Клас Питер. «Натюрморт с турецким пирогом и кубком» 1627

Том Берд был в своей стихии. Он кружил вокруг Грея, как стервятник вокруг лакомого кусочка падали, пожирая его глазами.

— Очень хорошо, милорд, — с одобрением сказал он, потянувшись, чтобы вытащить небольшое жабо из-под лацкана лучшего парадного мундира Грея, разгладить край шестидюймового отворота рукава и поправить шнурок эполета. — Не правда ли, он прекрасно выглядит, сэр? — обратился он к Перси, который облокотился на стену, наблюдая за апофеозом одевания Грея.

— Я ослеплен его красотой, — заверил Перси Тома с угрюмым видом. — Уверен, его вид послужит к твоей чести.

— Нет, не послужит, — сказал Том, отступая на шаг со вздохом. — Еще до конца вечера он зальет кружева соусом. Ну или заключит с кем-нибудь пари и прыгнет через стену на этом дьявольском огромном белом коне со сложенными на груди руками и упадет в болото. Снова. Или…

— Я не падал, — возмутился Грей. — Лошадь поскользнулась, когда мы приземлились, и завалилась на меня.

— Ну, это не пошло на пользу Вашему платью, милорд, — сказал Том со всей строгостью. Он наклонился ближе, дохнул на серебряную пуговицу и стал отчаянно ее полировать рукавом.

Грей и правда выглядел блестяще, с туго заплетенной, обернутой вокруг подушки из овечьей шерсти и напудренной косичкой. Сапоги, пуговицы и рукоять сабли блестели, а его офицерский горжет был отполирован до бриллиантового блеска — он представлял из себя примернейшего британского солдата. Но по большей части это все были напрасные усилия: никто не взглянет дважды на английского офицера в комнате, полной пруссаков и ганноверцев, чьи офицеры, даже те, что не были представителями королевских или даже дворянских семейств, использовали огромное количество золотых шнурков, вышивки и плюмажей. Грей выровнялся и едва ли дышал, пока Том обходил вокруг него, присматривая, что бы еще поправить.

— О, я тоже хочу поехать на бал! — сказал, подшучивая, Перси.

— Вряд ли, — возразил Грей. — Пол ночи будут одни разговоры самого напыщенного сорта, а затем бесконечные процессии павлинов в полном оперении, золоченная форель и тому подобные несъедобные, но помпезные блюда.

По правде, он и сам предпочел бы остаться на ужин из варенных яиц и фасоли в палатке с Томом и Перси. Обычно человека такого низкого ранга, как майор, не приглашали на званый ужин в честь соединения союзнических Ганноверу армий под командованием Его Светлости герцога Фердинанда Брансуика.

Хэл, конечно, должен там присутствовать, не только как граф в своем праве (впрочем, английские графья были ничто в сравнении со всеми этими маркграфами, ландграфами, курфюрстами и князьями, которые составят основу приема), но и как полковник собственного полка. Грея пригласили как брата Мэлтона и потому, что он исполнял обязанности подполковника, поскольку обычно исполняющий эти обязанности человек отравился пищей на полпути через Ла-Манш и помер. Было бы не камильфо для Хэла появиться в такой августейшей компании совсем без сопровождения. Эдуард Симингтон взмолился об устранении — он не говорил по-немецки и ненавидел светские мероприятия, и таким образом Грей и его лучший мундир были вынуждены взять на себя эти обязанности.

— Готов? — спросил, всунув собственную напудренную голову в палатку, Хэл.

— Как всегда, — сказал Грей и расправил плечи. — Том, ты не забудешь про бутылки?

— О, нет, милорд, — заверил его Том. — Можете на меня положиться.

— Ну что ж, — он протянул руку к брату и склонился в поклоне. — Станцуем?

— Осел, — сказал Хэл, но сказал это добродушно.

Пир в древней ратуше был именно таким, как и предсказывал Грей: затянутым и до остекленения глаз скучным, с нескончаемыми сменами блюд: жаренная свинина, вареная говядина, барашек в подливе, жаренный фазан, нарезка ветчины, тушеные перепелки, запеченная на углях рыба, заливная рыба и пироги с рыбой, уха из моллюсков, пироги с моллюсками, моллюски, поданные в половинках ракушек, да еще разные пикантные закуски, саллабаб[47] и сладости, и все это на серебряных блюдах в таком количестве, что общий вес серебра мог бы позволить купить небольшое княжество, и все это запивалось нескончаемыми тостами в честь всех подряд от короля Пруссии Фредерика, короля Англии Георга и герцога Фердинанда до (Грей был в этом уверен) кухонной кошки; впрочем, к тому времени, как до этого дошло, никто уже не обращал особого внимания.

Немецкие офицеры и правда представляли из себя блестящее зрелище. Грей особо отметил высокого светловолосого юношу-ганноверца в униформе полка фон Намцена, который был другом Грея, но самого фон Намцена Грей нигде не видел. Затеяв разговор с юным лейтенантом перед ужином и задаваясь вопросом, как тот вообще оказался на таком мероприятии, он узнал, что юношу звали Вебер, и что он был адъютантом одного из старших офицеров Императорского Пехотного Полка Ганновера, руководимого фон Намценом, и что он представлял полк ввиду вспышки болезни, что подкосила большинство старших офицеров.

— Капитан фон Намцен также заболел? — спросил Грей, незаметно любуясь лицом юноши: с этими глубоко посаженными голубыми глазами и чувственным ртом оно напоминало лицо ангела с нечестивыми мыслями.

Вебер покачал головой, и маленькая морщинка нарушила его идеальный облик.

— К сожалению, нет.

— К сожалению? — удивился Грей.

— С капитаном случился несчастный случай в конце прошлой осени, — стал объяснять Вебер. — Всего лишь царапина, полученная на охоте, но она воспалилась, ну, Вы знаете, и яд попал в его Blut[48], так что врачам пришлось ампутировать.

— Что ампутировать?

— О, Entschuldigung[49], я не ясно выразился, — Вебер поклонился, извиняясь, и Грей поймал шлейф его духов: пряных и теплых. — Он потерял руку. Левую руку, — добавил он ради большей точности.

Грей сглотнул, потрясенный.

— Очень жаль слышать это, — сказал он. — Капитан… он поправляется?

— О, да, — заверил его Вебер, слегка отворачиваясь, так как гонг как раз давал сигнал рассаживаться. — Он в своем имении. Он, верно, уже через месяц восстановится достаточно, чтобы присоединиться к кампании. Мы на это надеемся, — его дружественный взгляд немного задержался на Грее. — Возможно, мы вскоре снова встретимся?

Грей кивнул и отправился разыскивать Хэла, растревоженный новостями о фон Намцене, но радостный слышать, что Стефан по крайней мере идет на поправку. Сразу за дверью в ратушу группа трубачей подняли свои горны и затрубили салют так, что свисавшие с потолка штандарты заколыхались, предвещая церемонию прибытия герцога Фердинанда.

— Что ж, пришел наш час, — пробормотал Хэл, наблюдая, как слуга наполняет его бокал к первому тосту.

— Выпьем за нашу славную победу! — сказал мужчина рядом с ним по-немецки, сияя как самовар.

— Выпьем за то, чтобы мы смогли уйти отсюда без посторонней помощи, — ответил Хэл по-английски, светски улыбаясь.

Конечным результатом этого действа стало: во-первых, то, для чего это и затевалось, а именно: перезнакомить между собой командиров и создать дух общего величия и непобедимости. Вторым результатом стало то, чего и следовало ожидать после того, как три часа поднимались тосты в ситуации, в которой выйти из-за стола было бы верхом неприличия.

Грей начал испытывать серьезный дискомфорт и переживать, что Том все-таки забыл, когда слуга, что стоял рядом, на миг отвернулся, а затем наклонился к нему. Грей слегка сдвинул ногу и обнаружил пустую винную бутыль, оставленную под его стулом.

— Благодарю, — сердечно сказал Грей с облегчением. Он ухмыльнулся через стол Хэлу, который выглядел несколько напряженным, хотя и сохранял внешнее достоинство. — Окажите такую же услугу моему брату, если Вас не затруднит.

Было уже хорошо за полночь, когда ужин закончился, и командиры и старшие офицеры союзнической армии Ганновера вывалили в холодную весеннюю ночь, большинство из них тут же отправились в укрытие ближайших деревьев или стенок.

Греи, ни имея такой нужды, беззаботно прошли с самодовольным видом в направлении таверны, где их поселили, болтая вперемешку об этом вечере: встреченных ими людях, личном мнении об истории, возможностях и ожидаемых успехах всего вышеупомянутого.

Грея наполняло чувство благоденствия, вызванное тремя квартами[50] вина и других горячительных напитков, и предвосхищение грядущей кампании. Это правда, что они с Перси не смогут быть так близки, как в Лондоне, но они могут составлять компанию друг другу, делить приключения и дух товарищества. Но в отношении плоти… ну, временами подворачиваются возможности, и на худой конец у них впереди вся зима, и приватность и свобода, обещанная Римом.

Воодушевленный этими приятными мыслями и ярким светом полной луны, он не сразу заметил, что его брат не разделяет его приподнятого настроения, а идет рядом, опустив голову, очевидно под гнетом тяжелых мыслей.

— В чем дело? — спросил Грей. — Я что ли пропустил какое-то пренебрежительное высказывание в наш адрес?

— Что? — Хэл, удивившись, взглянул на него. — А, нет, конечно же нет. Я просто сожалел, что мы не во Франции.

— Ну, у Франции свои преимущества, — рассудительно сказал Грей, — если отбросить тот факт, что там полно французов. Но думаю, нам и здесь будет неплохо.

— Осел, — снова сказал Хэл, но без жара. — Это не имеет отношения к кампании, с этим-то все в порядке: возможно мы тут и в меньшинстве, но, полагаю, под Фердинандом у нас намного больше свободы действий, чем было бы под Фредериком. Нет, — продолжил он, хмурясь на невидимые ямы на дороге, — я бы предпочел Францию, потому что там якибитские изгнанники.

— О? — слово «якобитские» прокололо мыльный пузырь блаженства Грея, и он выставил вперед руку, чтобы опереться о ствол ближайшего дерева. — И что?

Он ничего не рассказывал Хэлу о своих расспросах Джейми Фрейзера, не было нужды делать это, если они не дадут результата. Они благополучно проводили сэра Джорджа и леди Стенли на корабль до Гаваны за неделю до собственного отплытия, и в суматохе приготовлений Грей ни разу не вспомнил о странных обстоятельствах смерти отца. Не было ни новых листов из дневника, ни новых нападений. Все это закончилось так же внезапно, как и началось.

— Да вероятно ничего. Просто я узнал пару имен в Бате…

— В Бате? — переспросил Грей, слегка сбитый столку. — При чем тут Бат?

Хэл оглянулся на него, затем отмахнулся.

— Виктóр Арбатнот, — сказал он.

Пару секунд Грей не мог вспомнить этого имени, затем до него дошло.

— Друг отца? Тот, с которым они вместе занимались астрономией?

Хэл фыркнул.

— Возможно он и занимался астрономией, однако дружба его под сомнением. Предположительно именно он донес на отца, назвав его якобитским заговорщиком.

— Он… что?! — Грей резко остановился и уставился на брата. Света луны было достаточно, чтобы ясно разглядеть его лицо. Он видел, что Хэл был пьян не меньше, чем он сам, но все еще способен идти и разговаривать. — Ты нашел его и оставил в живых?

Хэл нетерпеливо махнул рукой, что нарушило его стойкость, и он вынужден был ухватиться за дерево.

— Арбатнот клянется, что он этого не делал. Он дал показания, да, и тяжко об этом жалеет. Я бы возможно сделал так же, если бы они допрашивали меня так, как его, — рот Хэла слегка напрягся, когда он сглотнул. — Он признал, что был якобитом и состоял в заговоре с католиками в Италии и Ирландии, думая, что будет вполне безопасно выдать их имена, но он клянется, что не назвал имени ни одного человека в Англии, никого из тех, кого могли бы арестовать и допросить. И определенно не отцовское имя.

Грей не стал тратить время, спрашивая, почему Хэл поверил Арбатноту. Очевидно поверил, а Хэл вовсе не был глупцом.

— И как же, в этом случае, он объяснил…

— Он не знает. Он не писал лично показания — не мог, — губы Хэла дернулись. — Он лишь подписал его — с человеком по имени Боулз, любезно направлявшим его руку, — сказал он.

— Боулз, — медленно повторил Грей. Его собственные кишки сжались от этого имени, и он несколько раз сглотнул, чтобы удостовериться, что содержимое не выпрыгнет наружу. — Ты… знаешь этого Боулза?

Хэл покачал головой.

— Гарри знает. Мелкий садист с лицом, напоминающим пудинг, говорит он. Информатор. Ты встречал его?

— Однажды, — сказал Грей и потянул за воротничок, нуждаясь в воздухе. — Лишь однажды.

— Ну, хорошо. Я не знаю, что он представляет из себя сейчас, и Арбатнот не знал, кем он был тогда — какой-то помощник, сказал Арбатнот. Я послал мистера Бисли взглянуть на оригинальный текст показаний, — неожиданно добавил Хэл. — Он их не нашел.

— Засекречены? Или уничтожены?

— Не знаю. Ему не удалось найти никого, кто признал бы, что видел их своими глазами.

И все же показания были основанием, на котором выдали постановление на арест для допроса первого герцога Пардлоу Джерарда Грея. Постановление, что так и не было претворено в жизнь.

— Господи, — они остановились, и без потока воздуха мимо лица Грей почувствовал, как в горле подскочил комок. — Думаю, меня сейчас стошнит.

Его и правда стошнило, и он с минуту простоял наклонившись, уперев руки в колени и тяжело дыша. Однако то, что его вырвало, кажется помогло: когда он распрямился, голова слегка кружилась, но разум, вроде прояснился.

— Ты сказал «определенно не отцовское имя». Имеешь ли ты — или скорее он — в виду, что отец был якобитом, но Арбатнот его не выдал? Или что он и вовсе не был якобитом?

— Естественно, он не был якобитом, — сказал Хэл с яростью. — Что ты несешь?

— Ну, если он не был, и ты точно это знаешь, зачем тебе говорить с якобитами во Франции? — он уставился на Хэла, чье лицо отсвечивало в лунном свете, а глаза были темными дырами.

— Он не был, — упрямо повторил Хэл. — Я лишь… я лишь… стой, — Хэл явственно сглотнул, и Грей увидел каплю пота на его брови.

Грей кивнул и сел на низкую каменную ограду, стараясь игнорировать звуки рвоты, его собственный желудок все еще не до конца успокоился, и он чувствовал, что он сам был бледным и липким от пота.

Через пару минут Хэл вышел из тени и тяжело опустился рядом с ним.

— Проклятые устрицы, — сказал он. — Ты не должен есть устрицы в месяце, в названии которого нет буквы «Р», все об этом знают, — Грей кивнул, не став указывать на то, что сейчас март, и они некоторое время просидели молча, пока холодный ветер высушивал пот на их лицах.

— Ты мог рассказать мне, Хэл, — тихо сказал Грей. Они сидели на ограде церковного двора, и тень церкви укрывала их мраком. Он больше не мог видеть Хэла, только светлое пятно, но мог чувствовать его и слышать его дыхание.

Хэл некоторое время помолчал, но в конце ответил:

— Рассказать о чем?

— Рассказать, что отца убили, — он сглотнул и почувствовал вкус вина и горечи. — Я… я бы хотел иметь возможность поговорить об этом с тобой.

Он почувствовал, как Хэл сместился, поворачиваясь к нему.

— Что ты сказал? — шепотом спросил Хэл.

— Я сказал, почему ты не мог рассказать мне… ох. О, Господи, — мороз прошел по его коже, когда он с опозданием уловил ужас в вопросе брата. — Господи, Хэл. Ты не знал?

Брат хранил гробовое молчание.

— Ты не знал, — сказал Грей, и его голос задрожал, когда он ответил на собственных вопрос. Он обернулся к Хэлу, удивляясь, откуда взялись слова, ведь он не мог дышать. — Ты думал, что он покончил с собой. Я думал, ты знаешь. Я думал, ты всегда знал.

Он услышал, как Хэл медленно вдохнул.

— Откуда ты это знаешь? — сказал Хэл очень спокойно.

— Я был там.

Едва ли замечая за шумом в ушах, что он говорит, он пересказал историю о том летнем рассвете в оранжерее и о запахе разбившегося персика. Он слышал эхо первого рассказа и ощущал призрак Перси рядом с собой и его тепло.

В какой-то момент до него дошло, что лицо Хэла мокрое от слез. Он не осознавал, что и сам плачет, пока Хэл по привычке не вытащил из рукава платок и не протянул ему.

Он промокнул лицо, едва осознавая, что делает.

— Я думал… я был уверен, что матушка рассказала тебе. И что вы двое решили, что мне не следует об этом знать. Ты отослал меня в Абердин.

Хэл качал головой вправо-влево, как автомат; Грей скорее чувствовал, чем видел это, хотя он заметил движение Хэла, когда тот вытер нос рукавом. Тут ему пришло в голову, что он не видел, чтобы брат плакал со смерти его первой жены.

— Эта… эта хитрая старая… о, Боже. Эта чертова женщина. Как она могла? И одна… все эти годы одна! — Хэл закрыл лицо обоими ладонями.

— Почему? — Грей почувствовал, что дыхание снова начало поступать в его легкие. — Почему, во имя Господа, она не рассказал тебе? Я понимаю, что она хотела скрыть правду от меня, учитывая мой возраст, но ты?

Хэл начал брать себя в руки, но его голос все же треснул, одна эмоция перекрывала другую: облегчение сменилось тревогой лишь затем, чтобы быть перекрытым ужасом, горе уступило место гневу.

— Потому что она знала, что я стану преследовать этого ублюдка. И считала, что он убьет также и меня, черт ее дери, — Хэл стукнул кулаком по ограде, но удара слышно не было. — Проклятье!

— Думаешь, она знала, кто это? — высказанные вслух, слова повисли между ними.

— По крайней мере она знала, что это мог быть, — наконец сказал Хэл. Он встал и поднял свою шляпу. — Пошли.

Остаток пути братья прошли молча.

## Глава 24. Стычка

Зауервейд Александр Иванович. «Битва народов при Лейпциге» 1844

Как один из двух майоров батальона, Грей нес ответственность за приблизительно четыре сотни солдат. Когда армия была в походе, в его обязанности входило удостовериться, что все прибыли на нужное место в более-менее нужное время, и все достаточно вышколены и обеспечены, чтобы выполнить то, что от них потребуется. Как выполняющий обязанности подполковника полка Хэла, в его обязанности также входила работа на поле, когда туда отправляется полк, включая организацию передвижений частей в ходе битвы, организацию направления передвижений где-то двадцати шести рот и разъяснения нижестоящим офицерам (в меру своих способностей) той тактики и стратегии, которую приняло командование.

За весь апрель силы герцога Фердинанда и его английских союзников непрестанно передвигались, но не вступали в битвы, ввиду трусости французских и австрийских армий герцога Решилье, не желающих остановиться и принять бой.

Вследствие чего армия то поднималась, то спускалась, то кружила вокруг Раин Велли неделями, заставляя французов отступать к собственным границам, но так и не сумев заставить их принять бой.

Вследствие чего ежедневные занятия Грея в основном состояли из шестичасовых пререканий с прусскими маркитантами, ганноверскими погонщиками мулов и английскими квартирмейстерами; бесконечных встреч, инспекции и одобрения (или неодобрения) нового лагеря, споров о расселении и пище, разбирательства со вспышками флюса и сыпи, диктовки приказов — и выслушивания объяснений о причинах невыполнения приказов — в отношении двадцати шести командиров рот на счет поведения, снаряжения и расположения их людей.

Время от времени Грей искал избавления от этого однообразия, сопровождая разъезды той или иной роты. Предполагаемой — и настоящей — целью этого занятия была оценка готовности рот и компетенции их офицеров. Но для него лично цель состояла в том, что не дать себе взорваться или сойти с ума.

Он, конечно, должен был неукоснительно избегать какого-либо проявления фаворитизма, и поэтому завел привычку выбирать роту, к которой он присоединится, бросая дротик в список, приколотый к стенке его палатки. Таким образом по прихоти судьбы выбор не падал ни на одну из рот лейтенанта Уэйнрайта до второй половины апреля.

Он виделся с Перси достаточно часто: большинство вечеров они вместе ужинали: или вместе с другими офицерами, или наедине в палатке Грея; и, конечно, он как обычно интересовался ротами под началом Перси, но большинство их разговоров были о личных делах. Он еще ни разу не видел, как Перси работает со своими солдатами, кроме как на парадах, и таким образом 24 апреля он прибыл в состоянии предвкушения, смешанного с опасениями.

Он ехал на мерине по кличке Грендель, чей добрый нрав совершенно не оправдывал его имя, и погода также решила разделить настрой лошади. День был теплым и солнечным, и солдаты были более чем рады быть на улице и двигаться. Перси нервничал, но довольно рассудительно скрывал это, и большую часть дня все шло хорошо. Однако где-то после обеда колонна оказалась приблизительно в шести милях от лагеря, продвигаясь по краю утеса вдоль берега реки.

Местность густо поросла лесом, но вдоль края обрыва тянулась широкая, поросшая травой полоса, и от серебряной ленты Рейна внизу тянуло ветром, что было желанным облегчением для мужчин, вскарабкавшихся по крутому склону в полном обмундировании и снаряжении. Затем ветер сменился, и Грендель поднял голову, его ноздри затрепетали. Уши стали торчком.

Грей сразу подобрал повод. Прапорщик Тарлтон увидел его движение и дал роте команду остановиться, что они и сделали, но недовольно и довольно неловко, бормоча себе под нос и наступая на пятки друг другу. Перси обернулся и недовольно нахмурился на них.

— Скажи своим парням приготовиться к стрельбе, что-то мне тут не нравится, — тихонько сказал Грей. Он кивнул на рощицу в ста метрах от них. Ветер дул именно оттуда; он коснулся лица Грея.

Лошади других офицеров стали поднимать головы и неуверенно ржать. Перси не стал задавать вопросов, но поднялся на стременах и отдал команды. Ощущение опасности распространялось, как огонь по соломе, все причитания и всё неповиновение моментально прекратились, и солдаты выстроились в два ряда; капрал дал команду заряжать.

Из рощи грянул мушкетный залп: яркие пятна вспышек огня меж деревьями и резкий запах дымного пороха, принесенный ветром.

Рядовые выстояли, не шелохнувшись. Перси быстро оглянул ряд солдат.

— Раненых нет, — сказал он, сдерживая дыхание. — Слишком далеко!

Грей еще разок быстро оглянулся: хорошее место, открытое с рощи. Роща была небольшой, там не мог прятаться полк. И нет артиллерии — если бы у них была пушка, они бы использовали ее. Отступить или напасть? Тропа, по которой они поднялись, была крутой и каменистой, с обрывом к реке с одной стороны и зарослями с другой, пехота перебьет их, стреляя им вслед.

— Они подойдут ближе. Атакуйте до того, как они смогут перезарядить, — говоря, Грей поспешно собрал повод в одну руку, чтобы вытащить саблю. Вместо этого он как раз успел подхватить поводья лошади Перси, которые тот ему бросил, спешиваясь и крича во всю глотку:

— В атаку!

И понесся в сторону рощи пешком, хватаясь за саблю.

Рота, застигнутая в процессе перезарядки, пустила по ветру и приказ, и свое внимание, бросила капрала с открытым ртом и понеслась за своим лейтенантом, возбужденно вопя.

— Господи Иисусе! — сказал Грей. — Мистер Тарлтон, быстрее сюда! — наклонившись, он бросил и свои, и поводья Перси в руки опешившего прапорщика, спрыгнул на землю и побежал, но не за ротой, а в сторону, в обход рощи.

Он ворвался в чащу с пистолем в руке, пытаясь глядеть во все стороны сразу. Его наибольшее опасение, что в роще скрывался большой отряд, развеялось сразу, он видел белые мундиры, но их было не так уж много. На деле было похоже на то, что они нарвались на группу фуражиров; Грей обогнул куст и почти столкнулся с группой ослов, чей запах и растревожил лошадей — небольшие животные, груженые большими связками травы.

Один осел, также сбитый с толку, прижал уши, пронзительно заревел и клацнул своими желтыми зубами в дюйме от его руки. Он проворно дал ослу по носу и проломился через куст, браня собственную глупость, а также глупость французского командира, кем бы этот чертов лягушатник ни оказался.

Какой бес попутал этого французишку, что он стал стрелять в них с такого расстояния? Был бы смысл затаиться или незаметно отступить через рощу. И почему он сказал Перси, что французы станут наступать? Скорее всего они осознали собственную глупость и собирались отступить, поскольку и количество людей, и вооружения не были на их стороне.

Что касается глупости Перси… он слышал, как Перси хрипло орет где-то впереди в безумном энтузиазме. Грея настиг сильнейший приступ желания пнуть как следует лейтенанта Уэйнрайта, и он надеялся, что ни один француз не лишит его шанса это сделать, убив его ранее.

Справа раздался крик, и он дернулся в сторону, когда кто-то напал на него. Что-то дернуло за его камзол, сбивая с равновесия. Он зашатался, схватился за ветку дерева, чтобы не упасть, и рефлекторно выстрелил в человека, который только что попытался проткнуть его байонетом.

Французский солдат дернулся — пуля попала в бок — и, перед тем как упасть, обернул к нему лицо молодого мальчишки с недоверчивым выражением на нем. Грей тихо выругался, сжав зубы, пока перезаряжал пистоль. На мальчишке были знаки отличия капрала, вероятно, эта четырнадцатилетняя бестолочь был командиром отряда фуражиров.

Он засунул за пояс пистоль и подобрал оброненный капралом мушкет. Парнишка все еще дышал — Грей видел, как его грудь опускается и поднимается. Он закрыл глаза, но лицо искажала гримаса боли. Грей на миг замер, взявшись за пистоль, затем мотнул головой и повернулся в ту сторону, где в последний раз слышал голос Перси.

Тактика Перси была до предела нетрадиционной, не говоря уже о том, что она нарушала все известные принципы командования, но оказалась чрезвычайно эффективной. Ошарашенные французские солдаты совершенно такого не ожидали и разлетелись как гуси. Большинство из них убежало, он слышал в удалении треск, а оставшихся команда Перси, что была совершенно не в себе от своей первой победы, успешно побеждала.

Это было безумие. Французы должны были сразу сдаться, пока еще можно было кого-то спасти, но ведь, конечно, он только что застрелил их командира, очевидно не было никого, кто бы сдался или предложил сдаться.

Как раз, когда он об этом подумал, кто-то так и сделал. Надтреснутый от долгого крика голос Перси вопил: «Сдавайся, черт тебя дери! Вы проиграли, Бога ради, сдайся!» Орал он, конечно, по-английски.

Грей отодвинул свисавшую ветку и поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Перси впервые убил человека.

Крупный солдат-француз проворно скользнул в сторону, не выпуска байонета, а затем ударил снизу в попытке убить. Перси двинулся в тот же миг в идеальное пасса-сотто[51], без сомнения случайно, так как он никогда не мог выполнить это на тренировках. Он выглядел абсолютно ошеломленным, когда байонет скользнул мимо его уха, а кончик его сабли прошел в аккурат под рукой француза и вошел в его тело. Француз выглядел еще более ошеломленным.

Перси отпустил саблю, и француз почти изящно отступил назад три шажка, сел наземь с глухим стуком и умер, все еще выглядя ошеломленным.

Перси немного отошел, и его вырвало на куст. Грей наблюдал за ним и почти пропустил вспышку движения. Он инстинктивно отклонился, в то же время поднимая мушкет. Ствол ударил француза — да, одет в белое, это был француз — по спине и сбил его в сторону, когда пистоль француза выстрелил с грохотом и облаком черного дыма.

Грей бросился в дым и ударил парня сначала в плечо, упал вместе с ним и перекатился в листьях. Перекатился наверх, задыхаясь, отбиваясь и вопя. Случайно попал парню в лицо и почувствовал, как в его руке что-то хрустнуло. Толчок прошел по руке и парализовал ее на мгновение. Рука француза ударила, царапая, ему в лицо, попала в глаз, и когда он отпрянул, парень извернулся под ним, схватил его за руку и сбросил.

Он приземлился на бедро и локоть. Глаза слезились, он одной рукой схватился за кинжал и со всей силой ударил снизу вверх. Ткань задела его руку, тепло тела и запах пота, и он что есть сил толкнул кинжал через рвущуюся ткань, надеясь, что попадет в плоть, и опасаясь, что попадет в кость.

Парень издал душераздирающий крик и отступил назад. Грей одной рукой прикрыл пострадавший глаз и через пелену слез смог разглядеть француза, свернувшегося пополам, темное пятно на его паху расползалось под его сжатыми руками. За ним стоял Перси с открытым ртом и пистолем в руке.

— Может ты пристрелишь чертова ублюдка? — крикнул Грей.

Перси автоматически поднял пистоль и выстрелил. Он моргнул от звука выстрела, а затем стоял с широко распахнутыми глазами и смотрел, как француз медленно опал вперед, все еще держась за пах, сворачиваясь как опавший лист.

— Спасибо, — сказал Грей и закрыл глаза, прижимая основание ладони к пострадавшему глазу. Цветные вихри поплыли перед глазами, но боль уменьшилась.

Через пару секунд он убрал руку и перекатился на руки и колени и задержался в таком положении на миг, приходя в себя, прежде чем смог встать.

— Хорошо, — сказал он Перси, наконец поднявшись. Он чихнул и кашлем прочистил горло. — Это было хорошо.

— Правда? — слабо выдавил Перси.

Оба глаза Грея слезились, и пострадавший нельзя было удержать открытым, но он видел достаточно хорошо, чтобы собрать и пересчитать людей. Французы бежали, оставив шестерых убитых. Раненые, включая капрала, либо отползли в кусты, либо их подобрали товарищи, он не собирался тратить время, разыскивая их. По его поручению Бретт быстро пересчитал всех; раненых нет, если не считать легкое ранение в бедро у рядового Джонстона, что радостно хромал по округе, выворачивая карманы мертвых французов.

Грей отдал короткий приказ об отступлении — нельзя было сказать, как далеко группа фуражиров отошла от основных сил и как быстро они смогут вернуться с подкреплением — они собрали оружие и ушли обратно в сторону лагеря.

***

УЖЕ ПОЧТИ СТЕМНЕЛО, когда Грей наконец вернулся в свою палатку, после того как отослал разведгруппу, просмотрел отчеты от капитанов полка, дождался отчета разведгруппы, посоветовался с Эдуардом Симингтоном, отослал прапорщика Бретта к квартирмейстеру с жесткими замечаниями относительно бочки того, что, предположительно, должно было быть телячьей солониной, но на деле оказалось останками чрезвычайно престарелой лошади, составил собственный отчет Хэлу и написал приказы на следующий день, и все это с прижатой к пострадавшему глазу влажной тряпицей. Его голова гудела, его рука болела, и он был голоден, но все равно чувствовал себя счастливым.

То самое чувство предвкушения, что проросло в его груди, расползалось по лагерю вокруг него; оно слышалось в скрежете точильных камней, в звоне котелков и в пении. Солдаты почти всегда пели в лагере, кроме тех случаев, когда они были слишком измотаны или пали духом, но песни, которые они пели, менялись и были хорошим показателем их настроя. Сентиментальные баллады с вкраплениями популярных песен из дешевых представлений были основной музыкой лагеря. Маршевые песни — что и не удивительно — во время маршей.

Но в предчувствии битвы песни обычно были либо шутливыми, либо неприличными, и то, что он слышал, проходя через лагерь теперь, и матроса заставило бы покраснеть. Новости разлетелись. Французы близко, и войско чует кровь. Он стал насвистывать себе под нос на ходу.

Он обнаружил Тома и Перси, дружески беседующих, в своей палатке. Они оба подскочили, когда увидели его, и стали громко причитать: Перси о состоянии его глаза, а Том о состоянии его мундира, — после того как он быстро удостоверился, что глаз все же не выкололи, его, кажется, больше занимала огромная дыра в подоле камзола, который Грей только что сбросил.

— Посмотрите! — Том просунул три пальца через дыру и пошевелил ими, гладя на Грея с обвинением. — Прямо через подкладку. И чем это сделали, милорд, саблей?

— Я не помню… а нет, вспомнил. Байонетом.

Том набрал воздух, будто собираясь что-то сказать, но сдался и пробормотал что-то себе под нос, отложив камзол в сторону.

— Присядьте, милорд, — сказал он, смирившись. — Я принесу миску ячменной воды для глаза.

Грей присел на походный стул и сам удивился, как же приятно наконец сесть. В палатку проникли аппетитные запахи тушенного мяса и горячего хлеба, и его живот забурчал — он не ел с рассвета. Он надеялся, что Том принесет ужин — глаз может и подождать.

— Твои люди… — начал он, но Перси прервал его, фыркнув.

— Накормлены, напоены, почищены, вычесаны и поставлены в стойло с ленточками в хвостах, или вернее напиваются у костров — я приказал дать им двойную порцию пива, это было правильно? Или расползаются по кустам в компании местных шлюх, но они и правда накормлены. Думаешь, я забыл бы о них?

В этой фразе мог быть упрек, но прозвучала она без нажима, и Грей улыбнулся, склонив голову, чтобы рассмотреть Перси здоровым глазом.

— Я абсолютно убежден, что ты не упустил ни одной детали в заботе о них. Я собирался сказать, что они хорошо справились. Можешь ими гордиться.

Перси залился краской, но сказал лишь:

— Ах. Что ж, они хорошие парни, — отвергая похвалу. Он хрипло кашлянул несколько раз (он все еще немного хрипел). — По крайней мере, никто из них серьезно не пострадал.

— Да. А ты?

Перси мельком взглянул на него, затем отвел взгляд.

— Меня все еще трясет, — тихим голос сказал он. — Это заметно?

— Нет, — сказал Грей, решив не уточнять, что при нынешнем состоянии его зрения он бы вероятно не заметил, если бы Перси болтало, как яичный пудинг на сильном ветру. Но он протянул руку и положил ее Перси на предплечье, и оно, кажется, совсем не дрожало. — Нет, — повторил он, более уверенно. — Тебя не трясет. По тебе не заметно.

— Ох, — сказал Перси и глубоко вдохнул. — Значит только изнутри. Хорошо. Что сказал Мэлтон?

Большинство из реплик Хэла не стоило повторять, но Хэл сможет сам выразить свое мнение Перси утром, когда Хэл заметно успокоится, а Перси перестанет трясти.

— Ничего особенного, — ответил Грей. — Лишь грозился покалечить. Не переживай об этом.

Затем они поговорили о том о сем, не уделяя особого внимания разговору, а лишь радуясь компании друг друга. Они говорили, пока не вернулся Том с фляжкой бренди и миской какой-то мутной жидкости, которая была по его утверждению ячменной водой с солью, спасением для раненного глаза.

Он вручил это Перси и снова исчез в поисках ужина.

Грей наклонился над миской и понюхал жидкость.

— Как думаешь, я должен это пить? Или вылить на голову?

— Меня не волнует, что ты будешь с этим делать, но я настоятельно не рекомендую лить бренди в глаз. Уверен, он будет жечь. Кроме того, он нужен мне. — Перси налил щедрую порцию этой последней жидкости в кружку и пододвинул ее через стол. Он не стал беспокоиться поисками второй кружки и хлебнул прямо из фляги, тем самым дав Грею представление, насколько сильно его внутренне трясло.

Грей потянул свой бренди. Он не был хорошим, но приятно согревал и слегка притупил боль в глазу. Все же он должен был что-то сделать с ячменной водой — Том оскорбится, если он ее не использует. Он вытащил носовой платок из рукава, критически его оглядел и решил, что тот сойдет.

— Ты и правда имел это в виду? — тихо сказал Перси, опуская фляжку.

— Что?

— Когда говорил, что ты — зверь, — Перси глядел на него с выражением, что было чем-то средним между благоговением и легким отвращением. Грея не волновало ни то ни другое.

— Все солдаты таковы, — коротко ответил он. — Все мужчины, раз уж на то пошло. Привыкай.

Перси издал какое-то легкое фырканье, которое могло быть выражением веселья.

— Нет нужды говорить мне об этом, дорогой мой, — сухо сказал он. Он встал, забрал платок у Грея и опустил его в миску. — Закинь голову.

Его рука на шее Грея была теплой, прикосновение — нежным.

— Ты можешь открыть глаз?

Грей попытался и смог разлепить веки до маленькой щелочки. Лицо Перси расплывалось за слезами, смуглое и сосредоточенное.

— Не так плохо, — пробормотал он. — Давай, расслабься, — пальцы Перси раздвинули веки его поврежденного глаза, и он выжал жидкость из платка в глаз. Грей рефлекторно напрягся, но обнаружил, что это не особо больно, и слегка расслабился. — Я лишь хотел сказать, что ты в этом вопросе намного белее честен, чем большинство.

— Сомневаюсь, что это добродетель, — нежданно ему пришла в голову мысль: — Ты что, беспокоишься, являешься ли ты сам в достаточной мере зверем? Что ты проявил себя достойно, я имею в виду. Это так. Я должен был сказать тебе это.

— Ты сказал.

— Правда?

— Да. Ты не помнишь?

— Нет, — честно ответил Грей. — Я был несколько занят.

Перси пырхнул глубоко в горле и снова обмакнул платок.

— Ну, я хотя бы достаточно честен, чтобы признать собственную неопытность. Ты был прав, говоря, что понятия не имеешь, как поведешь себя в битве. Если бы ты не крикнул мне застрелить того парня, я бы просто стоял там, хватая воздух, пока бы ты не взял себя в руки и сам бы не застрелил его.

Грей открыл было рот, чтобы возразить, но Перси наклонился и поцеловал его в губы, и его дыхание согрело остывшие от воды щеки Грея.

— Я не ищу утешения, дорогой мой, в этом нет нужды, — он выпрямился и снова приложил платок с успокоительным отваром к глазам Грея. — Я не опозорился полностью и возможно в следующий раз справлюсь лучше. Я лишь хотел сказать, что теперь понял, о чем ты говорил. И что в конечном счете, — он убрал платок, и Грей моргнул, — важно лишь то, что мы оба все еще живы. Это, — добавил он, и его тон потерял мягкость, когда он отвернулся снова обмакнуть платок,— и то, что я горжусь тобой.

Взволнованный и возбужденный поцелуем, глубоко смущенный похвалой и не слабо удивленный тем, что Перси не осознал инстинктивно суть дела, Грей начал говорить очевидные вещи: что это был его долг. Но вошел Том Бёрд с ужином, и в конечном счете он выдал лишь слабое «спасибо».

## Глава 25. Предательство

Харменс ван Рейн Рембрандт. «Философ» 1632 (Париж, Лувр)

В начале мая герцог Решилье вернулся во Францию, и его заменил граф Клермон. Граф Клермон, не желающий вступать в бой несмотря на численное превосходство его войск, продолжил играть в догонялки по долине Рейна. Герцог Брауншвейгский, достаточно хорошо понимавший эту тактику, продолжил терпеливо отвечать на нее, обходя Клермона с той и другой стороны, обступая его с флангов, перекрывая его возможности тут, наступая там и мало-помалу отодвигая армию Клермона обратно к французской границе.

Ближе к концу мая стало ясно, что французам некуда улизнуть и что в течении недель, а может и дней, они должны будут развернуться и дать бой или отступить во Францию, с герцогом Брауншвейгским, следующим по пятам. Ясно, что Клермонт даст бой.

Таким образом, герцог Фердинанд мудро решил потратить время сейчас, чтобы подготовить свои войска и вычистить пушки, желая быть максимально готовым, когда время придет.

Поэтому Грей истратил много времени, разъезжая туда и обратно, инспектируя отряды, принимая рапорты от командиров, пререкаясь с квартирмейстерами, отдавая распоряжения о дооснащении, при необходимости о переоснащении, о приобретении дополнительных мулов для повозок (они были очень востребованными, а поэтому и очень ценными и очень дорогими), и разбираясь с еще десятью тысячами других деталей, что попадали в ежедневные заботы майора.

Единственной хорошей стороной всего этого, отметил про себя Грей, направляясь обратно в небольшое поселение, где он был расквартирован, было то, что у него уходило не больше девяноста секунд от момента, когда его голова касалась подушки, до того, как он засыпал, в течении которых он испытывал сексуальную неудовлетворенность. Эти девяносто секунд требовались на действия, направленные на послабление, насколько возможно, этой неудовлетворенности, иначе он засыпал бы за три секунды.

Он откупорил флягу и жадно глотнул — был теплый денек поздней весны, вода, казалось, имела не только привкус жестянки и бука от фляги, но и живицы — полусладкий и терпкий. Впереди возвышался Драхенфелс —Драконья Скала —каменистый выступ на берегу Рейна, где, как говорится, Зигфрид убил дракона — он очень романтично выглядывал через речной туман, и на его вершине зеленели виноградники.

Весенняя погода сказывалась на всех: задумавшиеся солдаты врезались в стены на посту, откладывали свои мушкеты и забывали их на поле, уходили по-английски, и потом их находили под зеленой изгородью или под стогом сена в объятиях женщины.

Грей мог бы счесть несправедливым, что он не мог поступить так же, но напомнил себе о своей первой кампании, когда они с Гектором сбегали ото всех, чтобы найти уединение и наслаждение в гнездах весенней травы под небом, усеянным звездами, тепла их молодых тел вполне хватало, чтобы преодолеть вечерний холод. У высокого чина есть свои преимущества, но нельзя отрицать и того, что все имеет и свою цену. По крайней мере, большинство вечеров он мог наслаждаться компанией Перси, если и не был волен использовать ее по полной.

Вздохнув, он закупорил флягу и оглянулся в поисках Ричарда Бретта, сопровождавшего его прапорщика. Бретт был самым юным из прапорщиков — ему было всего пятнадцать, и обычно он был сообразительным и прилежным, но теперь сильно подвергся влиянию весны, в силу его юности, как предположил Грей.

В данный момент его нигде не было видно, хотя его лошадь с повисшими поводьями безропотно щипала травку вдоль дороги. Направив и своего коня в том направлении, Грей обнаружил открытые ворота в каменной ограде фермерского дома и за ними мистера Бретта, который оперся локтями на ограждение колодца и глядел с обожанием на молодую женщину, которая вытаскивала ведро и улыбалась ему.

Тот факт, что Бретт не знал ни слова по-немецки, а женщина очевидно вовсе не владела английским, очевидно никоим образом не мешал им обмениваться сантиментами — у тела есть собственный язык.

Смирившись и желая проявить щедрость, Грей спешился, давая и своему коню немного попастись.

— Десять минут, мистер Бретт, — сказал он и, пройдясь немного по дороге, нашел поросшее травой место и прилег, укрыв голову шляпой.

Земля под ним была теплой, и солнышко сверху пригревало, и он чувствовал, как его кости и мышцы плавятся и туго затянутые пружины в голове распрямляются, как у заводных часов. Он предпринял тщетную попытку удержать в голове десяток вещей, которым он должен был уделить внимание, но затем сдался. В конце-концов была весна.

Была все еще весна, когда спустился вечер, и Грей вернулся в поселок, думая о дверных ручках. Точнее одной ручке. Том добыл для него комнатку наверху местного Gasthof[52]; комнатка была небольшой, но дверь закрывалась — редкостное приспособление в этой местности.

Или, вернее, в двери был замок. Ключ пока что так и не нашелся, но Грея уверили в его существовании, и что он несомненно скоро найдется.

А тем временем дверная ручка (из белого фарфора и гладкая, как яйцо), будто пытаясь компенсировать потерю ключа, была склонна либо свободно крутиться вокруг штыря, либо заедать, и в обоих случаях дверь нельзя было открыть снаружи. Не единожды Тому приходилось вылазить через окно прилегающей мансарды и червячком проползать по фасаду здания, чтобы влезть в окно комнаты Грея и открыть дверь изнутри.

На сегодня было намечено мероприятие — некий концерт с участием местных танцоров в соседнем поселке. Большинство рядовых и офицеров из окрестностей будут там, максимально используя прекрасную погоду и временную собственную свободу.

Учитывая услужливый характер дверной ручки, Грей подумал, что они с Перси также могут использовать этот случай. Ненадолго появиться на фестивале, и когда стемнеет и толпа напьется вина, никто не обратит внимания, если они улизнут — по отдельности, из соображений большей осторожности — и проскользнут назад в гостиницу.

Солнце уже закатывалось за горизонт, погружая старый огражденный постоялый двор и его фруктовый сад в дымку цвета персика и абрикоса, когда он рысью заехал на мощенный двор — его лошадь спешила к стойлу и кормушке.

Грей тоже испытывал нетерпение и вовсе не был рад, когда во дворе капитан Кастис из девятого полка его остановил, окликнув, и спешился.

— Эй, Грей!

— Кастис, — он кивнул конюху и передал свою лошадь, затем обернулся узнать, чего хочет капитан. — Я Вам нужен?

— Не настолько, чтобы Вы обратили на это внимание, — жизнерадостно ответил Кастис. — Полковник Джеффрис сказал, что Вы обещали одолжить ему Ваш экземпляр Виргилия, так что я сказал, что принесу его, поскольку все равно должен был ехать в этом направлении. А пока ждал Вас, разговорился с герром Хауптманом, — он кивнул на невысокого аккуратного прусского капитана пехоты, который поклонился и щелкнул каблуками, — и представьте мое удивление, когда я услышал, что в соседнем поселке сегодня состоится Майский фестиваль!

— Это прекрасно, — сказал Грей, не в силах подавить улыбку. Он оглянулся на сверкающий горизонт, сменивший персиковый цвет на коралловый и лавандовый. — И, конечно, когда Вы получите книгу, будет уже поздно возвращаться в лагерь, так что Вам придется остаться тут на ночь. Какая жалость.

— Да, это правда. Вы пойдете?

— О, да. Но немного позже, сначала мне надо написать приказы.

— Хауптман и я прибережем для Вас немного вина. Но я не должен забыть книгу для полковника.

— Верно, я принесу ее.

Кастис и Хауптман поднялись вслед за ним по крутой лестнице, с некоторым пылом обсуждая достоинства местного виноградника, расположенного у подножия Драхенфелс [Драконья Скала — см. выше.].

— Федервайсер называют они молодое не разлитое по бочкам вино. «Белое, как пёрышко», и это верно: белое и легкое, но Боже мой! Три стакана, и Вы уже под столом.

— Вы, возможно, и под столом, — рассмеялся Грей. — Говорите за себя.

— Оно довольно крепкое, — сказал Хауптман. — Но вы должны заедать Федервайсер Цвибелькюхен[53], его они также тут подают. Таким образом, Вы не будете страдать от…

Грей взялся за фарфоровую ручку, которая — в кои-то веки — сразу повернулась, и толкнул дверь. И на миг застыл, парализованный, перед тем как захлопнуть дверь.

Не достаточно быстро, однако. Не достаточно быстро, чтобы Кастис и Хауптман не смогли увидеть через его плечо. И не достаточно быстро, чтобы стереть картину, что предстала перед его глазами и прямо через них воспылала в мозгу: вид обнаженного Перси, вниз лицом на кровати, и светловолосого немецкого офицера, также голого, жарившего Перси, как гуся, его бледные ягодицы сжались от усердия.

Кто-то вскрикнул от потрясения, но он не мог сказать, был ли это Кастис, Хаумпман или он сам. Возможно, это был Перси. Но не его партнер — тот был слишком сосредоточен на своем деле: глаза закрыты и лицо, искаженное в экстазе приближающегося оргазма.

Вебер. Имя проскользнуло в голове Грея как эхо и исчезло, оставив ее совершенно пустой.

Все, что произошло дальше, казалось, происходило очень медленно. Его мысли походили на тиканье часов, перескакивая с одной мысли на другую хладнокровной и проворной логикой, пока все, включая и его самого, двигались с крайней нерасторопностью, медленно поворачиваясь один к другому и отворачиваясь, выражения шока, смущения, ужаса омывали лица, как холодная патока, и все они неожиданно выглядели одинаково.

Ты старший из присутствующих офицеров, сказал тихий холодный голос в его голове, заметив замешательство. Ты должен действовать.

Неожиданно время двинулось в привычном темпе, голоса и шаги раздавались со всех сторон, привлеченные вскриком и хлопнувшей дверью. Удивленные лица, вопросы шепотом, возбужденное перешептывание, по-английски и по-немецки. Он шагнул вперед и постучал в дверь — один удар, и голоса позади него вдруг смолкли. С другой стороны двери была оглушительная тишина.

— Пожалуйста, оденьтесь, — очень спокойно сказал он через деревянную панель. — И явитесь во двор через пять минут, — он отступил, оглянулся на собравшихся и заметил лицо одного прапорщика среди волнующейся толпы.

— Мистер Бретт, приведите двух стражников. Во двор. Немедля.

Он стал смутно осознавать, что чья-то ладонь держит его руку, и разок моргнув, повернулся к Кастису.

— Я займусь этим, — сказал Кастис тихо. — Вы не обязаны. Не Вы должны это делать. Только не своего брата.

Ужасающее сочувствие во взгляде Кастиса было как укол иголкой и вывело Грея из онемения.

— Нет, — возразил он, его собственный голос прозвучал странно. — Нет, я должен.

— Вы не должны этого делать, — настойчиво повторил Кастис. Он толкнул Грея, полуразвернув его. — Идите. Бога ради, идите. Если Вы останетесь, все только усложнится.

Он сглотнул и вдруг осознал, сколько лиц толпилось на лестнице, таращась. И насколько страшнее поползут слухи, насколько большим будет скандал, весь страх и ужас и злословие, если расползется новость, что он вынужден был арестовать собственного брата по обвинению в содомии.

— Да, — сказал он. Снова сглотнул и прошептал: — Спасибо, — и спустился по лестнице, считая деревянные ступеньки, проносившиеся мимо носков его сапог: одна, две, три, четыре…

Он продолжил считать шаги, что звякали по камням двора: один, два, три, четыре… звучали приглушенно, когда он проходил через ворота, ступая по соломе и влажной земле, увидел Бретта и стражников, идущих навстречу, поднял руку в приветствии, но не остановился: один, два, три, четыре…

Прошел по центрально улице поселка, не обращая внимания на болото, лошадиный навоз, кричащих детей, гавкающих собак, сфокусировав взгляд на Драхенфелс, что возвышался в отдалении. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

## Глава 26. Выпивая с таксой

Кандинский Василий Васильевич. «Синий всадник» (1903)

Обоих мужчин отправили к командующим офицерам соответствующих полков. Так как Хэл находился в штаб-квартире вместе с герцогом Фердинандом, то в его отсутствие Перси передали на попечение Эдуарду Симингтону, лейтенанта Вебера — ганноверца — отправили к представителю графа фон Намцена.

Симингтон, проявив больше такта, чем Грей от него ожидал, не заговаривал с ним о Перси и очевидно дал распоряжения, чтобы никто другой также этого не делал. Нот тот факт, что никто не говорил о Перси с ним, конечно, не означал, что никто не говорил о Перси вообще. Армия находилась в нетерпении, ожидая новых приказов от герцога Брауншвейгского. Нетерпение порождает слухи, и резкое прерывание разговоров, обмены взглядами — от сочувственных до отвращения — и то, что и рядовой состав, и офицеры отворачивали от него глаза, настолько беспокоило Грея, что он стал проводить дни в одиночестве в своей палатке — он не стал бы возвращаться на постоялый двор — хотя в палатке вечно то сквозило, то было удушливо.

Будь он во главе командования, войска бы постоянно перемещались, хоть из точки А в точку Б каждый день, но они бы двигались. Солдаты стремятся к праздности, как свиньи к грязи, и хотя долгие стоянки хороши для торговли (с точки зрения местных хозяев кабаков и проституток), они приводят к падению нравов, болезням, неподчинению приказам и насилию среди солдат.

Но не Грей стоял во главе командования, и английские войска сидели, греясь на солнышке, пока всё удлинявшиеся дни приближали их ко Дню Летнего Солнцеворота, выпивая, таскаясь по шлюхам и сплетничая.

Не имея другой компании, кроме Тома и своих собственных мыслей, которые устало плелись по кругу от гнева, через страх и к чувству вины, а затем обратно, Грей был лишен социального общения, за исключением, время от времени, игры в шахматы с Симингтоном, который был, мягко говоря, посредственным игроком.

В конечном счете, не вынеся ощущения, что он по бедра погряз в чем-то токсичном, Грей в отчаянии попросил Симингтона об отпуске. Стефан фон Намцен, граф фон Эрнберг, был его личным другом, год назад Грея отрядили к полку графа в качестве английского офицера связи. Полк фон Намцена был теперь с войсками герцога Бруншвейгского, но сам граф все еще не прибыл, предположительно, он все еще восстанавливал здоровье в своем охотничьем имении, местечке под названием Валдесрух. Всего лишь в дне пути от теперешних английских позиций.

Грей не знал, была ли его просьба об отпуске больше основана на необходимости сбежать из трясины молчаливого обвинения и домыслов, что окружали его, на необходимости отвлечься от собственных мыслей, или на продиктованном ревностью желании узнать побольше о соучастнике Перси в его преступлении и его дальнейшей судьбе. Но Стефан фон Намцем был хорошим другом, и больше чем в чем-либо в данным момент Грей нуждался в друге.

Симингтон удовлетворил его просьбу без колебаний, и, с верным Томом на хвосте, он отправился в Валдесрух.

Валдесрух был охотничьим поместьем, что по ганноверским стандартам очевидно означало, что его обслуживало меньше сотни слуг. Это место окружали мили и мили разрастающегося леса, и хотя и разум и сердце Грея продолжал давить гнёт, он ощутил облегчение, когда они с Томом наконец выбрались из теней леса на залитые солнцем изысканно ухоженные газоны Валдесруха.

— Ох, — с одобрением сказал Том. Помещичий дом, построенный из коричневого неотесанного камня с красными и зелеными прожилками, с двумя выступающими крылами распростерся перед ними: элегантный и цветастый, как фазан. — А у него хорошо идут дела, у нашего капитана. Как для гуна. Полагаете, княгиня тоже тут? — с надеждой спросил Том.

— Возможно, — ответил Грей. — Ты, Том, должен называть его граф фон Эрдберг, тут, у него дома. «Капитан» — его воинское звание, для обращения в армии. Если будешь обращаться к нему лично, говори «господин граф». И Бога ради…

— Да, да, не называть их гунами, когда они могут услышать, — Том не закатил глаза, но чувствовалось, что его терпение на пределе. — И что же такое «граф», скажите, пожалуйста.

— Ландграф. Английским эквивалентом этого титула был бы «конт».

Он слегка подтолкнул лошадь, и они направились по продуваемой ветрами дороге к дому.

Грей, не смотря на явное рвение Тома восстановить знакомство с личной служанкой княгини Илсой, надеялся, что княгиня Луиза — ныне графиня фон Эрдберг — отсутствует. Он не знал, какова природа брака фон Намцена, но будет намного легче поговорить со Стефаном фон Намценом без продиктованных этикетом длительных разговоров, которых, в случае присутствия княгини, не избежать.

И все же, если она была преданной супругой, она могла счесть необходимым ухаживать за ее раненным мужем, нежно направляя его к выздоровлению. Грей попытался представить себе Луизу фон Ловенштайн, занимающуюся подобными вещами: эта попытка с треском провалилась, и он отбросил эту мысль. Боже, если она тут, он надеялся, что она, по крайней мере, не прихватила свою немыслимую свекровь.

Небольшое неопрятное личико вынырнуло из куста прямо перед ними, моргнуло от удивления и нырнуло обратно. Крики и шуршание листвы анонсировали их прибытие, и к тому времени, как они достигли ступеней крыльца, из-за угла дома к ним уже спешил конюх, чтобы заняться лошадьми и Томом.

Вильгельм, дворецкий Стефана, приветствовал Грея у двери, и его вытянутое лице осветилось радостью. Группа собак вышла вместе с ним, рыча и копошась вокруг, учуяв новые и интересные запахи.

— Лорд Джон! Добро пожаловать, добро пожаловать! Вы откушаете?

— Да, — заверил его Грей, улыбаясь и почесывая ближайшую пушистую голову. — Я голоден, как ржанка в феврале. Но, быть может, мне следует сначала поприветствовать вашего хозяина? Или вашу хозяйку, если она дома, — добавил он ради вежливости, ведь присутствие собак уверило его, что княгиня отсутствует.

При упоминании его нанимателей, лицо Вильгельма на миг исказила гримаса боли.

— Княгиня Луиза в Шльос Ловенштайн[54]. Граф… да, я немедленно сообщу графу. Конечно, — сказал он, но в его тоне чувствовались такие сомнения, что Грей резко на него взглянул.

— В чем дело? — прямо спросил он. — Граф все еще нездоров? Он еще не в состоянии принимать гостей?

— О, он… достаточно поправился, — ответил дворецкий, но настолько неуверенным тоном, что Грей почувствовал тревогу. Он отметил также, что Вильгельм не ответил на его второй вопрос, вместо этого жестом пригласив Грея проследовать за ним.

Если бы у него оставались какие-то сомнения относительно присутствия княгини, они бы испарились в мгновение ока, как только он переступил порог. Дом был безукоризненно чист, но все же хранил приятный дух жилища холостяка, состоящий из запахов собак, табака и бренди.

В двери гостиной виднелась пара покрытых корочкой грязи сапог, небрежно брошенных рядом с камином — хороший знак, подумал он: Стефан, должно быть, достаточно восстановился, если выезжал верхом — и небольшая горка камушков, обрывков бумаг, обломков карандашей, оторванных пуговиц, потертых корочек хлеба, монеток и других мелочей, в которых можно было узнать содержимое мужских карманов, была вывернута на серебряный поднос, который в других обстоятельствах мог бы использоваться для визитных карточек.

Говоря о которых…

— Много ли гостей принимал граф после того несчастного происшествия?

Вильгельм бросил несколько затравленный взгляд через плечо и покачал головой, но не стал вдаваться в детали. Что было плохим знаком: обычно Стефан был весьма общительным джентльменом.

Дворецкий остановился у подножия лестницы, будто пытаясь принять какое-то решение.

— Вы, верно, устали с дороги, майн герр? Я провожу вас к Вашим покоям, — предложил Вильгельм, но даже не двинулся с места.

— Не стоит, — быстро ответил Грей, принимая очевидный намек. — Возможно, Вы будете столь любезны проводить меня к графу? Я бы желал безотлагательно засвидетельствовать ему мое почтение.

— О, да, сэр! — явное облегчение разлилось по лицу Вильгельма, заставив Грея еще раз задаться вопросом, какого черта вытворял фон Намцен.

Ему не пришлось долго гадать. Вильгельм закрыл собак на кухне, а затем, едва не переходя на бег, сопроводил его через дом к задним дверям, там они нырнули в лес и продолжили путь по красивой тенистой тропе. Впереди в отдалении Грей услышал крики — он узнал возвышенный в раздражении голос Стефана фон Намцена — и существенный грохот копыт и… колес?

— Was ist…[55] — начал он, но Вильгельм решительно покачал головой и жестом позвал его вперед.

Грей обошел следующий поворот тропы, следуя по пятам Вильгельма, и оказался на краю огромной поляны, усыпанной песком. И прямо на него, крича как орел и выкатывая на своих лошадей глаза, несся, очевидно, один из германских богов войны на колеснице, запряженной четверкой галопирующих, с пеной у рта, лошадей.

Грей бросился в сторону, толкнув дворецкого на землю вместе с собой, и колесница проехала в каком-то дюйме от них, шквал огромных копыт обсыпал их песком и каплями слюны.

— Господи!

Квадрига[56] — да, черт возьми, это была квадрига: четверо лошадей бежали в ряд, каждый миг угрожая перевернуть колесницу, что подскакивала, как камушек, позади них — понеслась галопом дальше, под рискованным управлением однорукого маньяка, стоявшего позади, а до смерти напуганный конюх с плеткой стоял рядом с ним, ухватившись одной рукой за колесницу, другой за графа фон Намцена.

Грей медленно поднялся на ноги, отряхиваясь и убирая песок с лица. Они не смогут вписаться в поворот.

— Медленнее! — закричал он, но было слишком поздно, даже услышь они его через грохот экипажа. Левое колесо колесницы поднялось, затем коснулось песка, снова поднялось и, спровоцировав хор криков и визгов, совсем оставило землю, кони сбились в кучу, перекрывая путь друг дружке, разворачиваясь без всякого контроля и заходя в поворот.

Колесница завалилась набок, и из нее вывалилась груда толкающихся конечностей, лошади проскакали еще несколько темпов, волоча поводья, перед тем как остановиться, продолжая вздрагивать. Куски раздробленной колесницы грудой лежали позади них.

— Господи, — снова сказал Грей, не найдя более подходящего высказывания. Из песка поднимались две фигуры. Однорукий мужчина потерял равновесие и упал, конюх попытался взять его за вторую руку, чтобы помочь, но был за это обруган.

Рядом с Греем перекрестился Вильгельм.

— Мы так рады, что Вы приехали, майн герр, — сказал он дрожащим голосом. — Мы не знали что делать.

«И вы думаете, что я знаю?» — позже подумал Грей в ответ, но смолчал. Грума с перевязанной сломанной рукой отослали, за доктором послали, лошадей — к счастью не покалеченных — поставили в денники. Бывший колесничий, высокомерно проигнорировав отекший глаз и ушибленное колено, сердечно приветствовал Грея, обняв его и расцеловав в обе щеки, перед тем как захромать в сторону дома, на ходу распоряжаясь на счет еды и напитков и обнимая Грея за плечи единственной рукой.

Теперь, в ожидании ужина, они развалились в креслах у камина, в окружении развалившихся на полу, тяжело дышащих собак. Их спокойствие было укреплено тарелкой закусок и графином прекрасного бренди. Царила иллюзия покоя, но Грей не был ею одурачен.

— Ты совсем с ума сошел, Стефан? — вежливо спросил он.

Фон Намцен, кажется, задумался над ответом, вдыхая ароматы своего бренди.

— Нет, — спокойно ответил он, выдыхая. — Почему ты спрашиваешь?

— Во-первых, твои слуги в ужасе. Ты, знаешь ли, мог убить этого конюха. Не говоря уже о том, что мог свернуть себе шею.

Фон Намцен посмотрел на Грея поверх своего стакана, слегка подняв уголки рта.

— А ты, конечно, никогда не падал с лошади. Кстати, как там мой дорогой друг Каролюс?

Грей вынужденно хмыкнул.

— Пышет здоровьем. А как княгиня Луиза? Ох… мне жаль, — сказал он, увидев как изменилось лицо фон Намцена. — Будь так добр, забудь, что я спрашивал.

Стефан отмахнулся и потянулся за графином.

— Также пышет, — с кривой улыбкой ответил он. — От ребенка.

— Мой дорогой! — Грей был искренне рад и, поздравляя, пожал бы Стефану руку, будь у него свободная рука. А так он ограничился тем, что поднял в тосте бокал. — За твою удачу и доброе здоровье твоей семьи!

Фон Намцен поднял и свой бокал, выглядя несколько смущенным, но довольным.

— Она размером с бочку рома, — скромно сказал он.

— Прекрасно, — ответил Грей, надеясь, что это был подходящий ответ и наполнил оба бокала.

Это объясняло отсутствие княгини и детей: Луиза, по-видимому, предпочитала сейчас находиться в обществе древней вдовствующей княгини фон Ловенштайн, матери ее первого мужа, хотя Бог его знает почему.

На столе стоял горшок с цветами. Китайские хризантемы цвета ржавчины отсвечивали в лучах заходящего солнца. Неожиданная вещица для охотничьего поместья, но фон Намцен любил цветы — или любил их ранее. Он небрежно оттолкнул горшок в сторону, и немного воды выплеснулось на стол. Фон Намцен проигнорировал это, потянувшись за графином на подносе. Его левое плечо дернулось, отсутствующая рука инстинктивно двинулась взять бокал и спазм раздражение искривил его лицо.

Грей поспешно наклонился вперед, взял бокал и подставил, чтобы фон Намцен его наполнил. Запах бренди, сладкий и резкий, был контрапунктом к чистому, горьковатому запаху цветов. Он передал бокал фон Намцену и, пробормотав «салют», отпил щедрый глоток из своего.

Он следил за уровнем бренди в графине, думая о том, что судя по всему, к концу ужина им вероятно потребуется еще. По внешнему виду фон Намцен все еще оставался крупным, очень привлекательным мужчиной, увечье не изменило этого, хотя его лицо стало более худым и на нем появилось больше морщин. Но Грей заметил, что кое-что таки изменилось: обычное чувство незыблемого спокойствия фон Намцена, его утонченность и педантизм испарились, оставив на его месте исковерканного незнакомца, чье внутреннее раздражение было так явно заметно; человека то приветливого, то сварливого.

— Не суетись, — коротко сказал фон Намцен дворецкому, который зашел и попытался стряхнуть грязь с его одежды. — Уходи и забери собак.

Вильгельм подарил Грею долгий взгляд, говорящий «Вы видите?», затем клацнул языком, подзывая собак обратно на кухню. Одна собака, однако, осталась, вольготно развалившись перед очагом. Вильгельм попытался заставить его последовать за собой, но фон Намцен отослал его жестом.

— Густав может остаться.

Вильгельм закатил глаза и пробормотав себе под нос что-то вовсе не комплиментарной природы, в чем встречалось слово «Густав», ушел с остальными собаками, виляющими хвостами у его ног.

Услышав свое имя, пес поднял голову и зевнул, представив на обозрение длинный, мускулистый розовый язык. Гончая (Грей подумал, что это должна быть гончая, судя по ушам и форме мордочки) перекатилась на ноги и подбежала к фон Намцену, слегка виляя хвостом.

— И что это, во имя Бога, такое? — рассмеялся очарованный Грей, и тяжелая атмосфера слегка развеялась.

Этот пес не представлял из себя более смехотворную картину, чем мопс доктора Ригби, решил Грей: он, по крайней мере не был наряжен в костюм. Но невозможно было общаться с ним, не улыбаясь.

Это была некая гончая, черная и с непропорционально длинным телом, с настолько маленькими ножками, что казалось, будто их удалили. С большими, влажными глазами и крепким длинным хвостом, находящимся в постоянном движении, она ничего не напоминала так сильно, как чрезвычайно дружелюбную сосиску.

— Где ты его взял? — спросил Грей, наклоняясь и протягивая руку собаке, которую та с интересом обнюхала, виляя хвостом еще энергичнее.

— Он из моего выводка — лучший из всех, что у меня родились; пока что, — фон Намцен говорил с очевидной гордостью, и Грей отбросил всякие замечания относительно того, как должны выглядеть менее удачно выведенные графом собаки.

— Он… удивительно сильный, не так ли?

Фон Намцен засиял от того, что Грей оценил пса по-достоинству, забыл свое раздражение и неуклюже поднял пса одной рукой, показав безволосый живот и нежную грудь собаки, вытянутую и мускулистую.

— Видишь, его вывели, чтобы откапывать, — фон Намцен взял одну из коротких передних лап, широкую и с крепкими когтями, и зачерпнул ею воздух, демонстрируя.

— Вижу. Откапывать что? Червей?

Фон Намцен и Густав любовно уставились друг на друга, игнорируя эту последнюю ремарку. Затем собака начала вертеться, и фон Намцен осторожно опустил ее на пол.

— Он просто чудо, — сказал граф. — Совершенно бесстрашен и не знает пощады в битве. Но очень ласков, как видишь.

— В битве? — Грей наклонился, чтобы ближе взглянуть на пса, который тут же повернулся к нему и, не переставая вертеться, тяжело прыгнул ему на колени, и стал с интересом тыкаться мордочкой ему в лицо. Грей рассмеялся и погладил пса, только теперь заметив залеченные шрамы на его крепких плечах.

— И с чем же он дрался? С петухами?

— Dachse, — ответил фон Намцен с заметным удовольствием. — С барсуками. Его вывели специально для охоты на барсуков.

Густав устал стоять на своих задних лапках, свалился на пол, перекатился и выставил розовое брюхо, приглашая его почесать, продолжая вилять хвостом. Грей принял приглашение, приподняв бровь; гончая была столь дружелюбной, что выглядела довольно глупой.

— Барсуки, говоришь. И он убил хоть одного?

— Больше дюжины. Я покажу тебе завтра их шкурки.

— Да ну? — это поразило Грея. Он сам встречал парочку барсуков и не знал никого — включая людей — кто желал бы связаться с ними. Барсуки полностью оправдывали свою репутацию свирепых борцов.

— Правда, — фон Намцен заново наполнил бокал, задержался всего на миг, чтобы вдохнуть пары бренди, а затем глотнул, в совсем не подходящей для напитка такого качества спешке. Проглотил, закашлялся и вынужден был снова поставить бокал ради того, чтобы похлопать себя по груди. — Его вывели, чтобы он мог залезть под землю, — прохрипел он со слезящимися глазами, кивая на пса. — Он залезает прямо в логово барсука и дерется с ним там — в его собственном доме.

— Должно быть, это чертовский шок для барсука.

Это заставило Стефана рассмеяться. На какой-то миг напряжение покинуло его лицо, и первый раз со времени своего приезда Грей на миг увидел того друга, которого он знал ранее.

Подбодренный этим, он долил Стефану бренди. Он подумал было предложить партию в карты: он обнаружил, что это обычно поднимает настроение, если конечно, не играть на деньги, но по трезвому размышлению отбросил эту мысль. Стефан, безусловно, справился бы с подобной задачей, но это бы обратило внимание на его физическую неполноценность. Грей вообще старался не глазеть на пустой рукав, что трепыхался, при каждом движении фон Намцена. Надплечье и изгиб плеча, как он заметил, были нетронуты, ампутацию должно быть провели немногим выше локтя.

Видя, что Стефан заметно расслабился за простым ужином из яиц, жаренных колбасок и поджаренных булок, Грею не хотелось говорить об истинной причине своего визита. Было ли дело в потере руки, в чем-то связанном с княгиней Луизой — фон Намцен едва упомянул ее, хотя о своих детях говорил с большой нежностью — или в чем-либо еще, но было ясно, что у Вильгельма были причины переживать за своего хозяина.

Но все же, что бы ни мучило Стефана, с делом, по которому приехал Грей, необходимо разобраться, и время поджимало. Будет ли лучше, задумался Грей, поджигая трубку для Стефана и подавая ее, подождать до утра? Или для них обоих будет легче поговорить сейчас, когда тепло возобновленной дружбы и атмосфера близости, навеянная приближающейся ночью, помогут сгладить острые края дела? Это, и хорошая порция алкоголя: они распили на двоих бутылку рейнвейна за ужином, и теперь уровень жидкости в графине не превышал пол-дюйма ото дна.

Он решил подождать еще немного, хоть не был уверен, продиктовано ли это решение рассудительностью или трусостью. Снова налил этого прекрасного бренди, но следил за тем, чтобы его стакан был заполнен не больше, чем на половину. Он поддерживал легкий разговор, переходя от собак и охоты к более мелким известиям из последнего письма его кузины Оливии и до забавных армейских историй. Он почувствовал, как болезненность его собственных чувств притупляется, его мысли о Перси отходят на терпимое расстояние, и решил, что все-таки это была рассудительность.

Приближалась середина лета, и небо оставалось светлым до глубокой ночи. Через всё возрастающую спутанность чувств Грей услышал, как каретные часы отбили десятый час. Вильгельм немного ранее заходил, чтобы зажечь свечи и заново наполнить графин, но лицо фон Намцена все еще было различимо в уходящем свете от окна.

Его широкое лицо было ныне спокойно, но резкие морщины, которых не было еще год назад, прорезали его от носа до рта. И сам рот, обычно милый и крепкий, преобразился в тонкую линию, которая теряла свой угрюмый вид лишь когда Грею удавалось рассмешить его. На миг Грею захотелось протянуть руку, коснуться щеки Стефана и разгладить эти морщины большим пальцем. Но он подавил этот порыв и позволил Стефану снова наполнить свой бокал. Скоро. Скоро ему придется рассказать — пока он еще в состоянии говорить.

— Луны почти нет, — заметил Стефан, кивая на окно, где в небе цвета лаванды над лесом сиял тонкий обрезок убывающей луны. — Барсуки чаще вылазят из своих нор, когда меняются луны. Мы, наверное, выведем Густава завтра ночью. Ты же останешься на пару дней, ja?[57]

Грей покачал головой, подготавливая себя.

— Увы, лишь на день или два. Боюсь, на самом деле я приехал в связи с пренеприятнейшим делом.

К этому времени серые глаза Стефана были слегка расфокусированы, но он поднял взгляд от своего свеженаполненного бокала и повернул к Грею лицо, на котором любопытство смешалось с сочувствием.

— Oh, ja? Was denn?[58]

— Обер-лейтенант Вебер, — ответил Грей, надеясь, что сказал это будничным тоном. — Михаэль Вебер, — имя странно ощущалось на языке, и он с усилием задвинул назад нежеланные воспоминания, что выстреливали каждый раз, как он слышал или упоминал имя Вебера: вид мускулистых, округлых, бледных ягодиц Вебера, скомканных бежевых бриджей на полу, и горячая волна гнева, что обычно сопровождала эту картину. — Я бы хотел поговорить с ним, если ты не возражаешь.

Фон Намцен нахмурился. Покачал головой, глотнул и скривился так, будто напиток опалил ему горлу.

— Так ты возражаешь? — Грей приподнял бровь.

Стефан снова покачал головой, поставил бокал и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Он мертв, — сказал он хриплым голосом, снова покачал головой и, резко прочистив горло, повторил более разборчиво. — Er ist tot[59].

Грей услышал его и с первого раза.

— Что случилось? — спросил он. Его сердце замерло от слов фон Намцена и снова забилось с болезненным уколом.

Фон Намцен потянулся к графину, хотя его бокал и так был почти полным.

— Я его застрелил, — очень тихо сказал он.

— Ты… — Грей проглотил готовое вырваться восклицание и сделал глубокий вдох. — Как? — спросил он насколько мог спокойно. — Я имею в виду, ты его казнил? Лично?

— Нет.

В комнате не было слишком жарко, но по краю челюсти Стефана выступили капельки пота, Грей увидел, как они отблескивают, когда повернулся, потянувшись за графином.

— Ты ведь должен понимать: его бы казнили — повесили — если бы он предстал перед трибуналом. Его семья была бы полностью опозорена, а в этой семье есть еще сыновья, служащие в армии, они были бы уничтожены. Я… знаю эту семью очень давно. Его отец — мой друг. Михаэль… — он яростно потер ладонью губы. — Я знал этого мальчишку, знал его со дня его рождения.

Густав почувствовал расстройство своего хозяина, поднялся и улегся рядом с ногами фон Намцена, прильнув к его ногам в попытке утешить. Грей на миг пожелал, чтобы и он мог действовать столь же прямолинейно по части утешения, но лучшее, что он мог сделать в данным момент, это сохранять молчание.

Фон Намцен впервые прямо встретил его взгляд, глубина его несчастья была явно видна в покрасневших белках его глаз и опухших веках.

— Я не мог позволить, чтоб это произошло с ним, с его семьей, — он глубоко вдохнул, сжав свой бокал, будто ища в нем поддержку. — Так что я забрал его из тюрьмы, где его удерживали, сказав, что переправлю его в его поселок. По дороге мы наткнулись на группу французских фуражиров — я знал, что они будут там, мои разведчики предупредили меня. Была стычка… я дал Михаэлю назад его пистоль и саблю, и приказал взять своих людей и напасть на врага.

Стефан замолчал, очень явно заново переживая то время.

— Думаешь, он знал? — тихо спросил Грей. — Твои намерения?

Стефан медленно кивнул.

— Он знал, что умрет. Я видел, как эта мысль горела в его голове, пока мы ехали. Он схватился за нее тогда, дал ей разгореться. Я видел, когда она овладела им. Ты знаешь это — этот момент, когда человек отбрасывает все, и не остается ничего, кроме der Kriegswahn? — для этого слова не было точного английского эквивалента, возможно «безумие битвы». Не ожидая кивка Грея, он продолжил. — Его люди тоже это знали. Они относились к нему с презрением, но после этого приказа они сразу собрались позади него — идеальная картина преданности. Михаэль всегда был хорошим солдатом — очень храбр. Но это… Он поднял саблю и напал на французов, стоя на стременах и крича, и все его солдаты отправились за ним. Я никогда раньше не видел такой свирепости, такой храбрости, а я видел много и того и другого. Er war… ein Prachtkerl[60], — закончил он так тихо, что Грей едва расслышал последние слова.

Они означали «славный», «лучезарно прекрасный». И в этом чувстве близости, что приходит с общим опьянением, на какой-то миг Грей увидел Вебера глазами Стефана: прекрасным, в своем порыве к гибели, своей смерти воина, и за всем этим более личное чувство Стефана: красота Вебера как человека; смертного, мимолетного.

Это причинило ему глубокую боль, и острие его собственной ревности притупилось от этой финальной картины красивого юноши, этого Вебера, чье лицо падшего ангела он видел мимолетом, принимающего дар благородной смерти от Стефана.

Фон Намцен отставил свой бокал бренди и наклонился, чтобы приласкать пса, который издал глубоко в горле стон и лизнул руку хозяина.

— Но его не убили, — угрюмо сказал Стефан, не поднимая своей большой светловолосой головы от пса. — Даже не ранили.

Затем он поднял голову, но избегал смотреть на Грея, он уставил свой взгляд на хризантемы, что в темноте ночи напоминали своим цветом высохшую кровь.

— Он хорошо вел своих солдат, лично убил троих французов и полностью их опрокинул. Он застыл на миг на краю леса в одиночестве — его люди продолжили погоню. А затем… он обернулся и посмотрел на меня.

В этом взгляде был такой ужас, такая безнадежность, что фон Намцен сам потянулся за своим пистолем, направив свою лошадь к Михаэлю, настолько сильной была потребность ответить на этот молчаливый крик.

— Я остановился в нескольких футах от него и застрелил его в сердце. Никто не видел. Я спешился и поднял его: его одежда была влажной, его тело все еще горячим после битвы.

Стефан закрыл глаза. Он издал вздох, что пришел от самих его костей, и он, казалось, уменьшился, будто его каркас сломался.

— И я перебросил его через седло и отвез домой к его матери, — сказал он бесцветным тоном. — Падший герой, которого будут оплакивать и восхвалять. Не опозоренный содомит, чье имя никогда не станут вспоминать в его семье.

Наступила тишина, которую нарушали лишь крики испуганного кулика в лесу. Затем где-то поблизости ухнула сова, и молчаливая тень проскользнула мимо окна — кусочек собирающейся ночи.

Грей хотел что-то сказать, но ярость, и бренди, и горе — за Вебера, за Перси, за фон Намцена, и не в последнюю очередь за себя — сковали его горло: горькие, как запах китайских цветков.

— Er war ein Prachtkerl, — неожиданно повторил Стефан, тихим, сдавленным голосом. Оттолкнув назад стул, он вскочил на ноги и вылетел с комнаты, почти споткнувшись о собаку в своей спешке, его пустой рукав развевался за ним.

Густав фыркнул от неожиданности и поднялся на ноги, медленно качая хвостом в нерешительности, пойти ли за ним.

— Вот, — сказал Грей, заметив замешательство собаки. Его голос был сдавленным, и он прочистил горло и повторил — Hier, Gustav[61], — и протянул кусочек холодной колбаски. — Тебе должно понравиться. Ты и сам выглядишь как сосиска, знаешь ли, — сказал он и немедленно пожалел об этом оскорблении.

— Entschuldigung[62], — извинился он, но Густав не обиделся и принял лакомство изящно, слегка помахивая хвостом туда-сюда.

Грей какое-то время наблюдал за этим колебанием, а затем, почувствовав головокружение, закрыл глаза. Он должен позвать Вильгельма. Он должен отправиться в постель. Он должен… Мысль ускользнула, не успев сформироваться. Он скрестил руки на столе перед собой и положил на них голову.

Он был очень пьян, и лишь наполовину осознавал свое тело. Но все же его глаза щипало и его суставы ломило, будто его настигла какая-то лихорадка. Он смутно подумал, что хорошо было бы найти облегчение в слезах, но при том, сколько он выпил, его тело все же казалось высохшим, горло — пересохшим и липким, и он смутно чувствовал, что не заслужил подобного облегчения.

Что-то мягкое тяжело легло на его ногу, и дыхание собаки согрело его голень. Он вслепую потянулся вниз одной рукой и погладил шелковистую голову снова и снова, вдыхая сильный мускусный запах животного, движение помогало не подпускать слишком близко мысли до тех пор, пока бренди и усталость не взяли на себя эту обязанность, и его тело расслабилось. Он смутно ощутил дерево стола под своей щекой, и снова услышал ухнувшую в темноте сову.

Когда Том Берд нашел его, он глубоко спал, такса Густав спал на полу рядом с ним, его длинная мордочка на ботинке Грея.

## Глава 27. Достойный поступок

Павлова Мария Станиславовна. Письма из Парижа

После возвращения из поместья фон Намцена, Грей обнаружил, что находится в более уравновешенном состоянии духа, и встретил все расспросы и сочувствия с безупречной холодной вежливостью, которая удерживала расспрашивающих (а также и его чувства), на безопасном расстоянии. Эта техника, однако, оказалась совершенно не эффективной в отношении Хэла.

Прошло несколько дней после его возвращения до того, как он встретился с братом, так как Хэл был до этого с герцогом Фердинандом. Хэл пришел вечером после ужина в его палатку без предупреждения, без приглашения, и уселся за столом напротив Грея, который писал приказы.

— У тебя есть бренди? — без предисловия спросил он.

Грей молча засунул руку под стол и вытащил кувшин превосходного бренди, подаренного на прощание фон Намценом; ныне тот был наполовину пуст, но немало еще осталось. Хэл кивнул в знак благодарности, поднял кувшин обоими руками и стал из него пить, затем опустил его и слегка задрожал. Опустил локти на стол и спрятал лицо в ладонях, медленно почесывая голову под париком. Наконец он поднял взгляд — его глаза покраснели с дороги и вокруг них залегли морщинки измождения, которое выходило за пределы усталости плоти.

— Ты видел Уэйнрайта с тех пор, как вернулся?

Грей молча покачал головой. Он знал, где содержится Перси: небольшая местная тюрьма в ближайшем поселке. Он произвел минимальные расспросы, чтобы удостовериться, что Перси достойно кормят, и старался больше не думать о нем. Без заметного успеха, но все же он старался.

— Полагаю, новости уже разлетелись, — сказал он. Его голос был хриплым от долгого молчания: он ни с кем не говорил часами, и теперь глухо прокашлялся. — Знает ли герцог?

Хэл скривился и сделал еще глоток.

— Все знают, хотя дело официально еще не разбиралось.

— Полагаю, созовут трибунал.

— Всеобщее настроение среди высшего командования таково, что лучше бы его не было.

Он уставился на Хэла.

— Какого черта ты имеешь в виду?

Хэл потер лицо ладонью.

— Будь он рядовым солдатом, это не имело бы значения, — сказал он приглушенным голосом. Затем убрал руку и потряс головой. — Отдать под трибунал и затем повесить или бросить в тюрьму и конец. Но он — не просто рядовой. Он, черт возьми, член нашей семьи. И с этим нельзя разобраться деликатно.

У Грея появилось неприятное чувство за грудиной.

— А что по их мнению можно сделать… деликатно? Судить и уволить под другим поводом?

— Нет, — сказал Хэл бесцветным тоном. — Это было бы возможно, если бы никто не знал, что на самом деле произошло. Но ввиду обстоятельств… — он глотнул виски, закашлялся и раскраснелся от кашля. — Невезение, — хрипло продолжил он. — Вот что герцог, в своей скрупулезной манере, сказал: чрезвычайное невезение.

Положение Фердинанда было не таким прочным, как у короля Фридриха. Фридрих пользовался абсолютной властью в своей армии, в то время как Фердинанд командовал рядом союзнических армий и был в ответе перед рядом князей за войска, которые они ему предоставляли.

— Некоторые из этих князей яростные лютеране, и склонны к довольно… строгим… взглядам на вещи. Фердинанд считает, что не может рисковать оттолкнуть их, не ради нас, — добавил он с горечью.

Грей уставился на столешницу, потирая пальцами линии древесины.

— И что он собирается делать? — спросил он. — Немедленно казнить Уэйнрайта без суда?

— О, он бы с радостью, — сказал Хэл, откидываясь назад, и вздохнул. — Но это только разогреет скандал. И, конечно, — добавил он, снова потянувшись за бренди, — я поставил его в известность, что буду вынужден увести наши войска и официально пожаловаться королю — или королям: нашему и Фридриху — если он попытается обращаться с британским солдатом подобным образом.

Комок под сердцем Грея казалось слегка размяк. Отбытие полка Хэла не развалит армию Фердинанда, но будет толчком, который может привести к разладу среди других его союзников.

— И что же они — или ты — предлагаете сделать? — спросил он. — Держать его взаперти, надеясь, что он подхватит тюремную лихорадку и помрет, тем самым разрешив вашу проблему? — он говорил с иронией, но Хэл ответил ему странным взглядом и снова кашлянул.

Ничего не говоря, он поднял мешок, который перед тем бросил на стол и вытащил пистоль. Это был старый пистоль немецкого производства.

— Я хочу, чтобы ты пошел и увиделся с ним, — сказал он.

— Что? — недоверчиво переспросил Грей.

— Ты знаешь, что случилось с его… — Хэл задумался, подбирая слово. — соучастником?

— Да знаю. Фон Намцен рассказал мне. Ты серьезно предлагаешь мне прийти к Перси и убить его в камере?

—Нет. Я предлагаю навестить его, отдать ему это и… подтолкнуть его… совершить достойный поступок. Так будет лучше для всех, — тихо добавил Хэл, уставившись вниз на столешницу. — Включая его.

Грей резко вскочил, почти перевернув стол, и вышел из палатки. Он чувствовал, что разлетится на кусочки, если не будет двигаться.

Он прошел по главному проходу меж палаток через лагерь, не разбирая дороги. Он смутно осознавал, что люди смотрят на него: некоторые помахали ему или позвали его, но он не отвечал, и они отступили, изумленно глядя ему вслед.

Лучше для всех.

Лучше для всех. Включая его.

— Включая его, — прошептал он сам себе. Он добрался до края прохода, развернулся на каблуках и пошел назад. В этот раз никто не окликнул его, лишь зачаровано смотрели, как могли бы смотреть на процессию приговоренных к виселице. Он добрался до своей палатки, откинул клапан и вошел. Хэл все еще сидел за столом, пистоль и кувшин бренди стояли перед ним.

Он чувствовал, что слова, как камушки гравия, застряли у него в горле; он резко сглотнул, чтобы убрать их, чувствуя, как они скрипят на зубах.

«Ты, черт возьми, глава семьи! Ты его полковник, его командир. И ты тоже его брат, черт возьми, также, как и я».

Он мог выхлестнуть любую из этих фраз — или их все. Но он видел лицо Хэла. Глубокая, проникающая до костей усталость и усилие побороть — снова — скандал и слухи. Вечная неотвратимая борьба, чтобы не дать всему развалиться.

Он не сказал ничего. Лишь поднял пистоль и пошел положить его в свой мешок.

«Ты всех защищаешь, Джон, — говорил Перси с сочувствием. — И я не думаю, что ты можешь иначе».

По дороге обратно к столу он открыл небольшой походный сундучок, в котором лежала его утварь, и достал пару оловянных стаканов из их углублений.

— Давай, хотя бы, будем вести себя, как цивилизованные люди.

***

ПЕРСИ СИДЕЛ НА деревянной скамье, что служила ему сидением, кроватью и столом. Он поднял взгляд, когда открылась дверь, но не двинулся. Он не отрывал настороженного взгляда от лица Грея.

Небольшая беленая комната была достаточно чистой, но запах буквально ударил в нос Грею. Тут не было окон, и воздух был застоявшимся и влажным, и стояла вонь немытого тела и грязного белья. Это комната явно была когда-то кладовой, косички лука и темные петли кровяных колбасок все еще свисали с потолка, их запах боролся с вонью из железного ведра с испражнениями, что стояло в углу, нечищеное и не закрытое крышкой. Протест против такого пренебрежения человеческим достоинством почти выплеснулся наружу, но он сжал губы и проглотил его, кивая охраннику. Учитывая то, зачем он сюда пришел, разве это важно?

Между балками крыши были щели, но сама комната лежала в пятнах света и тени, от шевелящейся листвы нависавшего над зданием дерева. Грей прошел сквозь пятна смутного света, ощущая себя так, будто он двигается под водой: и мысли и тело двигались очень медленно.

Дверь за ним закрылась. Шаги удалились, и они остались одни, без угрозы быть подслушанными. В отдалении слышались звуки: шарканье ног и выкрикиваемые на плацу команды, звуки лихой пирушки в соседней таверне.

— С тобой нормально обращаются? — слова прозвучали сухо, безэмоционально. Он слишком хорошо знал, каким вероятно будет отношение стражников к узнику, обвиненному в содомии.

Перси отвел взгляд, и его рот слегка дернулся.

— Я… да.

Грей поставил стул, которые ему выдал стражник, и сел на него. Он представлял себе этот момент сотни раз с тех пор, как Хэл дал ему пистоль; мучился бессонницей, потел, страдал — все без толку. Он никак не мог придумать, с чего можно начать разговор.

— Я рад видеть тебя, Джон. — негромко сказал Перси.

— Не радуйся.

Глаза Перси слегка расширились, но он попытался улыбнуться. Они позволили ему побриться, заметил Грей: его щеки были гладкими.

— Я всегда рад тебя видеть, по какому бы поводу ты ни пришел. И, судя по твоему виду, я сомневаюсь, что это приятный повод, — он засомневался. — Ты слы… Ты не знаешь, они будут судить меня тут? Или отошлют в Англию?

— Об этом… Я не знаю. Я…

Он отбросил идею что-либо сказать. Вместо этого он вытащил пистоль из кармана осторожно, будто это была ядовитая змея, и положил его на скамью. Он был заряжен и взведен, необходимо было только нажать на курок.

Перси какой-то миг просто сидел и глядел на пистоль без какого-либо выражения.

— Они заставили тебя принести его? — спросил он. — Герцог? Мэлтон?

Грей кивнул, так как его горло сжалось и он не мог говорить. Глаза Перси, темные и проницательные, внимательно изучили его лицо.

— Ну, хотя бы это не твоя идея, — сказал он. — Это… утешает.

Затем Перси резко поднялся и отвернулся, протянув руки, будто хотел схватиться за подоконник, которого тут не было. Прижав руки к побеленной стене, он опустил голову и прижался лбом к кирпичам стены, так что его лицо было скрыто.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но ясно и сдержанно. — Я ждал и надеялся, что ты придешь, и я смогу рассказать тебе. Ты верно решишь, что я пытаюсь оправдать действия, которым не может быть оправдания, но тут уж я ничего не могу поделать. Просто выслушай меня, умоляю!

Он стоял и ждал. Грей сидел и смотрел на пистоль: заряженный и взведенный. Он сам зарядил его.

— Вперед, — сказал он наконец.

Он видел, как грудь Перси расширилась, когда тот набрал воздуху, и видел линии спины под одеждой: стройной, прекрасной.

— Когда я первый раз возлег с мужчиной, я сделал это ради денег, — казал Перси тихо. — Мне было четырнадцать. У нас два дня не было еды — у меня и матери. Я шел по аллее, думая, что можно было бы продать. Меня там заметил мужчина, его звали Генри — я так и не узнал его фамилии — хорошо одетый мужчина, довольно крепкий. Он сказал, что был клерком, и, может, это и было правдой. Он отвел меня к себе и когда закончил, дал мне три шиллинга. Целое состояние, — сказал он без иронии.

— Итак ты… продолжил. С ним? — Грей старался, чтобы его голос звучал бесстрастно.

Перси оторвал голову от кирпичей и обернулся, его глаза были темными и спокойными.

— Да, — просто сказал он. — С ним, с другими. Это был выбор между просто бедностью и голоданием. И я обнаружил, что мои вкусы лежат… в этой стороне, — он прямо встретил глаза Грея. — Я не всегда делал это ради денег.

Грей ощутил, как что-то внутри него сдвинулось, но сам не знал, было ли это сожалением или облегчением.

— Я… когда я подумал… что между нами что-то может быть… я не сразу пришел к тебе, ты, я думаю, заметил?

О, да.

— Был один мужчина — я не стану называть его имя, это и не важно, назовем его мистер А. Он был…

— Твой покровитель? — Грей придал слову нелицеприятную интонацию и получил небольшое удовольствие, увидев, как сжались челюсти Перси.

— Если желаешь, — коротко сказал Перси и прямо встретил его взгляд. — Я бы не пришел к тебе до того, как порвал с ним. Я не хотел, чтобы возникли какие-нибудь… сложности.

— Ну да.

— Михаэль — тот парень, с которым ты меня видел… — Грей отметил, что он произнес имя на немецкий манер «Михаэль». — Я знал его. Раньше. Мы встречались в Лондоне год назад.

— Деньги? — грубо спросил Грей. — Или?..

Перси глубоко вздохнул и отвернулся.

— Или, — сказал он. И закусил нижнюю губу. — Я сказал ему, что я не… Что у меня есть кое-кто — я не назвал ему твоего имени, — поспешно добавил он, поднимая глаза.

— Ну спасибо тебе за это, — сказал Грей. Его губы совсем застыли.

Перси сглотнул, но не отвел в этот раз взгляд.

— Он стал настаивать. Один разочек, говорил он, какой от этого вред. Я не соглашался. И тогда он сказал — это была не совсем угроза, но было довольно прозрачно — он сказал: а что, если поползут слухи? Среди немецких офицеров, среди на… наших. Обо мне.

Вполне прозрачно, холодно подумал Грей. Было ли это правдой? А имело ли это теперь значение?

— Я не говорю это, чтобы оправдать себя, — повторил Перси и уставился на Грея не моргая.

— Зачем тогда?

— Потому что я любил тебя, — очень тихо сказал Перси. — С тех пор, как мы сошлись, я не коснулся другого мужчины, даже не думал об этом. Я хотел, чтобы ты знал об этом.

И учитывая его историю — так, как он рассказал ее — это было знаком значительной привязанности, цинично подумал Грей.

— Ты не можешь сказать то же, верно? — Перси все еще смотрел на него, сжав губы.

Он открыл было рот, чтобы опровергнуть это, но затем понял, что имел в виду Перси. Грей не был с другим мужчиной, нет, но у него был другой. И где именно находится граница между телом и душой? Он закрыл рот.

— Не говори мне, что я разбил тебе сердце. Я лучше знаю, — лицо Перси было бледным, но на щеках стали проступать лихорадочные красные пятна, будто Грей дал ему пощечину. Он неожиданно отвернулся и начал стучать кулаком по стене: медленно, беззвучно. — Я лучше знаю, — повторил он тихим голосом, в котором слышалась горечь.

«Если ты хочешь свалить ответственность за весь этот кавардак на мои плечи…» Он проглотил слова. Он не станет оправдываться и не станет ввязываться в бессмысленные взаимные упреки.

— Персивиренс, — очень тихо сказал Грей. Перси резко замер. Спустя мгновение он потер раз лицо рукой, второй; затем обернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с Греем.

— Что?

— Чего ты от меня хочешь?

Перси некоторое время смотрел на него молча. Потом покачал головой, и один уголок его рта приподнялся — жалкое подобие улыбки.

— Чего я хотел, ты не мог дать мне, не так ли? Ты не мог даже соврать об этом, ты, весь из себя порядочный, чертов благородный ублюдок! Можешь соврать теперь? Можешь сказать, что любил меня?

«Я мог бы это сказать, — подумал он. — И это было бы правдой. Но не в достаточной мере». Он не знал, говорил ли сейчас Перси в панике или в гневе — или сознательно пытался вызвать у Грея чувство вины и таким образом получить его помощь. Это не имело большого значения.

В крошечной комнате повисли тяжелый воздух и тишина.

Перси тихо презрительно фыркнул. Грей не отводил взгляда от своих рук.

— Это то, чего ты хочешь? — спросил он наконец очень тихо.

Перси слегка откинулся назад и прищурил глаза.

— Нет, — медленно проговорил он. — Нет, не хочу. И уже поздно говорить о любви, не правда ли?

— Слишком поздно.

Он чувствовал на себе изучающий взгляд Перси. Поднял глаза и увидел лицо человека, готового сделать большую ставку в кости. С чувством легкого потрясения он понял, что узнал этот взгляд, потому что сам был игроком. Он не осознавал этого раньше, а сейчас не было времени обдумывать это откровение.

— То, чего я хочу, — сказал Перси, выделяя каждое слово, — моя жизнь, — он увидел, как в лице Грея промелькнула неуверенность, а с ней те варианты, которые это обеспечат — если этого вообще можно будет достичь: тюремное заключение, высылка; и то, что эти варианты будут значить — не только для Перси, но и для Хэла, для полка, для семьи…

— И свобода.

Его захлестнуло внезапное и бессмысленное чувство гнева, столь сильного, что ему пришлось прижать кулаки к ногам, чтобы не вскочить и не ударить Перси.

— Бога ради, — сказал он дрожащим, от усилий говорить тихо, голосом. — Ты наделал… создал весь этот беспорядок — почему ты не сказал мне? Я бы позаботился, чтобы Михаэль не представлял для тебя угрозы. К слову, как ты мог быть таким слабым, таким глупым, чтобы поддаться на подобную жалкую угрозу? Если только ты не желал этого и использовал ее как оправдание — нет, не говори мне ничего. Ни одного проклятого слова! — он с силой ударил кулаком по ноге. — Ты натворил это все, — продолжил он дрожащим голосом, — ты не только уничтожил себя, ты вовлек нас всех…

— Всех. Ты имеешь в виду своего проклятого брата и чертову честь вашей семьи…

— Да, чертову честь нашей семьи! И честь полка — в котором ты, смею напомнить, принесший присягу офицер. Как ты вообще смеешь произносить слово «честь»? И все же ты смеешь, и больше того, смеешь требовать, чтобы я не только сотворил некое чудо, чтобы спасти твою жизнь, но и избавил тебя от всех последствий твоей глупости?

Пистоль лежал перед ним на скамье, заряженный и взведенный, нужно только нажать курок. На одно мгновение он подумал, как просто было бы поднять его, спустить курок и выстрелить Перси между глаз. Никто не задаст вопросов.

— Я этого не говорил.

Перси говорил подавленным голосом. Грей не мог глядеть ему в лицо, но видел, как длинные кисти сжались, разжались, снова сжались. Между ними повисла тишина из тех, что звенят в ушах не произнесенными словами.

Где-то в здании раздавались звуки. Голоса, смех. Как это возможно, что где-то продолжается обычная жизнь? Он слышал, как Перси вдохнул, слышал, как воздух застрял у того в горле.

— Ты сказал, что не можешь дать мне любовь, но доброта и честь — это ты мог дать мне, — прошептал Перси. Грей поднял взгляд и увидел, что лихорадочный румянец поблек, а светлая кожа стала мертвенно-бледной. — У меня не осталось чести, — его губы дрожали, и он крепко сжал их на мгновение. — Если… если между нами еще осталась доброта, Джон, умоляю тебя, спаси меня!

***

ОН НЕ МОГ. Не мог вынести воспоминаний: ни тепло Перси в своей постели, ни Перси в зловонной камере — и уж точно не мог вынести воспоминания о Перси на чердачной комнате с Вебером; не мог думать о нынешней ситуации, не мог решить, что ему делать или даже что чувствовать. Поэтому каждый день он выполнял все необходимые действия, как автомат: двигаясь, говоря, даже улыбаясь по необходимости, и все это время ощущая, как внутри него клацает механизм, и его неспособность выйти за грани запрограммированных действий давила на него.

Хэл не стал спрашивать о результатах его визита ничего, кроме того, как разместили и достойно ли ведут себя с Перси — одного взгляда на Грея после его возвращения было достаточно, чтобы понять, что он провалил задание. Старый пистоль все еще лежал в сумке Грея.

Записка прибыла неделю спустя. На ней не было адреса — ее доставил рядовой-немец — но Грей знал, откуда она пришла.

Он должен был бросить ее в огонь. Скривившись, он просунул палец под край и сломал печать. Приветствия не было; он задался вопросом, было ли это осторожностью со стороны Перси, чтобы не инкриминировать Грея в случае, если письмо перехватят, или Перси просто не знал, как теперь обращаться к нему? Это вопрос испарился из его головы, как только он прочел вступление:

«Я предоставлю тебе, если пожелаешь, представлять, чего мне стоило написать тебе, поскольку окончательное значение всего этого оценивать тебе. Мой разум пребывал в смятении несколько дней, никак не решаясь, стоит ли писать тебе, и теперь, когда я это написал, посылать ли. Однако конечной точкой в моих сомнениях было то, с чего я начал: рассказать тебе может стоить мне жизни; не рассказать — может стоить жизни тебе. Если ты читаешь эти строки, ты знаешь, что я выбрал».

Грей потер лицо рукой, яростно потряс головой, чтобы прояснить ее, и прочел остальное:

«Ты знаешь кое-что из моей истории, включая мои отношения с джентльменом, которого я буду называть «А». В один день, пока я был в его доме, к нему с визитом пришел другой джентльмен. Меня послали наверх, так как их дело требовало приватности. Выглядывая на подъезд к дому, я увидел карету этого посетителя: очень элегантный экипаж, явно не арендованный, но без герба или гребня. Очень скоро джентльмен вышел из дому и уехал. Я не рассмотрел ничего, кроме его шляпы, пока он проходил под porte cochère[63], но я слышал, как он на прощание обменялся несколькими словами с господином А.

За мной послали, и я спустился, и тогда А сказал мне, что посетитель слышал о намечающемся браке твоей матери и, следовательно, и о моих предполагаемых отношениях с твоей семьей, и хотел знать, встречал ли я тебя или твоего брата и когда мы встретимся снова. Я рассказал посетителю об ужине с тобой и Мэлтоном и добавил, что пригласил тебя в салон леди Джонас. Посетитель дал А деньги, чтобы тот передал их мне, и попросил, чтобы взамен я подвел тебя к границе Гайд Парка, когда ты покинешь салон, и оставил тебя у Гросвенорских ворот, так как он хотел передать тебе там сообщение.

Это прозвучало довольно невинно, и я сделал, как просили. Так как ты не упомянул об этом при следующей встрече, я предположил, что дело было либо конфиденциальным, либо незначительным, и не стал расспрашивать тебя о нем. Я не знал о твоей стычке с двумя солдатами в парке, пока ты не рассказал мне об это позже. Я был потрясен, услышав это, но не понял, что это может иметь какое-то отношение к посетителю мистера А.

Затем на нас напали на Севен Дайлз, и я понял, что именно ты был мишенью этого нападения. Это заставило меня вспомнить о посетителе мистера А и его поручении и прийти к выводу, что оба нападения могут быть делом его рук. Однако я не видел для этого причин, и поэтому выбросил это из головы, однако решил приглядывать за тобой.

Потом ты рассказал мне историю смерти твоего отца, а позже и о других странных вещах, как то: страница из дневника отца, обнаруженная в кабинете твоего брата. К этому времени я начал подозревать, что все это связанно, но все еще не мог понять, как. Но поскольку полк в скором времени должен был отправляться, казалось, что и ты окажешься вне опасности.

Как я и говорил, я некоторое время сомневался, писать ли тебе о том, что мне известно. Но на прошлой неделе стало ясно, что дело не терпит отлагательств. Я услышал голос за стеной моей камеры и уверен, что узнал в нем посетителя господина А. Некоторое время мне не удавалось привлечь внимание стражников. Когда мне наконец удалось поговорить со стражником, я спросил его, кем был тот английский незнакомец. Стражник этого не знал — он не видел его — но был склонен разузнать и на следующий день сообщил мне, что это был армейский хирург, который приходил провести новое экспериментальное лечение на одном из узником, который страдал от ужасной раны на ноге.

Я не могу поклясться, что это тот самый человек, и даже если это так, не понимаю, с чего ему желать тебе зла, но, думаю, следует предположить, что это имеет отношение к смерти твоего отца. И если действительно есть связь с тем делом, то есть веские основания предположить, что ты и твой брат находитесь в смертельной опасности.

Верь, всегда твой покорный слуга.

П. Уэйнрайт (младший лейтенант).

Грей выругался себе под нос и бросил письмо на стол.

Загадочные посетители и армейские хирурги — и никаких имен. Возможно, Перси не удалось разузнать имя хирурга — если это действительно был посетитель мистера А (если такой человек вообще существовал). Было также возможно, что Перси знал имя и хотел заставить Грея снова с ним встретиться, чтобы узнать это имя. Он не упомянул в письме, что сообщит дополнительную информацию в обмен на помощь Грея, но это довольно ясно подразумевалось.

— Вы в порядке, милорд? — Том Берд подозрительно на него косился. — Вы выглядите, как говорит моя мама, желчным. Может Вам следует пустить кровь?

Желчным, не желчным, но Грей определенно чувствовал себя раздраженным, однако сомневался, что если пустить кровь, ему станет лучше. С другой стороны…

— Да, — неожиданно сказал он. — Пойди и попроси доктора Прóтеро прийти как можно быстрее, если только это будет ему удобно.

Том, непривычный к тому, чтобы Грей принимал от него советы по медицине, на миг застыл, затем просиял.

— Сию минуту, милорд! — он поспешно положил рубашку, которую зашивал, обратно в сундук и нырнул в свой камзол, но у входа задержался, чтобы дать совет.

— Если почувствуете, что кровь может хлынуть из носу до того, как придет доктор, надо приложить ключ сзади к шее, милорд.

— Ключ? Зачем?

Том пожал плечами.

— Не знаю, но так поступает моя мама в случае носового кровотечения.

— Я запомню это, — ответил Грей. — Иди!

Он стоял посреди палатки после того, как Том ушел, и страстно желал выпустить свою ярость, но не смог этого сделать, так как вокруг не было ничего легко бьющегося, кроме его зеркальца для бритья, а он не желал с ним расставаться.

Он не знал, какая часть его гнева относилась к этому новому вероломству Перси — скрывать от него такую информацию — а какая к открытиям Перси. Вот в чем он не сомневался, так это в том, что кровь стучит у него в голове. Он даже дошел до того, что ощупал свой нос, но пришел к выводу, что тот вряд ли брызнет кровью.

— Что это ты делаешь? — Хэл стоял у входа в палатку, придерживая клапан одной рукой и с интересом поглядывая на него.

— Ничего. Прочти, — он бросил письмо брату.

Хэл прочел его дважды; Грей угрюмо наблюдал, как Хэл краснеет, и на лбу у него начинает биться жилка.

— Вот мелкий гаденыш! — Хэл бросил письмо на стол. — Он знает имя этого хирурга?

— Не знаю. Возможно нет. Можешь пойти и спросить его, если хочешь, я не пойду.

Хэл зарычал и снова глянул на листы.

— Думаешь, в этом что-то есть?

— О, да, — мрачно ответил Грей. — Он мог придержать имя, но не вижу резона выдумывать всю историю. Какой ему от этого толк?

Хэл нахмурился, задумавшись.

— Полагаю, лишь заставить тебя прийти к нему, чтобы таким образом лично попросить нашей помощи, в надежде, что обратиться лично будет эффективнее, чем в просить в письме.

— Но мы не можем ему помочь, не так ли? — Грей не был уверен, что хочет знать, так это или нет, но не мог отрицать того, что при упоминании этого вопроса проклюнулся маленький росток надежды.

— Не сильно, — Хэл потер пальцами под губой. — Если его признают виновным, то, думаю, будет возможно использовать наше влияние, чтобы смягчить приговор до заключения или высылки. Я сказал «возможно», я попытаюсь, — добавил он и на миг взглянул на Грея. — Ради его отчима.

— Если его признают виновным, — отозвался эхом Грей. — Ты правда думаешь, есть хоть малейший шанс, что не признают?

— Не больше, чем вероятность того, что в аду пойдет снег, — прямо ответил Хэл. — Мы должны быть готовы… а это еще кто?

Это был Том, который возвращался вместе с доктором Прóтеро, полковым хирургом, тот опустил свою сумку и взглянул на Мэлтона, затем на Грея и снова на Мэлтона.

— Ам-м… этот человек сказал, что Вы страдаете от желчности? — с сомнением спросил доктор. Прóтеро был хрупкого телосложения, темноволосым и красивым, опытным, хотя довольно молодым, хирургом и несколько благоговел перед Хэлом.

— Ну, не совсем, — начал Грей, кинув взгляд на письмо на столе, но Хэл сразу его перебил.

— Да, мой брат испытывает некоторое недомогание. Возможно, Вы будете так добры оглядеть его? — он угрожающе взглянул на Грея, чтобы тот не стал возражать, и еще до того, как Грей придумал какое-либо оправдание, он оказался на стуле и был вынужден выставить язык, позволить оглянуть белки его глаз, пальпировать его печень и отвечать на разнообразные оскорбительные вопросы относительно наиболее личных процессов его организма.

Хэл, тем временем, вовлек Прóтеро в как будто небрежный разговор о его прусском опыте, о том, что он думает о местной еде, как справляются солдаты… Грей взглянул на брата поверх головы Прóтеро (тот склонил ее над грудью Грея) и одними губами произнес «заканчивай с ним».

— Вам часто приходится сталкиваться с Вашими коллегами? — наконец спросил любезно Хэл. — С другими полковыми хирургами?

— О, да, — Прóтеро как раз копался в своей сумке. Грей скривился — он знал, что ему собирались пустить кровь. — Один-два немецких хирурга довольно много знают, и у герцога есть хирург-итальянец, у которого превосходнейшие инструменты. Он показал их мне однажды — никогда не видел ничего подобного!

— Безусловно, — отвечал Хэл. Он снова оглянулся на письмо. — А как много тут английских хирургов, Вы не знаете?

Прóтеро продолжал копаться в сумке.

— О, пять или шесть, — уклончиво ответил он. — Так, лорд Джон, думаю…

— Вы знаете, как их зовут? — невежливо вклинился Грей. Прóтеро моргнул, а Хэл раздраженно закатил глаза.

— Ну… да. Конечно. Симмондс — он с четырнадцатым полком. Я уверен, милорд, что в Вашем случае лучше всего использовать пиявок. Ваш слуга сказал, что Вы в последнее время страдаете от головной боли…

— Это, без сомнения, верно, — сказал Грей, уставившись на стеклянную банку, которую доктор вытащил из сумки. — Но я, право…

— Симмондс, — встрял Хэл. — Кто еще?

— О, — Прóтеро задумчиво потер челюсть. — Энтвидж — хороший парень, этот Энтвидж, — добавил он великодушно. — Но очень молод, — Прóтеро самому не могло быть больше двадцати четырех, подумал Грей. — Есть еще Даннер… — он дернул губами, ясно давая понять, что считает Даннера шарлатаном. — У Вас, милорд, есть под рукой молоко?

— Вот, сэр! — Том, очевидно задержавшийся в ожидании этой просьбы, тут же выскочил вперед с банкой молока. — Вы бы сняли рубашку, милорд, — значительно обратился он к Грею. — Вряд ли Вам понравится расхаживать по окрестностям, воняя прокисшим молоком, если хоть капля прольется мимо.

— Это уж точно, — сказал Грей и подарил брату, который, казалось, находил что-то забавное в ситуации, обвинительный взгляд. Смирившись, он снял рубашку и позволил медику щедро намазать его горло и виски молоком.

— Молоко подбадривает их кусать с намного большим энтузиазмом, — объяснил Протеро, деловито намазывая.

— Знаю, — сказал Грей через зубы. Он невольно закрыл глаза, когда Протеро вытащил из своей банки темный шарик. Он знал, что укус пиявки не очень болезненный. В их слюне есть что-то, что притупляет боль. Но ощущение липкого, тяжелого тельца на его коже вызывало возмущение, и осознание того, что пиявка медленно и с наслаждением напивается его кровью, вызывало у него отвращение.

Он знал, что они безвредны и даже полезны. Но его желудок не разделял чувства беспристрастности ученого и нервно сжался.

Протеро и Том спорили о том, сколько именно пиявок окажут наиболее благоприятный эффект: врач считал, что достаточно полдюжины, но поддался на убеждения Тома, который считал, что если пол ложки чего-то — хорошо, то три ложки — еще лучше, даже если речь шла о лекарствах.

— Этого вполне достаточно, сэр, благодарю Вас, — Грей выпрямился на стуле и поднял челюсть, чтобы избежать встречи с большим количеством пиявок (ныне свисавших с его шеи гирляндой и пировавших), чем было необходимо. С его брови скатилась капля пота, и хирург, выискивающий хорошее место для следующей мерзкой твари, ее вытер.

— Это прекрасно поможет, — сказал Протеро с удовлетворением, откидываясь назад и разглядывая Грея, будто он был картиной на выставке. — Превосходно. Ну а теперь, милорд, если Вы просто посидите тихонько, пока пиявки сделают свою работу, все будет хорошо. Я уверен, Вы сразу почувствуете облегчение.

Единственным облегчением для Грея было наблюдение за тем, как лицо Хэла позеленело, и то, что он явно старался не смотреть на Грея. Это было небольшим утешением, подумал Грей. По крайней мере сам он не видел этих проклятых тварей.

— Я выйду с Вами, сэр, — поспешно сказал Хэл, увидев, что Протеро закрыл свою сумку и собирался уходить. Грей послал ему злобный взгляд, но Хэл коротко указал на письмо и вышел вслед за доктором.

Том осторожно укрыл его плечи полотенцем.

— Чтобы Вы не простыли, милорд.

Стояли полдень и зной, но Грей был слишком занят, стараясь не воображать мерзких фантазий о том, как из него выпивают всю кровь, чтобы начать протестовать.

— Принеси мне бренди, Том, хорошо?

Том посмотрел на него с сомнением.

— Я думаю, не стоит пить бренди, пока на Вас пиявки, милорд. Мелкие зверушки могут напиться и отпасть до того, как полностью закончат.

— Превосходная идея. Принеси бренди, Том, и побольше. Немедленно.

Попытка Тома возразить была прервана возвращением Хэла, который взглянул на Грея, содрогнулся и вытащил из кармана табакерку, в которой держал нюхательные соли. Грей был тронут таким проявлением сочувствия к его страданиям, но издал крик негодования, когда увидел, что Хэл поднес соли с своему собственному носу.

— Дай это мне! Я нуждаюсь в них больше, чем ты.

— Нет, не нуждаешься, — Хэл глубоко вдохнул, поперхнулся и закашлялся. — Протеро вспомнил имя еще одного хирурга, — прохрипел он со слезящимися глазами.

— Что? Кого?

— Лонгстрит, — сказал Хэл, снова закашлявшись, и подал ему соли. — Артур Лонгстрит. Он тут с пруссаками.

Грей открыл крышку и поднес соли к носу.

— Бренди, Том, — коротко сказал он. — Принеси мне проклятую бутылку.

Кроме интересного научного открытия, что пиявки и правда пьянеют от бренди, последствия визита мистера Протеро были сомнительными.

— С пруссакам, — повторил Грей, натягивая рубашку с великим облегчением. — С пруссаками где?

— Протеро не знает,— ответил Хэл, наклонившись над столом и разглядывая пиявку, растянувшуюся в чудной сластолюбивой манере. — Ему просто случилось видеть Лонгстрита неделю назад, и тот был одет в прусский мундир. Но он, естественно, не обратил внимания, какого полка был мундир. Думаешь, это мертва?

Грей потыкал бесчувственную пиявку, затем аккуратно поднял ее большим и указательным пальцами.

— Думаю, она просто лишилась чувств, — он уронил ее обратно в банку и брезгливо отер пальцы о штаны. — Не думаю, что так уж невозможно найти его.

— Да, — задумчиво сказал Хэл. — Но мы должны быть осторожны. Если он желает тебе — или мне — зла, не хорошо будет привлечь его внимание к тому, что мы о нем знаем.

— Я считаю, что это был бы наилучший способ удостовериться, что он не причинит нам вреда.

— Предупрежден значит вооружен, и я полностью верю в твою способность защититься от простого хирурга, — сказал Хэл, подарив ему редкую улыбку. — Нет, не надо тревожить его заранее, потому что нам надо поговорить с ним. Лично.

## Глава 28. Хюкельсмай

Куинджи Архип Иванович. «Закат» 1905-1908

Он проклинал Перси за безрассудство и глупость. Но в то же время с болью осознавал, что и сам часто бывал таким же безрассудным и глупым. Он просто был удачливее, вот и все. Однажды не более, чем пара секунд спасли его от совершенно такой же беды, как та, что приключилась с Перси. Воспоминания об этом моменте было достаточно, чтобы выступил холодный пот — а теперь его еще больше морозило, так как он ясно видел, что именно могло произойти с легкостью.

Моментальное потрясение и боль от предательства стали отступать, оставив взамен тусклое чувство несчастья. Он закутывался им, как парусиной в дождь, зная, что если позволит ему исчезнуть, то вместо этого будет страдать от болезненных уколов горя и ужаса.

Армия сдвинулась с места, оставив Перси вместе с сосисками в его камере. Этой ночью они разместились возле поселка Крефельд, что в переводе значит «воронье поле», и место было названо очень буквально: днем на полях кишели черные птицы, и стаи ворон поднимались в воздух с ближайших полей, когда рядом проходили войска.

Но теперь армия разместилась, и с полей возле Крефельда тихо поднималась ночь. Ветра не было, и дым костров часовых смешивался с туманом, что всегда вьется над полями; от копыт его коня медленно поднималась темная дымка.

Пока медленно наползала летняя ночь, Грей переходил от группы к группе, спешиваясь у каждого костра, чтобы разделить глоток вина, кусок хлеба или сосиски, и в то же время поговорить с капитанами, лейтенантами и капралами. Он проходил через каждый лагерь, кивая, улыбаясь, перебрасываясь парой слов со знакомыми, будто без всякой цели, но в то же время оценивая настроение, готовность и вооружение. Одним ухом выслушивая жалобы и разговоры офицеров, вторым прислушиваясь к звукам надвигающейся ночи. Ожидая любого вторжения в песню сверчком в сгущающейся между лагерями темноте, любого знака тревоги в приглушенных разговорах и смехе солдат, размещавшихся на ужин и ночлег. Где-то поблизости был враг.

— Еще день пути, как я слышал, пока мы нагоним французов, — высказался Тарлтон, один из двух прапорщиков, что всегда сопровождали его на выезде, готовые посылать сообщения, отвозить депеши, исполнять приказы, находить еду и вообще быть мальчиками на побегушках.

— И где Вы это слышали? — с интересом спросил Бретт — младший из них. — Я имею в виду, от гессенцев или от наших? — в его голосе слышалось возбуждение: это была его первая кампания, и он жаждал битвы.

— Ам-м… от лейтенанта квартирмейстера, — признался Тарлтон. — Он слышал это от кого-то из немцев, но не сказал, от кого. Думаете, он прав, сэр? — обратился он к Грею. — Мы подбираемся?

Тарлтону было лет восемнадцать, в противовес пятнадцати годам Бретта, и он был более искушен. Однако недавно его голос сломался и все еще сохранял свойство срываться в момент сильных эмоций. Слово «подбираемся» прозвучало опасно высоко, но Бретту хватило мудрости не засмеяться, а угасающий свет скрыл улыбку Грея.

— Да, они близко, — спокойно ответил он. — У них артиллерия, а она движется медленно, — то же, естественно, относилось и к артиллерии Фердинанда Браушвейгского и его прусско-ганноверских войск с их английскими союзниками; они большую часть месяца гонялись за армией графа Клермона по долине Рейна.

Это были сельскохозяйственные угодья. И земля была богатой и влажной, причем столь влажной, что когда выкапывали уборные, то в течение дня они наполовину заполнялись водой. Английские артиллерийские расчеты[64] взгромоздились, бурча, на самых сухих из доступных участков земли — к западу. Пока они проезжали, Каролюс поднял голову и заржал в сторону лошадей артиллерийского лагеря. Грей почувствовал, как по его жеребцу прошла волна интереса: его грива поднялась, а ноздри раздулись, когда порыв влажного ветра, очевидно, принес к нему запах кобылы.

— Не сейчас, ты, озабоченный дурак, — сказал Грей, резко разворачивая его обратно поводьями и шенкелями. Каролюс издал возмущенный звук, но подчинился.

— Что, истосковался, а, сэр? — шутя сказал Тарлтон.

— Да, переполненные яйца кого угодно вовлекут в проблемы, не правда ли? — сказал Бретт, очевидно желая выглядеть искушенным.

Грей приподнял бровь и подумал, что лучше переговорить с каждым прапорщиком раздельно относительно того, сколь неразумно иметь дело со шлюхами (не то, чтобы подобный разговор возымел существенное влияние). Батальон разбил лагерь на этом месте к середине утра, более чем достаточно времени для оборванного сброда, сопровождавшего армию, чтобы нагнать их. Он привстал на стременах, глядя в сторону реки, где стоял ряд крепких фермерских домов, и каждое окно горело, как маяк.

Но на горизонте еще не было видно ни пятнышка дыма, который обозначил бы прибытие тяжелых тачек и упряжек с мулами, перепачканного сброда прачек, поваров, фуражиров, детей и жен — официальных, или не очень — и тех несчастных женщин, чья судьба не оставила им выбора, как влачить жалкое существование спутниц армии. Но они будут тут достаточно скоро, и он готов был поставить свои лучшие ботинки, что еще до полуночи все, кто сопровождает армию, прочно укрепятся в новом лагере.

В этой части долины Рейна земля была плоской, как камбала, но перелески и рощицы между полями были достаточно высокими, чтобы помешать обозрению. С того места, где он находился в данный момент, он мог разглядеть пики одной, двух… да, церквей трех поселков, что черным выделялись на небе цвета расплавленного олова.

Прапорщики продолжали свои шутки, подзуживая друг друга дерзнуть высказаться все более и более пошло. Слушая в пол-уха, Грей поймал фразу и резко поднял на них голову. Это было скорее рефлекторное движение от потрясения, он не совсем осознавал, что они отпускают неуклюже замаскированные замечания в отношении Перси Уэйнрайта, но эффект был незамедлительным.

Тарлтон резко вдохнул, а Бретт сразу умолк. Он был уверен, что они никак не хотели его оскорбить, ни один из них не знал толком Перси и, вероятно, не вспомнил о семейной связи обесчещенного лейтенанта и Грея, пока не стало слишком поздно.

Позади Грея воцарилась тишина. Он какой-то миг ее игнорировал, затем остановил коня.

— Мистер Бретт? — бросил он через плечо.

— Сэр?

— Возвращайтесь к капитану Вилмоту. Я забыл передать ему, чтобы он присоединился к лорду Мэлтону и герцогу в полевой штаб-квартире за ужином. То же самое передайте каждому из капитанов. После этого Вы свободны, — не было необходимости сообщать капитанам, поскольку они и так туда отправятся, но проехать туда и обратно через лагерь займет у Бретта несколько часов, и он, таким образом, пропустит собственный ужин. Однако это давало прапорщику возможность улизнуть, и он с радостью ухватился за нее, разворачивая коня с восклицанием: «Есть, сэр!», - и срываясь с места в галоп.

— Мистер Тарлтон.

— Сэр?

Голос Тарлтона сорвался; Грей проигнорировал это.

— Видите пик вон той церкви? — он случайным образом выбрал одну и указал на нее. — Отправляйтесь к ней. Оглядите окрестности.

— Есть, с… но сэр! Пока я туда доберусь, совсем стемнеет!

— Значит так и будет, — любезно ответил Грей. — Полагаю, Вам придется подождать до рассвета, прежде чем отрапортовать.

— О… Да, сэр, — удрученно сказал Тарлтон. — Конечно, сэр.

— Прекрасно. И не упадите в ландвеер, пожалуйста.

— Да, сэр. В… эм-м?

— В канал. Большой двойной ров с выложенными камнем берегами и наполненный водой. Мы пересекали его.

— А, этот. Да, сер, я не упаду.

Грей оставался на месте, пока Тарлтон не исчез в направлении удаленной церкви, затем спрыгнул с Каролюса. Он был рад остаться в одиночестве, пусть и ненадолго.

Держа поводья в одной руке, он, в порыве, прижал голову к шее лошади и закрыл глаза, наслаждаясь теплом и надежностью коня. Каролюс повернул свою массивную голову и дохнул ему на шею облачком влажного воздуха, давая понять, что простил Грею, что тот ранее сорвал его планы.

Грей дернулся и тихонько засмеялся.

— Ладно тогда, — учитывая близость невидимой кобылы, он спутал Каролюса и пустил его пастись, а сам тем временем решил облегчиться.

В той местности не было деревьев, кроме садов возле фермерских домов. Он уже было выбрал кучку камней, но вовремя сообразил, что эта насыпь была могильником, как те, что покрывали эту местность, напоминая огромные муравейники, и выбрал взамен подходящий кустик.

Закончив, он зашнуровал штаны и, практически безвольно, засунул руку в карман. Она была там; он почувствовал, как хрустнула бумага.

Записка пришла после обеда; он хотел проигнорировать ее, но узнал небрежный почерк Симингтона на направлении письма и открыл. Как всегда, Симингтон писал коротко и по существу:

«Кастис мертв, — писалось в ней, без приветствия. И, как запоздалая мысль, — Дизентерия». Послание (очень разумно) не было подписано.

Он полагал, что должен сожалеть — возможно он и будет, попозже, когда у него будет достаточно на это времени и эмоциональных сил. Пока что он ощущал смерть Кастиса почти столь же значимой, каковой она была для самого Кастиса.

Все знали, что произошло в Gasthof[65]. Но все же, лишь Грей, Кастис и Хауптман видели это своими глазами. Михаэль Вебер был мертв, капитан Хауптман отправился в Баварию. А теперь и Кастиса не было тоже. А это значило, что единственным свидетелем-очевидцем преступления был Грей.

Хэл, с обычной для него бессердечностью, прибрал к рукам все записи о трибуналах с обвинением в содомии, которые смог найти — а нашел он их удивительно мало, если учесть, насколько распространенным в армейских кругах (как Грею случилось знать) было именно это преступление. Вывод был очевиден (и это Грей тоже знал не один год): армейская верхушка не имела вкуса к скандалам такого рода, если конечно это не могло прикрыть еще более вопиющие преступления. Но если была возможность закрыть на это глаза — их закрывали.

Таким же образом, трибунал не спешил признавать виновными в содомии офицеров, если, конечно, те не создавали других проблем, как было с Отвеем и Бейтсом. Таким образом, хотя трибунал не был связан правилами свидетельствования, как были связаны судьи и адвокаты, все же не слишком охотно принимал какие-либо доказательства, кроме свидетельств очевидцев.

А Грей теперь был единственным очевидцем.

Он неожиданно задрожал, хотя вечер совсем не был холодным.

Сможет ли он предстать перед трибуналом, поклясться говорить только правду и затем солгать? И это при том, что все, включая судей, будут вполне осознавать, что он лжет?

Это полностью разрушит его карьеру и репутацию. Некоторые сочтут это не к месту проявленной преданностью семье, но много больше увидят в этом знак, что Грей симпатизирует склонностям Перси, если не разделяет их. В любом случае его будут окружать слухи. Его неминуемо разжалуют из армии, а с таким скандалом за плечами он не сможет найти себе место в английском обществе или даже в заграничной армии.

И все же… на кону была жизнь Перси. Если между нами еще осталась доброта... Умоляю тебя, спаси меня! Смог бы он сказать правду и смотреть, как Перси отправится на виселицу, или в тюрьму, или на принудительные работы, а затем просто вернуться к обычной жизни?

На миг он представил себе возможность освободить Перси, ложью ли или взяткой, а затем уехать за границу, вдвоем. У него достаточно денег. Чтобы проживать свою жизнь бесцельно и праздно с человеком, которому он не сможет доверять? Нет, так не пойдет.

— Будь ты проклят, Персивиренс, — сказал он тихонько. — Хотел бы я, чтобы я никогда не взглянул на тебя, — он вздохнул и потер ладонями закрытые глаза.

Но он понял, что все же на самом деле так не считал. Он чувствовал себя подобным образом в отношении Джейми Фрейзера, но не Перси. И осознал, слишком, слишком поздно, что и правда любил Перси Уэйнрайта. Но… достаточно ли, чтобы рискнуть спасти его ценой собственной чести, собственной жизни, при том что между ними ничего не может больше быть?

Но был еще Хэл. Смутившись, он снова коснулся кармана. Если о Кастисе знал Смингтон, значит знал и Хэл. Брат, должно быть, мрачно просчитал, что это может значить, и, без всяких сомнений, пришел к тем же выводам. Но идея, что Грей солжет перед трибуналом… он сомневался, что подобная возможность даже в голову Хэлу придет.

Он не знал, как много Хэл может знать или подозревать о его собственных наклонностях: они никогда об этом не говорили и никогда не станут. Но если он заявит, что собирается лжесвидетельствовать ради спасения жизни Перси, Хэл, вероятно, сделает все, чтобы остановить его, даже если придется подстрелить его. Не смертельно, предположил он, криво улыбнувшись от этой мысли, но достаточно, чтобы это оправдало необходимость держать его где-нибудь взаперти под присмотром доктора.

И все же это не решило бы проблему, Перси лишь оставался бы в тюрьме до тех пор, пока Грей не поправится достаточно, чтобы свидетельствовать. Нет, решил он, реакцией Хэла скорее будет ударить его по голове, засунуть в мешок и контрабандой пронести его на торговое судно, направляющееся в Китай, а после этого заявить, что Грей пропал на море и…

Он обнаружил, что от этой идеи беспомощно смеется так, что аж слезы выступили на глазах.

— Боже, Хэл, хотел бы я, чтобы ты так и поступил, — сказал он вслух и неожиданно подумал про Абердин, впервые осознав в полной мере, насколько отчаянно брат его любил.

— Боже, Хэл, — прошептал он.

Он потер лицо рукавом и глубоко вдохнул тяжелый воздух, пахнувший цветами. Глядя вниз, он увидел на земле букетик увядших цветов, белых и желтых. Он столкнул их локтем, когда пробирался мимо могильника, теперь он подобрал их и аккуратно положил на верхушку кучи камней с передней ее стороны.

Было слишком темно, чтобы разглядеть дощечку на камнях, но пальцами он нащупал римскую цифру, и ему показалось, что это была цифра «II». Должно быть это одно их Стояний Крестного пути, о которых ему рассказывал фон Намцен. Люди идут от одного такого камня к другому, нечто вроде религиозного паломничества, размышляя о событиях в жизни Христа, приведших к его распятию.

Была, конечно, угроза, осуществить которую Перси был в силах и возможность которой Грей слишком хорошо осознавал, хотя Перси хватило такта не упоминать о ней. Представ перед перспективой виселицы, Перси может решить рассказать о своих отношениях с Греем. Грей не считал, что подобное утверждение может быть доказано, никто никогда не видел их в компрометирующей ситуации, но учитывая обстоятельства, одного обвинения хватит с головой.

Но это, конечно, не было то, что он мог обсуждать с Хэлом.

Он не был религиозен, но был достаточно хорошо знаком с Писанием, чтобы знать рассказ о Гефсеманском саде. Путь минует меня чаша сия.

Он взглянул через поля на Хюкельсмай и увидел огни костров часовых — его личное Стояние по пути на Голгофу, подумал он мрачно. Он хотел бы знать, как Христос поступил бы на его месте.

Его расквартировали с несколькими другими британскими офицерами в одном из больших фермерских домов возле канала, в местечке под названием Хюкельсмай. Не смотря на дух сдерживаемого волнения, в доме царила радушная атмосфера, воздух был теплым и полнился запахами жаренной картошки и бекона, стоял дух праздности.

Грей заставил себя немного поесть, в первую очередь ради Тома, а затем уселся в уголке, где он мог избежать разговоров с людьми.

Он сидел у окна, оно и само было плотно закрыто, и на ночь закрывалось ставнями, но все равно он чувствовал легкий сквознячок, и время от времени слышал хрюканье сонной свиньи, которую, быть может, потревожили запахи жаренного мяса ее товарки. Все домá в Ландвеере окружали неглубокие рвы или канавы. Они не только обеспечивали защиту дома, но также были источником воды и представляли из себя отличные лужи для свиней, которые радостно погружались в грязь, но были под рукой, когда нужно.

Он подумал, что ему надо подняться наверх и лечь спать, но у него было предчувствие, что уснуть сегодня ночью будет не так уж легко. Лучше ему оставаться там, где другие люди ходят туда-сюда в темноте, наедине со своими мыслями.

Он почувствовал на себе взгляд и, подняв голову, обнаружил, что является центром внимания маленькой девочки, что стояла перед ним. На ней были аккуратный фартук и чепец и, совершенно неожиданно, очки, которые увеличивали ее глаза, еще больше усиливая ее взгляд. Она слегка хмурилась, будто не могла решить, что же он такое.

— Bitte? — сказал он, используя столь полезное немецкое выражение, которое легко вмещало в себе «пожалуйста», «благодарю», «прошу прощения» и «чего Вам надо?» в одном единственном вежливом слове.

Девчушка сразу кивнула ему и стала смотреть еще проницательнее.

— Герр Томас сказал, что я могу поговорить с Вами, майн герр, — заявила она.

— Правда? Ну, что ж, уверен, что можешь, — мрачно ответил он. — Как тебя зовут, Kleine?[66]

— Агнес-Мария. Герр Томас сказал, что Вы большой лорд, — она нахмурилась сильнее, будто подозревая, что над ней подшучивают.

— Ам-м… что-то вроде того, — осторожно ответил Грей. — А в чем дело?

Она вытащила из складок фартука чернильницу, перо и тетрадь, положила их на стол рядом с ним и открыла тетрадь на пустой странице.

— Я, видите ли, должна написать страницу, — она вздохнула от такого непосильного задания и перевела взгляд своих голубых глаз на него, будто это, каким-то образом, была его вина. — Страницу о какой-нибудь другой стране. Но я не помню, что учитель говорил о Франции и Голландии. Герр Томас, однако, сказал, что Вы бывали в Шоттланд и все о ней знаете. Так что видите… — она открыла чернильницу на столе и взялась за перо как ни в чем не бывало. — Вы можете мне рассказать, а я запишу.

— Как продуктивно, — сказал он, невольно улыбаясь. — Прекрасно. Дай мне подумать, с чего начать… Возможно, следует сначала сказать, где находится Шотландия? Да, так будет верно — Шотландия лежит к северу от Англии.

— А там холодно? — спросила девчушка, старательно записывая.

— Очень холодно. И непрестанно идут дожди. Позволь мне продиктовать слово «непрестанно».

Приятные полчаса, проведенные в Шотландии в компании Агнес-Марии, если и не успокоили, то по крайне мере отвлекли его, и он отправился в постель и уснул, чтобы смотреть сны о холодных, высоких горах и дыме костра на перевале Кэрриарик.

## Глава 29. Утро сражения

Клёнов Сергей Николаевич «Конный гренадёр»

Он резко проснулся из самых глубин сна — взволнованное лицо Тарлтона было в дюйме от его собственного.

— Сэр! Мы нашли их! Началось!

И правда началось. Вокруг него офицеры вскакивали с постелей, вытаскивали папильотки из волос, ругаясь под нос и спотыкаясь босыми ногами, зовя слуг, требуя эля и ночных горшков.

Том уже был тут, бесцеремонно сдергивая через голову ночную рубашку с Грея и натягивая дневную практически тем же движением.

— Где? — спросил Грей у Тарлтона, когда его голова вынырнула в воротник. Он одернул рубашку, а Том уже стоял рядом с его штанами.

— За этим рвом, Ланд-вейром, — Тарлтон аж пританцовывал от нетерпения. — Мы их видели, я и еще один разведчик, что был в колокольне церкви. Небо начало светлеть, и вот они, ползут вдоль канала, крадутся, как трусливые псы! — его лицо сияло, усыпанное ростками мягких, светлых усиков.

— Вы отлично справились, мистер Тарлтон, — Грей улыбнулся, заправляя рубашку в штаны. — Идите и побрейтесь. Затем найдите мистера Бретта, подготовьте мою лошадь и съешьте что-нибудь. Оба что-нибудь перекусите. Я присоединюсь к вам… Ай! — Том застыл посреди попытки поспешно распутать колтун в волосах, в котором как раз застряла щетка. — Я присоединюсь к вам на конюшне. Идите! — он рукой отослал Тарлтона, и тот выбежал из комнаты как перепуганный заяц.

— Кстати о бритье, милорд… — ловкие руки Тома отложили щетку для волос, потянулись за плошкой с мылом для бритья и стали взбивать помазком пену с ароматом лаванды.

Сидя на кровати, пока Том его брил, после того как проворно заплел и подвязал его волосы, Грей задался вопросом, где теперь была малышка Агнес-Мария. Вероятнее всего поспешно уходила за линию английских войск вместе со своей семьей. Если основные силы Клермона и правда скрывались за ландвеером, французская артиллерия очень вероятно находилась достаточно близко, чтобы дострелить до Хюкельсмая, а французы не слишком чтили частную собственность.

— Вот, милорд, — Том вложил ему в руки пистоль и наклонился застегнуть его пояс с саблей. — Он еще не заряжен. Подать Вам лядунку[7], или ее возьмет кто-то из ваших парней?

— Я возьму. Мешочек с пулями, порох… — он касался каждой детали снаряжения, проверяя, затем отставил руки назад, подставляя под кожаный жилет, который ему подавал Том: тот, что он одевал вместо обычного на поле боя.

Он осознавал, что некоторые из английских младших офицеров сочли этот предмет одежды несколько унизительным, но вот только относительно мало кто из них уже попадал когда-нибудь под пули. А Грей попадал. Многократно. Жилет не спасет его от выстрела вблизи, но дело в том, что большинство французских мушкетов били на очень небольшое расстояние, и потому большинство пуль были уже на излете, когда достигали своей цели. Иногда их можно было видеть, лениво проплывающие по воздуху, будто шмели.

Мундир, эполеты, горжет, шляпа с тесьмой… булочка. Том, всегда наготове, всунул ему в руку хрустящую немецкую булку, щедро смазанную маслом. Грей запихнул ее остатки в рот, стряхнул крошки с лацканов и протолкнул ее с помощью кофе — один из чужих ординарцев сварил немного на спиртовой лампе, и в комнате стоял бодрящий запах кофе.

Том обходил вокруг него, сосредоточенно прищурившись, на случай, если он упустил еще какую-то деталь в одежде. На его круглом, усыпанном веснушками лице стояла тревога, но он ничего не сказал. Грей легонько коснулся его плеча, и тот поднял взгляд.

— Милорд?

— Спасибо тебе, Том. Теперь я пойду, — сумятица уже почти рассосалась, и офицеры спускались по деревянной лестнице, крича друг на друга и зовя своих прапорщиков; воздух полнился запахами кофе, пудры, ваксы, трубки, завитых горячими щипцами волос и сильной вонью свежей мочи, причем и от ночных горшков, и от вымоченных в моче сухарей, которые ординарцы использовали, чтобы вернуть блеск золотой тесьме.

Том сглотнул и неуклюже отступил назад.

— Я позабочусь о Вашем ужине, милорд.

— Спасибо, — повторил Грей и развернулся к выходу. Он как раз дотянулся до дверной ручки, когда Том крикнул сзади:

— Милорд, Ваш кинжал!

Грей рефлекторно хлопнул по боку, но кинжала там не было. Он резко обернулся на пятках и увидел, что Том держит его в руке. Он взял кинжал, кивнул в знак благодарности и, развернувшись, побежал по лестнице, на ходу засовывая лезвие в ножны.

Сердце его стучало. Частично виной тому было естественное возбуждение перед предстоящей битвой, частично — мысль, что он мог оказаться на поле боя без кинжала. Он носил его с собой с шестнадцати лет и без него чувствовал себя безоружным, даже с пистолем и саблей.

То, что он забыл о нем, было дурным знаком, подумалось ему, и он притронулся к обмотанной проволокой рукояти, ища успокоения.

Во дворе все так же хрюкали свиньи, а река и ров оставались невидимыми за пеленой столь плотного тумана, что Грей задался вопросом, как дозорные вообще увидели французское войско. Воздух, однако, был свежим, мелкий дождик то начинался, то угасал, и погода никак не портила боевой дух солдат.

Он медленно проезжал через формирующиеся колонны, Бретт и Тарлтон ехали за ним, и из их ушей от волнения валил дым. Он чувствовал, как то же волнение пульсирует и в его конечностях, чувствовал, как оно волнами накатывает от солдат, спешащих занять свои позиции, бряцая экипировкой и бранясь.

«Как это работает? — писал его отец в своем походном дневнике после Шерифсмюира. — Как эмоции передаются между людьми, без каких-либо жестов, без единого слова? Будь то уверенность и веселье, разочарование, ярость атаки, нет никаких следов их распространения. Просто вдруг они тут как тут. Каков механизм их передачи?» Грей этого не знал, но он чувствовал это распространение.

— Гей! — крикнул он удаляющейся спине простоволосого солдата. — Гей, Эндрюс! Ты что-то потерял?

Он вытащил свою кавалерийскую саблю и, наклонившись вниз, аккуратненько подхватил поношенную треуголку ее кончиком, до того как ее могли растоптать. Треуголка звякнула: Эндрюс, как и многие пехотинцы, укрепил ее изнутри пересекающимися железными полосами, чтобы она лучше держала удар.

Протолкнув Каролюса через толпу, Грей опустил шляпу прямо на голову ошеломленного Эндрюса, спровоцировав взрыв хохота его товарищей. Грей беззастенчиво поклонился в ответ на их приветствия, даже не пытаясь скрыть собственное веселье. Воздух перед битвой был как вино, и все они были пьяны от предвкушения.

Они хорошо выглядят, с одобрением подумал он. Грубовато, по сравнению с отполированными до блеска пруссаками, но переполненные боевым духом и явно жаждущие битвы.

— Капрал Коллет! — крикнул он, и тридцать голов обернулись в его направлении. Это была самая большая — и наилучшая — из рот под его командованием, он смог удержать роту Коллета вместе более двух лет, и они были настолько натренированы и столько вместе прошли, что зачастую действовали, как один организм. Эта картина согревала сердце командира.

— Сэр! — ответил Коллет, выскочив рядом с ним.

— Отведите своих людей на передовую, капрал. Выстройтесь слева. Вы в атаке. Атакуйте по команде капитана Вилмота.

— Сэр! Да, сэр! — морщинистое лицо Коллета засветилось от оказанной чести, и он нырнул обратно к своим солдатам, выкрикивая команды. Те приняли новость радостно и трусцой отправились в указанном направлении, плечом к плечу, как отара на удивление кровожадных овец.

Шум. Полная неразбериха, но упорядоченная неразбериха. Капралы криками призывают свои роты к порядку, лейтенанты и капитаны снуют туда-сюда верхом, командуя своими подразделениями. И гусары, передающие послания, проворно проныривают через толпу, как мелкие рыбешки через косяк красноватых рыб.

Внезапно из тающего тумана выскочила свинья и галопом пронеслась через одну из дальних рот, вызвав град криков и визгов. Один из немецких офицеров пристрелил ее, и небольшая группка стяжателей рванула через формирующиеся ряды с ножами, заставив солдат обходить их. Грей вздохнул, зная, что рано или поздно ему предъявят счет за эту свинью.

Немецкие спутницы армии. Эти женщины — некоторые из них были проститутками, некоторые женами, и половина была совершенно неразборчивой в связях, независимо от официального статуса — прицепились к армии как репейник к заднице, не отставая далеко даже в битве, готовые грабить и мародерствовать при малейшей возможности. Помоги Боже любому, кто попадется на их пути, подумал Грей, наблюдая за тем, как они раздирают тушу.

Плотный воздух разорвали звуки рога, и Каролюс, фыркнув, вскинул голову. Грей почувствовал острый укол боли — он так хотел бы разделить этот момент с Перси. Но на сожаления времени не было. Армия выдвигалась.

О скрытности даже не стоял вопрос. Смешанные силы герцога Фердинанда составляли приблизительно тридцать две тысячи солдат, французские и австрийские силы — сорок семь тысяч. Это было совершено прямолинейное (насколько вообще что-нибудь связанное с армией могло быть прямолинейным) применение скорости, силы, тактики и воли.

Молодой гусар прискакал к Грею, доставляя послание и светясь воодушевлением и чувством собственной важности.

«Удачи», — писалось в нем.

Грей улыбнулся и засунул записку в карман. Он и сам отправил идентичную записку Хэлу пару минут назад. Это была их традиция, при возможности желать друг другу удачи перед битвой. Он особо ценил то, что Хэл желал ему удачи, поскольку он знал, что Хэл в нее не верит.

План герцога Фердинанда был дерзким и не имел аналогов: пехота должна обойти силы французов и ударить с левого фланга, прусская кавалерия должна усилить атаку, а артиллерия занять соответствующую позицию, чтобы нанести удар по правому флангу. И 46-й полк должен занять лидирующую позицию в этом предприятии.

Он решил взять сегодня кавалерийскую саблю вместо обычной офицерской абордажной сабли, как потому, что ему нравился ее вес, так и потому, что она была более заметной. Теперь он поднял ее и выкрикнул:

— Передвигаться ротами! Быстрее… Марш!

Бретт и Тарлтон подхватили крик, и он распространился до сержантов и дальше по рядам, и колонны начали двигаться с удивительной скоростью, превращая землю в черное болото.

Туман клочками полз по болотистой местности, но не рассеивался. Несмотря на периодический дождь (повторяющиеся крики: «Держите порох сухим, лопни ваши глаза!» — звучали со всех сторон на разных языках), день не был холодным, и солдаты хоть и промокли, но пребывали в хорошем настроении.

Возле ландвеера он отвел Каролюса слегка в сторону и стал наблюдать, как мимо проходят его люди, прислушиваясь к шуму от строящихся армий французов и австрийцев по ту сторону канала. Сам ландвеер был значимым препятствием: два заполненных водой рва, каждый в десять футов[67] шириной, и между ними массивный центральный вал пятнадцати футов[68] шириной; но все же не слишком широкий. Этот берег плотно зарос деревьями и кустами, и он не видел противника за туманом и листвой, но прекрасно их слышал: французы, подумал он.

Крики, возгласы и удаленный скрип колес телег с боеприпасами — артиллерия продвигается к своим позициям… затем все это потонуло в бое барабанов, когда прусская кавалерия Фердинанда приблизилась на расстояние слышимости по эту сторону рва, ведомая барабанной лошадью. Они называли себя, с присущей немцам склонностью к драме, «наездники драконов». Впрочем, так они и выглядели. Все они были высокими мужчинами, прекрасно сидели в седле и были очаровательны в своем великолепии, и его сердце непроизвольно вздрогнуло.

Каролюс тоже вздрогнул, он дергался, фыркал и рвался присоединиться к ним. Когда-то он был кавалерийской лошадью, любил барабаны и обожал парады. Грей сдерживал его, но жеребец продолжал вытанцовывать и вскидывать голову.

Вслед за Каролюсом заволновались и лошади прапорщиков, и Грей не был уверен, что Бретт и Тарлтон смогут справиться с ними. Щелкнув языком, он развернул Каролюса и немного отъехал к деревьям возле ландвеера, прапорщики последовали за ним.

Он все еще слышал барабаны кавалерии, но лошади, не видя других, немного успокоились. Лошадь Бретта склонила голову, желая попить изо рва, и Грей кивнул Бретту, давая разрешение.

— Не слишком много, — сказал он автоматически, так как его внимание разрывалось между звуками позади и слева от него, где собирались остальные британские полки, чтобы ударить французов с правого фланга. Двойной ров ландвеера был полон до краев, подпитанный недавними дождями, и мимо него быстро струилась грязная вода, и трава колыхалась в течении.

— Что это, — спросил удивленный Бретт, и Грей оглянулся посмотреть, куда показывал его прапорщик. Несколько высоких заостренных фигур смутно проступали за деревьями противоположного берега. Он моргнул и понял, на что они смотрят — как раз тогда, когда одна из этих фигур закинула руку и метнула что-то в их направлении.

— Гренады! — завопил он. — Отойти, отойти!

Первая гренада упала в нескольких футах[69] справа от него и разорвалась, разбрасывая глиняные осколки во всех направлениях. Некоторые из них попали в Каролюса, и он резко шарахнулся, затем опустил голову и встал на дыбы, когда последующие гренады упали на вал между рвами: некоторые взрывались яркими вспышками, другие катились, как опавшие яблоки, погасшие в грязи и безвредные, некоторые с запалами, горящими и шипящими как змеи.

Грей перебрал повод в одну руку и стал нащупывать пистоль второй. Вдруг на лице появилось ощущение тепла, и ручеек крови начал стекать в глаз. Он поднял пистоль и выстрелил. Рядом раздавались выстрелы и потянуло порохом: Бретт и Тарлтон тоже стреляли.

Топот копыт… лошадь Бретта проскочила мимо Грея без всадника. Где?.. Он оглянулся вокруг… вот. Бретта отбросило, теперь он, перепачканный грязью, поднимался с земли.

— Назад! — крикнул Грей, разворачивая Каролюса. Гренадеры тоже отступали на расстояние, куда не мог добить пистоль, но один последний удачный бросок приземлился в траве у ног Бретта: голубоватая глиняная сфера с искрящим фитилем.

Парень, остолбенев, уставился на нее.

Чисто рефлекторно Грей пришпорил коня, рванул к Бретту и скользящим ударом отбросил его. На то, чтобы подумать или уклониться, не было времени: Каролюс вдруг метнулся, встал на дыбы под ним и прыгнул через ров. Приземлился на валу так, что у Грея клацнули зубы, еще раз согнулся и перепрыгнул второй ров, скользя и барахтаясь, приземлившись на влажную траву и выбросив своего беззащитного всадника себе на голову.

Рука ухватила Грея за верхнюю часть руки и сдернула с коня. Он упал, отбиваясь и пихаясь локтями и коленями во все стороны, вырвался и откатился, вопя «Lauf! Lauf!»[70]

Крик парня, пытавшегося схватить узду Каролюса, затем стук копыт лошади, галопом уносящейся в туман. У Грея не было времени беспокоится о нем: гренадер, что сдернул его с коня, пригнулся со странным выражением на лице и кинжалом в руке. За ним притаилось еще трое или четверо, с широко раскрытыми от потрясения глазами.

— Сдавайтесь, — сказал по-французски гренадер. — Вы мой пленный.

У Грей не хватало дыхания, чтобы ответить. Он уронил свою саблю при падении, но она лежала на земле в нескольких футах. Тяжело дыша и сглатывая, он коротким жестом сказал гренадеру успокоиться, отошел и понял клинок. Затем набрал воздуха, двумя руками поднял саблю над головой и, прыгнув вперед, ударил гренадера в шею с четким желанием отрубить ему голову. Он наполовину преуспел в этом, и отдача почти выбила с места все косточки его рук.

Гренадер упал назад, брызги крови из его шеи падали на лицо, прикрывая ошеломленное выражение на нем. Грей качнулся, едва удержав в руках саблю, но он знал, что уронить ее значило бы умереть на месте.

Двое гренадеров упали на колени, пытаясь помочь своему павшему товарищу. Третий отступал назад, раскрыв прикрытый усами рот от ужаса и потрясения. И последний — будь он проклят — звал на помощь, бешено роясь в своей сумке. Грей стал отступать спиной вперед, держа окровавленную саблю наготове.

Гренадеров не обучали рукопашному бою, обычно в этом не было нужды. Но поблизости была толпа тех, кого обучали, и в течении секунд они сюда набегут дюжинами. Грей вытер рукавом лицо, стараясь убрать кровь из глаза. Теперь он чувствовал жжение от ранки на голове, должно быть осколок первой гренады ранил его.

Тем временем гренадер вытащил еще две гренады из своей сумки: глиняные сферы размером с апельсин каждая, наполненные порохом. У него также была шипящая катушка запала в латунной трубке на поясе, дымок от него окутывал его фигуру, и он закашлялся, но не моргнул.

Не отводя черных глаз от Грея, он коснулся фитилями гренад к запалу: одной, а затем второй. Пот и кровь стекали по лицу Грея, щипая глаза.

Боже. С шести футов[71] вряд ли он промажет. Грей видел, как двигаются губы гренадера, отсчитывая.

Грей развернулся и побежал, спасая свою жизнь. За ним раздался рев голосов и громкое резкое «поп!» разорвавшейся гренады. Что-то мелкое резко ударило его в спину и ноги, больно ужалило ноги, но не смогло прорвать кожаный жилет.

Теперь они все гнались за ним. Он слышал топот ног и как они кряхтели от усилий, забрасывая гренады. Ужас окрылил его, и он неистово пронесся зигзагом через заросли деревьев, а вспышки и грохоты взрывов сотрясали кусты и вспугнули грачей и дроздов; те взмыли облаками вверх, пронзительно крича.

Он попытался остановиться и чуть не упал. О, Господи.

Рота французской пехоты развернула в его сторону удивленные лица, а затем, когда на них снизошло осознание, некоторые из них сняли мушкеты с плеч и начали поспешно заряжать. Мимо них не проскочить. А за ними… за ними были ряды за рядами солдат, плотная масса голубого и белого.

Ужасный грохот, казалось, сотряс деревья, и пушечное ядро проломило кусты на противоположном берегу рва не более чем в ста метрах от того места, где он стоял. Битва началась.

Лорд Джон Грей отсалютовал опешившей пехоте, повернулся направо и, избежав запоздалых мушкетных пуль и случайных гренад, вскарабкался на берег и прыгнул в ландвеер.

Он не умел плавать. Не то, чтобы это имело значение. На нем было более шести килограмм экипировки, и он пошел на дно как камень, а пузырьки воздуха понимались от его одежды. Он коснулся илистого дна. В панике он согнул колени и прыгнул, но поднялся не более, чем на фут или около того. Снова опустился на дно и почувствовал, как его сапоги глубоко погрузились в ил. Он вслепую стал барахтаться в мутной воде, отчаянно пытаясь стащить мундир, потом в конце концов понял, что все еще сжимает саблю и отпустил ее. Его грудь пылала от безнадежной, непреодолимой потребности вдохнуть.

Он наполовину сдернул мундир и прогнал оставшийся в легких воздух вверх-вниз по горлу, в надежде извлечь из него оставшиеся крупицы кислорода. Нащупал застежку ремня на поясе, но не смог расстегнуть его и снова принялся стаскивать мундир. Он больше не мог удерживать свой драгоценный глоток воздуха и выпустил его булькающим, пузырящимся облачком облегчения и сожаления.

Он все еще бессознательно пытался стащить треклятый мундир. Тот застрял, перекосившись на плечах от рывков, и он стал молотить вокруг в безумии удушья, борясь с мраком, илом, тяжестью воды, мундиром, тяжелыми сапогами, ноющей грудью, его проклятой лядункой (о, Бога ради!), чей ремень обвился вокруг его шеи и угрожал задушить до того, как он утонет — проклятие!

Что-то сильно ударило его в руку. В панике он вообразил акул, рыбьи зубы и кровь, и дернулся назад.

Идиот, подумал он теми остатками разума, что еще оставались в закромах его мозга. Ты в чертовом канале.

С этой мыслью он спокойно протянул руку и ухватился за то, обо что ударился. Корень дерева, изогнувшись торчавший с берега. Осторожно взмахнув второй рукой, он нашел это чертово сплетение корней — колтуны, и плети, и крупные корни, чертово обилие корней. Стащил через голову лядунку, бросил ее и, как следует взявшись за корни, вытащил один сапог из ила и начал вскарабкиваться.

Его лицо вырвалось на поверхность с натиском такого благословенного воздуха, что его не волновало, будет ли этот вдох последним.

Он на несколько минут прилип, как улитка, с трясущимися членами и тяжело стучащим от усилий сердцем, просто дыша. Затем его разум прояснился, и он понял, что выбрался под нависающий уступ поросшей травой земли. Даже окажись на том берегу стрелок, это не будет играть никакой роли, его не было видно.

Поблизости было много криков, но не прямо над ним и, насколько он смог разобрать, ни один из них не касался именно его. Выкрикивались команды по-французски, рота пехоты над ним собиралась отходить. Он прижал голову к холодному берегу и закрыл глаза, выжидая.

Он сожалел, что потерял саблю. Пистоль удержался на его ремне (один Бог знает как), но промок и был бесполезен. Таким образом единственным доступным оружием оставался его кинжал. Но учитывая его положение, подумал он, это вероятно не имело значения.

Он был не на том берегу ландвеера, свернувшийся под кустом, промокший и замерзший, с несколькими тысячами вражеских солдат в нескольких дюжинах метров от него. Нет, это правда не имело большого значения.

Осторожно выглядывая через кусты и сопоставив это с тем, что он мог слышать, он составил общее представление о том, как проходила битва. Большинство артиллерии находилось слева от него — с правого фланга французов. Пушки стреляли нерегулярно с обеих сторон, все еще пристреливаясь. Справа от него в удалении раздавался гул криков, и мелкие белые облачка порохового дыма поднимались с каждой очередью выстрелов. Но не слишком часто, они еще не вошли в раж. Значит, уловка все же сработала: Клермона застали врасплох. В удалении била барабанная дробь. Кавалерия все еще продвигалась.

Значит войска Фердинанда продвигались вокруг левого фланга, как и планировалось, французы и австрийцы были в смятении, пытаясь развернуться, чтобы встретить атаку. Именно там он должен быть, командуя своими подчиненными, в гуще всего этого. Он в отчаянии оглянулся назад на противоположный берег — пусто. Один Бог знает, что сейчас происходило. Бретт и Тарлтон должны были сразу отправиться и сообщить кому-нибудь — кому? задался он вопросом. Его кровь застыла при мысли, что Симингтон принял командование вместо него. Он мог лишь надеяться, что двое прапорщиков раньше наткнутся на его брата.

Он не стал переживать о том, что с ним сделает Хэл. Если он проживет достаточно долго, чтобы снова встретиться с братом, тогда он и подумает об этом.

У него было три варианта: сидеть здесь, дрожа, и надеяться, что никто на него не наткнется; выйти и сдаться ближайшему французскому офицеру, если ему удастся провернуть это, до того как его убьют; или добраться до края ландвеера, где он сможет перейти канал и присоединиться к своим войскам.

Ладно. Лишь один вариант. Он миг поколебался, раздумывая, стоит ли снять его промокший мундир, но в конце концов оставил его. Без мундира его вероятно застрелят как дезертира, как враги, так и свои, и оставалась вероятность, что его мундир заметит кто-то со стороны англичан и окажет помощь.

Кожу головы все еще пекло, и его пальцы были перепачканы кровью, когда он ее ощупал, но кровь хотя бы перестала стекать по лицу. Еще раз оглянувшись, он оставил свое укрытие под кустом и стал прокрадываться через тонкую завесу листвы.

Он отчаянно хотел свернуть направо и найти своих солдат. Но они должны быть уже в миле от него и, если все пошло хорошо, уже вступили в бой. Слева от него было не более двух сотен метров до ближайшего края ландвеера, и, насколько он мог слышать, там в основном велся пушечный бой. Что было намного безопасней для одного пешего мужчины: если он не подойдет достаточно близко к французскому расчету, чтобы они застрелили его из пистолей, вероятность того, что случайное ядро попадет в него, была крайне низкой.

Не считая мелких неурядиц, все прошло хорошо, пока он не вышел к пешему мосту, что пересекал канал на краю ландвеера. Он нем сидела группка женщин, с алчностью наблюдавших за битвой.

Спутницы армии, судя по их одежде, и говорили они по-немецки, но, черт побери, он не мог разобрать, был ли то прусский или австрийский акцент. Если они были пруссаками, они вероятно не тронут британского офицера. Однако австрийки… он вспомнил свинью и острые ножи женщин. Всего лишь пара часов прошла со времени ее смерти, а казалось, что прошла вечность.

Он напряг лицо, чтобы не выглядеть раздраженным, положил руку на свой бесполезный пистоль и направился к женщинам. Они притихли, и пять пар глаз уставились на него; в острых, ясных взглядах читался расчет. Одна из них улыбнулась ему и сделала реверанс, но ее глаза ни на миг не оставляли его, и он почувствовал, как волны ожидания пробегают по группе.

— Guten Tag, mein Herr[72]  — сказала она. — Вы плавали?

Они все захихикали, выдав плохие зубы и еще худшее дыхание.

Он холодно кивнул, но не заговорил.

— Что ты тут делаешь, английская свинья? — спросила другая немка, улыбаясь так напряженно, что ее щеки нависли гроздьями. — Ты — трус, сбежавший от битвы?

Он тупо уставился на нее, затем снова кивнул. Две из них неожиданно двинулись, давая ему проход. Их руки скрывались в складках юбок, и он чувствовал, как возбуждение вибрирует в воздухе между ними, будто распространяется лихорадка.

Он мило улыбнулся той, мимо которой проходил, затем убрал руку с пистоля, сжал кулак и ударил ее под челюсть. Все женщины завопили, кроме той, которую он ударил — та просто упала за низкое ограждение моста. Он побежал, краем глаза увидев, как ее юбка, похожая на цветок, расплылась по поверхности воды.

За ним раздалось «хрясь», и он оглянулся через плечо. Крупный снаряд ударил в центр моста, и половины моста как не бывало, вместе с большинством женщин. Одна оставшаяся глядела вслед ему с дальнего конца с круглыми от потрясениями глазами и раскрытым ртом, а вода проносилась мимо ее ног.

Он побежал к пушке, разрушившей мост, веря, что мундир спасет его от того, чтобы быть застреленным.

Это была небольшая батарея — всего три орудия, и один из расчетов был английским — он рассмотрел характерные синие мундиры. Никто не пытался его застрелить, но французы не давали им расслабиться, ядро, сулящее смерть, пронеслось низко мимо него, перед тем как врезаться в небольшое дерево, оставив на его месте дрожащий расколотый пень.

Он тоже дрожал и едва мог дышать, но этого почти хватало. Почти хватало. Он остановился и упал на руки и колени, хватая ртом воздух. Поблизости кричали: ритмичное рявканье прусского командира, прерываемое английским голосом, пронзительно кричащим в гневе. Он не был уверен, относились ли крики к противнику или к английскому расчету, и взглянул посмотреть.

К расчету. Что-то деморализовало их — тяжелое ядро упало в десяти футах[73] от него, погрузившись в землю, и его тело сотряслось от удара. Их лейтенант орал на них, пытаясь призвать их к порядку… Грей вытер рукавом лицо и оглянулся назад за реку. Женщины на раздробленном мосту уже не было.

Вдруг за ним раздался голос, полный абсолютного изумления, и он оглянулся на лейтенанта, что еще секунду назад кричал.

Пушечное ядро, отпрыгивая, пронеслось по земле, как камушек по поверхности пруда, ударилось в погрязший в земле камень, отскочило вверх и ударило в голову лейтенанта, заняв ее место.

Кровь стала бить фонтаном из все еще стоящего тела на несколько футов вверх. Брызги крови окропили лицо и грудь Грея, ослепляя его, шокирующе горячие сквозь его мокрую одежду. Судорожно вдохнув, он протер глаза рукавом, очистив взгляд вовремя, чтобы увидеть, как тело лейтенанта упало, широко раскинув руки в бескостном изяществе. Сабля, которую тот держал, откатилась от его рук, блестя серебром в траве.

Грей рефлекторно схватил ее и метнулся к пушечному расчету, который было начал отступать от дымящейся пушки. Бомбардир[74]  с пальником[75]  был ближе всех, Грей хлестнул его сбоку по голове саблей плашмя, и тот отлетел через ствол пушки; затем набросился на ганг-лангера[76], который уставился на него с широко распахнутыми перепуганными глазами и закопченным лицом, будто Грей был сам Сатана, выскочивший с ада.

— Подними! —крикнул Грей, указывая саблей на набойник[77], валявшийся в траве. — Двигайся, лопни твои глаза! Вы — назад к пушке, будьте вы прокляты… Назад, я сказал! — один из ганг-лангеров постарался было проскочить мимо него. Он застыл, панически бросая взгляд то туда, то сюда в поисках спасения.

Грей схватил его за плечо, толчком полуразвернул и пнул его коленом под зад, прикрикнув. В его рту была кровь, он захлебнулся и сплюнул, пнул ганг-лангера, что вяло ковырялся в ящике с картузами[78], прикрытом холстом. Ганг-лангер, что должен был банить[79] уже сбежал; Грей мог видеть, как его синий мундир подскакивал вверх-вниз, когда тот бежал.

Грей инстинктивно рванул за ним, но осознал, что не сможет догнать дезертира, и взамен развернулся, пылая яростью, к оставшемся артиллеристам расчета.

— Заряжай! — рявкнул он и выхватил пальник из рук бомбардира, жестом отправив того занять место сбежавшего. Ганг-лангеры сразу взялись за работу, лишь бросив поспешный взгляд на Грея, окровавленного и озлобленного. Бывший бомбардир был неуклюж, но проявлял рвение. Грей выкрикивал команды, пока они проводили заряд, раз, второй, заставляя их, направляя их, и затем они начали входить в привычный ритм работы и набирать скорость и по большей части забывать свой страх, увлеченные работой по обслуживанию пушки.

Он охрип. Ветер относил в сторону половину его слов, а то, что оставалось, едва можно было разобрать, но он видел, что команда следует ударам его голоса и продолжал выкрикивать.

Поблизости стреляла пушка, но он не мог сказать, были ли это друзья или враги, над ними пролетали облачка порохового дыма, закрывая обозрение.

Его промокшая одежда снова остыла, и начался дождь. Он забрал катушку запала у бомбардира и привязал ее в ее чехле к своему поясу. Его пальцы были застывшими, неловкими, Ему тяжело далось вставить запал в пальник, но он заставил себя держать ритм, выкрикивая приказы треснувшим, как скрап, голосом.

— Бань. Потравник. Картуз. Набивай. Пыж. Набивай. Убрать потравник. Запальный порох. Отойти![8] — и шипящий маленький огонек на конце пальника, опускающийся к запалу, уверенный и грациозный, он даже не чувствовал, что его собственная рука ведет его.

И этот момент, когда замираешь в ожидании, и затем грохот выстрела. Первый выстрел его оглушил, он знал, что продолжал орать, лишь потому, что его горло болело. Он подобрал с земли промокший кусок ватина и поспешно затолкал его в уши. Это не слишком помогло.

Дождь резко усилился, пробиваясь через дым и вкус крови свежестью, что успокоила его ноющую грудь. Порох, он был укрыт? Да, да, пороховой парень все еще был на своем посту, опаленный мальчишка с широко распахнутыми от страха глазами, он все же плотно удерживал холст над ящиками с порохом против порывов ветра.

— Бань! — крикнул он и услышал слово в своей голове, будто прилетевшее издалека. — Заряжай! Набивай!

Он на миг задержался оглянуться перед следующим выстрелом — до сих пор он стрелял без малейшего представления о положении или эффективности — и заставил себя не моргать, когда пушка выстрелила, подпрыгнув, как живое существо и с грохотом, будто содрогнулась земля, хотя на деле содрогнулась его же плоть.

Ядро взлетело высоко и приземлилось, не долетая дюжину метров до места расположения французской артиллерии, дым неожиданно отнесло ветром, и он увидел их красные мундиры и столб черного дыма из ствола французской пушки. Ядро и близко не попало в его позицию, и он быстренько прикинул поправку на ветер, уже в то же время выкрикивая приказы развернуть лафет, опустить ствол… один градус? Два?

Теперь он видел мешанину мелких пятен белого, зеленого и голубого: масса пехоты за французской пушкой.

Дерзнет ли он провернуть этот интереснейший прием, когда пушку направляют особо низко, чтобы она била прямо через толпу вражеских солдат? Там за пушкой кишмя кишело французами и австрийцами, идеально… Он бы решил, что для этого земля слишком размякла от влаги, если бы не видел, как тот же прием с успехом был на ней применен. Он сжал зубы, но не смог удержаться от того, чтобы не взглянуть на павшего лейтенанта, лишь теперь заметив, что тело упало у подножия одного из столбов, отмечающих Стояний Крестного пути. На ней было написано IX, но у него не было времени, чтобы вспомнить соответствующую картину.

— Пять! — выкрикнул он, глядя на двигавшуюся линию французов, — И на один градус западнее! — ганг-лангер тут же вставил свой рычаг под ствол, и пороховой парень подбежал помочь, в то время как другие ганг-лангеры выдернули свои рычаги и снова засунули их в лафет пушки, поворачивая ствол как раз достаточно для…

— Заряжай!

Дождь порывами то начинался, то прекращался, в данный момент он затих, и Грей снова вытер лицо рукавом, ощутив, как какая-то влага — вода ли, пот ли или кровь — впиталась в его мундир из его заплетенных волос.

— Огонь!

О, Боже, это сработало, и радостное возбуждение пронеслось по его расчету, когда они увидели, как ядро кровожадно пронеслось по полю, сбивая по пути французов, как кегли.

— Снова, снова! — закричал он, ударяя кулаком по ноге. Парень с банником банил, как маньяк, не дожидаясь приказа, и остальные уже передавали следующий картуз к отверстию ствола.

— Ложись! — крикнул он и сам упал плашмя вместе с расчетом, когда ответный выстрел ударил в землю в шести футах от них. Они поднялись, вопя, как черти и потрясая кулаками. Французский расчет прыгал, как блохи, радуясь эффекту от своего выстрела. Грей был вынужден рявкнуть и снова стегнуть одного из солдат по спине плашмя саблей, чтобы вернуть их в чувство.

— Поворачивай! Поворачивай и целься в них! Быстрее, черт побери!

Внезапно осознав, насколько ненадежной были перспективы и опасность, его расчет взялся за дело, как одержимые, разворачивая ствол прямо на французскую пушку. Французы резко перестали веселиться и поспешно взялись за свое собственное орудие.

Пушка французов уже была нацелена, они точно попали бы, Грей вытащил бесполезный пистоль из-за пояса и набросился на французов, крича, как сумасшедший, и размахивая и пистолем и саблей. Земля, казалось, качалась и колебалась под ногами — пятна травы и болота.

Между английской и французской пушками было, наверное, сотни две метров. Он был достаточно близко, чтобы увидеть, как отвисла челюсть французов, когда их офицер вдруг осознал, что задумал Грей, и бешено рванул свой собственный пистоль. Грей ловко развернулся и как заяц зигзагом побежал обратно к своему расчету, перепрыгивая низкие кустарники, ища укрытия в проплывавших хлопьях дыма. Он не мог сказать, стреляют ли по нему французы или нет — воздух трещал от звуков выстрелов и горнов. Проклятая кавалерия. Вечно путается под ногами…

— Пригнись! — раздался слабый крик, и он бросился головой вперед в мокрую траву, как раз когда его пушка выстрелила поблизости. Не оглядываясь, чтобы увидеть возможный эффект от выстрела, он встал и, пригибаясь, пробежал остаток пути, добежав запыхавшись и задыхаясь к радостно приветствовавшему его расчету.

— Еще раз, — пропыхтел он. — Задайте им еще разок!

Артиллеристы уже были этим заняты, ему в руки сунули пальник, и он стал нащупывать запал, но его руки слишком тряслись, и он не мог справиться. Пороховой парень схватил болтающийся конец запала и просунул его в отверстие, отрезав излишек так резко, что нож чиркнул по руке Грей, но тот этого не почувствовал.

— Отойти! — крикнул он и опустил искрящийся шнур к запалу.

На миг он затаил дыхание в ожидании, а затем мир разлетелся на куски пламени и тьмы.

Он очнулся с ощущением, что он тонет, и глотнул воздух, затем застыл, захваченный столь страшной болью, что он буквально видел ее, как физическое тело, отделенное от него самого. Нечто красное, испещренное черным, пульсирующее и вертящееся как юла. Острая… он чувствовал, как его легкие разрываются, и вынужден был вдохнуть, он бы закричал, если бы ему хватило дыхания, острие чего-то вращающегося прокололо его тело, как масло. Оно прорезалось прямо сквозь его грудь и прижало его к земле, расплющивая своим весом.

— Майор! Майор!

Кто-то прикоснулся к нему, и он вслепую выставил руку, хватаясь за помощь, Боже, помоги, он не мог дышать…

Что-то меньшее, чем боль толкнуло его, и вдруг он оказался на боку, согнувшись вдвое, кашляя, дергаясь в агонии от каждого непроизвольного кашля, но он не мог не кашлять, не мог остановиться, и струйки воздуха кололи его грудь при вдохе, будто он вдохнул горсть булавок, и теперь они выходили ослепляющим полотном раскаленной до бела боли и черного дыма.

— Майор!

— О черт, о черт, о черт, о черт! — кричал кто-то поблизости.

Он был полностью с этим согласен, но не мог об этом сказать. Он все еще кашлял, но уже не так сильно, из его рта текла слюна, промывая ручейки в копоти, и он, казалось, стонал при каждом резком вдохе.

Его коснулись руки, он чувствовал их, они неистово толкались и хватали, тянули за его мундир, за его конечности. Он издал бешеный звук протеста и почувствовал, как края кости трутся друг о друга — о Господи, он слышал, как они трутся — и груда чего-то зеленого и коричневого и синего и красного пронеслась мимо, и он смутно осознал, что его глаза раскрыты.

Он моргнул и слезы стекли, увидел черные шипы своих слипшихся ресниц и холодный серый камень у своего лица.

«Иисус упал в третий раз, — подумал он. — Бедный ублюдок».

Кто-то орал над ним, но звуки не имели смысла. Где-то поблизости била пушка, он чувствовал, как дрожит земля, и его сердце замирало с каждым ударом, и он хотел, чтобы оно остановилось раз и навсегда, было так больно, когда оно снова начинало биться.

— Иисусе! Посмотрите на всю эту кровь! Он не жилец!

— Его рука, дайте перевязать ему руку…

— Нет смысла, нет смысла — ее напрочь оторвало!

— Нет, я видел как он двигал пальцами, отойди… отойди, я сказал, лопни твои глаза!

Голоса, казалось пробивались через туман шума: какого-то потока, как тот водопад, что наполнял его уши. Он все еще чувствовал канонаду, но и это как-то утихло, удалилось на безопасное расстояние. Боль накатывала поверх себя самой и угрюмо уселась на его груди, пылая, как кусок метала, вытащенный из кузнечного горна, расплавленный и тяжелый.

Он надеялся, что его сердце не станет слишком приближаться к ней. Он мог видеть и свое сердце тоже, пульсирующая темно-красная штуковина, почти черная по контрасту с блестящим алым его боли.

Теперь они говорили что-то о пушке — они стреляли из пушки? — но он не мог сосредоточиться на словах: те пролетали мимо него, как часть водопада, громко звуча в его ушах. Вода… теплая вода. Она лилась на него, его одежда была промокшей, он мог чувствовать потоки на своей шее, на своих ребрах, мог чувствовать, как влажная ткань коснулась его живота.

— О Господи, — произнес над ним голос с отчаянием. — Так много крови.

Он был в какой-то комнате, наполненной светом. Ранен, он был ранен. Рефлекторно он схватился за мошонку. Ее утешительное присутствие в некоторой степени компенсировало раздирающую боль, что выстрелила через его тело при движении, но ее все равно было достаточно, чтобы он застонал.

Что-то двинулось через свет, и над ним кто-то склонился.

— Милорд! — громко раздался голос Тома Берда в его ушах, с интонацией где-то между страхом и надеждой. — Скорее, скорее! Приведите графа — он очнулся!

— Графа? — прокряхтел Грей. — Что… Хэла?

— Вашего брата, да. Он сейчас будет здесь, милорд, не волнуйтесь. Хотите воды, милорд?

Воды он хотел несколько больше, чем рая, земли или богатств сказочного востока. Он смутно осознавал, что кто-то спорит о том, можно ли ему ее позволить или нет, но его драгоценный Том, рыча как барсук, локтями оттолкнул того, кто стоял на пути.

Холодный фарфор коснулся его рта, и он глотнул, почти захлебнувшись.

— Тише, милорд, — сказал Том, убирая чашку и подложив руку ему под голову, чтобы успокоить его. — Не спешите. Вот так. Лакайте, как пес, вот так, по чуть-чуть.

И он лакал, отчаянно жаждая еще, пытаясь силой воли наполнить водой ткани рта и горла, чувствуя привкус серебра от крови из его треснувших губ. На короткий миг экстаза ничего не существовало, кроме благословения возможности пить. Но чашу убрали от губ, и Том нежно опустил его голову на подушку, оставив его моргать в потолок и тяжело дышать.

Он игнорировал боль в груди и руке ради воды, но теперь осознал, что не может вдохнуть. Левая часть его туловища, казалось, была упакована в что-то жесткое, и он совершенно неожиданно вспомнил, что слышал, будто ему оторвало руку.

Он дернулся, стараясь поднять голову и посмотреть, и потянулся правой рукой через тело.

— О Боже! — цветные огоньки заплясали у него перед глазами, и его тело окатил холодный пот, но, хвала Господу, его левая рука была на месте. Она все еще была скреплена с телом, но, очевидно, не в лучшем состоянии. Он попытался подвигать пальцами, и это оказалось ошибкой.

— Не двигайтесь, милорд! — вскричал встревоженный Том. — Вам нельзя. Доктор сказал, это может Вас убить, если Вы двинетесь.

Он в этом не сомневался. Боль вернулась и угрюмо уселась ему на грудь, не давая дышать, терпеливо пытаясь остановить его сердце.

Он лежал не двигаясь, закрыв глаза и сжав зубы, дыша маленькими вдохами. Он чувствовал запах свиней, сильный и близкий. Должно быть это один из фермерских домов у болота.

— Том. Что… случилось?

— Говорят, пушка взорвалась, милорд. Но битва выиграна, — добавил он, хотя Грей не слишком волновался об этом в данный момент. — Мистер Бретт чуть не утонул в канале, но мистер Тарлтон выудил его.

Теперь в комнате были и другие люди, но он не знал как много. Голоса, мрачно перешептывающиеся. Том говорил ему на ухо чепуху, в явной попытке не дать ему расслышать, что говорилось. Он поднял было правую руку, но позволил ей упасть, слишком измученный, чтобы попытаться заткнуть Тома. Кроме того, он подумал, что наверное и не хочет слышать, что они там говорили.

Голоса умолкли и ушли. Том затих, но остался с ним, вытирая пот с его лица и шеи, время от времени смачивая его губы водой из чашки.

Он чувствовал, как начинается лихорадка. Она была слабой, едва заметной по сравнению с болью, но он знал о ней. Он чувствовал, что должен бороться, сосредоточить свой разум, чтобы побороть ее, но был слишком уставшим, чтобы делать что-либо, кроме вдохов: один короткий поверхностный вдох за раз.

Возможно он уснул, возможно просто его внимание уплыло. Просто в какой-то момент он осознал, что голоса вернулись, и к ним присоединился Хэл.

— Ты в порядке, Джон? — рука Хэла сжала его правое предплечье.

— Нет.

Рука сжалась сильнее.

— Видите, милорд? — раздался другой голос с противоположной стороны. Он разлепил один глаз достаточно, чтобы увидеть серьезного мужчину с вытянутым лицом и строгим ртом, уголки которого опустились от недовольства состоянием Грея — или его существованием. Имя выскочило в его голове нежданно, будто на лице была прицеплена бирка: Лонгстрит. Господин Лонгстрит, армейский хирург.

— Дьявол, — сказал он и закрыл глаза. Хэл снова сжал его руку, очевидно считая это высказывание реакцией на боль.

Еще один голос появился у его ног, этот говорил по-немецки. Дородный мужчина в зеленой униформе тыкал пальцем в Грея с решительным видом.

— …необходимо ампутировать, как я и сказал.

Он был едва в сознании в достаточной степени, чтобы разобрать это, и махнул здоровой рукой в слабой попытке возразить.

— …скорее умру, — хриплый и надтреснутый, голос не был похож на его собственный, и на миг он задался вопросом, кто это сказал. Но Хэл моментально отвлекся от доктора и нахмурился на него.

— Не… дай им, — сказал Грей расплывающемуся лицу брата и провалился назад во тьму под тревожные крики.

Когда он следующий раз очнулся, он был привязан к кровати. Он поспешно проверил, но его левая рука все еще присутствовала. На нее наложили шину и перевязали ее, и она ужасно болела, намного хуже, чем когда он приходил в себя предыдущий раз, но он не был склонен жаловаться.

Он слегка удивился, услышав, что хирурги до сих пор спорят, в этот раз по-немецки. Один из низ пытался убедить Хэла, что все это было напрасно, так как «он» — вероятно имелся в виду сам Грей — несомненно умрет. Другой — Лонгстрит, подумал он, хотя тот тоже говорил по-немецки — настаивал, что Хэл должен предоставить хирургам разбираться с ситуацией.

— Я не уйду, — сказал Хэл очень близко. — И он не умрет. Ты же не умрешь? — спросил он, увидев, что Грей был в сознании.

— Нет, — какая-то добрая душа снова смочила его губы, слово прозвучало шепотом, но слышимо.

— Отлично. Не делай этого, — посоветовал ему Хэл и поднял глаза. — Берд, иди и сторожи дверь. Никого не пускай внутрь, пока я не скажу. Ты понял?

— Да, милорд! — рука, что лежала на плече Грея, поднялась, и он услышал, как сапоги Тома Берда поспешно застучали по полу, затем услышал, как открылась и закрылась дверь.

Тут Грей осознал, в совершенном спокойствии и с полной ясностью, что если он умрет от ран, это будет очень удобно ряду людей, и не только ему самому.

Перси? Он ощутил не более чем смутную боль при мысли о Перси, но придержал эту странную ясность мысли. Больше всего это удобно для Перси. Кастит мертв. Если и он умрет, не будет кому свидетельствовать на трибунале, а подобное обвинение не может быть доказано без свидетелей.

Отпустят ли они Перси на этом основании? Вероятно да. Карьера его, конечно, на этом закончится. Но армия радостно предпочтет просто уволить его без шума, чем вызывать шумиху и скандал трибуналом за содомию.

— Думаете, он прав, и это моя вина? — спросил он отца, стоящего рядом с его кроватью и глядящего на него.

— Я так не думаю, — отец потер указательным пальцем над верхней губой, как всегда делал, когда размышлял. — Ты не заставлял его это делать.

— Но он прав, как Вы думаете? Он сделал это лишь потому, что я не мог дать ему то, в чем он нуждался?

Брови герцога сошлись вместе.

— Нет, — сказал он, отрицательно качая головой. — Не вижу логики. Каждый человек сам выбирает свой путь. Никто другой не несет за него ответственности.

— В чем нет логики?

Грей моргнул и обнаружил, что Хэл хмурится на него.

— В чем нет логики? — повторил брат.

Грей попытался ответить, но решил, что это требует слишком больших усилий, и просто закрыл глаза.

— Хорошо, — продолжил Хэл. — У тебя в груди осколки металла, и они собираются извлечь их, — он замялся, затем его пальцы нежно сжали пальцы Грея.

— Мне жаль, Джонни, — тихо сказал он. — Но я не решился позволить им дать тебе опиум. Это будет чертовски больно.

— А у… тебя сложилось впе… чатление, что это для меня новость?

Усилия, потребовавшиеся, чтобы это сказать, довели его до головокружения и почти непреодолимого желания откашляться, но лицо Хэла слегка прояснилось, а значит оно того стоило.

— Хороший мальчик, — прошептал Хэл и на мгновение сжал его руку, а затем отпустил ее, чтобы найти что-то в кармане. Это, когда Грей смог сфокусировать на нем свой расплывающийся взгляд, оказалось куском кожи, который выглядел, будто до него добрались крысы.

— Это отца, — сказал Хэл, нежно вставляя ее между зубов Грея. — Я нашел ее среди его старых походных вещей. Следы зубов предков и все такое, — добавил он, сделав неубедительную попытку обнадеживающе улыбнуться. — Но я не уверен, чьи это следы зубов.

Грей осторожно пожевал ее, радуясь, что ее присутствие избавляло его от потребности снова отвечать. У нее был странно приятный вкус, и он на миг вспомнил таксу Густава, довольно грызущего кусок телячьей кожи.

Эта картина, однако, напомнила ему о других вещах: последний раз, когда он видел фон Намцена, и горьковатый запах хризантем, еще более горький запах пота Перси и ведра с испражнениями — он резко отвернул голову, прочь от всего. Затем над ним кто-то навис, и он отчаянно задрожал, когда с него сняли покрывало.

Его внимание отвлекли щелчки. Он повернул голову и увидел, как Хэл проверяет запал на пистоле, курок которого он только что взвел. Хэл сел на стул, положил пистоль на колени и уставился на Лонгстрита с выражением холодной скуки на лице.

— Ну, начинайте тогда, — сказал он.

Грей почувствовал резких холод, когда повязку на его груди подняли, и он услышал скрежет остро заточенного метала и глубокий, нетерпеливый вздох хирурга. Пальцы Хэла сильнее сжали его пальцы.

— Только держись, Джонни, — сказал Хэл твердым голосом. — Я не отпущу.

## Глава 30. Специалист в вопросах сердца

Жан Дезире́ Гюстав Курбé. «Раненый» 1845

В начале сентября он вернулся в Англию в Аргус Хаус. Как только он достаточно поправился, чтобы покинуть госпиталь при Крефельде, его отослали в охотничье поместье Стефана фон Намцена, где он и провел последующие два месяца, медленно восстанавливаясь под нежной заботой фон Намцена, Тома Берда и таксы Густава, которая приходила в его комнату каждую ночь, ныла, пока ее не возьмут на кровать, и усаживалась успокаивающим — хоть и тяжелым — весом в ногах Грея, на случай, если его душа ночью решит поблуждать.

Вскоре после его возвращения в Англию, его навестил Гарри Кворри. Он завел разговор и выливал потоком радушие и полковые сплетни таким образом, что от Грея ничего не требовалось, кроме как улыбнуться тут и там или кивнуть в ответ.

— Вы устали, — неожиданно сказал Кворри. — Я лучше пойду, Вам надо отдохнуть.

Грей бы стал из вежливости возражать, но правда заключалась в том, что он был близок к изнеможению, и грудь, и рука болели ужасно. Он сумел встать, чтобы проводить Кворри, но друг остановил его, махнув рукой. У двери, однако, он остановился.

— Вы много получали вестей от Мэлтона? С тех пор, как вернулись, я имею в виду.

— Нет. А что? — рука Грея болела безбожно, и он едва мог дождаться, пока Гарри уйдет, чтобы позвать Тома подвязать обратно руку.

— Я подумал, он мог сообщить Вам, но полагаю, он не хотел помешать Вашему выздоровлению.

— Сообщить мне о чем? — боль в руке вдруг стала не столь важной.

— Две вещи: Áртур Лонгстрит вернулся в Англию — армейский хирург; Вы его знаете?

— Да, — ответил Грей и непроизвольно потянулся рукой к груди, левая часть которой была иссечена вдоль и поперек, и разрезы едва затянулись. Том, увидев ее, заявил, что она выглядит, будто он побывал в сабельном бою. — Что… сказал ли он, почему Лонгстрит тут?

Зачем Хэлу держать это в тайне от него?

— Уволен по инвалидности, — с готовностью ответил Кворри. — Ему прострелили легкие при Цорндорфе; он был в ужасном состоянии, как я слышал.

— Ах… Как ужасно, — меланхолично отозвался Грей и слегка расслабился. Значит, Лонгстрит не представляет больше угрозы, если он вообще когда-то ее представлял. Грей был бы рад пойти и поговорить с ним, но Хэл, без сомнения, счел, что дело это не срочное и может подождать, пока он сам вернется по окончании кампании.

— Вы сказали «две вещи», — вдруг спохватился он. — Какая вторая?

Кворри взглянул на него с глубочайшим сочувствием, но ответил сердитым тоном.

— Уэйнрайта вернули в Англию. Дата трибунала еще не назначена, но скоро назначат. Скорее всего в начале октября. Я подумал, что Вы должны знать, — добавил Гарри, более ласковым тоном.

В комнате должно было быть тепло, но на руках Грея выступила гусиная кожа.

— Благодарю, — сказал он. — Где… Вы знаете, где его содержат?

Гарри пожал плечами.

— Небольшая местная тюрьма в Девоншире, — сказал он. — Но его вероятно переведут в Ньюгейт для слушания.

Грей хотел спросить название города в Девоншире, но не стал. Лучше, если он не будет знать.

— Ладно, — сказал он и поднялся проводить Гарри. — Я… благодарю, Гарри.

Кворри скривил гримасу, которая должна была сойти за улыбку и, слегка махнув рукой, надел шляпу и вышел.

— Вы в порядке, милорд? — Том, который после Крефельда не отходил от Грея дальше чем на шесть футов, вошел с подвязкой для руки Грея и стал с беспокойным видом его оглядывать. — Полковник Кворри измотал Вас. Вы выглядите бледным, правда выглядите.

— Осмелюсь сказать, — коротко ответил Грей. — Я три недели не выходил из дому. Держи, — сказал он, внезапно охваченный безрассудством. — Я собираюсь прогуляться. Надень это, Том, и принеси, пожалуйста, мой плащ.

Том открыл рот, чтобы возразить, но увидел лицо Грея, закрыл рот и вздохнул.

— Очень хорошо, милорд, — смиренно сказал он.

— И не следуй за мною!

— Конечно, нет, милорд, — сказал Том, завязывая перевязь с несколько бо́льшим усилием, чем необходимо. — Я просто подожду, пока тряпичник[80] принесет Вас домой, после того как подберет Вас на улице, верно?

Это хотя бы заставило Грея улыбнуться.

— Я вернусь домой на своих двух ногах, Том, обещаю.

— Пха, — сказал Том.

— Ты что, сказал «пха»? — не поверил своим ушам Грей.

— Конечно нет, милорд, — он набросил плащ на плечи Грею. — Наслаждайтесь прогулкой, милорд, — вежливо сказал он, отступая.

Этот разговор придал Грею достаточно рвения, чтобы дойти до края Гайд Парка, где он оперся об ограду, чтобы отдышаться. Раны в груди хорошо зажили, но от малейшей нагрузки он чувствовал себя так, будто его легкие все еще пронизывали горячие осколки метала, и в любой момент легкие могли заполниться кровью.

Начало октября. Месяц. Может меньше. Будучи занят своим выживанием, он сумел некоторое время не думать ни о чем другом. И Минни, Оливия и Том приложили титанические усилия, чтобы его ничто не потревожило; если Хэл и упоминал Перси в своих письмах, Минни заботливо умалчивала, он был уверен в этом.

Он сделал мелкий вдох, затем вдохнул поглубже, опасаясь скрежета в груди, но его не последовало. Ну, хорошо. Он выпрямился, перенеся свой вес с ограды. Его рука ныла, несмотря на повязку, но он проигнорировал это. Он понятия не имел, что ожидает его в октябре, но он — как и обещал Тому — встретит это на своих двух. Медленно он начал обратный путь вокруг парка, а мысли о Перси были как ножные кандалы.

***

КРЕЩЕНИЕ КРОМВЕЛЯ ПЕРСИВАЛЯ Джона Малкольма Стаббса состоялось через неделю. Оливия проявила характерное для их семьи упрямство (некоторые называли это норовистостью) и настояла на этом имени, так как мужа не было рядом, чтобы остановить ее.

— Ты не против? — спросила она Грея. — Я не стану этого делать, если ты против. Мэлтон, я уверена, станет сильно возражать, но его здесь нет, чтобы запретить мне.

— Ты спрашиваешь меня, как де факто главу семьи? — спросил он, слегка улыбнувшись, несмотря на обстоятельства. Она разыскала его в саду, куда он выходил посидеть каждый день, как настаивал Том, на основании той теории, что то, что он все еще лежит в своей постели, уставившись в потолок, расстраивает домочадцев.

— Конечно же нет, — отвечала Оливия. — Я спрашиваю тебя потому, что… в общем, потому.

Он вероятно должен был удержать ее. Это были частные крестины, присутствовали только семья и близкие друзья, но люди будут судачить. Люсинда — леди Джофри — стала крестной матерью; сэр Ричард заметно напрягся, когда услышал, как викарий произносил имя ребенка, и резко взглянул на Грея.

Но Грей был защищен от взглядов, да и от речей. Он ходил, закутавшись в защитное мягкое серое одеяло тумана, которое все приглушало и делало его невидимым.

Время от времени что-то неожиданное пробивалось через туман, резкое и режущее, как кусочки шрапнели слева у него в груди, которые один по одному пробивались к поверхности. На прошлой неделе это был визит Гарри. Сегодня это был свет.

Снаружи было облачно, но теперь солнце пробилось сквозь облака, и поток разноцветного света из витражного окна заливал собрание мягкими ромбами красного и синего, и зеленого.

Место рядом с ним было лишь пустым пространством плиток пола. Неожиданно оно стало бездной.

Он отвернулся, сердце тяжело стучало и руки вспотели, и увидел как Оливия смотрит на него с беспокойством. Он кивнул ей, выдавил улыбку, и она слегка расслабилась, вернув свое внимание к младенцу на руках у Люсинды.

Он автоматически произнес слова клятвы крестного, не слыша их. Воздух вокруг дрожал от отзвуков органа и звона сабель, и пот стекал по его спине.

Люсинда убрала кружевной чепчик, и головка Кромвеля Персиваля Джона Малкольма Стаббса вынырнула из складок крестильной рубашки, круглая как дынька. Грей подавил неуместное желание рассмеяться и в тот же миг почувствовал острую боль от невозможности повернуться к Перси и увидеть тот же смех в его глазах.

Это даже не было правильное имя. Он думал о том, чтобы сказать об этом Оливии, но не сказал. Это, возможно, не единственный оставшийся у Перси секрет, но это единственный секрет, который Грей может сохранить для него.

Дата военного трибунала была назначена: 13 октября, в одиннадцать утра. Если они повесят Перси — на основании свидетельств Грея — должен ли он настоять, чтобы они повесили его под именем «Персивиренс»?

Люсинда толкнула его в пятку, и он понял, что все смотрят на него.

— Скажи «верю», — прошептала Люсинда.

— Верю, — послушно отозвался он.

— Я крещу тебя, Кромвель Персиваль Джон Малкольм во имя Отца…

До него донесся всплеск воды, отдаленный, как дождь.

«Я должен был сказать ей, что правильно Персивиренс, — подумал он во внезапной панике. — Что, если это все, что останется от него?»


Но было слишком поздно. Он закрыл глаза и почувствовал, как мягкий туман снова укутывает его покоем, его серые недра слегка окрашены светом святых и мучеников.

***

— ВЫ НЕ ОЧЕНЬ хорошо выглядите, Джон, — Люсинда Джофри кружила вокруг, задумчиво разглядывая его поверх своего веера.

— Вы меня удивляете, мадам, — вежливо ответил он. — Я был уверен, что представляю из себя картину абсолютного здоровья.

Она не ответила на эту жалкую попытку остроумия, но с хлопком закрыла веер и хлопнула его им по груди. Он отдернулся, будто она уколола его булавкой.

— Не. Очень. Хорошо, — он хлопала его на каждом слове, и он резко дернулся назад, прочь от нее. Но прием в честь крестин проходил в саду Аргус Хауса, и его уход не удался из-за рыбоводного пруда за его спиной.

— Взгляните на него, Хорри, — приказала она. — На что он похож?

— На герцогиню Кендал, — не задумываясь ответил Гораций Уолпол. — Когда я видел ее в последний раз, за два дня до ее горестной кончины.

— Благодарю, мистер Уолпол, — сказал Грей, одаривая его взглядом.

— Разница лишь в том, что Ваше Благородие обладают намного лучшим вкусом, чем леди Кендал, — Уолпол вернул ему взгляд. — Однако цвет Вашего лица далек от того, что я бы выбрал для сочетания с оттенком Вашего платья. Он не совсем соответствует цвету моих любимцев, — он кивнул в сторону графина на ближайшем столе, в котором он принес несколько маленьких золотых рыбок из своего дома на Строберри-Хилл в качестве подарка Минни, — но приближается к нему.

— Вы должны навестить врача, Джон, — сказал Люсинда, опуская веер и одаривая его взглядом своих прекрасных глаз, выражавших явное беспокойство за его состояние.

— Мне не нужен врач.

— Я знаком с одним очень хорошим врачом,— вставил Уолпол, как будто на него вдруг снизошло вдохновение. — Он специализируется на проблемах груди. Я был бы рад представить Вас.

— О, как это любезно с Вашей стороны, Хорри! Я уверена, тот, кого Вы рекомендуете, должно быть просто чудо! — Люсинда раскрыла свой веер в благодарности.

Грей, который не дошел до того, чтобы не заметить такого явного заговора, да еще с такой плохой игрой, закатил глаза.

— Дайте мне его имя, — сказал он с очевидным смирением. — Я напишу ему, договорюсь о встрече.

— О, в этом нет нужды, — радостно ответил Уолпол. — Доктор Гумпердинк выражал сильнейшее желание свести с Вами знакомство. Я пришлю за Вами свою карету завтра в три часа пополудни.

— А я, — спешно вставила Люсинда, буравя его глазами, — буду тут, чтобы удостовериться, что Вы в нее сели.

— Кроме возможности утопиться в рыбоводном пруду, я не вижу возможности избежать этого, — вздохнул Грей. — Хорошо.

Люсинда выглядела ошеломленной, а затем встревоженной от этой неожиданной капитуляции. На деле у него просто не было сил, чтобы оказать больше чем формальное сопротивление, и, понял он, даже желания это делать. Какая разница?

— Мистер Уолпол, — сказал он, кивая в сторону стола, — боюсь, мой племянник Генри собирается выпить Ваших рыбок.

В суматохе, обусловленной спасением и последующей церемонией поселения рыбок в их новом доме, Грей сумел незаметно удалиться и решил посидеть в библиотеке.

Он все еще сидел там, держа не читанную пьесу Мольера на колене, когда на него упала тень, и, взглянув вверх, он снова увидел Досточтимого Горация Уолпола. Тот был стройным мужчиной и слишком хрупким, чтобы нависать над кем-нибудь; он просто стоял рядом с креслом Грея.

— Это ужасно, — тихо сказал Уолпол; всякая наигранность покинула его тон.

— Да.

— Я говорил со своим братом, — это должен быть граф Орфорд, предположил Грей; Уолпол был самым младшим сыном бывшего премьер министра, и у него было трое братьев, но лишь старший из них обладал каким-либо влиянием, хоть и существенно меньшим, чем его отец в свое время. — Он не может помочь до суда, но… если… — Уолпол поколебался, пусть и на миг, очевидно в последний миг решив сказать «если», а не «когда». — Вашего… — тут он на дольше заколебался.

— Моего брата, — тихо сказал Грей.

— Если его признают виновным, граф сделает все возможные рекомендации, чтобы смягчить приговор. И у меня есть… еще друзья при дворе, хотя мое личное влияние невелико. Я сделаю все, что смогу. Обещаю Вам это, по крайней мере.

Уолпол вовсе не был красавцем, с его слабым подбородком и высоким несколько плоским лбом, но он был одарен парой вдумчивых темных глаз, которые обычно светились интересом или озорством. Но теперь в них отражались серьезность и доброта.

Грей не мог говорить. Уолпол рисковал, что его сочтут причастным каким-либо образом к этому делу. Он жил очень тихо, и его личные дела так и не были достоянием общественности и никогда бы не стали. Для него пожертвовать свей осторожностью настолько, чтобы ввязаться в то, что грозит стать громким скандалом, было выдающимся жестом, а ведь Грей даже не был его личным другом, хотя отец Уолпола, конечно, был близким другом герцога.

Он сомневался, что Уолпол знал или подозревал что-либо о его собственных склонностях, не говоря уже о его взаимоотношениях с Перси. Даже если он знал, он бы никогда не заговорил бы об этом, так же, как Грей никогда не станет упоминать Томаса Грея — поэта, который был любовником Уолпола уже много лет.

Он поднял руку и пожал руку Уолпола в знак благодарности. Тот улыбнулся неожиданной, очаровательной улыбкой.

— Обязательно навестите доктора Гумпердинка, — сказал он. — Он поможет Вам, я уверен в этом.

***

ИМЯ ГУМПЕРДИНК БЫЛО смутно знакомо ему, но он не мог сперва вспомнить, в какой связи, и был удивлен, оказавшись лицом к лицу с джентльменом, которого он последний раз видел в состоянии прострации на кушетке в Вайтсе, полузамерзшего, с перекошенным париком и страдающего от последствий некоего удара.

Теперь доктор Гумпердинк был румяным и здоровым, и лишь слабые отголоски его злоключения были заметны: его голос слегка дрожал, левое веко было чуть опущено и левая нога волочилась, из-за чего он вынужден был пользоваться тростью. Он отложил сей объект и сел в своей приемной, предлагая Грея поступить так же.

— Лорд Джон Грей, — сказал он, разглядывая нового пациента вдумчивыми, ясными синими глазами. — Я Вас знаю, не так ли? Но я не могу вспомнить обстоятельств нашей встречи. Надеюсь, Вы простите мне нехватку хороших манер: прошлой зимой со мной приключился несчастный случай — некая апоплексия — и с тех пор я обнаружил, что моя память уже не та, что была раньше.

— Я помню этот случай, — улыбаясь сказал Грей. — это было на крыльце Уайтса.

Доктор моргнул от изумления.

— Правда? И Вы присутствовали там?

— Да, мой брат и я.

Доктор схватил его за руку и пожал ее.

— Мой дорогой сэр! Я так счастлив снова встретить Вас. Не только в связи с естественным удовольствие от того случая, но и потому, что я вспомнил Вас! Я думал, что все мои воспоминания о вечере, когда это произошло, стёрлись, но вот наконец нашелся кусочек! Вы мое благословение, сэр, Вы подарили мне надежду, что, быть может, и другие мои воспоминания могут со временем вернуться!

— Конечно, надеюсь так и будет, — улыбаясь сказал Грей. Очевидная радость доктора от того, что к нему вернулось воспоминание, на какое-то время облегчила его собственную меланхолию, хотя было много вещей, которые сам он предпочел бы забыть. — Вы не помните, куда Вы направлялись в ту ночь? — с любопытством спросил Грей, снимая камзол и расстегивая рубашку по просьбе врача. Гумпердинк покачал головой, роясь в кармане.

— Нет, боюсь, что нет… — он выпрямился, с неким небольшим острым инструментом в руке и ошеломлением на лице. — Вайтс, — прошептал он, будто сам себе. Затем он повернул острый взгляд к Грею, снова бурля эмоциями. — Вайтс! — выкрикнул он, снова хватая руку Грея, совсем позабыв о том, что в руке у него все еще был инструмент.

— Ай!

— О, прошу Вашего прощения, сударь, я Вас не ранил? Нет-нет, все в порядке, всего лишь маленький порез, нужна лишь повязка… Мне, конечно, сказали, что меня нашли у входа в Вайтс Чоколед Хаус, но услышав, как Вы произнесли название Вашим собственным голосом — Вайтс! — снова выкрикнул он, ликуя. — Я направлялся в Вайтс!

— Но… — Грей вовремя сдержался, чтобы не сказать «но Вы ведь не член этого клуба», ведь если бы он им был, Холмс — стюард клуба — сразу же узнал бы доктора. — Вы там должны были с кем-то встретиться?

Доктор поджал губы, яростно пытаясь вспомнить, но через миг сдался, сочтя усилия напрасными.

— Нет, — сказал он с сожалением, вынимая чистую повязку из ящика стола. — Полагаю, так и было, но я ничего об этом не помню. Но если так, конечно же джентльмен, с которым я должен был встретиться, опознал бы меня? Ай, ладно, я должен оставить это, возможно и другие воспоминания вернутся ко мне сами. В конце-то концов, терпение — это великая доблесть, — философски добавил он.

***

ПОЛ ЧАСА СПУСТЯ он закончил осмотр, в ходе которого он задавал самые доброжелательные и заботливые вопросы, и вернулся к ранее высказанному принципу.

— Терпение, лорд Джон, — твердо сказал он. — Терпение — лучшее лекарство почти во всех случаях; я настоятельно его рекомендую, хотя на удивление мало людей способны прибегнуть к этому лекарству, — он весело рассмеялся. — Они думают, что исцеление приходит от ножа или флакончика — и иногда так и бывает, иногда бывает. Но в большинстве случаев, как я убедился, тело само излечивает себя. И разум, — задумчиво сказал он и искоса взглянул на Грея, что заставило того задуматься над неудобным вопросом: сколько из того, что занимает его разум, доктор узнал из их разговора.

— Так Вы не считаете, что оставшиеся осколки могут быть опасны? — спросил он, застегивая рубашку.

Доктор скорчил гримасу, выражающую неопределенность.

— Этого никогда нельзя сказать наверняка, лорд Джон, но скорее всего нет. Надеюсь, что нет. Я верю, что боль, которую Вы время от времени испытываете — всего лишь результат разболтанных нервов и вполне безобидна. Со временем это пройдет.

— Со временем, — пробормотал себе под нос Грей по пути обратно в Аргус Хаус. Это было вполне приемлемо — в той мере, в которой это касалось тела. То, что его убедили, что он, скорее всего, не умрет, очень помогло; он не чувствовал боли ни в груди, ни в руке. Но что касалось разума… тут время и правда очень поджимало.

## Глава 31. Nota Bene[81]

Грей обнаружил, что его душевное состояние улучшилось после визита к Гумпердинку, но он все еще был потерян. Он еще недостаточно поправился, чтобы вернуться к своим обязанностям, и, не имея никакого полезного занятия, он дрейфовал. Он мог пойти в Бифштекс, а потом поймать себя на том, что он почему-то в Гайд Парке или в окружении криков уличных торговцев на Коверт Гарден. Он мог сесть почитать и прийти в себя полчаса спустя и обнаружить, что огонь прогорел до угольков, а книга так и лежит у него на коленях, открытая на первой странице.

Это не была меланхолия. Та пропасть все еще зияла рядом, но он решительно отвернулся от нее, повернулся спиной к этому манящему обрыву. Это же было нечто иное, чувство зависшего оживления, будто он ждал чего-то, без чего он не мог продолжать жить, но не имел ни малейшего понятия, что же это такое, ни малейшей идеи, как «это» найти.

Его ежедневная переписка в эти дни была скудной: те друзья, что выражали сочувствие и присылали приглашения после его возвращения, сдались, так как он продолжал отказываться, и, хотя несколько особо упертых продолжали приглашать или писать — среди них Люсинда Джофри, — большинство оставили его в покое.

Поэтому когда дворецкий положил письмо рядом с его тарелкой, он взглянул на письмо с некоторым удивлением. На нем не было официальной печати, хвала Господу, и не было похоже, что письмо имеет отношение к полку. Если бы так, подумал он, у него было бы искушение бросить его в огонь. Он каждый день ожидал извещения о трибунале над Перси — или о его смерти — и боялся прочесть о том или другом.

Ну а так он дождался, пока все доедят, и взял письмо с собой в сад, где он наконец открыл его под медным буком. Письмо было от доктора Гумпердинка: он заметил подпись и скомкал бы письмо, если бы не заметил также первое предложение: письмо начиналось «Я вспомнил».

Грей медленно присел, держа письмо в руке.

«Мой дорогой лорд Джон,

Я вспомнил. Не все, конечно же: в моих воспоминаниях все еще есть значительные пробелы. Но сегодня утром я совершенно неожиданно вспомнил имя человека, с которым я должен был встретиться в Вайтсе. Это Áртур Лонгстрит, и я четко помню, что он позвал меня для медицинской консультации с ним.

У меня, однако, напрочь отсутствуют воспоминания, о чем именно он хотел проконсультироваться со мною, о его роде занятий и об адресе.

Я думаю, что никогда не встречался с ним лично, потому как с этим именем у меня не ассоциируется ни одно лицо, а значит меня, должно быть, пригласили через письмо, но даже если это так, этого письма нет среди моей корреспонденции.

Вы случайно не знакомы с мистером Лонгстритом? Если так, Вы меня очень обяжете, прислав его адрес, чтобы я мог написать и объясниться. Я не хотел бы обременять Вас, но поскольку у меня сложилось впечатление, что дело касалось медицины, я бы не хотел расспрашивать в Вайтсе и, таким образом, непроизвольно выявить приватные дела господина Лонгстрита. Конечно, если Вы не знакомы с этим джентльменом, мне придется это сделать, но я решился сначала попробовать положиться на наше знакомство и Вашу добрую волю.

Премного благодарю и остаюсь

Вашим верным слугой,

Генрик фон Гумпердинк».


Грей все еще сидел под медным буком, когда один из лакеев принес ему поднос с чаем.

— Милорд? Миссис Стаббс сказала, что Вы немного подкрéпитесь, — Грей находился в задумчивости, но не настолько, чтобы не отметить, что данная фраза была высказана как утверждение.

— Правда? — сухо сказал он. Он поднял чашку и осторожно понюхал. Ромашковый чай. Он скривился и выплеснул его в цветник. — Поблагодари мою кузину за ее заботу, Джо, — он поднялся, взял одно пирожное, понял, что оно с малиной, и положил обратно. От малины у него начинался зуд. Вместо этого он взял кусочек хлеба с маслом. — А затем выведи карету. Я должен нанести визит.

У Лонгстрита был скромный дом. Богачи не становятся армейскими хирургами, и хотя кузен Лонгстрита был, очевидно, способен поставить на кон двадцать тысяч фунтов, ветвь семьи, к которой принадлежал доктор, была существенно беднее, отметил Грей.

Он никогда не слышал, чтобы Лонгстрит был женат. Служанка среднего возраста, очевидно удивившись, открыла ему и отправилась на поиски доктора, оставив Грея в небольшой аккуратной гостиной, стены, полки и шкафчики которой содержали сувениры, выдающие человека, проведшего бóльшую часть своей жизни за границей: набор немецких пивных кружек, три французские эмалированные табакерки, ряд охотничьих ножей с причудливой инкрустацией, четыре гротескные маски, ярко декорированные рисунками и конским волосом, происхождение которых он не мог идентифицировать… Очевидно, Лонгстрит любил комплекты.

Грей надеялся, что эта тенденция подразумевает стремление доктора к завершенности.

Неровные шаги и хрипящее дыхание ознаменовали прибытие хозяина этих артефактов. Грей видел, что Лонгстрит физически сдал, но все же остался собой. И обычно стройный, он был еще худее сейчас, кости проступали на лице и запястьях, и кожа приобрела странный сероватый оттенок с легким синим налетом, как свет из окна в дождливый день. Доктор тяжело опирался на трость, и его экономка, смотря на него, напряглась, будто боялась, что он может упасть, но не двинулась с места, чтобы помочь ему, хотя по ее лицу было видно, что она хотела бы этого.

Глаза его, однако, не изменились: ясные, слегка раздраженные, с тенью ухмылки. И в них не было ни тени удивления.

— Как Вы, лорд Джон? — спросил он.

— Благодарю, хорошо, — Грей склонил голову. — И я действительно благодарю Вас, — вежливо добавил он. — Как я догадываюсь, именно Вы по большей части ответственны за то, что я выжил.

«Хотели ли Вы того или нет», — подумал он.

Лонгстрит кивнул и опустился в кресло, из глубин которого он сардонически оглядывал Грея.

— Вы были… несколько более везучим, чем я, — он коротко коснулся своей, с усилием движущейся, груди. — Пуля через… оба легких.

— Мне жаль слышать это, — сказал Грей и имел это в виду. Лонгстрит указал на другое кресло, и Грея пододвинул его и сел. — Вы консультировались с доктором Гумпердинком относительно Вашего состояния? — спросил он. Это было ни чем не худшее начало беседы, чем любое другое.

Лонгстрит вскинул стально-серую бровь.

— С Гумпердинком? Я? Зачем?

— Он специализируется на проблемах груди, разве нет?

Лонгстрит уставился на него на миг, а затем начал хрипеть так, что Грей забеспокоился.

— Значит… они так… Вам… сказали? — сумел выдавить он наконец, и Грей понял, что тот хохочет. — Те, что послали Вас к нему, кем бы они ни были.

— Да, — ответил Грей, начиная раздражаться. — А это не так?

Лонгстрита настиг короткий приступ кашля, и он прижал платок ко рту, качая головой.

— Нет, — с присвистом выдал он наконец и отдышался, прежде чем продолжить. — Он специализируется на психических расстройствах, ос-особенно на расстройствах меланхо-холического характера, — Лонгстрит оглядел его, явно развлекаясь. — И как, он смог помочь?

— Хоть это и странно, но да, — Грей попытался избежать любого раздражения в голосе и подавить досаду на Люсинду Джофри. — Он послал меня к Вам.

— Неужели? — в острых серых глазах неожиданно проступила настороженность. — Почему? Он со мною не знаком.

— Нет? — Грей решил, что было бы вежливо не упоминать о спутанных воспоминаниях доктора Гумпердинка — пока. — Тогда почему Вы пригласили его встретиться с Вами в Вайтсе, в тот день, когда я впервые встретил Вас там?

Его собственный разум был на миг приведен в смятение от обнаружившейся специализации Гумпердинка, но теперь снова начал работать быстро. На деле его здравый смысл неожиданно вернулся, после того как отсутствовал, казалось, месяцами, и возможность снова мыслить логически была сущим облегчением, как вода в пустыне.

Лонгстрит снова прижал платок ко рту и кашлял, но Грею было ясно, что это лишь уловка, чтобы выиграть время на раздумья, и он не собирался предоставлять Лонгстриту такую возможность.

— Вы не искали — я уверен — его профессионального мнения относительно Вашего состояния, — сказал он. — Значит Вы сделали это для кого-то другого. Кого-то, кто не мог сам прийти к Гумпердинку, — он внимательно наблюдал за лицом Лонгстрита, но не увидел ни вспышки настороженности, ни удовлетворения на словах «мог сам». Хорошо, значит это не женщина. Он подумал было, что это могла бы быть жена или любовница, и тогда это дело Грея бы не касалось.

Лонгстрит убрал от лица платок и смотрел на Грея прищуренными глазами, явно размышляя, как много Гумпердинк мог ему рассказать.

— Пациенты врача имеют право на конфиденциальность, — медленно проговорил он. — Я убежден, что доктор Гумпердинк не стал бы открывать…

— Доктор Гумпердинк все еще страдает от некоторых последствий апоплексии, которая случилась с ним в ту ночь, — быстро вставил Грей. — Большинство его воспоминаний вернулись, но он не вполне в себе. Увы.

Он слабо улыбнулся, надеясь создать впечатление, что суждения Гумпердинка и его чувство профессиональной этики сильно пострадали. Он сожалел, что ставит под сомнение репутацию доктора, пусть и недосказанностью, но разум был беспощадным судьей, и разум подсказывал ему, что во всем этом было еще что-то.

Лонгстрит, задумавшись, поджал губы и нахмурился, но уже не на Грея. Он разглядывал что-то, что находилось в его собственной голове и, казалось, расспрашивал это. Бездумно он потянулся к столу, где рядом с коробочкой для табака лежала видавшая вида трубка из морской пенки[82] [Сепиолит, морская пенка, мершаум — минерал, по своим свойствам принадлежащий группе талька и серпентина].

— Хуже всего то, что я больше не могу курить, — заметил он, любовно поглаживая большим пальцем чашку трубки, элегантно вырезанную в виде русалки. Ее прекрасные груди отливали золотистым, истертые за годы использования. — Трубка помогает думать.

— Я должен буду попробовать как-нибудь, — сухо ответил Грей. — Персона, для которой Вы искали консультации Гумпердинка…

— Мертва, — слова ударили, как топор, обрубив разговор. Ни один из них не говорил почти минуту; Грей слышал, как его часы в кармане слабо отбили половину, но был рад подождать.

Он чувствовал, что что-то вышло наружу — будто мышь, крадущаяся за угол комнаты, но он понятия не имел, что же это может быть. Взгляд Лонгстрита был устремлен на трубку, его губы плотно сжаты. Грей видел, что он на что-то решался, и заговорить слишком рано или сказать что-то не то могло вспугнуть мышь и загнать обратно в норку. Он ждал, присвист дыхания Лонгстрита был едва слышен за треском огня.

— Мой кузен, — сказал наконец доктор. Он поднял голову и встретился с Греем глазами. — Джордж, — он произнес имя с большой любовью и с сожалением.

— Мои сочувствия,— тихо произнес Грей. — Я не знал, что лорд Кримор умер.

— На прошлой неделе, — Лонгстрит опустил трубку на колени. — Le Roi est mort; vive Le Roi[83].

— Прошу прощения?

Лонгстрит улыбнулся — ирония победила.

— Я наследник моего кузена. Теперь я лорд Кримор, хоть вряд ли мне это что-то даст. Что… что… — он прочистил горло и сделал дрожащий вдох, затем сильно закашлялся и покачал головой. — Что Вы считаете более важным, лорд Джон? — спросил он более разборчиво. — Жизнь человека или честь его имени после смерти?

Грей задумался. Он не ожидал такого вопроса, но тот был задан серьезно.

— Для меня, — сказал он наконец, — я бы сказал, что во-первых, это зависит от человека. А во-вторых, человек, который жил бесчестно, не имеет права на честь после смерти.

— А. Но я не говорил, что речь обязательно о чести человека. Я сказал «честь его имени». Это, думаю, затрагивает Вас сильнее?

— Вы имеете в виду честь семьи, — да уж, этот удар задел его, как доктор и намеревался. Грей, однако, сдержал свои эмоции. — Это имеет для меня вес, да. Но честь — это не только то, что видит в нем общество, сэр, но то, чем она и является. И повторю, что человек не может быть разделен со своей честью.

— Нет, — задумчиво ответил Лонгстрит. — Полагаю это так, — «И все же…» — сказало его лицо ясно, как слова. В нем бились какие-то противоречия, и Грей вдруг подумал, что он может знать их природу.

— Но конечно, — сказал он, — Вы — хирург. С Вашей точки зрения, возможно, спасти жизнь может быть величайшей ценностью, несмотря на обстоятельства?

Лонгстрит — Грей все еще не мог думать о нем, как о лорде Криморе — бросил на него пораженный взгляд, но было ли тому причиной то, что Грей попал в яблочко, или то, что вовсе не попал в мишень, он не мог сказать.

Появление экономки с чаем дало им обоим возможность перегруппироваться. Маленький дом был сырым и, несмотря на огонь, тянуло холодом; Левая рука Грея болела в месте перелома, и он был рад горячему фарфору в руках и запаху хорошего ассама[84]. Кроме физического комфорта от чая, небольшой ритуал чаепития заметно смягчил атмосферу между мужчинами.

— Значит, Вы были врачом своего кузена? — спросил Грей столь же небрежно, как он мог попросить доктора передать ему сахарницу.

Лонгстрит взял себя в руки, и тепло чая прибавило немного румянца его впалым щекам. Он кивнул.

— Да. И он умер не от сифилиса и не от какой-нибудь другой позорной болезни, если Вы вдруг решили, что это стояло за моим изначальным вопросом.

Деменция и сумасшествие были не менее — если не более — позорными, чем венерические болезни, но Грей — пока что — не стал упоминать об этом. Большинство знакомых ему медиков вовсе не были чувствительными, и Лонгстрит ведь армейский хирург — или был им — и, значит, предположительно, достаточно зачерствел, чтобы иметь дело даже с самыми омерзительными физическими явлениями.

— От чего он умер? — прямо спросил Грей.

— От водянки, — ответил Лонгстрит, не колеблясь ни секунды. Либо это была правда, либо он заранее подготовил ответ. Грей решил, что это, вероятно, была правда.

— Ваш кузен не оставил детей, очевидно, раз Вы являетесь наследником, — заметил он. — Как много в семье людей, кроме Вас?

Лонгстрит покачал головой, опустив глаза на пар, исходящий из чашки.

— Только я теперь, — тихо сказал он. — Титул умрет со мною.

Грей не стал спорить, что Лонгстрит еще может жениться и родить сыновей; он не был врачом, но видел тень смерти. Его собственное столкновение с ней, наверное, сделало его чувствительным к ее присутствию; он слышал дыхание в поврежденных легких Лонгстрита и видел синеватый оттенок его губ.

— Значит, — медленно проговорил Грей, — если Вас беспокоила честь Вашей семьи…

Губы доктора скривились в не совсем улыбке.

— Вы считаете, что раз наша фамилия исчезнет, нет смысла беречь ее честь?

— Вы будете беречь ее честь ценой своей собственной? — слова выскочили непроизвольно, удивив Грея почти так же сильно, как Лонгстрита.

Рот доктора открылся и безмолвно пошевелился. Затем он поднял свой чай и стал поспешно пить, будто пытаясь смыть поднимавшиеся по горлу слова. Когда он поставил чашку обратно, его руки тряслись: Грей слышал дребезжание фарфоровой чашки в ее блюдечке.

— Нет, — хрипло сказал Лонгстрит и остановился прочистить горло. — Нет, — более уверенно сказал он. — Нет, не стану. Я не могу сказать, что вдохновило Гумпердинка рассказать Вам или как много он рассказал… — он бросил на Грея взгляд, но Грей мудро промолчал.

Скорее всего Гумпердинк не знал ничего, так как не имел возможности поговорить с Лонгстритом до того, как его сразила апоплексия. Лишь то, что там было что скрывать. Но Лонгстрит мог и открыть ему что-то, когда просил о встрече; лучше, чтобы он считал, что Грей что-то знает.

— Мой кузен был якобитом, — резко сказал Лонгстрит.

Грей приподнял одну бровь, хотя его сердце начало биться быстрее.

— Многие люди были, да и являются ими. Если только Вы не имели в виду…

— Вы знаете, что я имел в виду, — в голосе Лонгстрита все еще слышался присвист, но сам голос стал тверже, и его взгляд был уверенным. Он принял решение.

Сама история по своей сути повторяла ту, что сопровождала смерть герцога Пардлоу, кроме, конечно, того факта, что дворянином, возглавившим английский заговор по убийству короля, был не герцог Пардлоу, а граф Кримор.

— И Вы узнали об этом… когда?

— Тогда же, — Лонгстрит опустил взгляд, поглаживая беспокойными пальцами чешуйчатый хвост русалки. — Я… мне предлагали присоединиться к ним. Я отказался.

— Не очень безопасно, — скептически заметил Грей. — Для них и для Вас.

— Только мой кузен знал. Это он предлагал мне, пытался убедить меня, что… правда на их стороне. Он в это верил, — тихо добавил он, все еще не поднимая глаз, будто обращаясь к маленькой русалочке. — Что Джеймс Стюард был законным королем.

— Значит его мотивы было совершенно бескорыстными?

В ответ на это Лонгстрит поднял пылающие глаза.

— Бывают ли хоть у кого-нибудь?

Грей пожал плечами, соглашаясь с этой точкой зрения. Лонгстрит, в свою очередь, признал одну из Греевых.

— Каковы бы ни были мотивы Джорджа, у его товарищей они точно были смешаны. Я не знал их всех — Джордж не стал бы называть мне их имена до того, как я стал бы одним из них. Вполне резонно, — он остановился, чтобы немного откашляться.

— Вы не знали их всех, но Вы знали некоторых из них?

Лонгстрит медленно кивнул, прочищая горло.

— Маркиз Банбери. Католик — вся его семья яростные католики. Ког-когда Вашего отца убили, он бежал во Францию. Умер несколько лет назад. Другой — я никогда не знал его имени, Джордж всегда называл его просто «А».

«А» значит Арбатнот? — задался вопросом Грей, и желудок его упал.

— Вы знали это всё, но ничего не сказали?

Лонгстрит слегка откинулся в кресле, смотря на Грея; через секунду он покачал головой.

— Я спросил Вас, что Вы цените больше — жизнь или честь. Я спрашивал это же у себя. Много раз. И тогда… я предпочел жизнь моего кузена чести. Ваш отец уже был мертв, я не мог изменить этого. Я знаю, я должен был донести на Кремора. Но я не смог заставить себя сделать это.

— В конце концов, — сказал Грей, сжимая пальцами край сиденья, чтобы не ударить Лонгстрита, — какой вред может быть, если позволить обесчестить имя моего отца и оставить семью с убеждением, что он наложил на себя руки?

Он даже не пытался скрыть свои чувства, и Лонгстрит отшатнулся и отвел глаза.

— Я выбрал жизнь моего кузена, — снова сказал он столь тихо, что слова едва можно было расслышать. Затем его голова поднялась, и он остро взглянул на Грея. — Что Вы имеете в виду «с убеждением, что он наложил на себя руки»? Он правда наложил. Нет? — впервые в голосе доктора проступила неуверенность.

— Нет, не наложил, черт побери, — сказал Грей. — Его убили, и я намерен выяснить, кто.

Брови Лонгстрита сосредоточенно нахмурились, он внимательно вглядывался в глаза Грею, будто пытался поставить ему некий диагноз. Он раз или два моргнул, затем вскочил и, ничего не сказав, покинул комнату, опираясь на свою трость.

Ошеломленный Грей сидел и думал, должен ли он пойти за ним. Но мужчина не выглядел ни больным, ни особо оскорбленным. Грей стал ждать, медленно прохаживаясь по комнате и разглядывая коллекцию диковинок доктора.

Через несколько секунд он услышал стук трости и, обернувшись от каминной полки, увидел, как Лонгстрит вошел в комнату, держа в руке знакомую Грею книжку. Обтянутая кожей, с обложкой, потемневшей и местами блестящей от долгого использования.

Доктор протянул ее Грею, тяжело дыша, и Грей выхватил ее из его руки с подскочившим к горлу сердцем.

— Я подумал… Вы, может… захотите его, — Лонгстрит кивнул на книжку.

— Я… да, — Грей взглянул на него, хотя едва мог оторвать взгляд от книжки. — Где Вы его взяли?

Лонгстит присел — его лицо местами посинело, и он так тяжко дышал, что не смог ответить иначе, как жестом беспомощности.

Грей встал и отыскал в своем камзоле фляжку, из которой он налил хорошую порцию бренди в остатки чая Лонгстрита. Он прижал чешку к тонким посиневшим губам Лонгстита, видя в памяти, как руки доктора оказывали такую же услугу пострадавшему от удара Гумпердинку в тот снежный вечер в клубе Вайтс.

Прошло некоторое время, прежде чем Лонгстрит был способен ответить, но наконец он выдавил: — Он был среди вещей моего кузена. Я забрал его после его смерти.

— Но Вы знали, что он у него? — страница дневника появилась в офисе Хэла до смерти лорда Кримора, но не было похоже на правду, что страдающий от подагры и водянки лорд Кримор незаметно прокрался в штаб полка. В то время как Лонгстрит в своем мундире мог бы пройти, не привлекая особого внимания.

Лонгстрит кивнул.

— Он… показал его мне. Когда я надавил на него. Так что я знал, где его искать.

— Вы его прочли? — грубая кожа обложки казалось жгла пальцы Грея, и порыв открыть книгу, увидеть, как записи отца оживают, был почти всепоглощающим.

Теперь Лонгстрит дышал более свободно.

— Прочел.

— Он… мой отец… он писал что-нибудь о заговоре якобитов?

Лонгстрит кивнул и еще раз отпил из своей чашки.

— Да. Он знал немного и много больше подозревал, но был достаточно осторожным, чтобы использовать код. Он называл моего кузена «Банко», — один уголок его рта приподнялся. — Было еще три человека, которых он упоминал под именами «Макбет», «Флинс» и «Сивард». Я думаю, что Сивард — это человек по имени Арбатнот — Виктор Арбатнот. Я не знаю остальных.

Грей чувствовал, как кровь стучит в его пальцах там, где они касались дневника.

— Я сказал, что был вынужден выбирать между правдой и жизнью моего кузена, и я выбрал Джорджа, к добру или худу. Это выбор, однако, не снял с меня дальнейшую ответственность за это дело. У меня не было никакой заинтересованности в политике: один шарлатан ничем не лучше другого, и если Папа везде сует свой нос, то так же и Фридрих Прусский, — его рука сжалась вокруг русалочки, защищая, и он взглянул на Грея, сбавив тон. — Но я чувствовал ответственность за то, чтобы не был причинен дальнейший вред, если удастся. Если бы кто-нибудь из тех мужчин решил, что Ваша мать знает то, что знал Ваш отец, они легко могли бы убить ее, вместо того чтобы рисковать, что она может изобличить их.

Его мать, должно быть, именно этого и боялась, а также, вполне очевидно, того, что Хэл возьмет дело в свои руки, если узнает правду. И поэтому она предприняла те меры предосторожности, которые смогла: представив убийство своего мужа как суицид, послав младшего сына в Абердин и уехав из страны самой. И затем жила тихо последующие семнадцать лет — наблюдая.

— Она знает? — с любопытством спросил Лонгстрит. — Кто убил Вашего отца?

— Нет. Если бы она знала, она бы убила его, уверяю Вас, — сказал Грей.

Эта мысль, судя по его виду, крайне удивила Лонгстрита.

— Говорят же, что женщины на удивление мстительны, — задумчиво сказал доктор.

— Если Вы, сэр, считаете, что она смолчала бы, то Вы ничего не знаете о женщинах в общем и о моей матери в частности. Но поскольку она не знала, кто именно был убийцей, она хранила молчание. Но потом, именно поэтому… — слова умерли в его горле, когда на него снизошло озарение. — Именно поэтому Вы послали по странице отсюда, — он приподнял дневник, — моему брату и моей матери? Из-за ее предстоявшей свадьбы с генералом Стенли?

Лонгстрит покачал головой, его дыхание звучало, как завывание ветра в прибережных ивах.

— Нет, потому, что мой кузен умирал. Мне было ясно, что он близок ко смерти, почти не подвластен… человеческому суду. Другие… если они…

Грей терял терпение.

— И зачем Вы наслали на меня О'Хиггинсов?

Лонгстрит нахмурился.

— Кого?

— Двух солдат, что попытались подстеречь меня в Гайд Парке, — тут до него дошло, что этот Лонгстрит точно знает имя покровителя Перси, мистера «А». Соблазн спросить был огромен, но он знал, что тогда соблазн разыскать этого человека будет еще большим. И что тогда?

Лонгстрит боролся со своим дыханием так же, как Грей боролся со своими базовыми инстинктами.

— Это… я не хотел, чтобы Вы пострадали.

— Я не пострадал, — коротко ответил Грей. — Не в тот раз. Но затем на меня напали в аллее возле Севен Дайлз, это тоже были Вы?

Лонгстрит кивнул, прижав руку к груди.

— Предупреждение. Они — оба раза — они должны были Вас ударить, чтобы Вы потеряли сознание и оставить т-третью страницу дневника в Вашем кармане. Я не ожидал, что Вы будете бороться с ними.

— Уж простите за это, — Грей потер руку. Он снял подвязку, и рука начинала ныть. — И какого черта Вы хотели добиться через эти… эти шарады?

Лонгстрит откинулся в своем кресле, глубоко вдохнув.

— Справедливости, — тихо ответил он. — Можете назвать это подачкой для моей совести. Как я сказал, я выбрал своего кузена. Но несколько месяцев назад мне стало ясно, что он умирает. И как только он будет вне досягаемости закона… Я смог бы открыть правду. Но я не решался сделать это в открытую, не тогда, — по его лицу проскользнула мимолетная улыбка. — Мне было что терять — тогда.

Он внимательно прочел дневник и выбрал три страницы, на каждой из которых упоминался Виктор Арбатнот.

— Это было единственное, что было общего у тех страниц.

Оставить страницу в кабинете Мэлтона подняло бы тревогу, послать вторую графине увеличило бы ее, оставить третью с Греем после нападения обеспечило бы, считал он, то, что страницы внимательно изучат, имя Арбатнота выскочило бы при сравнении, и Греи начали бы его искать. И через столько времени, после того случая Арбатнот вероятно сам признал бы правду. Ну а если нет… У Лонгстрита еще оставалась возможность открыть правду как-либо иначе.

— Это действительно сработало, — признал Грей, хотя его недовольство этой стратегией не уменьшилось ни на йоту. — Но Арбатнот тоже не знал, что моего отца убили.

«Что Вы считаете более важным?» — спросил его Лонгстрит. — «Жизнь человека или честь его имени после смерти?» И то и другое, подумал Грей. Лонгстрит сделал свой выбор, у Грея же выбора не было.

— Кто, черт возьми, убил моего отца? — отчаянно потребовал он.

Лонгстрит закрыл глаза.

— Я не знаю, — было заметно, что пока доктор говорил, он все больше уставал, все чаще вынужден был останавливаться, чтобы отдышаться, испытывал короткие, жестокие приступы кашля, которые заставляли и грудь Грея болеть в знак солидарности. Доктор махнул безвольной рукой на дневник.

— Вы знаете… что знаю я.

Какой-то миг Грей сидел, пытаясь не взорваться от всех тех мыслей, что кипели в его мозгу. Но Лонгстрит не знал ответа на большинство из них, и тот вопрос, ответ на который он знал — имя мистера «А» — Грей не мог заставить себя задать.

Он встал, сжимая дневник, и один последний вопрос, ответ на который Лонгстрит мог знать, пришел ему в голову.

— Мой брат вызвал на дуэль Натаниэля Твелвтриса, — неожиданно спросил он. — Вы знаете за что?

Лонгстрит, слегка удивившись, открыл глаза и поднял взгляд.

— А Вы нет? А, вижу что нет. Полагаю, Мэлтон не стал бы распространяться об инциденте. Твелвтрис… соблазнил его жену.

Грей почувствовал себя так, будто Лонгстрит неожиданно ударил его в грудь.

— Его жену, — до него дошло, со смешанным чувством ужаса и облегчения, что Лонгстрит имеет в виду не Минни, а Эсмэ — первую жену его брата, которая была француженкой и красавицей. Она умерла родами, и ребенок вместе с нею. Был ли ребенок от Хэла? — задумался он в шоке. Он помнил, как Хэл оплакивал ее смерть, но и наполовину не понимал тогда чувств брата. Его собственное сердце заболело от мысли.

— Благодарю, — сказал он, так как ему нечего еще было сказать Лонгстриту, и развернулся к выходу. Одна финальная мысль пришла ему в голову. — Последнее, — сказал он, оборачиваясь назад, от любопытства. — Вы бы убили меня? Если бы моего брата не было рядом, когда Вы вынимали шрапнель из моей груди?

Лонгстрит откинул голову и очень внимательно посмотрел на Грея, его глаза светились иронией и умом, все еще ясные на его осунувшемся лице. Медленно он покачал головой.

— Если бы я встретил Вас в темной аллее — возможно. Ес-сли мы встретились на дуэли — непременно, — он прервался, чтобы отдышаться. — Но Вы были… моим пациентом, — он снова кашлянул и постучал по груди. — Не… навреди, — прохрипел он и закрыл глаза.

Экономка, которая тихо стояла в тени холла, не глядя на Грея, вошла. Она подошла к Лонгстриту, опустилась рядом с ним на колени и бережно убрала его волосы с лица. Лонгстрит не открыл глаз, но он медленно поднял руку и положил на ее руку.

Грей отпустил свою карету, не зная, как долго может продлиться его разговор. И было довольно просто найти кэб, но он решил пойти пешком, не совсем замечая, куда он идет.

Его разум представлял из себя рагу из откровений, потрясений, предположений и разочарования. И под всем этим было глубокое горе — об его отце, о матери, о Хэле. Его собственное горе казалось несущественным, и все же усиленным всем тем, что он теперь знал о прошлом своей семьи.

Из-за давления в груди было больно дышать, но он не переживал об оставшихся осколках шрапнели, лишь время от времени останавливался, когда ему не хватало дыхания идти дальше. Потом он обнаружил, что находится на берегу Темзы, нашел там перевернутую лодку и сел на нее с журналом, засунутым за его камзол, и смотрел, как мимо протекает бурая вода, как ее уровень поднимается с приливом. Уставший, он позволил своим мыслям уйти, и его разум очистился мало-помалу.

Решение — это просто точка, в которой ты решил сдаться. Он сдался, пересилив себя встал на ноги и понял, что решение и правда сформировалось в его мозгу, как жемчуг формируется в устрице.

Он стал исповедником для Лонгстрита. Пора найти исповедника для себя.

## Глава 32. Путь чести

Geno Acedo. Джейми Фрейзер.


— Я сделал, как Вы просили, лорд Джон, — сказал Дансени, понизив голос, будто кто-нибудь мог их подслушать, хотя они были совершенно одни в библиотеке.

— Как я… А! — Грей с запозданием вспомнил свою просьбу, чтобы Джеймсу Фрейзеру предоставили возможность писать письма. — Благодарю Вас, сэр. Вы не знаете, были ли… какие-либо результаты этого опыта?

Дансени кивнул, его узкий лоб сосредоточенно наморщился.

— Он и правда послал ряд писем — всего десять, насколько я знаю. Как Вы и сказали, я не стал вскрывать их, — выражение его лица красноречиво говорило, что он считал это ужасной ошибкой. — Но я записал адреса, указанные на них. Три были направлены в Хайленд, к миссис Мюррей, два в Рим, а остальные во Францию. Я сохранил список имен… — он стал рыться в ящике стола, но Грей жестом остановил его.

— Благодарю Вас, сэр. Возможно позже. Он получил какие-нибудь ответы на эти послания?

— Да, несколько, — вид Дансени указывал, что он ожидает дальнейших вопросов, но Грей просто кивнул, не расспрашивая о деталях.

Вопрос о скрытых якобитах, который в свое время казался жизненно важным, теперь попал под затмение. Как там говорила его матушка? Предоставь прошлому погребать своих мертвецов. У него не было выбора, предположил он: настоящее было все, с чем он мог разбираться.

Он продолжил разговор с Дансени, выражая интерес к делам Хэлуотера и позже выслушивая местные слухи от леди Дансени и Изобель, но не замечая на самом деле ничего из этого. Он правда заметил, что отношения между лордом и леди Дансени восстановились: они сидели близко друг ко другу во время чая, и их руки соприкасались время от времени над хлебом или маслом.

— А как поживает ваш внук? — в какой-то момент спросил Грей, услышав сверху крик.

— О, прекрасно, — сияя заверил его Дансени.

— У него режутся зубки, бедный малыш, — сказала леди Дансени, хотя не было заметно, чтобы страдания внука тревожили ее. — Он такое утешение для нас.

— У него шесть зубов, лорд Джон! — сказала Изобель с видом, будто поделилась жизненно важной и изумительной новостью.

— Правда? — вежливо спросил он. — Я поражен.

Он думал, что обед никогда не закончится, но он закончился, и ему наконец позволили улизнуть в свою комнату. Впрочем, он там не остался, но тихо спустился по черной лестнице и вышел. К конюшне.

Один из других конюхов работал в паддоке, но Грей коротким жестом отослал его прочь. Его не волновало, что тот может счесть его желание поговорить с Фрейзером наедине странным, да и другие конюхи в любом случае к этому привыкли.

Фрейзер накладывал сено в кормушки и едва взглянул на Грея, когда тот вошел в конюшню.

— Я закончу через минутку, — сказал он. — Вы, я полагаю, хотите услышать о письмах.

— Нет, — сказал Грей. — Не это. Не сейчас в любом случае.

Фрейзер резко взглянул на него, но, следуя жесту Грея, пожал плечами и продолжил работу, вернувшись, когда все кормушки были полны.

— Вы можете поговорить со мною, как мужчина с мужчиной? — спросил Грей без предисловия.

Фрейзер выглядел пораженным, но задумался на миг и кивнул.

— Могу, — настороженно ответил он, и до Грея дошло, что тот подумал, будто Грей пришел поговорить о Джиниве.

— Это касается моих дел, — сказал Грей, — а не Ваших.

— Ну конечно, — Фрейзер все еще был осторожен, но настороженность ушла из его взгляда. — Что это за дела, сэр? И почему я?

— Почему Вы, — Грей вздохнул и присел на стул, указывая, что Фрейзер может последовать его примеру. — Потому что, мистер Фрейзер, Вы честный человек, и я верю, что Вы выскажете мне честное мнение. И потому, что, проклятье, Вы единственный человек в этом мире, с кем я могу поговорить откровенно.

Настороженность Фрейзера вернулась, но он сел, опер вилы о стену и просто сказал:

— Говорите тогда.

Он репетировал рассказ сотни раз по дороге из Лондона, максимально сокращая его. Не было нужды в деталях, и он не стал их рассказывать. Никаких дверных ручек.

— И вот моя дилемма, — закончил он. — Я единственный свидетель. Без моих показаний его не признают виновным, не вынесут приговор. Если я солгу перед трибуналом — это погубит мою собственную честь. Если не солгу — это будет конец его жизни или свободы.

Рассказать все так откровенно было ошеломительным облегчением, и Грей вспомнил — с болью — что то же чувство пришло к нему, когда он рассказал Перси историю смерти своего отца. Рассказывать таким образом давало лучший результат, чем часы размышлений: выкладывая кусочки проблемы для Фрейзера сделало его выбор очевидным ему самому.

Фрейзер внимательно выслушал это изложение, слегка нахмурив рыжеватые брови. Теперь он смотрел в землю, все еще хмурясь.

— Этот человек — Ваш брат, Ваш родственник, — сказал он наконец. — Но родственник по закону, не по крови. Испытываете ли Вы к нему чувства, кроме родственных обязательств? Привязанность? Любовь? — на последнем слове не было никакого акцента; Грей подумал, что Фрейзер имеет в виду лишь ту любовь, что существует в семье.

Грей встал со стула и начал беспокойно бродить туда-сюда.

— Не любовь, — сказал он наконец. — И не привязанность, — на самом деле оставалось и то и другое, да, но в конце концов ни то ни другое не смогли бы существенно повлиять на него.

— Значит, это честь? — тихо спросил Фрейзер. Он встал и был виден как силуэт против фонаря.

— Да, — сказал Грей. — Но каков здесь путь чести?

Фрейзер слегка пожал плечами, и Грей увидел отсвет его рыжих волос, поймавших отблеск света, что падал сверху в просвет досок чердака.

— То, что является честью для меня, может не быть честью для Вас, майор, — сказал он. — Для меня — для нас — наша честь — это наша семья. Я не могу по чести смотреть, как моего родственника приговорят, и не важно, что он совершил. Учтите, — добавил он, поднимая одну бровь, — за постыдные преступления он будет наказан. Но своим вождем, своим собственным родственником, но не судом.

Грей стоял не шевелясь, позволяя смешавшимся кусочкам упасть.

— Понимаю, — медленно проговорил он, правда поняв. Грей осознал теперь, что Фрейзер понимает под честью. В конце-концов это было просто и облегчение от того, что он нашел решение, перевешивавшее его понимание того, какие трудности еще предстояло решить. — Это и правда честь, но не честь моей репутации. Все сводится к тому, — медленно проговорил Грей, наконец увидев это, — что я не могу с честью смотреть, как его повесят за преступление, вину которого я разделяю и последствий которого я избежал лишь случайно.

Фрейзер слегка застыл.

— Преступление, вину за которое Вы разделяете, — он говорил очень осторожно, осознание — и отвращение — явно проступило в словах. Он остановился, явно не желая сказать больше, но вряд ли он мог остановиться на этом. — Этот человек. Он не просто Ваш сводный брат, но… Ваш… — он попытался подобрать слово. — Содержанец?

— Он был моим любовником, да, — слова должны были содержать в себе горечь, но нет. Грусть — да, но превыше всего облегчение от признания.

Но Фрейзер сделал короткий презрительны жест, и Грей безрассудно повернулся к нему.

— Вы не верите, что мужчины могут любить друг друга?

— Нет, — прямо ответил Фрейзер. — Не верю, — его рот сжался на миг, а затем он добавил, как будто честность заставила его: — Не таким образом, по крайней мере. Братская любовь, любовь родственников — да, конечно. Или солдат. Мы… обсуждали это.

— Спарта? Да, — Грей невесело улыбнулся. В одну ночь они разыграли Фермопи́льское сраже́ние в его покоях в тюрьме Ардсмьюир, используя солянки, игральные кости и пуговицы с манжет на карте, нарисованной на его письменном столе угольком. Это был один из вечеров их дружбы.

— Любовь Леонида к своим солдатам, их любовь друг ко другу, как к воинам — да, это реально. Но… использовать мужчину подобным образом… — он жестом выразил непризнание подобного.

— Та́к Вы считаете, да? — кровь Грея и так была горячей, он чувствовал ее жар в груди. — Вы читали Платона, я знаю. И будучи так образованы, как Вы, я полагаю, Вы слышали о Священном отряде из Фив. Быть может?

Лицо Фрейзера напряглось, и, несмотря на плохой свет, Грей увидел, что тот также залился краской.

— Слышал, — коротко ответил он.

— Любовники, — сказал Грей, неожиданно осознав, что он чертовски зол. — Все солдаты. Все любовники. Каждый мужчина и его возлюбленный. Кто бросит своего любимого или подведет его в час опасности? — он ответил на взгляд Фрейзера таким же взглядом. — И что Вы на это скажете, мистер Фрейзер?

Глаза шотландца совершенно почернели.

— А скажу я, — сказал он, выбрасывая каждое слово как монету, — что лишь мужчина, не способный владеть женщиной, или трус, который их боится, вынужден прибегать к подобному жалкому непотребству, чтобы удовлетворить свою похоть. И слышать, как Вы говорите о чести на том же дыхании… Раз Вы спросили, то это выворачивает меня. И что, милорд, Вы скажете на это?

— Я скажу, что не говорил о непотребстве похоти, и раз Вы желаете говорить на эту тему, то позвольте заметить, что я видел намного большие непотребства, совершавшиеся мужчинами над женщинами, и Вы тоже их видели. Мы оба воевали с армиями. Я сказал «любовь». И что же тогда по Вашему любовь такое, раз она прибережена лишь для мужчин, которых привлекают женщины?

Краснота еще не покинула щек Фрейзера.

— Я любил свою жену больше, чем саму жизнь, и знал, что эта любовь — дар Божий. И Вы смеете мне говорить, что чувства… извращенца, который не может иметь дело с женщинами как мужчина, но бродит вокруг и использует беспомощных мальчишек, что это — любовь?!

— Вы обвиняете меня в использовании мальчиков? — пальцы Грея сжались, лишь немного не доходя до рукояти его кинжала. — Я скажу Вам, сэр, что будь Вы вооружены, Вы бы ответили за это, здесь и сейчас!

Фрейзер вдохнул через нос и, казалось, стал еще больше.

— Вперед и будьте Вы прокляты, — сказал он презрительно. — Вооружен или нет, Вы не сможете справиться со мною.

— Вы так считаете? Я скажу Вам, — сказал Грей, столь яростно борясь, чтобы контролировать гнев в своем голосе, что тот прозвучал не громче шепота. — Я скажу вам, сэр, что окажись Вы в моей постели, я бы смог заставить Вас кричать. И, клянусь Богом, я бы сделал это.

Позже он пытался вспомнить, что произошло после этого. Отдернулся ли он, пробились ли его рефлексы и навыки через туман ярости, что ослепил его? Или Фрейзер отдернулся, какой-то обрывок рассудка изменил его цель в ту же долю секунды, когда он ударил кулаком?

Как бы он ни старался, он не мог найти ответ. Он не помнил ничего, кроме шока от удара, когда кулак Фрейзера врезался в доски в дюйме от его головы, и резкого выдоха, горячего на его лице. Было ощущение присутствия, чувствовалось тело близко к его собственному, а затем ощущение неотвратимого рока.

Затем он был снаружи, глотая воздух, будто он тонул, продираясь вслепую в сиянии садящегося солнца. Он не мог держать ни равновесие, ни ориентироваться; он спотыкался, выставил вперед руку и схватил какое-то сельскохозяйственное приспособление, чтобы не упасть.

Его глаза слезились и зрение прояснилось, но он не видел ни паддока, ни телеги, за колесо которой он держался, ни дома с его газонами. Он видел лицо Фрейзера. Когда он это сказал (какой бес вложил ему эту мысль, эти слова?!): «я бы смог заставить Вас кричать».

О Боже, о Господи! Кто-то уже сделал это.

Чувство наполнило его, будто глубоко внутри живота разорвались кровеносные сосуды. Жидкое и ужасное, оно вмиг заполнило его, разливаясь много за пределы его способности вместить в себе. Он должен вырвать или…

Хватая воздух, он дернул завязки бриджей. Момент, два отчаянной работы руками, и все это вытекло из него. Раскаяние и вожделение, гнев и похоть… и другие вещи, названия которым он не смог бы дать даже под пытками, все это, как ртуть, стекло по его спине, между ног и изверглось потоком, что опустошил его, как проколотый бурдюк с вином.

В ногах не осталось силы. Он упал на колени и стоял так, шатаясь и с закрытыми глазами. И не было ничего, кроме чувства громадного облегчения.

Через несколько минут — или часов — он осознал, что темно-красное солнце просвечивает через его закрытые веки. Сразу за тем он понял, что все еще стоит на коленях в луже грязи во дворе, прижимаясь лбом к колесу телеги, с распущенными штанами и его членом, все еще крепко зажатым в руке.

— О Боже, — тихо сказал он сам себе.

Двери в сарай за ним все еще были раскрыты нараспашку, но из темноты внутри не доносилось ни звука.

Он бы уехал сразу же, если бы не правила приличия. Он просидел за прощальным ужином с Дансени, автоматически отвечая на их разговоры, но не осознавая ни слова из того, что там говорилось, а затем поднялся сказать Тому, чтобы тот собирал вещи.

Том, тонко уловив настроение своего нанимателя, уже начал это делать. Когда Грей открыл дверь, тот поднял взгляд от складываемой одежды с таким выражением тревоги на лице, что это пробилось даже через чувство оцепенения и обособленности, которое Грей испытывал после послеобеденных событий.

— В чем дело, Том?

— Ох… ничего, милорд. Просто я подумал, что это может быть снова он.

— Он?

— Этот шотландец, конюх, которого они зовут Алекс. Он только что был здесь, — Том сглотнул, мужественно подавляя остатки того, что явно было существенным шоком.

— Что, здесь? — конюхи никогда не входили в дом, кроме как если их вызывал лорд Дансени, чтобы ответить за серьезное нарушение. Тем более Фрейзер — весь дом боялся его, и ему было приказано никогда не ступать дальше кухни, где он кушал.

— Да, милорд. Лишь пару минут назад. Я даже не слышал, что дверь открылась. Просто поднял голову от работы и вот он здесь. Я чуть не спятил!

— Смею сказать. Он сказал, какого дьявола он хочет? — его единственным предположением было то, что Фрейзер все же решил убить его и пришел это сделать. Он не был уверен, что стал бы возражать.

Шотландец, по словам Тома, не сказал ничего. Просто появился ниоткуда, прошел мимо, как призрак, положил обрывок бумаги на стол и вышел столь же беззвучно, как пришел.

— Вон там, милорд, — Том кивнул на письменный стол, снова сглотнув. — Я не хотел касаться ее.

Там на столе и правда лежал измятый кусок бумажки, грубый прямоугольник, вырванный из бо́льшего листа. Грей поднял его осторожно, будто тот мог взорваться.

Это был кусочек грязной бумажки, в пятнах масла и с запашком, явно изначально использовавшийся для заворачивания рыбы. Что он использовал в качестве чернил? — задумался Грей и провел пальцем по бумажке. Надпись сразу смазалась и оставила пятно на пальце. Сгоревший фитиль свечи, смешанный с водой.

Записка была не подписанной и короткой.

Полагаю, Ваше Благородие находится в поисках дикого гуся[85].

— Что ж, премного благодарен за Ваше мнение, мистер Фрейзер, — пробормотал он, скомкал бумагу и засунул ее в карман. — Будем ли мы готовы к отъезду утром, Том?

— О, мы будем готовы через четверть часа, милорд! — яростно заверил его Том, и Грей против воли улыбнулся.

— Думаю, утро вполне подойдет.

Но всю ночь он лежал без сна, глядя, как луна ранней осени восходит над конюшней, огромная и золотистая, становясь все меньше и бледнее, как она поднималась над звездами и над домом, пока она не исчезла из виду.

Итак, он получил свой ответ — или один из них. Перси не умрет и не проведет остаток своей жизни в тюрьме, если Грей сможет предупредить это. Это уже решено. Он также решил, что сам он не может солгать перед трибуналом. Не не станет, а не может. Значит необходимо найти другой путь.

Как именно он собирается это провернуть, ему самому не было ясно, но в данных обстоятельствах он обнаружил, что ему снова и снова вспоминается его визит в Ньюгейт к капитану Бейтсу, и в этих воспоминаниях он начал улавливать проблеск идеи. Тот факт, что сама идея была совершенно безумной, не особо его тревожил: он уже давно перестал тревожиться о таких вещах, как собственное психическое состояние.

И пока он рассматривал детали созревающего плана, оставался еще один ответ, с которым необходимо разобраться.

Его первым порывом, когда он увидел однострочную записку от Фрейзера, было счесть ее насмешкой и разрывом отношений. И, учитывая природу их последней встречи, он хотел принять это.

Но он не мог выбросить этот кошмарный разговор из памяти — не тогда, когда он содержал в себе ответ к ситуации с Перси. И каждый раз, когда его отзвуки возвращались к нему, они несли в себе выражение лица Джейми Фрейзера. Ярость — и чудовищную обнаженность этого последнего момента.

Записка не была насмешкой — Фрейзер был более чем способен насмехаться над ним — непрерывно это делал, — но насмешка не могла прикрыть то, что он увидел на лице Фрейзера. Ни один из них не желал этого, но ни один не мог отрицать откровенность, что проскользнула между ними.

Он вполне ожидал, что они будут полностью избегать друг друга, позволяя тому, что произошло в конюшне, побледнеть, чтобы к тому времени, когда он в следующий раз приедет в Хэлуотер, они были способны разговаривать культурно, осознавая, но не признавая того момента жестокой откровенности. Но Фрейзер не избегал его — совсем. Он вполне понимал, почему тот решил написать записку, вместо того, чтобы сказать лично: сам он не смог бы говорить с Фрейзером лицом к лицу — не так скоро.

Но он сказал Фрейзеру, что ценит его мнение, как честного человека, и это было правдой. Он не знал никого более честного — иногда до брутальности. Что приводило к неизбежному выводу, что Фрейзер, вполне вероятно, дал ему то, о чем он просил. Он просто не знал, какого дьявола это должно значить.

Он не мог вернуться в Хэлуотер, на это не было времени, даже если бы это могло чем-то помочь. Но он знал еще одного человека, знакомого с Джейми Фрейзером. Так что в четверг он пришел на ужин в Будлс, зная, что Гарри Кворри будет там.

— Я нашел кольцо, Гарри, — сказал Грей без вступления, присаживаясь рядом с Кворри в курительной, где его друг наслаждался послеобеденной сигарой. — Похожее на Ваше.

— Что, на это? — Кворри взглянул на свою руку: он носил лишь одно кольцо: с масонской эмблемой.

— Да, это, — сказал Грей. — Я нашел похожее и хотел спросить, не знаете ли Вы, чьим оно может быть?

Кворри нахмурился, затем его лицо прояснилось.

— Должно быть Симингтона, — сказал он с видом фокусника, вытягивающего из своего рукава разноцветные шарфы. — Он говорил, что потерял его, но это было несколько месяцев назад! Не хотите же Вы сказать, что оно было у Вас все это время?

— Полагаю, да, — сказал Грей, извиняющимся тоном. — Просто в один день я обнаружил его в своем кармане, должно быть поднял где-нибудь случайно.

Он засунул руку в карман и, наклонившись, вывалил содержимое на столик между их креслами.

— Вы самая настоящая сорока, Грей, — сказал Кворри, перебирая этот хлам. — Я удивляюсь, то Вы не вьете гнезда. Хотя нет, конечно, этим занимается Мэлтон. Что это, Бога ради, притчел?

— Кусок от него. Думаю, мистер Стивенс, Вы можете это выбросить, — Грей вручил обломок металла стюарду, который принял его с видом, с которым принимают редкий и драгоценный предмет.

— А это что? — Гарри вытащил смятую бумажку и нахмурился на нее, сморщив нос. — Слегка воняет.

— А, это. Это…

— Полагаю, Ваше Благородие находится в поисках дикого гуся, — прочитал Кворри. Он на миг застыл, затем взглянул на Грея. — И где Вы это взяли?

— От некоего Джеймса Фрейзера, бывшего якобита, — что-то в лице Кворри заставило Грея наклониться ближе. — Это и правда что-то значит, Гарри?

Кворри слегка надул щеки, оглядываясь вокруг, чтобы убедится, что их никто не подслушивает. Увидев это, мистер Стивенс тактично вышел, оставив их наедине.

— Фрейзер, — сказал наконец Кворри. — Некий Джеймс Фрейзер. Ну-ну, — Кворри был предшественником Грея на посту начальника тюрьмы Ардсмьюир и хорошо знал Джейми Фрейзера — достаточно хорошо, чтобы держать его в оковах. Кворри задумчиво разгладил край бумажки. — Полагаю, Вы были слишком юны, — сказал он наконец. — И это название не часто упоминалось в течение восстания 45-го. Но тогда Стюарды пользовались — полагаю и сейчас пользуются — существенной поддержкой в Ирландии. И, чего бы ни стоило это наблюдение, младшие из Ирландских дворян, что последовали за Старым Претендентом, называли себя «дикие гуси», — он поднял лукавый взгляд. — Существует ли вероятность, что Вы, Грей, разыскиваете ирландского якобита?

Грей моргнул, ошеломленный.

— Сказать Вам правду, Гарри, не имею ни малейшего представления, — сказал он. — Возможно и разыскиваю.

Он вытащил кольцо Симингтона из вороха вещей и вручил его Кворри.

— Не могли бы Вы передать кольцо Симингтону, когда он вернется?

— Конечно, — сказал Кворри, нахмурившись на него. — Но почему бы Вам не вернуть его самому?

— Я не знаю, где я могу тогда быть, Гарри. Возможно в Ирландии — охотясь на дикого гуся, — Грей засунул остальной хлам обратно в карман и улыбнулся Кворри. — Благодарю, Гарри. Наслаждайтесь сигарой.

## Глава 33. Проводы

Рэйнер Луиза Ингрем. «Церковь с улицы Уотергейт».

Район возле Сент-Джайлз был известен как Рукери — грачевня. Грачи и близко не могли развести такую грязь или поднять такой галдёж, как лондонские бедняки-ирландцы: узкие улочки звенели от брани, криков и церковных колоколов, и Том Берд правил, держа поводья в одной руке, а вторую держа на пистоле на поясе.

Когда лошадь застучала по Бенбридж Стрит, Грей склонился над краем подводы, держа в руке шиллинг. Блеск металла, будто магнит, вытащил из дверного проема мальчишку-оборванца.

— Ваше благородие? — мальчик никак не мог решить, куда уставиться: на монету, на Грея или на содержимое подводы.

— Рейф и Майк О'Хиггинсы, — сказал Грей. — Ты их знаешь?

— Их все знают.

— Отлично. У меня тут кое-что, что принадлежит им. Можешь проводить меня к ним?

Рука мальчишки метнулась к монетке, но он уже принял решение, куда стоит направить свое внимание: его восхищенный взгляд был прикован к подводе.

— Да, ваша честь. Я бы сказал, прямо сейчас они должны быть на поминках Китти О'Доннел. Возле конца О'Греди Стрит. Но сюдой Вы не доедите, — добавил он, на миг оторвав внимание от повозки. — Вам надо вернуться и поехать в объезд по Филли Лейн, так будет быстрее.

— Проведешь нас? — у Грея была вторая монетка наизготове, но мальчишка вскочил на сидение рядом с ним, завернув шею назад, чтобы рассмотреть автомат, еще до того, как Грей смог предложить ее.

Еще на краю Сент-Джайлз Грей остановился и убрал как брезент, которым был укрыт автомат, пока его везли через Лондон, так и сам футляр, так что ярко разукрашенная фигура была прекрасно видна, восседая как император в глубине повозки, рывками двигая руками и время от времени разворачивая туловище со случайным щелчком механизма.

Том Берд, правивший повозкой, прищурил на их проводника глаза и что-то пробормотал себе под нос, но затем клацнул языком, посылая лошадей, и осторожно провел подводу через замусоренные улицы. И Грей и проводник были вынуждены частенько спускаться и сдвигать что-нибудь с дороги: разбитые бочонки, головку гнилой капусты, а в один особо примечательный раз даже недавно сдохшую свинью, но ехать было недалеко, и не больше чем через полчаса они добрались.

— Там, внутри? — Грей с сомнением посмотрел на здание, которое всем своим видом говорило, что может упасть в любой момент. Даже не учитывая его нарушенной целостности, оно все равно выглядело как место, в которое не войдет ни один человек, заботящийся о собственной безопасности. Черные от копоти лица выглядывали из аллеи, уличные бездельники с нарочито непринужденным видом повставали со своих мест, засунув руки в карманы, и проем без дверей разинул неосвещенную черную пасть, походившую на врата ада.

Где-то сверху внутри дома тоненький скулеж молил о чем-то жалобно и скорбно.

Грей набрал воздуха, чтобы спросить мальчишку, не мог бы ли он войти и привести братьев О'Хиггинсов, но откуда-то изнутри раздался звук открываемой двери, и неожиданно из проема потянулась струя воздуха, неся в себе такую вонь, что воздух застрял у него в горле, и он поперхнулся.

— Черти б меня взяли! — выкрикнул Том Берд. Он выхватил из рукава платок и прижал его к носу. — Что это?

— Что-то издохшее, — ответил Грей, стараясь не дышать. — Или кто-то. Причем мертво оно уже давно.

— Китти О'Доннел, — как ни в чем ни бывало сказал их проводник. — Я же сказал, что там поминки, не так?

— Сказал, — согласился Грей и полез в кошелек, делая минимальные вдохи через рот. — Насколько я знаю, принято дарить что-нибудь для того, чтобы присутствующие могли… эм-м, освежиться?

К его удивлению, мальчишка заколебался.

— Ну, да, сэр, конечно. Лишь только… ну, видите ли, это все старая ма О'Доннел.

— Умершая женщина?

— Нет, это ее мама.

Действительно, было принято предлагать джин хотя бы скорбящим, которые приходили на бдение, объяснил мальчик, и правда, было хорошим тоном, чтобы пришедшие проститься могли оставить хоть по несколько пенни на похороны. Но Китти О'Доннел любили, и очень многие пришли и так хорошо провели время, распевая песни и делясь историями, что весь джин выпили и послали за добавкой, и в конце концов все деньги потратили, и не осталось ни пенни на саван.

— Так что она повторила, — сказал мальчик, пожимая плечами.

— Повторила что? Провела еще одно бдение?

— Да, сэр. Местные очень любили Китти. И были те, кто не смог прийти в первый раз, так как не знал, так что… — он нехотя глянул на пустой проем. Кто-то закрыл внутреннюю дверь, и вонь заметно уменьшилась, но все еще явно чувствовалась, даже через многообразные запахи Рукери.

— И как долго тело оставалось там? — требовательно спросил Том сквозь свой платок.

— Почти две недели, — сказал мальчик. — Она собрала шесть пожертвований, старая ма, и все это время не просыхала, как капитанский попугай. Люди, что живут внизу, полны этим по горло, понимаете, — он кивнул на здание без окон. — Но когда они попытались пожаловаться, пришедшие на похороны, не успевшие еще выпить, выставили их вон. Так что Роуз Бэхан — это та, что живет внизу с своими шестью детьми — пошла к Рейфу и Майку, чтобы попросить их прийти и разобраться. Так что, сэр, я не хотел бы отговаривать Вас от такого щедрого предложения, но может Вам стоит подождать?

— Может и стоит, — пробормотал Грей. — Как долго…

Внутренние двери снова открылись — с заметной силой: он услышал, как они ударились в стену, и вонь усилилась настолько, что он почти мог ее видеть. Послышались глухие удары, когда тяжелое тело скатилось по лестнице, и неожиданно плачь прервался. Звуки перебранки и топот ног, и несколько секунд спустя пожилой мужчина, пьяный в стельку, вылетел из здания спиной вперед, спотыкаясь и бормоча.

Он держал за пятки толстую обрюзгшую женщину и очень медленно перетащил ее через порог. Женщина либо и сама была мертва, либо просто мертвецки пьяна, что не играло особой роли, насколько мог видеть Грей. Ее голова стучала по камням мостовой, спутанные серые волосы торчали из-под чепца, ее покрасневшие бедра были замотаны ее изодранными юбками; то, что было под ними, столь явно открывалось взору, что он отвел глаза, чтобы уберечь как ее целомудрие, так и свое собственное.

За этой небольшой процессией один из братьев О'Хиггинсов, нахмурившись, высунул голову из проема.

— Значит так, Поули, ты заберешь старую суку к своей жене и присмотришь, чтобы она не выходила больше до тех пор, пока бедную Китти не похоронят достойно, ясно?

Старик с сомнением покачал головой, бормоча что-то сам себе беззубым ртом, но продолжил свое трудоемкое продвижение по переулку, в то время как пышная задняя часть его компаньонки проторила широкую борозду в слоях опавших листьев, собачьих какашек и кучек золы из очагов во время их продвижения.

— Не должен ли кто-нибудь помочь ему? — увидев это, спросил Грей. — Она кажется довольно тяжелой.

— О, нет, сэр, упасти Боже, — О'Хиггинс, казалось, только что заметил Грея. — Она не тяжелая, она его сестра, — он окинул взглядом подводу и ее содержимое с преувеличенным равнодушием. — И я удивляюсь, что вашу честь занесло на О'Греди Стрит, какими это судьбами?

Грей кашлянул и убрал платок.

— У меня есть предложение, мистер О'Хиггинс, которое может быть взаимовыгодным. Есть тут место с несколько более здоровым воздухом, в котором мы могли бы поговорить?

Оставив Тома в повозке с пистолем наизготове, Грей последовал за О'Хиггинсами в убогую таверну, где одного их присутствия оказалось достаточно, чтобы вмиг очистить заднюю комнату. Грей отметил это с интересом: очевидно, он не сильно ошибся в оценке влиятельности О'Хиггинсов в районе Сент-Джайлз.

Он все еще не мог с уверенностью отличить одного от второго, но полагал, что это и не важно. Рейф был старшим братом: Грей полагал, это должен быть тот, что вел основную часть переговоров. Они, однако, оба жадно слушали, возразив против его предложения лишь для проформы.

— Проводы Джека Флинна? — сказал Рейф (Грей полагал, что это был-таки Рейф) и расхохотался. — Конечно, это же будет грандиозное действо. По слухам он оставил все свои деньги своей куколке с распоряжением потратить их все до последнего фартинга на выпивку.

— Значит вы думаете, что там будет много народу? — Джей Флинн был известным разбойником с большой дороги, которого должны были казнить на Тиберн через два дня. От него ожидали, что он, как и многие известные воры, проведет пышные «проводы» в Ньюгейте, десятки, а то и сотни друзей и доброхотов запрудят тюрьму, чтобы как следует попрощаться с ним и удостовериться, что к казни он будет одет с шиком.

— О, конечно, — согласился Майк (если это был Майк), кивая. — Там будет огромная толпа — Флинн популярен.

— Прекрасно. И не будет никаких сложностей провести на празднество наш автомат? Возможно вместе с парой товарищей, чтобы помогли нести его? Один из которых может быть явно мертвецки пьян?

В четырех глазах ирландцев вспыхнула мысль. Автомат-гадалка был бы прекрасным — и крайне прибыльным — развлечением, особенно на прощании с разбойником с большой дороги.

— Ничего проще, сэр, — заверили они его в один голос.

На деле, поминки Китти О'Доннел подсказали, как можно усовершенствовать его изначальный план. Сначала он собирался использовать футляр автомата, вытащив из него механизм и оставив его в тюрьме. Но если можно было бы добыть тело…

— Учтите, оно должно быть свежим и в общих чертах похожим внешне, — сказал Грей, немного неуверенно. — Но я не хочу, чтобы вы кого-нибудь убивали, — поспешно добавил он.

— Ни малейших трудностей, ваша честь, — заверил его один из О'Хиггинсов. — Словечко в ухо священника, и у нас будет все, что нужно. Отец Джим знает тела, что падают в Рукери. И не то чтобы мы не имели почтения к телу, — заметил он с благочестивым видом. — Ведь будут достойные похороны, не так ли?

— Лучшее, что можно получить за деньги, — заверил его Грей. Это будут англиканские похороны, но он полагал, что это не проблема. Не так уж редко узников в Ньюгейте находили мертвыми. И ни управление Ньюгейта, ни армейские чины, подумал он, не будут заинтересованы в расследовании: первые, поскольку не захотят признавать, что потеряли узника, а вторые будут только рады избавиться от надоедливой шумихи перед трибуналом и скандала после него.

О'Хиггинсы переглянулись, пожали плечами, и, кажется, остались довольны, хотя Рейф задал еще один — последний — вопрос:

— Ваша честь ведь осознает, что если парня, сбежавшего из тюрьмы, поймают — его сразу повесят, за что бы его изначально не арестовали?

— Да, мистер О'Хиггинс. Как и тех, кого уличат в заговоре о его побеге. Всех тех, кого уличат в таком заговоре.

Стражники скорее всего догадаются о подмене, но выбирая между тем, чтобы поднять крик, в ходе которого станет очевидным их собственная оплошность, и тем, чтобы тихонько списать некоего Персиваля Уэйнрайта как умершего от тюремной лихорадки… Хэл не был азартным человеком, но Грей был и уже давно подсчитал шансы этой конкретной затеи.

Широкая щербатая улыбка расползлась по небритому лицу ирландца.

— Ну что ж, сэр. До тех пор, пока нас не поймали… Придет ли ваша честь посмотреть развлечение?

— Я… — он резко замер. Он не подумал об этой возможности. Он мог бы. Небритым, одетым в грязную грубую одежду, затесавшись в толпу ирландских гуляк, он мог бы незаметно проникнуть в тюрьму. Мог бы быть одним из тех, кто пронес бы тело в камеру Перси, смотрел бы, как тот меняется одеждой с трупом. Одним из тех, кто, обняв его теплое, живое тело, вывел бы Перси все под той же личиной пьяного и увидел бы, как его кладут в гроб, в котором под видом умершего родственника братьев О'Хиггинсов его отвезут в Ирландию к Сюзанне Томлинсон, пока безымянное тело будут поспешно хоронить.

На миг желание увидеть Перси еще раз, коснуться его вспыхнуло в его теле, как жидкий огонь. Он вдохнул и позволил пламени прогореть.

— Лучше не надо, — сказал он с искренним сожалением и передал небольшой туго набитый кошелек. — Удачи, мистеры О'Хиггинсы.

## Глава 34. Герцогиня Пардлоу

После приватных — но хорошо обеспеченных — похорон Персиваля [sic][86] Уэйнрайта, Грей понял, что не знает, что ему дальше делать. Он еще не достаточно поправился, чтобы вернуться к своим обязанностям, но был уже слишком здоровым, чтобы оставаться в постели, и понял, что он одновременно угнетен и беспокоен, не способен усидеть за каким-либо делом. Семья, сочувствующая, но успокоившаяся, оставила его по большей части в покое.

Утром 13 октября он стоял в саду на заднем дворе дома брата, угрюмо кроша кусочки хлеба в рыбный пруд, и пытался ощутить благодарность за то, что он не стоит сейчас перед трибуналом.

До него с опозданием дошло, что рядом уже некоторое время стоит Том Берд.

— Что? — спросил он, из-за угнетенного настроения ставший резким.

— Это из тех ирландцев, милорд, — сказал Том тоном, ясно дававшим понять, что говорит он от имени всех обитателей дома, и они не одобряют этих посетителей.

— Какие ирландцы?

— Лудильщики, милорд. Но они настаивают, что Вы знакомы с ними, — приподнятая к концу предложения интонация говорила о больших сомнениях, что это правда.

— О, его честь хорошо с нами знаком, будь уверен.

Том рывком обернулся и оскорбился, обнаружив прямо за собою двух небритых ухмыляющихся оборванцев.

— Лудильщики, значит? — спросил один из них и походя фамильярно толкнул Тома локтем в бок. — И кто умер и назначил тебя Папой Римским?

— Мистер О'Хиггинс. И мистер О'Хиггинс, — Грей почувствовал, как неожиданная и невольная улыбка расплылась по его лицу, несмотря на удивление. Он не ожидал увидеть их когда-либо снова.

— Взаимно, ваша честь, — один из них (Рейф?) уважительно поклонился. — Прошу прощения, сэр, за задержку нашего возвращения. Были семейные дела, которые необходимо было срочно уладить. Уверен, Ваше Благородие знакомы с подобным.

Грей отметил, что у Майка (если это был Майк) ладонь была перевязана, и хотя повязка была свежей, но на ней проступала кровь.

— Несчастный случай? — спросил он. О'Хиггинсы переглянулись.

— Собака укусила, — как ни в чем не бывало ответил Майк, пряча раненную руку в карман. — Но боль уже спала, ваша честь. Мы пришли отрапортовать: как видите, мы исполнили наш долг.

Что, предположил Грей, должно означать, что Ирландия теперь слишком жаркое место, чтобы было безопасно оставаться там, и они собираются найти убежище в рядах армии. Снова.

— Исполнили, значит, — переспросил он сухим тоном.

— Да, сэр. Мы благополучно доставили Ваше послание леди, и ее послание, которое она велела передать Вам в руки по нашем возвращении, — ирландец полез в свой камзол здоровой рукой, но не смог найти то, что искал. — Оно у тебя, Рейф?

— Конечно, нет, растяпа. Оно у тебя.

— Да нет, же. Я вот вспомнил, что именно ты держал его последним.

— Лопни твои глаза, подлый врун, я не брал его!

Грей закатил собственные глаза и кивнул Тому, тот с усталым видом полез в карман и достал горсть монет.

Тут письмо волшебным образом нашлось, О'Хиггинсы с благодарностью приняли последующее щедрое вознаграждение за оказанную услугу, будто бы с неохотой и не переставая рассказывать, что в этом нет необходимости, и были отправлены отрапортовать капитану Вилмоту в казармах. Грей не сомневался, что Вилмот будет несказанно рад их возвращению.

Он послал Тома проследить, что О'Хиггинсы действительно покинули дом, не составив по дороге компанию столовому серебру или другим небольшим дорогим безделушкам, и, оставшись в одиночестве, достал письмо.

На нем было написано просто «Майору Джону Грею» незнакомым почерком и без указания адреса. Против воли его сердце забилось чаще, и он не смог бы присягнуть на Библии, от страха это или надежды.

Он скользнул пальцем под клапан конверта, заодно отметив, что письмо изначально было запечатано, но от сургуча осталось лишь красноватое пятно. Чего и следовало ожидать, хотя он был абсолютно уверен, что если начать допрашивать, то О'Хиггинсы будут клясться и божиться, что письмо попало к ним уже в таком виде.

Письмо состояло из нескольких листов, первый из них представлял короткую записку:

Если Вы, майор, читаете это, значит Вы честно исполнили обе мои просьбы, и я Вам благодарен. Вы, однако, думаю я, заслуживаете чего-то большего, и вот оно перед Вами. Меня больше не волнует, сможете ли Вы извлечь из этого пользу и как Вы это сделаете.

Ваш покорный слуга,

Майкл Бейтс, капитан конной стражи.

Сначала он почувствовал облегчение, смешанное с разочарованием. Облегчение, однако, преобладало, а вслед за ним пришло любопытство.

Он взял следующий лист. Имя Бернарда Адамса сразу же бросилось в глаза, и Грей, читая, медленно опустился в свое кресло.

Я пишу это признание, как осужденный человек, зная, что я скоро умру и поэтому открыто говорю правду, и готов поклясться в этом моей надеждой на Господа.

Впервые я встретил мистера Адамса на приеме в доме лорда Джофри 8 апреля прошлого года. Мистер и миссис Т также присутствовали, и миссис Т провела некоторое время, общаясь со мною одним. Когда она ненадолго отошла, Адамс подошел ко мне и без предисловия сказал, что она, конечно, красивая женщина, но без сомнения дорого обходится. И если я желаю услышать о способе заработать немного денег, то мне следует навестить его у него дома в следующий четверг.

Меня одолевало любопытство, и я пришел. Пригласив меня в частную библиотеку, он, к моему ужасу, вытащил стопку подписанных мною долговых обязательств в различных карточных играх, некоторые из них на очень крупные суммы. Он также выложил письма совсем недвусмысленного содержания от миссис Т ко мне, которые делали наши взаимоотношения совершенно очевидными. Если бы это стало известно в обществе, мы оба были бы уничтожены.

Осознав, что я целиком и полностью в руках мистера Адамса, я поинтересовался, чего именно он от меня хочет.

Далее в письме приводились детали того, как Адамс втянул капитана Бейтса в свои махинации, включающие в себя похищение и передачу ряда документов. Упоминались имена Фоулкес, Отвей и Джеффордс, Бейтс был уверен, что и другие люди были вовлечены в это, но их имен он не знал. Бейтс также был уверен, что Фоулкеса вовлекли в заговор обещанием денег, Отвея и Джеффордса — угрозами изобличения.

Бейтс похищал разнообразные документы с нескольких кабинетов Уайтхолла: его там прекрасно знали, и никто не обращал внимания, когда он приходил. Он передавал эти документы Адамсу, который, предположительно, собирал информацию также и от других марионеток в его руках.

Нападение на Адамса было спектаклем; план состоял в том, чтобы Бейтс встретился с ним в частном порядке у реки возле Ламбета, где Адамс должен был передать ему небольшой сундучок с документами.

Лодка должна была уже ждать. Бейтс должен был оставить следы попытки задушения, слегка ранить Адамса для пущей убедительности и затем сесть на лодку, которая должна была доставить его во Францию, где бы он доставил эти документы брату миссис Фоулкес. В сундучке должны были быть не только официальные документы, но и долговые расписки Бейтса, письма миссис Томлинсон и некоторая сумма денег. Как только он оказался бы во Франции, он мог уничтожить долговые расписки, послать за миссис Томлинсон и мирно жить.

Адамс сказал мне, что Отвей и Джеффордс должны были создать видимость ограбления в его доме, а затем скрыться, но сам он должен был придержать документы у себя до того момента, как сможет передать их мне. Позже от Отвея я узнал, что по поручению Адамса у него дома спрятались люди, которые схватили его и Джеффорда в тот самый миг, как они вошли в дом. Он сам тем временем отправился на наше рандеву, где другие нанятые им люди уже сидели в засаде. Как только я исполнил ту часть плана, которая касалась легкого ранения мистера Адамса, и оцарапал его руку ножом, как и договаривались, они тут же выскочили из засады и схватили меня.

Я не знаю, что случилось с документами. У Адамса и правда был с собой небольшой сундучок, но когда во время схватки его опрокинули, он оказался пустым. Вы знаете, что было после этого.

Изложение резко обрывалось.

Оно было подписано капитаном Майклом Бейтсом, его подпись засвидетельствовали начальник тюрьмы Ньюгейт и — последнее проявление сардонического юмора Бейтса — некий Изекиелем Паундстоном, палач.

Грей аккуратно сложил листы вместе. Это было лаконичное, простое изложение, но в нем присутствовало много деталей — имена, даты, места, и характер некоторых из тех документов, которые Бейтс взял для Адамса.

Он некоторое время стоял и смотрел на пруд, не замечая, где он находится и куда смотрит.

Очевидно, план Адамса заключался в том, чтобы обвинить Бейтса, Отвея и Джеффордса в краже. Он не ожидал того, что произошло на самом деле: что кражу решат скрыть, а заговорщиков приговорят за противоестественный порок, а не за ограбление и измену (которые были, конечно, совершенно естественными пороками).

В чем заключалась роль Фоулкеса в этой затее? Предположительно в том, чтобы обеспечить связи во Франции, используя родственников жены в качестве связных с куратором шпионов Луи. Когда Фоулкес застрелился? Это, казалось, было так давно, а память Грея обо всем, что было раньше чем вчера, все еще была ненадежной. Но одну вещь он вспомнил, поспешно вернулся в дом и, зайдя в библиотеку, стал рыться в ящике стола, куда он обычно складывал разрозненные бумаги, пока не нашел перепачканную и обтрепанную по краям настенную газету, все еще отдающую слабым духом кофе.

Он поспешно раскрыл письмо Бейтса и проверил дату. Нет, Фоулкес застрелился за несколько дней до ареста Бейтса, Отвея и Джеффордса.

Кражу обнаружили бы очень скоро; Адамс не мог затягивать с исполнением той части плана, которая должна была защитить его от обвинения. Но что с другими частями плана? Доставка похищенных документов во Францию? Со смертью Фоулкеса этот путь оказался закрыт.

Он снова свернул письмо и засунул его в карман. Все эти вопросы могут подождать. Важно то, что теперь у него в руках оружие, которое он может использовать, чтобы раскрыть Бернарда Адамса как бочку засоленной селедки. Кто-то из высшего командования должен увидеть это письмо — но это может обождать.

— Нордман! — позвал он, направляясь в холл. — Пошли за каретой, пожалуйста, мне надо кое-куда съездить.

***

Дом Бернарда Адамса был не очень большим, но элегантным, жемчужина Иниго Джонса[87], размещенная в собственной роще. Грей был не в том настроении, чтобы восхищаться ви́дами, но обратил внимание на небольшое каменное строение на некотором расстоянии от дома, украшения которого ясно давали понять, что изначально оно было католической часовней. Но Адамс не был католиком, он не смог бы занять ту должность в правительстве, которую он занимал, будь он католиком.

Или не мог открыто исповедовать католицизм.

— Ирландский якобит, — прошептал сам себе потрясенный Грей. Господи Иисусе. Должность в правительстве. Адамс начал свое восхождение к власти с должности секретаря Роберта Уолпола — и Грей увидел так ясно, будто это происходило сейчас перед его глазами на подъездной аллее: высокий, ослабевший премьер министр, тяжело опирающийся на своего секретаря — своего секретаря-ирландца — пришедший навестить вдову почившего герцога Пардлоу.

Сжав челюсти так крепко, что его зубы скрипнули, он поднялся по ступеням и постучал в дверь.

— Сэр? — дворецкий был ирландцем — это было очевидно из одного этого слова.

— Ваш хозяин. Я хочу его видеть.

— О, мне очень жаль, сэр, но хозяина нет дома.

Грей схватил мужчину за плечо и, оттолкнув его назад, вошел в дом.

— Сэр!

— Где он?

Дворецкий стал дико озираться в поисках подмоги и выглядел так, будто сейчас начнет вопить о помощи.

— Скажите мне, где он, и я уйду. В противном случае… Я буду вынужден искать его, — у Грея была при себе шпага, и он положил руку на рукоять.

Дворецкий ахнул.

— Он… он пошел встретиться с герцогиней Пардлоу.

— Он что? — Грей потряс головой, убежденный, что ему послышалось, но мужчина повторил это, собрав свою уверенность, теперь, когда увидел, что Грей не собирается насадить его на шпагу.

— Герцогиня Пардлоу, сэр, она прислал ему записку этим утром — я был поблизости, когда хозяин ее вскрыл и… случайно увидел.

Грей кивнул, едва держа себя в руках.

— Случилось ли Вам видеть, где назначена эта встреча? И когда?

— На Эджвар-роуд, дом под названием «Морнинг Глори»[88], в четыре часа, — выдал дворецкий.

Не говоря ни слова, Грей убрал руку с эфеса и ушел. Он был ошарашен и выбит из колеи, будто кто-то резво выдернул из-под него ковер.

Этого не может быть — но этого не может не быть. Никто, кроме его матери, не стал бы использовать этот титул. И использовать его в отношении Адамса было равносильно вызову. Это должна быть она. Но как она вернулась в Лондон и что, во имя Господа, по ее мнению она затеяла?

Охваченный страхом, он побежал через подъездную аллею к улице, где он оставил карету. Морнинг Глори. Он знал этот дом — это был небольшой элегантный дом, принадлежащий семье Уолполов. Что?..

— Эджвар-роуд! — крикнул он кучеру, ныряя внутрь. — И побыстрей!

Морнинг Глори выглядел опустевшим. Ставни были закрыты, фонтан перед фасадом стоял высохший, двор не выметен, устеленный ковром опавших листьев. Судя по виду, семья уехала в загородный дом, оставив укрытую чехлами мебель и отпустив слуг.

И не было видно ни кареты, ни коня, ни следа присутствия человека. Грей тихо поднялся по лестнице и на миг застыл, прислушиваясь. Не было слышно ничего, кроме карканья грачей, сидевших на ветвях безлистых деревьев в саду.

Он взялся за ручку двери, та повернулась. Медленно выдохнув — до этого он задерживал дыхание — он открыл дверь и осторожно вошел внутрь.

Мебель, как он увидел, и правда была в чехлах. Никаких голосов. Ни звука, кроме его собственного дыхания. Он знал этот дом, бывал здесь время от времени на музыкальных вечерах — супруга нынешнего графа Орфорда пела (или думала, что поет).

Все двери в фойе стояли открытыми — все, кроме одной. И эта дверь, как он знал, вела в библиотеку. Он взялся за эфес, но решил не вынимать шпагу. Адамс был хрупким мужчиной и на двадцать лет старше Грея — шпага не потребуется.

Он взялся за ручку двери — белый фарфор, разрисованный розами — и его пронзила острая боль, когда он ощутил ладонью прохладную гладкую ручку, но у него не было времени, чтобы думать о подобных вещах. Он очень осторожно приоткрыл дверь и оказался прямо под дулом пистоля.

Он бросился в сторону, хватая стул, и едва успел остановиться вовремя, чтобы не бросить его в человека с пистолем.

— Боже, — сказал он. Он на миг замер, затем, с дрожащими руками и ногами, медленно опустил стул и плюхнулся в него.

— Какого дьявола ты тут делаешь? — резко спросила его мать, опуская пистоль.

— Я могу спросить то же самое у Вас, мадам, — сердце сильно билось у него в груди, и с каждым ударом он чувствовал небольшие уколы боли от сердца и вниз по левой руке; и его обдало холодным потом.

— Это частное дело, — яростно отвечала она. — Не мог бы ты убраться отсюда?

Он не обратил внимания на необычный для нее лексикон.

— Нет, не мог бы. И что Вы собирались сделать? Пристрелить Адамса, как только он появится? Он вообще заряжен?

— Конечно заряжен, — раздраженно сказала она. — И если бы я собиралась пристрелить его при появлении, ты уже был бы мертв. Уходи!

— Нет, — коротко ответил он и, вставая, потянулся за пистолем. — Отдайте мне это.

Она отступила на два шага, прижимая пистоль — не только заряженный и с затравкой, но и со взведенным курком — к груди, вне досягаемости.

— Джон, я хочу, чтобы ты ушел, — сказала она насколько могла спокойным тоном, хотя он выдел, как на ее шее быстро бился пульс и что ее руки слегка дрожали. — Ты должен уйти и немедля. Я все тебе расскажу, обещаю. Но не сейчас.

— Он не придет, — хотя бы это он осознал. Была уже половина пятого — он слышал, как отбили колокола как раз перед его приездом. Если бы Адамс собирался прийти — он был бы уже здесь. То, что его тут не было…

Она с недоумением уставилась на него.

— Адамс, — повторил он. — Это Бернард Адамс убил отца?

С ее лица схлынула вся краска, и она резко опустилась на софу. Она держала глаза закрытыми, как будто была не в состоянии их открыть.

— Что ты наделал, Джон? — прошептала она. — Что тебе известно?

Он подошел и сел рядом с ней, забрав пистоль из ее теперь не сопротивляющейся и расслабленной руки.

— Я знаю, что отца убили, — мягко произнес он. — Я знал это с того дня, как Вы нашли его. Я был там, прятался в оранжерее.

Ее глаза, такие же светло-голубые, как и у него, распахнулись от потрясения.

— Когда Вы вернулись? — спросил он. — И знает ли сэр Джордж?

Она слепо покачала головой.

— Я… три дня назад. Я сказала ему, что хочу вернуться в Лондон на свадьбу подруги. Он сам вернется через месяц — он не стал возражать.

— Он, вероятно, стал бы возражать, если бы по возвращении узнал, что Вы мертвы или под арестом.

Он вдохнул и почувствовал, как его сердце успокаивается.

— Вам следовало бы сказать нам, — сказал он. — Хэлу и мне.

— Нет, — она покачала головой, снова закрыв глаза. — Нет! Он бы ни за что не оставил это дело в покое. Ты знаешь, каков Хэл.

— Да, знаю, — сказал Грей, против воли улыбнувшись. — Он такой же, как Вы, матушка. И я.

Дрожа, она склонила голову и спрятала лицо в ладонях. На нее продолжали накатывать волны дрожи, будто песок под ногами уходил с отливом, terra firma[89] размягчалась и утекала.

— Я потеряла мужа, — тихо сказала она, будто обращаясь к собственным ногам. — Я не могла потерять сыновей! — она подняла голову и коротко взглянула на него с отчаянием. — Думаешь, я ничего не знаю о мужчинах? Особенно о тебе и твоем брате? Или о генерале?

— Что Вы имеете в виду?

Она издала тихий звук, который мог быть смешком, а мог быть и всхлипом.

— Ты хочешь сказать мне, что я должна была рассказать вам об этом — кому-либо из вас — и не ожидать, что вы броситесь прямиком по следу, не обращая внимания на опасность?

— Ну, нет, конечно, — он с непониманием уставился на нее. — Что еще мы могли бы сделать?

Она провела дрожащей рукой по лицу и отвернулась к стене, где висело узорчатое зеркало.

— Может было бы лучше, будь у меня дочери? — вдумчиво спросила она у зеркала. — Нет, — ответила она сама себе. — Они бы лишь вышли замуж и все бы снова пришло к тому же, — она на миг закрыла глаза, явно стараясь взять себя в руки, затем, успокоившись, открыла их и повернулась к Грею. — Если бы я знала, кто это сделал, — твердо сказала она, — я бы сказала Хэлу. Или хотя бы, — уточнила она, — сказала бы ему, когда решила бы, как с этим лучше разобраться. Но я не знала. А для него — а позже и для тебя — ввязываться в это опасное дело, даже не зная толком, с какой стороны лежит опасность, ни насколько широко может распространяться угроза. Нет. Нет, я этого не могла допустить.

— Может Вы и правы, — неохотно признал он, и она фыркнула. — Но Вы выяснили, — тут с благоговейным ужасом он осознал, что она так и не смирилась со смертью герцога, что она выжидала, терпеливо выжидала возможности обнаружить и уничтожить человека, который убил его. — Как Вы узнали, что это Адамс?

— Шантажировала Гилберта Ригби.

Грей понял, что у него отпала челюсть и поспешил подобрать ее.

— Что? Как?

Тень улыбки коснулась ее губ.

— Капитан Ригби — полагаю, мне следует называть его теперь «доктор Ригби» — играет на деньги. Он всегда играл, и я следила за ним. Я поняла, что он растратил большую часть семейного состояния, когда он в прошлом году продал городской дом, который оставил ему в наследство отец. Теперь он использует часть денег, которые жертвуют на содержание Приюта Сирот. Так что я попросила Гарри Кворри порасспрашивать — очень осторожно — и скупить его долги, — она потянулась к кожаной папке на столике рядом с софой и откинула обложку, показывая стопку бумаг. — Я показала ему их и сказала, что выдам его, если он не скажет мне, кто убил Джерарда.

Как там он сказал доктору Лонгстриту? «Если бы она знала, она бы убила его, уверяю Вас».

Грей испытал потрясение, но не был слишком удивлен.

— И он сказал.

— Думаю, для него это было облегчением, — сказало она с легким удивлением. — Гилберт не плохой человек, знаешь ли, просто слабый. Он не смог заставить себя рассказать правду тогда, это стоило бы ему всего, что у него было. Он действительно был в ужасе от произошедшего — он сказал, что не знал наверняка, что Бернард Адамс убил Джерри, и что успокаивал свою совесть все это время, говоря себе, что Джерри должно быть покончил с собой. Но представ перед правдой — и вот этим… — она сардонически кивнула на кожаную папку. — Он признал это. Ему ведь все еще есть что терять.

— А Вам нечего? — спросил Грей, раздраженный мыслью, что она собиралась встретиться с Адамсом сама.

Она прищурила глаза, приподняв одну бровь.

— О, очень многое, — спокойно ответила она. — Но я тоже игрок — и я умею очень долго выжидать.

Он поднял пистоль и осторожно поставил его на предохранитель.

— А Вы учли вероятность того, что Вас поймают? — спросил он. — Даже если Вам удалось бы довести, что Адамс убил отца — и признание Гилберта Рмгби далеко не доказательство — Вас бы вероятно повесили за убийство. Что об этом подумал бы сэр Джордж?

Она несколько удивилась.

— Что? За кого ты меня принимаешь?

— Поверьте, Вам лучше этого не знать, матушка. Что Вы имели в виду?

— Я не намеревалась убивать его, — возмутилась она. — Что бы это дало? Кроме небольшого удовлетворения от мести какой мне прок от его ничтожной жизни? — с горечью добавила она. — Нет. Я собиралась заставить его признаться в преступлении, — она кивнула на стол, и Грей заметил, что кроме кожаной папки с долговыми расписками Ригби там был и планшет, — а затем отпустить. Он мог бы покинуть страну, если бы захотел, его преступления открылись бы, он бы потерял все, что для него важно — я и смогла бы вернуть Джерри его честь.

Ее голос задрожал на последнем слове, и Грей в порыве поднес ее руку к губам.

— Я об этом позабочусь, — прошептал он. — Клянусь.

По ее лицу текли слезы, но она глубоко вдохнула и спросила твердым голосом:

— Где он? Адамс?

— В бегах, полагаю, — и он рассказал ей, что услышал от дворецкого Адамса. — Поскольку он не явился, то, вероятно, посчитал, что у Вас есть доказательства. И есть еще вот это… — он порылся в кармане, вывернув обычную кипу хлама, среди которой было посмертное разоблачение капитана Бейтса.

Она молча прочитала его, затем перелистнула на первую страницу и прочла снова.

— Значит, он бежал, — сказала она тусклым голосом, опустив бумаги на колено. — Взял деньги и бежал во Францию. Я вспугнула его, и он бежал.

— Он еще не покинул страну, — сказал Грей, пытаясь ее утешить. — И даже если он сбежит — он точно потерял свое положение в обществе и свою репутацию. И Вы ведь сказали, что Вам не нужна его жизнь.

— Не нужна, — процедила она сквозь зубы. — Но это… — она сбросила бумаги на пол тыльной стороной ладони. — Совершенно бесполезно для меня. Мне не важно, что весь мир узнает, что Бернард Адамс преступник и предатель, я хочу, чтобы мир узнал, что он — убийца моего мужа; я хочу восстановить честь твоего отца!

Грей наклонился, собрал бумаги с пола и засунул их обратно в карман.

— Хорошо, — сказал он и глубоко вдохнул. — Я найду его.

На миг он заколебался, глядя на мать. Она сидела прямо, ровно, как дуло мушкета, но выглядела такой маленькой, и неожиданно ее лицо вдруг выдало ее возраст.

— Я увижу Вас… дома? — спросил он, не уверенный, где сейчас ее дом. Ее дом на Джермин Стрит был закрыт. Должен ли он отвезти ее в дом Минни? Его сердце опустилось при мысли, какой в этом случае поднимется шум и гам.

— Нет, — ответила она, очевидно подумав о том же. — У меня есть карета, я поеду в дом генерала. Ты езжай.

— Да, — но он не ушел вот так сразу. Мысли, страхи, предположения, полуродившиеся планы клубились в его голове. — Если Вам потребуется… помощь… если меня не будет рядом…

— Я обращусь к Гарри Кворри, — твердо ответила его мать. — Езжай, Джон.

— Да. Да, но… — неожиданная мысль пришла ему в голову: — Кворри знает? Обо всем.

— Конечно же нет. Он бы сразу рассказал Хэлу.

— Тогда как Вы заставили его… — он кивнул на кожаную папку. К его удивлению, мать улыбнулась.

— Снова шантаж, — призналась она. — Гарри пишет эротические стихи — очень элегантно, между прочим. Я сказала, что если он не выполнит того, о чем я прошу, я расскажу об этом всему полку. Это было очень просто, — сказала она с заметным самодовольством. — Иметь дело с мужчинами вполне возможно. Если знать как.

Екимов Владимир Юрьевич. «Натюрморт с кинжалом и книгой».

Грей был столь поражен открытием, что Гарри Кворри был «Почти Гением», что он едва замечал, куда он идет и, как результат, прошел хороших четверть мили, прежде чем вспомнил, что оставил карету ожидать в боковой улочке возле Морнинг Глори. Он поспешно повернул назад, пытаясь сообразить, откуда начинать поиски Бернарда Адамса.

Он считал, что очень вероятно его мать была права: Адамс собирался бежать во Францию. И если так, сядет ли он на корабль в ближайшем порту? Грей вполне вероятно мог бы поймать его, если так — у того было не больше часа форы, возможно двух. Но что, если он решил отправиться по суше и сесть на корабль в более отдаленном порту, чтобы сбить со следа преследование?

А ожидал ли он преследования? Предположительно, он исходил из того, что у герцогини были доказательства его вины, но (даже если они есть) представить эти сведения кому-то, кто мог бы предпринять ответные действия, заняло бы не меньше двух-трех дней.

И если он не ожидает преследования… но он резко покинул свой дом, не задерживаясь, чтобы собрать какие-либо вещи. Что говорит в пользу поспешного побега.

Он почти бежал, и, захваченный в этих мыслях и своем беспокойстве, свернул не на ту улочку, где он оставил карету, подумал, что кучер устал ждать его и уехал, понял свою ошибку и пошел обратно. К тому времени, как он добрался до кареты, его рубашка промокла от пота, его рука ныла и его грудь пылала. Он ухватился за дверцы, рванул их и вскочил — и резко остановился, обнаружив, что там уже кто-то сидит.

— Я надеюсь, что ваша честь в полном порядке, — вежливо спросил один из братьев О'Хиггинсов. — Чертовски много времени заняли у Вас Ваши дела, надеюсь, Вы простите мне это замечание.

Грей откинулся на спинку сиденья и вытер рукавом лоб.

— Что Вы здесь делаете?

— Жду Вас, конечно же, — он высунулся из окна и крикнул кучеру: — Поехали, парень. Куда я говорит тебе и побыстрее!

— И куда это? — Грей восстановил дыхание и способность соображать и настороженно смотрел на О'Хиггинса.

— В штаб-квартиру полка, конечно, — ответил ирландец. — Именно там он будет.

— Он?

О'Хиггинс закатил глаза.

— Бернард Адамс. Жалкое подобие ирландца, да еще и вероотступник, — благочестиво добавил он и перекрестился.

Грей снова откинулся на подушку — до него начало доходить.

— Вы прочли письмо Бейтса.

— Ну да, прочли, — не стесняясь признал О'Хиггинс. — Довольно шокирующее.

— Вы и представить не можете, насколько, — сухо ответил Грей, начиная брать себя в руки. — И почему Вы думаете, что Адамс будет в штаб-квартире? И вообще, Вы-то как здесь оказались?

— Я проследовал за вашей честью, когда Вы покинули дом Адамса, — беззаботно сказал ирландец. — Мой брат проследовал за ирландцем, когда тот ушел, прямо перед Вашим приходом. Не волнуйтесь, сэр, если он уйдет оттуда до того, как мы доберемся, Рейф прилипнет к нему, как банный лист.

— Но почему он…

— Ну, дело в деньгах, конечно, — сказал Майк, будто это было очевидно. — Он спрятал их в нашем автомате-гадалке. И он пошел в кабинет Вашего брата, чтобы забрать их, не осознавая, что автомата там уже нет, — тут ирландец весело улыбнулся. — Мы решили, что меньшее, что мы можем сделать в благодарность вашей чести, это доставить Вас к нему.

Грей уставился на него, едва замечая зубодробительную тряску по мостовой, пока они неслись по улицам.

— Вы нашли их. Деньги, — кое-что еще дошло до него. — Там были какие-либо бумаги?

— О, там и правда был какой-то старый мусор под механизмом, мы его сожгли, — беспечно ответил О'Хиггинс. — Что же касается денег, мне нечего сказать об этом, сэр. Но я скажу, что имея возможность еще разочек все обдумать, мы с Рейфом пришли к выводу, что воинская служба все же не для нас. Мы уезжаем в Ирландию, как только разберемся с этим делом.

Карета продребезжала на последнем повороте и остановилась на углу Кавендиш-Сквер. Кони тяжело дышали. Было уже поздно, штаб-квартира должна пустовать. Чего, конечно же, и дожидался Адамс, догадался Грей.

Сунув кучеру денег, он повернулся к зданию и увидел, как из пятна вечернего мрака отделилась сутулая фигура и направилась к нему.

— Значит, он внутри? — спросил Майк, и Рейф кивнул.

— Как раз зашел пять минут назад, — он взглянул на Грея, затем на фасад здания. — Думаю, нет нужды звать охрану, — сказал он. — Желает ли ваша честь разобраться с ним один на один? Мы проследим, чтобы он не сбежал отсюда, я и Майк, — он прислонился к дверной раме, взявшись за свою дубинку, совершенно не походя на солдата, но выглядя достаточно надежным.

— Я… да, — резко ответил Грей. — Благодарю.

Дверь не была заперта, он вошел и остановился, прислушиваясь. Сзади по его шее стекал пот, и в ушах отдавался шепот пустоты.

Все двери на первом этаже были закрыты. Кабинет Хэла находился сверху. Почти рефлекторно Грей вытащил рапиру, холодный свист метала о ножны разрезал тишину.

Он даже не пытался приглушить свои шаги. Не имело значения, услышит ли Адамс его приближение.

На втором этаже коридор также пустовал, освещенный лишь убывающим светом из решетчатого окна в конце коридора. Справа, однако, виднелось пятно света: дверь в кабинет Хэла была открыта.

Что он должен был почувствовать, задался он вопросом, проходя по холлу; каблуки его стучали по полу так же размеренно, как биение сердца. Он чувствовал слишком много всего и слишком долго. Теперь он не чувствовал ничего, кроме необходимости продолжать.

Адамс слышал его приближение, он стоял у стола с напряженным землистым лицом. Оно расслабилось, когда он узнал Грея, и он оперся рукой о стол, чтобы успокоиться.

— А, лорд Джон, — сказал он. — Это Вы. Я просто искал…

— Я знаю, что Вы искали, — прервал его Грей. — Это не важно.

Глаза Адамса моментально насторожились.

— Боюсь, Вы не правильно меня поняли, сэр, — начал он, и Грей поднял рапиру и прижал острие к его груди.

— Нет, правильно, — его собственный голос странно прозвучал в его ушах: бесстрастный и спокойный. — Вы убили моего отца, и я это знаю.

Глаза Адамса расширились, но от паники, а не от удивления.

— Что? Вы… но, но это же чепуха! — он поспешно отошел спиной вперед, руками отбиваясь от клинка. — Ну, правда, сэр, я протестую! Кто сказал вам эту… эту белиберду?

— Моя мать, — ответил Грей.

Адамс побелел, оттолкнул в сторону клинок и побежал. Грей, не ожидавший этого, пошел вслед за ним и увидел, как тот сломя голову несется по коридору, в конце которого виднеется дородная фигура Рейфа О'Хиггинса с дубинкой наготове.

Грей поспешно пошел за ним, и Адамс крутанулся, дергая ручку ближайшей двери, которая была закрытой. Лицо Адамса все больше напрягалось с приближением Грея, и он прижался спиной к двери, прижав руки к раме.

— Вы не можете убить меня! — крикнул он пронзительным от страха голосом. — Я безоружен.

— Таким же был и таракан, на которого я наступил прошлой ночью в своей комнате.

Адамс не отступал еще некоторое время, но когда Грей приблизился на расстояние выпада, его нервы сдали, и он рванул прочь, мимо Грея, и побежал обратно, спасая свою жизнь.

Но бежать ему некуда было. Коридор простирался перед ним: длинный темный туннель, освещенный лишь дождливым сумраком из окна в конце коридора — окна, что открывается в тридцать футов[90] пустоты. Адамс стучал в закрытые двери, одну за другой, вопил о помощи, но ответа не было, двери были заперты. Это все напоминало кошмарный сон, и Грей на миг задумался, чей это кошмар: его ли или Адамса.

У него не было силы, чтобы бежать самому, но в этом и не было нужды. Его грудь пульсировала с каждым ударом сердца, и каждый его вдох отдавался эхом в его ушах. Он медленно шел по коридору, переставляя ногу за ногой. Рукоять рапиры в его руке была скользкой. Он заметил, что его заносит то в одну сторону, то в другую, так что время от времени он чиркал плечом о стену.

Ближайшая к кабинету Хэла дверь отворилась, и оттуда высунулась голова, с любопытством оглядываясь. Мистер Бисли, клерк Хэла. Адамс увидел его и помчался к нему.

— Помогите! На помощь! Он сошел с ума, он хочет меня убить!

Мистер Бисли надел на нос очки, бросил один взгляд на Грея, шатающегося подобно пьяному вдоль по коридору с рапирой в руке, и нырнул в кабинет Хэла будто мышь в нору. Он захлопнул дверь, но не успел запереть ее до того, как Адамс толкнул ее всем своим весом.

Мужчины вдвоем ввалились в кабинет, как клубок из рук и ног, и Грей поспешил вслед изо всех сил и добрался вовремя, чтобы увидеть, как мистер Бисли отступает к столу, волоча за собой Адамса, вцепившегося в его ногу. Пожилой клерк, уже и без очков и без парика, выхватил из хаоса стола нож для бумаг и, с видом полного негодования, ударил им Адамса в руку.

Адамс вскрикнул от боли и отпустил его, свернувшись калачиком, как еж. Мистер Бисли с огнем сражения в глазах поднял Том 3 «Histoire de la Dernìere Guerre de Bohème»[91] двумя руками и с некоторой силой ударил ею Адамса по голове.

Грей ухватился одной рукой за ручку двери, его ощущение, что он попал в безвыходный сон, все усиливалось.

— Оставьте его мне, мистер Бисли, — мягко сказал он, увидев, как старик, тяжело дыша, оглядывается в поисках нового оружия. Мистер Бисли моргнул, слепо взглянул на него искоса, но затем кивнул и, не говоря ни слова, вышел обратно в коридор, нырнул в свое логово и запер дверь.

— Вставайте, — сказал Грей Адамсу, пытавшемуся заползти под стол Хэла. — Я сказал, Вставайте! Или я проткну этим Ваш трусливый зад, клянусь, — он ткнул ягодицу Адамса в качестве иллюстрации, заставив министра вскрикнуть от испуга и удариться головой о столешницу снизу.

Со стонами Адамс выполз обратно, пресмыкаясь, и, следуя жесту Грея, поднялся на ноги.

— Не надо, — он сглотнул и вытер рукой рот. — Умоляю Вас, сэр, не отнимайте мою жизнь. Это была бы огромна ошибка, уверяю Вас.

— Мне не нужна Ваша чертова жизнь. Я хочу вернуть доброе имя моего отца.

Пот стекал по лицу Адамса, и его парик соскользнул назад, представив на обозрение его голову с щеткой тонких грязных волос.

— И как Вы собираетесь этого добиться? — спросил он: новость о том, что Грей не собирается убивать его, казалось, придала ему храбрости.

Грей быстро шагнул вперед, схватил свободной рукой Адамса за шейный платок и крутанул. Лицо Адамса покраснело, и он стал отбиваться, царапаясь. Один болезненный удар пришелся в голень, но Грей проигнорировал его. Шейный платок, однако, лопнул раньше, чем глаза Адамса, и тот упал на колени, театрально схватившись за шею.

Грей отшвырнул рапиру и вытащил из ножен кинжал. Он опустился на колено лицо к лицу с Адамсом и, схватив того за плечо, приставил острие ножа прямо под глаз. Он уже миновал стадию угроз: коротким резким ударом он вонзил кончик кинжала в глаз Адамса и выколол его.

И отпустил. Он слышал, как кинжал стукнулся о пол и крик Адамса как будто издалека, приглушенный, будто эти звуки раздавались из-под воды. Все вокруг плыло, и от головокружения он закрыл глаза.

Ему пришлось постараться, чтобы встать, он чувствовал себя так, будто на плечах у него были стокилограммовые мешки с песком. Но он встал и стоял, шатаясь, а волны жара и холода омывали его, мышцы груди пылали, а левая рука висела мертвым весом.

Адамс свернулся клубком, прижав обе руки к глазнице, и издавал скулеж, который Грей находил ужасно раздражающим. Мелкие капельки крови, падая, оставляли пятна на мешанине бумаг на столе Хэла.

— Мой глаз, мой глаз! Вы ослепили меня!

— У Вас остался еще один, чтобы записать свое признание, — сказал Грей. Он ужасно устал. Но он собрал последние крупицы сил и, повысив голос, позвал: — Мистер Бисли! Вы мне нужны!

## Глава 35. «Я отрекаюсь от них»

Реджинальд Холмс, главный стюард Вайтс Чоколед Хауса, мирно проводил время поздно вечером, занимаясь счетами членов клуба в своем кабинете. Он как раз позвонил в колокольчик, чтобы официант принес ему еще виски в помощь этому занятию, когда из гостиной внизу послышался безумный гомон: восклицания, веселые крики и звуки переворачиваемой мебели; он аж вывернул чернильницу.

— Что там, во имя Господа, происходит? — раздраженно спросил он, промокая лужицу носовым платком, когда один из официантов возник в проходе дверей. — Эти люди что, никогда не спят? Принесите мне тряпку, Боб, хорошо?

— Да, сэр, — официант уважительно поклонился. — Прибыл герцог Пардлоу, сэр, со своим братом. Герцог передает Вам свое почтение и просит Вас, если изволите, спуститься и засвидетельствовать, как исход пари заносят в книгу.

— Герцог Па… — Холмс вскочил, забыв о чернилах на рукаве. — И он хочет закрыть пари?

— Да, сэр. Его Светлость очень пьяны, сэр, — деликатно добавил официант. — И с ним несколько друзей в таком же состоянии.

— Да, я слышу, — Холмс постоял минутку, размышляя. Разрозненные запевы «Ведь он чертовски веселый парень» доносились сквозь пол под ним. Он взял книгу счетов и перо и пролистал до страницы, подписанной «Граф Мэлтон». Перечеркнув эту надпись, он подписал страницу «Герцог Пардлоу» и росчерком пера вписал под этим новую графу «разбитые предметы».

Певцы достигли второго куплета и состояния относительного унисона:

«И не уйдем мы до рассвета,

И не уйдем мы до рассвета,

И не уйдем мы до рассвета,

Пока свет дня мир не зальет!»

— Принесите мне бочонок «Санто Доминго» 21-го, — приказал официанту мистер Холмс, деловито записывая. — Я запишу его на счет Его Светлости.

***

Итак, с больной головой и темными кругами под глазами, но одетый с иголочки в синий полосатый шелк и кружевные оборки, лорд Джон Грей занял свое место у крестильной купели в церкви святого Якова на следующий день, и ему вручили несколько ярдов[92] белого атла́са и брабантского кружева, в которых, как его уверили, находилась его крестница, леди Доротея Бенедикта Грей. Минни баловалась идеей назвать дочурку Пруденс или Честити[93], но Грей отговорил ее на том основании, что было бы несправедливо возлагать на ребенка столь обременительные ожидания добродетели.

Генерал, только вернувшийся из Вест Индии, и леди Стенли тоже присутствовали, стоя близко друг ко другу, ее рука на его локте, и представляя из себя прекрасную картину супружеской привязанности. Грей улыбнулся матери, та улыбнулась в ответ, затем он поспешно шагнул вперед, когда ребенок выкрутился из своих пеленок, и Грей на миг утратил хватку.

Выхватив внучку, чтобы та не повредилась, Бенедикта поправила крестильную рубашку и с некоторой неохотой вернула ребенка своему сыну.

По другую сторону купели Минни сурово посмотрела на него, но сама была занята тем, чтобы удерживать своих трех сыновей, которые сохраняли почтительное молчание, но крутились как маленькие, завернутые в атла́с червячки. Хэл стоял рядом с ней и, судя по виду, уснул стоя.

Господин Гейнсборо — художник-портретист, которого наняли запечатлеть крестины — притаился в углу, жестами отдавая команды своему подмастерью и бросая взгляд то на свой этюдник, то на разворачивающуюся перед ним сцену. Он поймал взгляд Грея и жестом указал ему поднять подбородок и повернуться к свету.

Грей вежливо кашлянул и обернулся вместо этого к священнику, который как раз обращался к нему.

— Отрекаешься ли ты от дьявола всех его деяний, от суетной пышности и славы этого мира, и от алчных желаний его и чувственных желания плоти, дабы не следовать за ними и дабы они не руководили тобою?

— Я отрекаюсь от них, — сестра Минни — крестная мать ребенка — стояла рядом и произносила слова вместе с ним.

— Веришь ли ты в Господа Бога Всемогущего, создавшего небо и землю? И в Иисуса Христа, сына его единородного, Господа нашего, который был зачат от Духа Святого, рожден от Девы Марии, страдал при Понтии Пилате, был распят, умер и погребен, спустился в ад и на третий день воскрес из мертвых…

Грей взглянул вниз на невинное сонное личико и поклялся. Он не знал, сможет ли он в это верить. Но ради нее он попробует.

***

После крещения семья отправилась в родовой дом Греев на краю Гайд Парка. Деревья стояли в своем осеннем великолепии, а их палые листья разносил ветер, и пока они ехали, пятна красного и золотого взлетали дождем от колес.

Минни с сестрой отправились отнести малышку няне, но мальчишки настроились на угощение и, побросав свои туфли, атла́сные камзолы и льняные шейные платки, осадили отца, требуя еды.

— Я хочу миндальное печение, папа́!

— Нет, пирог с яблоками и изюмом!

— Пирожное с патокой, пирожное с патокой! — пищал Генри, присоединившись к общему гаму.

— Да, да, да, да, — сказал Хэл, напрасно стараясь подавить этот мятеж. Он прижал ладонь к голове, которая, к слову, выглядела совсем неважно. — Идемте, кухарка, смею сказать, найдет что-нибудь.

Он твердо провел свои войска вперед, но затем остановился и взглянул на Грея, придерживая рукой дверь в переход на кухню.

— Не окажете ли Вы нам чести, милорд, разделив с нами на завтрак тарелку пирожных с патокой? — вежливо спросил он.

— Со всею душою, — ответил Джон и широко улыбнулся. — Ваша Светлость.

Он отдал плащ лакею и собрался было проследовать за ними, но краем глаза увидел собственное имя и остановился. На серебряном подносе у двери лежала утренняя почта, и сверху было письмо, адресованное лорду Джону Грею. Нахмурившись, он взял его. Кто бы стал присылать ему письмо на этот адрес?

Он сломал печать и развернул два листа. Первый представлял из себя рисунок — набросок Римского Форума. Он узнал вид с вершины холма Капитолия. Послание на втором листе было кратким, написано разборчивым округлым почерком:

Чайки на Тибре кричат всю ночь, и выкрикивают они твое имя.

— «Ave!», — кричат они.

— «Ave!»

Послание, конечно, не было подписано.

— Ave, — тихо сказал Грей, — atque vale, frater meus[94], — Приветствие и прощание. Он поднес уголок записки к свече и держал ее, пока не стало жечь пальцы, затем уронил ее на поднос, где та прогорела дотла. Рисунок он отложил в сторону — на память.

# Примечания

1

Вест-Индия (англ. West-Indies — «Западная Индия» или «Западные Индии») — традиционно-историческое название островов Карибского моря, в том числе Карибских островов, Багамских островов и островов в прилегающих к ним водах Мексиканского залива и Атлантического океана (в том числе и некоторые континентальные острова — у побережья континента. •вернуться к чтению•

2

Уайтхолл (Whitehall) — улица в центре Лондона, название которой стало нарицательным обозначением британского правительства. •вернуться к чтению•

3

Вайтс — старейший из лондонских джентльменских клубов, основан в 1693 году и до сих пор остается одним из наиболее эксклюзивных частных клубов. •вернуться к чтению•

4

Маркитáнты (итал. mercatante — торговец) — мелкие торговцы съестными припасами, напитками и предметами военного обихода, сопровождавшие войска в походах. Маркитантская деятельность осуществлялась до начала XX века. •вернуться к чтению•

5

Бат (Bath (англ.), Aquae Sulis, Aquae Calidae, Bathonia (лат.). — город в Англии, главный город графства Сомерсет, на реке Эйвон. С античности знаменит целебными источниками как бальнеологический курорт (собственно, и само название переводится с английского как «баня»). Памятники эпохи классицизма внесены в список Всемирного наследия . •вернуться к чтению•

6

South Sea Bubble (анг.). — дословно Пузырь Южного Моря. •вернуться к чтению•

7

Молли (англ. mollie) — жаргонное выражение, использовавшееся в то время для обозначение гомосексуальных мужчин, любивших переодеваться женщинами. •вернуться к чтению•

8

Портновский окорок — специальная подушка, для отпаривания выточек и выпуклых элементов одежды. •вернуться к чтению•

9

Персеúды — метеорный поток, ежегодно появляющийся в августе со стороны созвездия Персея. Образуется в результате прохождения Земли через шлейф пылевых частиц, выпущенных кометой Свифта — Таттла. Мельчайшие частицы, размером с песчинку, сгорают в земной атмосфере, образуя «звёздный дождь». Его интенсивность постепенно растёт, достигает пика и постепенно падает. •вернуться к чтению•

10

Кэб — наёмный экипаж на конной тяге, распространённый преимущественно в Великобритании в XVII—XIX веках. Вмещал, кроме кучера, от одного до четырёх пассажиров. •вернуться к чтению•

11

16 ладоней росту — приблизительно 1м 63см. •вернуться к чтению•

12

Хайланд — шотландское нагорье. •вернуться к чтению•

13

Прошу прощения, месье. Небольшой подарок для Вашей супруги (фр.). •вернуться к чтению•

14

Серпинтайн роуд — серпантиновая дорога, дорожка, проходящая через Гайд Парк. •вернуться к чтению•

15

Тайберн — деревня в графстве Миддлсекс, ныне часть Лондонского городского округа Вестминстер. С 1196 по 1783 год являлась официальным местом проведения казней осуждённых города Лондона. •вернуться к чтению•

16

Tiérra del Fuégo (исп.) — Огненная Земля, архипелаг между Атлантическим и Тихим океанами на крайнем юге Южной Америки. •вернуться к чтению•

17

Один фут — 30,48см; два-три дюйма — 5-8см. •вернуться к чтению•

18

Амуничника — помещение в конюшне, где держат амуницию (сбрую). •вернуться к чтению•

19

Лучина — обычно тонкая щепка дерева, использовавшаяся для освещения или чтобы перенести огонь, в Англии ее часто вымачивали в масле или дегте, чтобы дольше горела. Светец — подставка, в которой закреплялась лучина. •вернуться к чтению•

20

Королевский Восточно-Кентский Полк, формально третий пехотный полк. •вернуться к чтению•

21

Зал для фехтования или оружейная комната (фр.). •вернуться к чтению•

22

Зажигательное стекло — линза, применяемая для зажигания огня солнечным светом. •вернуться к чтению•

23

Фехтовальный термин, с французского «К бою!» •вернуться к чтению•

24

«Я готов» (фр.).; начинайте (фр.). •вернуться к чтению•

25

Feinte par coupé (фр.) — «обман переносом»: непрямая атака, при которой после обманного движения клинок проходит над оружием противнике без отдергивания назад. •вернуться к чтению•

26

Passe avant (фр.). — атака, когда задняя нога переноситься с перекрещиванием за переднюю, после чего вторая нога переноситься вперед и делается далекий выпад. •вернуться к чтению•

27

Уловка из примы — фехтовальная позиция. •вернуться к чтению•

28

Позиция в фехтовании. •вернуться к чтению•

29

Пасса-сотто — уклонное движение, человек подныривает под оружием противника и, выпрямляясь, наносит удар. •вернуться к чтению•

30

Touché (фр.) — сдавайтесь. •вернуться к чтению•

31

Нилс Ярд — аллея в лондонском Коверт Гардене между Шортс Гарденс и Монмут Стри. •вернуться к чтению•

32

Лéйденская банка — первый электрический конденсатор, изобретённый голландским учёным Питером ван Мушенбруком и его учеником Кюнеусом в 1745 в Лейдене. •вернуться к чтению•

33

Ньюгейтская тюрьма (анг. Newgate Prison) — главная тюрьма Лондона с 1188 по 1902 года. Расположена была у северных «новых» ворот лондонского Сити, в непосредственной близости от уголовного суда Олд-Бейли, откуда в тюрьму перевозили приговоренных к смертной казни. •вернуться к чтению•

34

Флитская тюрьма (англ. Fleet Prison). Тюрьма была построена в 1197 году, название тюрьмы происходит от названия реки, на восточном берегу которой и была возведена тюрьма, то есть Флит. В XVIII веке Флитская тюрьма использовалась для содержания должников и банкротов. В тюрьме также располагалась «бедная сторона» — место заключения нищих. •вернуться к чтению•

35

Гиндукуш, от перс. — «индийские горы» либо «убийца индусов» — горная система в Средней Азии. •вернуться к чтению•

36

Комедия дель áрте (итал. commedia dell'arte), или комедия масок — вид итальянского народного (площадного) театра, спектакли которого создавались методом импровизации, на основе сценария, содержащего краткую сюжетную схему представления, с участием актёров, одетых в маски. •вернуться к чтению•

37

Генрих Бенедикт Стюарт — младший брат Чарльза Стюарда «молодого претендента». •вернуться к чтению•

38

Perseverance (англ.). — стойкость, настойчивость, упорство, неколебимость. •вернуться к чтению•

39

Двадцать футов — около 6 метров. •вернуться к чтению•

40

Площадь Святого Петра — центральная площадь Ватикана. •вернуться к чтению•

41

Хайленд — шотландское нагорье. •вернуться к чтению•

42

Primum (лат.) — во-первых; Secundo (лат.) — во-вторых; Tertio (лат.) — в-третьих. •вернуться к чтению•

43

Ионики (также овы) — в архитектуре орнамент из яйцеобразных форм, обычно разделенных друг от друга острыми стрелками или продолговатыми подобиями листочков, имеющих форму, заимствованную из водяной флоры. •вернуться к чтению•

44

Грéйвзéнд (англ. Gravesend) — город-порт на северо-западе графства Кент в Юго-Восточной Англии, находится на южном берегу Темзы, напротив города Тилбери. •вернуться к чтению•

45

Лондонский Пул (англ. Pool of London) — отрезок Темзы, примыкающий к Тауэрскому мосту в историческом центре Лондона; старейшая часть Лондонского порта. •вернуться к чтению•

46

Рейнская область или Рейнланд (Rheinland, произносится «Райнланд») — историческая область по среднему течению Рейна, расположенная в пределах современной Германии. •вернуться к чтению•

47

Саллабаб — десерт из вина со взбитыми сливками с лимонным или апельсиновым соком и сахаром. •вернуться к чтению•

48

Blut (нем.) — кровь. •вернуться к чтению•

49

Entschuldigung (нем.) — приношу извинения. •вернуться к чтению•

50

≈2,8 л. •вернуться к чтению•

51

Пассато сотто, также инкуартата (Passato sotto, Inquartata (ит.)  —  уклонное движение, человек подныривает под оружием противника и, выпрямляясь, наносит удар. •вернуться к чтению•

52

Gasthof (нем.) — постоялый двор. •вернуться к чтению•

53

Луковый пирог (нем.).. •вернуться к чтению•

54

Замок Ловенштайн (нем.). •вернуться к чтению•

55

Что… (нем.). •вернуться к чтению•

56

Квадрига — античная двухколёсная колесница с четырьмя запряжёнными конями. •вернуться к чтению•

57

Да? (нем.).. •вернуться к чтению•

58

Да? И что? (нем.). •вернуться к чтению•

59

Он мертв (нем.). •вернуться к чтению•

60

Он был… отличным парнем (нем.). •вернуться к чтению•

61

Вот, Густав (нем.). •вернуться к чтению•

62

Прости (нем.). •вернуться к чтению•

63

Свод ворот (фр.).. •вернуться к чтению•

64

Артиллерийский расчет  —  группа солдат, обслуживающих одно орудие. •вернуться к чтению•

65

Gasthof (нем.) — постоялый двор. •вернуться к чтению•

66

Kleine (нем.) — малышка. •вернуться к чтению•

67

Десять футов — около 3 метров.. •вернуться к чтению•

68

Пятнадцать футов — около 4.5 метров. •вернуться к чтению•

69

1 фут = 30,48 см. •вернуться к чтению•

70

Беги! (нем). •вернуться к чтению•

71

Шесть футов — ≈ 1,8 метров. •вернуться к чтению•

72

Добрый день, господин (нем.). •вернуться к чтению•

73

Десять футов — около 3 метров. •вернуться к чтению•

74

Бомбардир — артиллерист, производящий выстрел, зажигая по команде запал пушки. •вернуться к чтению•

75

Пальник — длинная палка с медленно горящим запалом на конце. •вернуться к чтению•

76

Ганг-лангер — член артиллерийского расчета. •вернуться к чтению•

77

Набойник — инструмент, которым «набивали» (уплотняли) порох и заталкивали ядро. •вернуться к чтению•

78

Зарядный картуз — специальная оболочка, сделанная из сырцового шёлка, плотной хлопчатобумажной, ацетатной или другой ткани мешок, обычно цилиндрической формы, в котором размещается заранее отмеренное количество пороха. •вернуться к чтению•

79

Банить пушку — гасить и прочищать пушку после выстрела. •вернуться к чтению•

80

Тряпичник (костяник, крючочник) — в прошлом (XIX-XX вв.) скупщик тряпья и хлама (бутылок, бумаги, костей, лаптей, верёвки и т. п.). •вернуться к чтению•

81

Nota Bene (лат.). дословно — «заметь хорошо») — «стоит запомнить», пометка (обычно на полях), отмечавшая важное место в рукописи. •вернуться к чтению•

82

Сепиолит, морская пенка, мершаум — минерал, по своим свойствам принадлежащий группе талька и серпентина. •вернуться к чтению•

83

Король умер. Да здравствует король (фр.). •вернуться к чтению•

84

Ассáм или ассамский чай (Assam) — сорт чёрного крупнолистового чая, выращиваемого на северо-востоке Индии, в долине реки Брахмапутры, между Шиллонгом и Восточными Гималаями. •вернуться к чтению•

85

Выражение "искать дикого гуся" означает поиск чего-то, что изначально обречено на провал и бессмысленную потерю времени, поскольку то, что ищут, не существует или находится в другом месте. •вернуться к чтению•

86

Sic (лат.). — именно так. •вернуться к чтению•

87

Иниго Джонс (Inigo Jones; 15 июля 1573, Лондон — 21 июня 1652, там же) — английский архитектор, дизайнер, художник и сценограф, который стоял у истоков британской архитектурной традиции. •вернуться к чтению•

88

Великолепие утра (англ.). •вернуться к чтению•

89

Terra firma (лат.) — тверда земля, или надежная земля.  •вернуться к чтению•

90

Тридцать футов — чуть больше 9 м. •вернуться к чтению•

91

История последней богемской войны (фр.). •вернуться к чтению•

92

1 ярд ≈ 1 м. •вернуться к чтению•

93

Пруденс (Prudence) или Честити (Chastity) — благоразумие и целомудрие. •вернуться к чтению•

94

Привет… и прощай, брат мой (лат.). •вернуться к чтению•

# Комментарии

1

[1] Линкольнс Инн (англ. Lincoln's Inn)  — почетное общество — одно из четырех юридических заведений (корпорация или палата) Лондона, к которым относятся барристеры Англии и Уэльса. Кроме юридической практики здесь также проходят подготовку молодые юристы, окончившие высшие учебные заведения и планирующие в дальнейшем заниматься юриспруденцией. Общество получило своё название в честь Анри де Лейси, третьего графа Линкольна. Точная дата основания — неизвестна. Считается, что Линкольн Инн стал формально организованным юридическим заведением вскоре после смерти графа в 1310 году. Линкольн Инн расположен на границе Сити и боро Вестминстер на улице Холборн лондонского района Камден напротив Королевского судного двора.

2

[2] Темпл (англ. и фр. Temple — «храм») — исторический район Лондона, ограниченный с севера Флит-стрит, а с юга — Темзой. Берёт название от средневекового ордена тамплиеров (храмовников), который владел этим участком до XIV века. В настоящее время территория занята судебными иннами Иннер-Тэмпл и Миддл-Тэмпл. От резиденции тамплиеров сохранилась лондонская церковь их ордена Temple Church — небольшая круглая постройка XII века. Освящена была в 1185 г. иерусалимским патриархом Ираклием. До конфискации владений тамплиеров в 1307 г. в церкви проводился обряд посвящения в рыцари-тамплиеры. Захоронения девяти наиболее доблестных рыцарей обозначены мраморными фигурами простёртых на полу воинов. Среди погребённых в храме — Уильям Маршалл, английский регент во время малолетства Генриха III. Церковь Темпла выгорела при Великом лондонском пожаре, но была приведена в порядок под руководством Кристофера Рена. Вновь сгорела во время бомбардировки Лондона немцами в мае 1941 г.

3

[3] «Модный брак» (англ. Marriage à-la-mode) — цикл из шести картин Уильяма Хогарта, созданный в 1743—1745 годах.

Серия «Модный брак» включает:

«Брачный контракт» — первый эпизод цикла, в котором показано подписание брачного контракта. Примечательно, что супруги не смотрят друг на друга: жених любуется своим отражением в зеркале, а невеста заигрывает с другим молодым человеком, адвокатом по имени Сильвертанг. Отец жениха граф Сквандер держит в руках свиток с изображением генеалогического древа, а отец невесты — брачный контракт.

«Вскоре после свадьбы». Второй эпизод описывает утро из жизни супружеской пары. Часы на стене показывают 1:20. Супруга энергична и радостна, из чего можно заключить, что она только встала, а супруг, судя по костюму и шляпе, всю ночь провёл вне дома.

«Визит к шарлатану» — Действие третьего эпизода происходит в комнате доктора-шарлатана по имени де ла Пилюль. Доктора посетил виконт вместе с любовницей, стоящей справа от него, которая ещё очень молода, и её матерью. Судя по чёрному пятну на шее, виконт болен венерической болезнью.

«Будуар графини» описывает утренний туалет графини, во время которого она принимает гостей и кокетничает со своим любовником.

«Дуэль и смерть графа». Действие пятого эпизода разворачивается в Багнио (дом, где можно снять комнату). Судя по костюмам и маскам, лежащим на полу, графиня и адвокат вернулись с маскарада и сняли эту комнату, где и произошла измена мужу. Граф, следивший за ними, вторгся в комнату и застал их.

«Смерть графини». Последний эпизод описывает смерть графини. Прочитав в газете, валяющейся у её ног, что Сильвертанг казнён, графиня принимает смертельный яд. К ней подносят дочку для прощания. На лице дочки чёрное пятнышко от струпа — признак сифилиса, доставшегося ей от отца, кроме того, она хромает на одну ногу. Так художник подчёркивает, что потомство этой семьи вряд ли выживет.

4

[4] Тáуэр («башня»), Лондонский Тауэр — крепость, стоящая на северном берегу Темзы, — исторический центр Лондона, одно из старейших сооружений Англии и один из главных символов Великобритании, занимающий особое место в истории английской нации. За свою историю Лондонский Тауэр был крепостью, дворцом, хранилищем королевских драгоценностей, арсеналом, монетным двором, тюрьмой, обсерваторией, зоопарком, местом, привлекающим туристов. В XVIII веке использовался как тюрьма.

5

[5] Áппиева дорóга (лат. Via Appia) — самая значимая из античных общественных дорог Рима. Дорога, проложенная в 312 году до н. э. при цензоре Аппии Клавдии Цеке, проходила из Рима в Капую, позднее была проведена до Брундизия. Через неё было налажено сообщение Рима с Грецией, Египтом и Малой Азией.

6

[6] Тéрмы Каракáллы (итал. Terme di Caracalla) — термы императора Каракаллы в Риме, официально именуемые термами Антониниана (лат. Thermae Antoninianae). Они находились у Аппиевой дороги, за Капенскими воротами, между Авентином и Целием. Строительство началось в 212 году н. э. и было закончено в 217 году уже после смерти императора. Двор терм Каракаллы имел размер 400 на 400 м, центральный комплекс — 150 на 200 м.

7

[7] Лядунка (нем. Ladung, от laden — заряжать; букв. «зарядница, патронница») — специальная коробка или сумка из комплекта снаряжения, предназначенная для боевых припасов. Лядунка сначала предназначалась для хранения «зелья» (пороха), позднее боеприпасов к стрелковому оружию (карабин, мушкетон, пистолет, револьвер). Носили её на перевязи через плечо, и широкое распространение она получила уже в 14 веке. Изготавливалась из металла для герметичного хранения пороха («…делал он… для пологания пороха ляданку медную з железною оправою и меркою»), позднее из кожи для патрон или скорострельных трубок.

8

Конструкция и порядок зарядки пушки образца середины 18 века

[8] Пушка 18 века представляла собой цельнолитой ствол с 2 отверстиями — собственно дула и маленькой дырки с противоположной стороны, через которую зажигали порох. Станок на колесах, на котором размещался ствол пушки, назывался «лафет».

Порох могли закладывать в матерчатых мешочках, в деревянных ящичках, в бумажных пакетах или просто засыпать (в нашем случае его, очевидно, закладывали в мешочках, так называемая картузка. Такой способ уменьшал время на зарядку, но ткань не полностью сгорала, и после выстрела пушку надо было тушить).

Таким образом, первым делом после выстрела тушили и извлекали из ствола горящие остатки мешочка. Это действие называлось «банить», а инструмент — длинная палка с расширением на конце, зачастую смачиваемая в воде — назывался банником.

Чтобы не забивалось отверстие для запала, на время заряда пушки в него вставлялся «потравник», после чего в пушку закладывался порох. Чтобы выстрел был эффективным, порох необходимо уплотнить. Инструмент для уплотнения — снова-таки палка с расширением на конце — назывался набойник. Итак, в пушку закладывали порох, уплотняли его, закладывали пыж (кусок ткани, не дававший пороху рассыпаться), снова уплотняли, клали ядро и, при низких углах выстрела, снова вставляли пыж (чтобы ядро не выкатилось), ядро «доводили» (засовывали поглубже) тоже набойником. После чего доставали потравник, на его место засыпали порох для запала (так называемый «запальной» или «затравный» порох). Пушка заряжена.

Так как с каждым выстрелом пушка откатывалась, то перед следующим выстрелом ее надо пододвигать на исходную позицию, после чего пушка наводилась на цель (или вносилась поправка в наводку, или ничего не делали, если пушка уже была наведена верно).

Чтобы поджечь порох внутри пушки, к отверстию запала, наполненного затравным порохом, подносили огонь. Для этого использовалась (уж простите за повторение) длинная палка, к концу которой крепился кусочек фитиля — так называемый пальник. Пальник поджигал запальный порох, тот, прогорев, поджигал основной порох и вуаля.