Annotation

«Ускользающий зеленый» — короткий роман из серии о Лорде Джоне, одном из героев саги «Чужестранка» Дианы Гэблдон, впервые опубликованный  в сборнике  «Семь камней: упасть или устоять».

Отец отправляет 17-летнюю девушку, которая только учится разбираться в редких книгах, из Парижа в Англию, чтобы завладеть первопечатными и средневековыми книгами — а также любыми секретами о политических или финансовых интригах, которые могут попасться в руки. Однако по ходу дела Минни встречает Гарольда Грея, герцога Пардлоу (старшего брата лорда Джона), который недавно овдовел и находится в весьма тревожном состоянии. И все планы рушатся.

Этот неофициальный перевод был осуществлен силами сообщества ЧУЖЕСТРАНКА книги

Перевод сделан исключительно с целью углубленного изучения иностранного языка, не является коммерческим, не преследует извлечения прибыли и иных выгод.

Перевод: Юлия Коровина.

При участии и под редакцией:

Елены Буртан, Ирины Бобровой, Елены Карпухиной, Натальи Ромодиной.

Диана Гэблдон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания автора

Примечания переводчиков

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

comments

1

Диана Гэблдон
Ускользающий зеленый

Diana Gabaldon Copyright

© 2017 by Diana Gabaldon

Этот неофициальный перевод был осуществлен силами сообщества ЧУЖЕСТРАНКА книги

Перевод сделан исключительно с целью углубленного изучения иностранного языка, не является коммерческим, не преследует извлечения прибыли и иных выгод.

Перевод: Юлия Коровина.

При участии и под редакцией:

Елены Буртан, Ирины Бобровой, Елены Карпухиной, Натальи Ромодиной.

«Ускользающий зеленый» — короткий роман из серии о Лорде Джоне, одном из героев саги «Чужестранка» Дианы Гэблдон, впервые опубликованный  в сборнике  «Семь камней: упасть или устоять».

Отец отправляет 17-летнюю девушку, которая только учится разбираться в редких книгах, из Парижа в Англию, чтобы завладеть первопечатными и средневековыми книгами — а также любыми секретами о политических или финансовых интригах, которые могут попасться в руки. Однако по ходу дела Минни встречает Гарольда Грея, герцога Пардлоу (старшего брата лорда Джона), который недавно овдовел и находится в весьма тревожном состоянии. И все планы рушатся.

Глава 1
Выживание

Рекуненко Валентин. «Алые паруса».

Париж, апрель 1744 года

У Минни Ренни имелись секреты. Некоторые предназначались для продажи, а другие целиком и полностью касались только ее. Притронувшись к лифу платья, девушка бросила взгляд на решетчатую дверь в задней части магазина. По-прежнему закрыто. И синие занавески за дверью плотно задернуты.

У ее отца тоже были секреты: все знали Эндрю Ренни (именно так он представлялся в Париже) как продавца редких книг. Но, прикрываясь бизнесом, он собирал и хранил письма людей, которые и предположить не могли, что написанное прочитает не только адресат. А еще у него имелся запас и более текучей, передаваемой из уст в уста информации: ее месье Ренни выуживал из посетителей, умело сочетая чай, вино, скромные суммы денег и свое изрядное очарование.

Минни умела пить, не теряя головы, не нуждалась в деньгах и не поддавалась чарам отца. Хотя, как и полагается дочери, уважала его за редкую наблюдательность.

Судя по гудению голосов из задней комнаты и отсутствию скрипа отодвигающихся стульев, до прощания дело еще не дошло, и Минни поспешила по забитому книгами магазину к полкам с трактатами и проповедями.

Взяв томик под названием «Собрание проповедей преподобного Джорджа В. Сайкса» в переплете из красной телячьей кожи с крапчатыми форзацем и нахзацем[1], она быстро вытащила из-за лифа письмо, засунула его между страницами и поставила книжку на место. И как раз вовремя: голоса в задней комнате стали чуть громче, люди там зашевелились, ставя на стол чашки.

С колотящимся сердцем Минни в последний раз взглянула на «преподобного Сайкса» и, к своему ужасу, заметила, что стерла часть пыли на полке, — там виднелась отчетливая полоска, ведущая к кожаному корешку цвета бычьей крови. Девушка метнулась к прилавку, выхватила из-под него метелку из перьев для смахивания пыли и в считаные секунды очистила всю секцию.

Минни сделала пару глубоких вдохов: ей нельзя выглядеть раскрасневшейся или взволнованной. Ее отец — человек наблюдательный, и это качество не раз помогало ему остаться в живых (как он частенько говорил, обучая ее мастерству).

Но пока все обошлось, потому что тон разговора снова изменился: видимо, возник какой-то новый вопрос.

Успокоившись, Минни невозмутимо прошлась вдоль полок и остановилась возле большого стола у западной стены, чтобы порыться в стопках не рассортированных еще томов. Наряду с обычными ароматами кожи, переплетов, клея, бумаги и типографской краски, от книг исходил сильный запах табака. Это собрание явно принадлежало любителю выкурить трубочку во время чтения. Впрочем, новое поступление так и не завладело вниманием Минни: ее мысли по-прежнему занимало письмо.

Доставивший эту последнюю коллекцию книг (библиотеку почившего профессора истории из Эксетера) возница заговорщически кивнул и подмигнул Минни. Она тут же выскользнула с корзинкой для покупок и встретилась с ним за углом у фруктовой лавки. Турский ливр вознице[2], пять су за плетеную коробочку с клубникой — и ничто больше не мешало, спрятавшись в переулке, прочитать письмо. Затем девушка неторопливо вернулась в книжный магазин с ягодами в руках, объяснявшими ее отсутствие.

Как Минни и просила, в письме не было ни приветствия, ни подписи — только информация.

В послании просто говорилось: «Нашел ее. Миссис Симпсон, Чапел-Хаус, Парсонс-Грин, Питерборо-Роуд, Лондон».

Миссис Симпсон. Имя. Наконец-то! Имя и адрес — какими бы загадочными они ни казались.

Миссис Симпсон.

Потребовались месяцы. Несколько месяцев тщательной подготовки, чтобы среди курьеров отца выбрать человека, который сделает дополнительную работу на стороне и согласится сохранить в секрете ее поиски.

Минни и представить не могла, как поступит отец, если узнает, что она ищет свою мать. Но ведь на протяжении последних семнадцати лет он отказывался говорить об этой женщине, и поэтому разумным будет предположить, что вряд ли его это обрадует.

Миссис Симпсон. Минни тихонько проговорила имя, пробуя слоги на вкус: «Мис-сис Симп-сон...» Значит, ее мать снова вышла замуж? А может, у нее есть и другие дети?

Минни сглотнула. Мысль о том, что у нее могут быть единоутробные братья или сестры, была одновременно пугающей, интригующей и... на удивление болезненной. Чтобы кто-то еще все эти годы жил с матерью — с ЕЕ мамой!..

— Так, прекрати, — вполголоса произнесла она.

Минни ничего не знала о личных обстоятельствах миссис Симпсон, и не имело смысла расстраиваться из-за того, чего, возможно, и не существует. Чтобы отделаться от назойливых мыслей, она сильно зажмурилась, а открыв глаза, вдруг увидела это.

Тварь на обложке из свиной кожи 3-го тома изданной в Антверпене «Истории Папства», была размером с большой палец и сидела удивительно неподвижно для таракана. Сама того не желая, Минни глядела на него почти минуту, и за это время тот даже усиком не пошевелил. Может, мертвый? Она выхватила из пучка перьев, стоявших в китайской вазочке, одно, с изрядно измочаленным кончиком, и осторожно потыкала им таракана.

Насекомое зашипело, словно чайник. Вскрикнув, Минни выронила перо и отскочила. Потревоженный тараканище вызывающе медленно повернулся вокруг себя, затем снова устроился на тисненной золотом прописной букве «П» и, подобрав под себя щетинистые конечности, явно приготовился вновь погрузиться в сон.

— Ну уж нет! — возразила Минни таракану и повернулась к полкам.

Чтобы раздавить зверюгу, надо найти томик потяжелее, но с такой обложкой, на которой не останутся пятна. Она уже положила руку на темно-коричневую шагреневую обложку «Вульгаты»[3], но в этот момент потайная дверь рядом с полками открылась, и оттуда вышел отец.

— О, ты уже познакомилась с Фредериком? — спросил он, подходя к дочери и забирая Библию у нее из рук.  — Не бойся, дорогая: он совсем ручной.

— Ручной? Кому придет в голову приручать таракана?

— Жителям Мадагаскара, ну, или так мне говорили. Насекомые передают эти свойство по наследству: сей Фредерик — потомок длинной и благородной династии шипящих тараканов, хотя никогда даже и не бывал на своей родине. Он родился — или, наверное, вылупился — в Бристоле.

Фредерик проснулся ровно настолько, чтобы заинтересованно потыкаться в большой палец отца, который тот выставил, как обычно протягивают кулак незнакомой собаке, давая его обнюхать. Судя по всему, запах показался чудищу подходящим, и оно взобралось по пальцу на тыльную сторону отцовой ладони. Минни передернуло, и руки у нее покрылись мурашками.

Прижав руку к груди, мистер Ренни осторожно прошел к высоким полкам у восточной стены. Здесь располагались менее ценные, но более продаваемые книги — беспорядочная смесь всего на свете: от «Травника» Калпепера до потрепанных томиков шекспировских пьес. Наибольшей популярностью пользовалась значительная коллекция леденящих кровь предсмертных признаний разбойников, убийц, фальшивомонетчиков и отравительниц мужей. Там же, посреди книжек и брошюр, вразнобой стояли любопытные вещицы, вроде игрушечной бронзовой пушки и горстки остроконечных камней, которыми, как говорят, люди на заре времен скоблили шкуры. А еще китайский веер: если его раскрыть, то взору являлись эротические сцены. Отец взял сделанную из прутиков клетку для сверчков и аккуратно поместил в нее Фредерика.

— Смотри-ка, как мы вовремя, старина, — сказал он таракану, который, встав на задние лапки, выглядывал сквозь прутья плетенки. — Вот и твой новый хозяин идет.

Минерва выглянула из-за спины отца, и ее сердце слегка ёкнуло: она узнала высокий широкоплечий силуэт гостя. Проходя под притолокой, посетитель машинально нагнулся, чтобы не удариться.

— Лорд Брох-Туарах!

Лучезарно улыбаясь, отец шагнул навстречу клиенту и поклонился.

— Зовите меня просто мистер Фрейзер, — сказал тот, как и всегда, протягивая руку. — К вашим услугам, сэр.

И с ним в дом ворвались запахи улицы: липкого платанового сока, пыли, навоза и уличных отбросов и всепроникающая в Париже вонь мочи, слегка облагороженная ароматом апельсинов, которые продавались возле театра вниз по улице. От вошедшего резко пахло его собственным потом, вином и дубовыми бочками: ведь он зачастую приходил в магазин прямо со своего склада. Минни с удовольствием втянула воздух и, когда мужчина с улыбкой повернулся к ней, выдохнула.

— Мадемуазель Ренни, — произнес он с сильным шотландским акцентом, восхитительно прокатывая звук «р-р-р».

Минни протянула ему руку; казалось, он слегка удивился, но с готовностью наклонился и учтиво подышал над костяшками пальцев. «Будь я замужем, он бы поцеловал руку», — подумала Минни, неосознанно сжимая его ладонь. Почувствовав это, Фрейзер моргнул, но, выпрямившись, поклонился ей — элегантно, точь-в-точь как настоящий придворный.

Отец негромко хмыкнул и попытался поймать взгляд дочери, но Минни не стала на него смотреть. Схватив перьевую метелку, она деловито направилась к полкам позади прилавка, на которых располагался избранный ассортимент эротики из десятка разных стран. Минни отлично знала, о чем мог сказать взгляд папà.

Она услышала, как мистер Фрейзер озадаченно спросил:

— Фредерик? А он отзывается на кличку?

— Я... э-э... Должен признать, что никогда не манил его к себе по имени, — ответил отец, несколько удивившись. — Но он очень послушен и даже пойдет к вам на ручки.

Послышалось легкий шорох, и Минни поняла, что отец открыл миниатюрную клетку, чтобы продемонстрировать таланты Фредерика.

— Нет, не стоит беспокоиться, — рассмеялся мистер Фрейзер.

Его звали Джеймс: Минни видела имя на счете за октавное издание «Персидских писем» в переплете из телячьей кожи с золотым тиснением[4].

— Это чудище не для меня. Один мой знакомый джентльмен пожелал что-нибудь экзотическое для своей дамы сердца, поскольку та, по его словам, обожает животных.

Тонкий слух Минни уловил легкую заминку «моим знакомым джентльменом». Услышал это и папà — и тут же пригласил Джеймса Фрейзера выпить с ним кофейку. В следующее мгновение они вдвоем скрылись за решетчатой дверью, где находилась личная берлога отца. А Минни, ошарашенно моргая, смотрела, как с любопытством шевелятся короткие усики Фредерика между прутьями клетки, которую отец поставил на полку прямо у нее под носом.

— Приготовь мистеру Фрейзеру немного еды с собой, — крикнул отец из-за ширмы, прикрывающей дверь от чужих глаз. — Я имею в виду, для Фредерика.

— А что он ест? — спросила Минни.

— Фрукты! — донесся еле слышный ответ, и дверь за ширмой захлопнулась.

Минни еще раз мельком увидела мистера Фрейзера, когда спустя полчаса тот покидал магазин. Он с улыбкой взял у нее сверток, в котором были и Фредерик, и его клубничный завтрак. Проходя под притолокой, мистер Фрейзер снова пригнулся, и полуденное солнце блеснуло в его ярких волосах. Он ушел, а Минни всё стояла, уставившись на дверь. Отец, также вышедший из своего логова, не без сочувствия разглядывал дочь.

— Мистер Фрейзер? Он никогда не женится на тебе, моя дорогая: у него есть жена, и она совершенно поразительная женщина. Кроме того, хотя он и самый способный из якобитских агентов, у него нет особых перспектив; ты достойна лучшего. Его интересуют только Стюарты, а шотландские якобиты никогда ничего не добьются. Пойдем: мне нужно кое-что с тобой обсудить.

И, не дожидаясь ответа, он повернулся и направился за китайскую ширму.

Жена. Поразительная. Вот как? И хотя слово «жена», без сомнения, подействовало как удар под дых, Минни сразу же подумала, что ей вовсе не обязательно выходить за Джейми Фрейзера замуж. И если уж говорить о поразительности, то она сама одним хорошим и резким ударом может «поразить» мужчину по самым «святым местам». Накрутив на палец прядь волос цвета спелой пшеницы, она заправила ее за ухо.

Минни последовала за отцом. Он сидел за небольшим столиком из атласного дерева и, отодвинув в сторону кофейные чашки, разливал по бокалам вино. Вручив дочери один из них, отец кивком указал ей на стул.

— Даже не думай об этом, девочка моя, — добродушно посмотрел он на нее поверх своего бокала. — Вот выйдешь замуж, и делай, что захочешь. Но ты должна сохранить невинность, пока мы тебя не пристроим. Англичане — жуткие зануды по части девственности, а в душе я уже как-то прикипел к мысли найти тебе мужа-англичанина.

Минни презрительно хмыкнула и глотнула вина.

— А почему ты думаешь, что я все еще...

Отец приподнял бровь и задумчиво постучал пальцем по носу.

— Ma chère[5], да я за милю почувствую мужчину рядом с тобой. И даже, когда меня здесь нет... Я все равно тут.

Отец приподнял вторую бровь и уставился на дочь. Минни фыркнула, осушила бокал и налила снова.

Да неужели? Она уселась на место и внимательно посмотрела на отца, стараясь ничем не выдавать свои чувства. Да, это правда: у папà везде есть информаторы. Дни напролет Минни слышала, как за решетчатой дверью он занимается делами, а ночью ей снились пауки, которые неустанно плели паутину. Пряли ее, взбирались по ней, охотились, бегая по гладким шелковистым дорожкам, скрывающимся среди липких нитей. А иногда пауки — круглые, будто шарики, — просто неподвижно висели в воздухе. И следили тысячами глаз.

Но у пауков своих забот полон рот, и по большей части Минни их не интересовала. Она вдруг улыбнулась отцу, и на щеках у нее заиграли ямочки. В глазах Эндрю Ренни мелькнула тревога, и это доставило ей удовольствие. Минни опустила ресницы и спрятала улыбку в бокале с вином.

Отец кашлянул.

— Итак, — сказал он, выпрямляясь. — Как ты отнесешься к тому, чтобы съездить в Лондон, милая?

Лондон...

Раздумывая, Минни наклонила голову налево, потом направо.

— Еда ужасная, но пиво неплохое. К тому же там все время дожди.

— Закажем тебе новое платье.

А вот это уже интересно: значит, не просто поездка для закупки книг. Но Минни сделала вид, будто ее это не волнует.

— Всего одно?

— Отчасти это будет зависеть от твоих успехов. Тебе может понадобиться... нечто особенное.

У нее в затылке неожиданно заныло.

— К чему эти дешевые трюки? — возмутилась Минни, со стуком ставя бокал на стол. — Больше на эту удочку ты меня не поймаешь. Просто скажи, что задумал, и мы обсудим это. Как разумные люди.

Отец добродушно расхохотался.

— Ты же знаешь, что женщины не слишком отличаются благоразумием.

— Знаю. Так же, как и мужчины.

— Да, в чем-то ты права, — признал папà и промокнул салфеткой пятнышко вина на подбородке. — Но мужчины все-таки более предсказуемы. А вот как поведет себя женщина... — Он замолчал и, сощурившись, взглянул на дочь поверх золотой оправы очков, подыскивая слово.

— ...предвидеть сложнее? — предположила Минни, но отец покачал головой.

— Нет. Нет... На первый взгляд их поступки кажутся непоследовательными, хаотичными, но на самом деле подчиняются простым инстинктам.

— Если ты имеешь в виду влияние Луны, то, как раз наоборот, я могу возразить, что все лунатики, которых я видела, были мужчинами.

Отец вскинул брови; с возрастом волоски поседели, стали утолщаться и торчали в разные стороны. Минни вдруг осознала, что отец стареет, и от этой мысли сердце слегка сжалось.

Папà не стал спрашивать, сколько именно лунатиков довелось ей видеть (когда занимаешься книгами, с такими людьми сталкиваешься чуть ли не каждую неделю), но покачал головой.

— Нет, я совсем не об этом. Сомнамбулизм — лишь особенность, связанная с лунным календарем. Я говорю о поведенческих стереотипах, которые побуждают женщин делать то, что они делают. И все они сводятся к простому выживанию.

— Если я когда-нибудь выйду замуж только для того, чтобы выжить...

Она даже не потрудилась закончить предложение, а, пренебрежительно щелкнув пальцами, поднялась, чтобы снять со спиртовки закипевший чайник и долить кипятку в заварник. Минни не позволяла себе более двух бокалов вина, особенно когда дело касалось отца, а сегодня ей как никогда нужны все ее умственные способности.

— Ну, у тебя и правда требования гораздо выше, чем у большинства женщин.

Минни передала отцу чашку чая, он взял ее и улыбнулся.

— И я льщу себя надеждой, что накопил достаточно средств, чтобы ты могла претендовать на большее. Но факт остается фактом: ты женщина. А это значит, что ты можешь забеременеть. И вот в этот момент, моя дорогая, любая женщина начинает вести себя, подчиняясь лишь животным инстинктам.

— Вот как, — сказала Минни таким тоном, который отбивал охоту объяснять свою точку зрения.

Ей хотелось услышать о Лондоне. Однако придется быть осторожной.

— Итак, что же мы ищем?  — спросила она, наливая себе чай и не сводя глаз с янтарной струйки, чтобы ничем не выдать свой интерес. — В Лондоне, я имею в виду.

— Не мы, — поправил отец. — Не в этот раз. У меня кое-какие дела в Швеции — это касается якобитов. Ты...

— В Швеции есть якобиты?

Отец вздохнул и потер указательными пальцами вискѝ.

— Моя дорогая, ты даже не представляешь себе. Они возникают как сорняки. Прямо как трава в поле: скосишь ее вечером, и она вроде бы засохла. Так и с якобитами: ты уж думаешь, что с ними полностью покончено, а тут вдруг — раз! — и что-то происходит. И... Хотя зачем я тебе все это говорю? Ты должна доставить посылку некоему джентльмену, а еще получить информацию от людей из списка, который я тебе дам. Тебе не нужно их расспрашивать — просто забери всё, что они передадут. И, естественно...

— ...ничего им не говорить, — закончила она и бросила кусочек сахара себе в чай. — Конечно, нет, папа. Неужели ты считаешь меня дурындой безмозглой.

Расхохотавшись, отец зажмурился, и вокруг глаз проступили глубокие морщинки.

— Откуда ты взяла это слово?

— Все говорят «дурында», — сообщила ему дочь. — На улицах Лондона можно услышать его десяток раз за день.

— Это вряд ли, — сказал он. — А знаешь, откуда взялось словечко?

— Сэмюэль Джонсон[6] сообщил мне, что от латинского словосочетания «non compos mentis» — «не в состоянии контролировать ум».

— Ах, так вот у кого ты это вычитала. — Смеяться отец перестал, но все еще выглядел веселым. — Что ж, мистеру Джонсону виднее. Ты по-прежнему с ним переписываешься? Да, он, конечно, англичанин, но совсем не тот, кого бы я хотел видеть твоим мужем, девочка моя. С тараканами в голове, и за душою ни гроша. Да еще и женат, — подумав, добавил он. — И живет на деньги жены.

Вот так сюрприз — да к тому же неприятный. Но отец не лукавил и говорил тем же тоном, каким обучал ее тонкостям их работы. А обсуждая деловые вопросы, они никогда не юлили и не дурачились. Минни уселась поудобнее и, наклонив голову, показала, что готова слушать.

— Учти, — отец поднял испачканный чернилами палец, — многие станут тебе говорить, что у женщин на уме одни платья, вечеринки да сплетни о том, чтó вчера на приеме леди Фу-Ты-Ну-Ты сказала о сэре Задолизе. И хотя, на первый взгляд, — наблюдение справедливое, — но это только на первый взгляд. Когда ты услышишь нечто подобное, сразу задай себе вопрос: а что за этим стоит? Или, возможно, что под этим скрывается, — рассудительно добавил он. — Подвинь вино поближе, милая. На сегодня я дела закончил.

— Кто бы сомневался, — съязвила Минни и со стуком поставила графин с мадерой перед отцом.

Эндрю Ренни отсутствовал все утро и, посещая продавцов книг и собирателей редкостей, на самом деле ходил затем, чтобы с ними потолковать: поговорить и послушать. А во время работы он никогда не пил спиртного.

Отец снова наполнил бокал и собрался долить и ей, но Минни покачала головой и потянулась за чайником, — она оказалась права: ей потребуется трезвая голова.

— Добавь еще одно свойство женской натуры, — насмешливо заметила она. — Женщины не могут пить столько, сколько мужчины, — зато наша сестра гораздо реже напивается вдрызг.

— Ты явно никогда не бывала на Гропекант-лейн[7] в Лондоне после наступления темноты, моя дорогая, — невозмутимо сказал отец. — Не то чтобы я советовал туда пойти, учти. Женщины пьют по тем же причинам, что и мужчины: чтобы забыться или утопить горе. При определенных обстоятельствах угробить себя способны все, невзирая на пол. Однако ваша сестра не в пример больше озабочена тем, чтобы остаться в живых. Но хватит болтать. Очини мне новое перо, дорогая, и давай-ка я расскажу, с кем тебе нужно увидеться в Лондоне.

Сунув руку в один из ящичков стеллажа, стоявшего у стены, он достал оттуда потрепанную записную книжку.

— Слышала когда-нибудь о герцоге Пардлоу?

«Краткая информация: Гарольд Грей, герцог Пардлоу.

Данные о семье: Джерард Грей, граф Мелтон, получил титул герцога Пардлоу (а также значительные земельные владения) в награду за создание 46-го пехотного полка (полк безупречно выполнил свой долг во время якобитских восстаний 1715 и 1719 годов, а также участвовал в битвах при Престонпансе и Шерифмуире). Однако верность герцога королю, похоже, поколебалась во время правления Георга II, и Джерард Грей оказался замешанным в заговоре Корнбери[8]. И, хотя тогда ему удалось ускользнуть из рук правосудия, один из последующих заговоров послужил поводом для выдачи ордера на его арест по обвинению в государственной измене. Узнав о готовящемся аресте, Пардлоу застрелился в зимнем саду загородной усадьбы до того, как за ним пришли.

Титул после смерти отца унаследовал старший сын Пардлоу — Гарольд Грей, которому исполнился тогда двадцать один год. Хотя формально имя герцогов Пардлоу опозорено не было, Гарольд Грей решил, что оно запятнано изменой, и потому отказался его принять, предпочитая, называться прежним семейным титулом — граф Мелтон. Незадолго до самоубийства отца Гарольд женился на Эсмè Дюфрен (младшей дочери маркиза де Робийяра).

Нынешний герцог вынужден публично резко отрицать всякие связи с якобитами, но это вовсе не означает, что заговорщики отпустили его и что подобное неприятие отражает его истинные настроения. В некоторых кругах существует серьезный интерес к политическим симпатиям и связям нынешнего герцога. Большую ценность будут представлять любые письма, подтвержденные встречи с интересующими нас лицами (список прилагается) или приватные разговоры, свидетельствующие о якобитских пристрастиях Пардлоу.

Краткая информация: сэр Роберт Абди, баронет.

Унаследовал титул в возрасте трех лет, и хотя сам он ведет добродетельную (к сожалению) жизнь, но очень глубоко вовлечен в политику якобитов. В прошлом году допустил большую неосторожность: он подписал петицию, отправленную Людовику Французскому, с настоятельными призывами к французскому вторжению в Англию с целью реставрации Стюартов. Нет необходимости говорить, что в Англии об этом почти никто не знает и вряд ли будет хорошей идеей напоминать об этом сэру Роберту. Лучше держаться от него подальше, хотя теперь он часто бывает в обществе и ты можешь с ним столкнуться. Если знакомство состоится, нам особенно были бы интересны его нынешние связи — пока только имена. Слишком близко не влезай.

Краткая информация: Генри Скудамор, герцог Бофорт.

Четвертый из богатейших людей в Англии и один из тех, кто также подписал французскую петицию. Очень активно вращается в обществе и не делает особого секрета из своих политических пристрастий.

Боюсь, личная жизнь герцога гораздо менее добродетельна, чем у сэра Роберта. Взяв на основании парламентского акта фамилию жены, в прошлом году он подал в суд прошение о разводе, обвинив герцогиню в супружеской неверности (это правда, она крутила роман с Уильямом Толботом, наследником графа Толбота, и вела себя неосмотрительно). Сама леди (ее зовут Фрэнсис) тут же подала встречный иск на том основании, что ее муж является импотентом. Герцог (и сам отнюдь не застенчивая фиалка) продемонстрировав нескольким экспертам, которых назначил суд, что вполне способен иметь эрекцию, выиграл процесс и теперь, по всей видимости, наслаждается свободой.

Держись от него подальше. Пока важны только связи и имена.

Краткая информация: Мистер Роберт Виллимот.

До 1741 года лорд-мэр Лондона. Нынешние связи таковы...»

Глава 2
Стылый мед и сардины

@VNC. «Чашка кофе».

Лондон, май 1744

Аргус-Хаус, резиденция герцога Пардлоу

В комнате пахло увядшими цветами. Дождь на улице лил как из ведра, но Хэл все равно схватился за створку окна и рванул ее на себя. Бесполезно: от влажности древесина разбухла, и окно не открылось. Хэл еще пару раз дернул, а потом, тяжело дыша, сдался.

От перезвона небольших дорожных часов на каминной полке Хэл пришел в себя и понял, что уже четверть часа стоит с полуотвисшей челюстью перед закрытым окном и, глядя на стекающие по стеклу дождевые струи, не может решить, позвать ли лакея, чтобы тот отворил эту чертову створку, или просто разбить стекло кулаком.

Почувствовав, что замерз, Хэл повернулся и инстинктивно направился к огню. С того момента, как он заставил себя встать с кровати, ему казалось, будто он двигается сквозь стылый густой мед. Колени его подкосились, и он рухнул в отцовское кресло.

Отцовское кресло. Проклятье. Хэл закрыл глаза, пытаясь собрать волю в кулак, чтобы подняться и пересесть. Пальцами, ногами, спиной он ощущал холодную жесткую кожу сиденья. Всего в нескольких футах от него в камине пылал огонь, но он не согревал Хэла.

— Я принес вам кофе, милорд.

Голос Нэзонби проник сквозь тягучий мед вместе с кофейным ароматом. Хэл открыл глаза. Лакей уже поставил поднос на крохотный инкрустированный столик и начал расставлять приборы: открыл крышку сахарницы и положил рядом щипцы, затем аккуратно снял салфетку, которой был обернут кувшинчик с теплым молоком (сливки налили в точно такой же маленький кувшинчик и поместили на другой стороне подноса, чтобы они не нагрелись). Хэл почувствовал, что и эта симметрия, и ловкие размеренные движения Нэзонби его успокаивают.

— Спасибо, — выдавил он и слегка махнул рукой, давая понять, что пусть уж Нэзонби позаботится и обо всем остальном.

Что тот и сделал, пристроив чашку в неподвижные, безвольные руки хозяина. Хэл выпил глоток — кофе был безупречным: сладким и сливочным, очень горячим, но не обжигающим. Хэл кивнул, и Нэзонби ушел.

Некоторое время можно было просто без всяких мыслей пить кофе. Полчашки спустя в голове у Хэла шевельнулась мысль: не встать и не пересесть ли в другое кресло? Но к этому моменту кожа под ним нагрелась и приняла форму его тела. Он почти ощутил, как отец прикоснулся к его плечу, коротко сжав его, — именно так герцог обычно выражал любовь к своим сыновьям. «Черт тебя возьми». Горло вдруг перехватило, и Хэл поставил чашку на стол.

Интересно, как со всем этим справляется Джон? Разумеется, в Абердине он в безопасности. Но надо все-таки написать брату. Кузен Кеннет и кузина Элоиза — невероятные зануды и такие твердокаменные пресвитерианцы, что не одобряют даже игру в карты, а по выходным не позволяют никаких занятий, кроме чтения Библии.

Как-то они с Эсме гостили у них, и после чопорного воскресного обеда из жареного барашка и пюре из репы Элоиза из вежливости попросила Эсме почитать Библию.

Проигнорировав сплетенную вручную закладку, отмечавшую текст для чтения в тот день, Эм быстро пролистала книгу и выбрала историю о Иеффае. Он дал обет принести в жертву Господу первого, кто встретит его по возвращении домой, если Господь подарит ему победу в битве против аммонитян[9].

— Вот правда, — сказала Эсме, проглатывая «р» в своей особенно очаровательной французской манере и, нахмурившись, подняла глаза. — А если бы это была его собака? Что скажешь, Мёрси? — обратилась она к двенадцатилетней двоюродной племяннице Хэла. — Если бы твой папà однажды пришел домой и объявил, что собирается убить твоего Джаспера.

Услышав свое имя, спаниель, лежавший на коврике, поднял голову.

— Просто потому, что пообещал Господу. Что бы ты сделала?

Мёрси посмотрела на собаку круглыми от ужаса глазами, и губки у нее задрожали.

— Но... но... он бы не стал, — сказала девочка и с сомнением повернулась к отцу. — Ты бы так не поступил, ведь правда, папа?

— А если ты уже пообещал Богу? — с энтузиазмом подначивала Эсме Кеннета, подняв на него свои большие голубые очи.

Хэл наслаждался выражением лица кузена, однако Элоиза сжала челюсти, и на щеках у нее начали проступать красные пятна, поэтому, кашлянув и явственно ощущая, будто управляет мчащейся над пропастью каретой, Хэл обратился к жене.

— Но ведь Иеффая встретила не собака? Напомни, как все произошло... Давненько я не читал Ветхий Завет.

На самом деле он никогда его не читал, зато жена обожала пересказывать истории из этой книги, снабжая их своими неподражаемыми комментариями.

Нарочито не глядя на мужа, Эсме нежными пальчиками перевернула страницу и откашлялась.

«И пришел Иеффай в Массифу в дом свой, и вот, дочь его выходит навстречу ему с тимпанами и ликами: она была у него только одна, и не было у него еще ни сына, ни дочери.

Когда он увидел ее, разодрал одежду свою и сказал: ах, дочь моя! ты сразила меня; и ты в числе нарушителей покоя моего! я отверз о тебе уста мои пред Господом и не могу отречься.

Она сказала ему: отец мой! ты отверз уста твои пред Господом — и делай со мною то, что произнесли уста твои, когда Господь совершил чрез тебя отмщение врагам твоим Аммонитянам.

И сказала отцу своему: сделай мне только вот что: отпусти меня на два месяца; я пойду, взойду на горы и оплачу девство мое с подругами моими.

Он сказал: пойди. И отпустил ее на два месяца. Она пошла с подругами своими и оплакивала девство свое в горах.

По прошествии двух месяцев она возвратилась к отцу своему, и он совершил над нею обет свой, который дал, и она не познала мужа. И вошло в обычай у Израиля, что ежегодно дочери Израилевы ходили оплакивать дочь Иеффая Галаадитянина, четыре дня в году»[10].

Закончив читать и захлопнув книгу, Эсме расхохоталась.

— Лично я не думаю, что долго оплакивала бы свою девственность. Я бы вернулась домой, лишившись ее. — Тут она подняла на Хэла взгляд, и от блеска ее глаз все внутри у него воспламенилось. — И поглядела бы, счел ли бы меня мой дорогой папà подходящей жертвой для обряда.

Смутно ощущая, что из-под сомкнутых век текут слезы, Хэл тяжело вздохнул.

— Ты дрянь, — прошептал он. — Какая же ты дрянь, Эм.

Он глубоко дышал, пока не растаяли воспоминания и не умолкли отзвуки голоса жены. Когда Хэл открыл глаза, то понял, что сидит, уперев подбородок в стоящие на коленях руки, и пялится на коврик у камина. Дороговатая вещица, чтобы стелить ее у огня: мягкая белая шерсть, длинный ворс, в центре изображен родовой герб, по обе стороны которого черным шелком затейливо вышиты инициалы: «Н» и «Е»[11]. Эсме заказала его в качестве свадебного подарка жениху.

Хэл подарил ей кулон с бриллиантом. И месяц назад, когда хоронил жену и ребенка, положил украшение в гроб.

Он вздохнул. И снова закрыл глаза.

***

СПУСТЯ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ он поднялся и побрел по библиотеке в закуток, который обустроил себе под кабинет. В нем было тесно, будто в яичной скорлупе, — но много места Хэлу и не требовалось. К тому же, теснота, казалось, помогала сосредоточиться, отгораживая его от внешнего мира.

Он выхватил из стаканчика перо и, рассеянно прикусив его, ощутил горчинку высохших чернил. Надо бы очинить новое, но сил не набралось бы даже для того, чтобы найти перочинный ножик. Да и, в конце концов, какая разница? Джон не обидится на пару клякс.

Бумага... На столе лежала дюжина листов пергаментной бумаги, которую он использовал, отвечая на соболезнования по поводу Эсме. Они приходили мешками — в отличие от жалкой кучки конфузливых записок, присланных после самоубийства отца три года назад. Отказавшись от предложенной матушкой помощи, ответы Хэл писал сам: некое подобие электрической жидкости, о которой говорили натурфилософы, наполняло его и заглушало любую естественную потребность вроде сна или пищи, заряжая мозг и тело маниакальным стремлением двигаться, чем-то заниматься. Хотя, видит Бог, после убийства Натаниэля Твелвтриза делать было больше нечего. Не то чтобы он не пытался...

Пыльная бумага на ощупь казалась шероховатой, ведь Хэл никому не позволял убираться на его столе. Взяв в руки листок, он подул на него, слегка встряхнул, положил на стол и обмакнул перо в чернильницу.

«Дж...» — вывел он первые буквы и остановился. Что вообще можно написать? Дай Бог, ты все еще жив? Не встречал ли ты незнакомца, задающего вопросы? Как тебе Абердин? Ну, помимо того, что там холодно, сыро, скучно и серо?..

Покрутив пальцами перо, Хэл через несколько секунд сдался и написал: «Удачи. Х.». Затем посыпал бумагу песком, сложил письмо и, взяв свечу, накапал испачканного копотью воска на бумагу. Затем прочно скрепил послание своей печаткой с изображением лебедя с вытянутой шеей, летящего на фоне полной луны.

Прошел час, а Хэл по-прежнему сидел за рабочим столом. Прогресс был налицо: ровненько на уголке стола лежало готовое письмо к Джону — запечатанное и с аккуратно написанным абердинским адресом Армстронгов (Хэл для этого даже новое перо очинил). Стряхнув пыль с бумаг, он постучал стопкой сложенных листов по столешнице, — выровнял их и убрал в ящик. И наконец нашел источник запаха увядших цветов: забытый букет гниющих гвоздик в керамической вазе на подоконнике. Это окно открыть удалось — вышвырнув цветы на улицу, Хэл позвал лакея и приказал унести и вымыть вазу. На этом силы иссякли.

Из другой части дома донесся шум: звуки отворившейся парадной двери и голоса. Ну, это не проблема: кто бы там ни пришел, Сильвестр справится сам, без его помощи.

К его удивлению, дворецкий, похоже, отступил под натиском гостя: голоса перешли на повышенные тона, а потом послышались быстрые решительные шаги. Кто-то приближался к убежищу Хэла.

— Какого черта ты творишь, Мелтон?

Дверь распахнулась, и на хозяина кабинета гневно воззрилось широкое лицо Гарри Кворри.

— Письма пишу, — произнес Хэл со всем достоинством, на которое был способен. — Не видишь, что ли?

Стремительно ворвавшись в комнату, Гарри зажег от огня в камине свечной огарок, а от него — свечу на столе. Хэл и не заметил, что стемнело, но, должно быть, уже около пяти — время пить чай. Подняв подсвечник, Гарри критически осмотрел друга.

— Знал бы ты, на кого похож, — покачал он головой и поставил подсвечник. — Я так понимаю, ты забыл, что днем у тебя была назначена встреча с Уошберном.

— С Уош... О, Господи!

Услышав имя своего адвоката, Хэл приподнялся в кресле и снова в него плюхнулся, ощущая внутри пустоту.

— Я провел с ним целый час и прямо от него, а перед этим встретился с Анструдером и Джоспером — ты же помнишь адъютанта из 14-го полка? — довольно язвительно спросил Гарри.

— Помню, — только и ответил Хэл, с силой растирая руками лицо и пытаясь собраться с мыслями. — Гарри, прости, — покачал он головой и поднялся, плотнее запахивая баньян[12]. — Позови Нэзонби, ладно? Пусть принесет нам чаю в библиотеку. Мне нужно умыться и переодеться.

Через четверть часа умытый, причесанный и одетый, Хэл почувствовал, что немного пришел в себя, и вошел в библиотеку, куда уже прикатили чайный столик на колесиках: струйки ароматного пара поднимались из носика чайника, смешиваясь с пряными запахами ветчины и сардин и нежной сладостью смородинового бисквита, истекавшего сливочным кремом.

— Когда ты в последний раз что-нибудь ел? — сурово спросил Гарри, наблюдая, как Хэл, с жадной сосредоточенностью голодного кота, уплетает сардины на тосте.

— Вчера. Наверное. Не помню. — Хэл торопливо запил чаем сардины, чтобы тут же приняться за торт. — Что сказал Уошберн?

Прежде чем ответить, Гарри дожевал и проглотил свой кусок бисквита.

— Ну, тебя действительно не могут судить в открытом судебном заседании. Что бы ты там ни думал о своем чертовом титуле — нет, ничего не говори, я уже все это слышал.

Словно затыкая Хэлу рот, Гарри выставил вперед ладонь, а другой рукой схватил корнишон.

— Как бы там ты ни решил себя называть, — герцог Пардлоу, граф Мелтон или просто Гарольд Грей, — ты по-прежнему пэр. И судить тебя может исключительно суд пэров, а именно — Палата Лордов. И даже мне не понадобился бы Уошберн, чтобы понять: тысяча против одного, что сотня высокородных дворян не позволит посадить тебя в тюрьму или повесить за вызов и убийство на дуэли человека, соблазнившего твою жену. Тем не менее, он мне все это сказал.

— Вот как.

Хэл об этом даже и не задумывался, но если бы попытался, то, скорее всего, пришел бы к тому же выводу. Однако он почувствовал некоторое облегчение, услышав, что достопочтенный Лоуренс Уошберн, КС[13], думает так же.

— Однако учти... Ты будешь доедать этот последний ломтик ветчины?

— Да.

Хэл положил его к себе в тарелку и потянулся к горчичнице. Вместо ветчины Гарри взял яичный сандвич.

— Учти, — повторил он, набив рот фаршированным яйцом и белым хлебом, — это не значит, что проблема решена

— Полагаю, ты имеешь в виду Реджинальда Твелвтриза? — Хэл аккуратно разрезал ветчину на кусочки, не отрывая глаз от тарелки. — Это для меня не новость, Гарри.

— Я знаю, — согласился тот. — Но дело не только в Твелвтризе. Я имел в виду короля.

Положив вилку, Хэл уставился на друга.

— Короля?

— Или, точнее говоря, — армию.

На разоренном двумя голодными мужчинами чайном столике оставалось последнее миндальное печенье, которое ловко выхватил Гарри.

— Реджинальд Твелвтриз подал военному министру прошение, в котором требует отдать тебя под трибунал за преступное убийство его брата. А еще тебя необходимо снять с должности командира 46-го пехотного полка, лишив чина полковника, и запретить впредь командовать полком на том основании, что твое поведение настолько неадекватно, что ставит под угрозу готовность и боеспособность твоей воинской части. А решение этих вопросов уже в компетенции Его Величества.

— Вздор, — только и сказал Хэл.

Но, когда он поднимал чайник, его рука слегка дрогнула, и крышка брякнула. Хэл понял, что Гарри это заметил, и осторожно поставил чайник на стол.

Король дал — король может и отнять. На переформирование полка его отца ушли месяцы кропотливой работы. И еще больше времени, — гораздо больше! — потребовалось, чтобы найти достойных офицеров, которые бы согласились у него служить.

— Борзописцы... — начал было Гарри, но Хэл быстрым яростным жестом оборвал его.

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

— Да, знаю! Черт побери, не говори мне об этом!

Гарри тихо зарычал, но продолжать не стал, а, взяв чайник, наполнил обе чашки и пододвинул одну из них Хэлу.

— Сахару?

— Будь добр.

Только-только возрожденный полк еще нигде не воевал: в нем едва насчитывалась половина личного состава, да и большая часть из них не отличала одного конца мушкета от другого. Офицеров имелся лишь самый минимум, и хотя большинство — это отличные, надежные люди, только горстка из них (как, например, Гарри Кворри) были лично преданы Хэлу. Любое давление, любой намек на скандал, — ладно, любой новый скандал, — и вся структура рассыплется. Остатки полка с жадностью подберет или растопчет Реджинальд Твелвтриз, память об отце навсегда останется опороченной и запятнанной клеймом предателя, а собственное имя Хэла еще больше вываляют в грязи: борзописцы выставят его в прессе не только рогоносцем, но и умалишенным убийцей.

Ручка фарфоровой чашки внезапно отломилась и отлетела на стол, звякнув о чайник. Сама чашка раскололась надвое, а чай, потекший по руке, намочил манжету.

Хэл осторожно положил обе половинки чашки на стол и стряхнул жидкость. Гарри промолчал, но вопросительно приподнял кустистую черную бровь.

Хэл зажмурился и некоторое время шумно дышал через нос.

— Ладно, — произнес он, открывая глаза. — Первое: прошение Твелвтриза еще не рассматривали?

— Нет.

Гарри немного расслабился, отчего и Хэл тоже почувствовал себя увереннее, вновь обретая самообладание.

— Ну, что же. Значит, главное, чтобы прошение не удовлетворили. Ты знаком с министром лично?

Гарри покачал головой.

— А ты?

— Встречался с ним однажды в Эскоте. Дружеское пари. Правда, я выиграл.

— Паршиво.

Гарри секунду побарабанил пальцами по скатерти, затем бросил взгляд на Хэла.

— Попросить матушку?

— Абсолютно исключено. В любом случае, она во Франции и не собирается возвращаться.

Гарри неохотно кивнул: ему было прекрасно известно, почему вдовствующая графиня Мелтон находилась во Франции, а Джон — в Абердине. Бенедикта Грей знала великое множество людей, но самоубийство мужа накануне его ареста как предателя-якобита лишило ее тех кругов общества, где Хэл мог бы найти влиятельных заступников.

Неслышный, словно кот, Нэзонби принес новую чашку. Он налил в нее чаю, забрал осколки и исчез так же тихо, как и пришел. Все это время друзья молчали.

— А что конкретно говорится в том прошении? — наконец спросил Хэл.

Гарри скривился, но набрался решимости и ответил.

— Что ты лишил жизни Натаниэля Твелвтриза, потому что совершенно безосновательно вбил себе в голову, будто он... э-э... развлекался с твоей женой. Находясь во власти этого заблуждения, ты его предательски убил. Таким образом твое психическое состояние явно не позволяет тебе командовать...

— Безосновательно? — непонимающе вопросил Хэл. — Предательски?

Гарри быстро выхватил чашку из рук друга.

— Ты так же, как и я, знаешь, Мелтон: не то правда, что правда, а то, во что ты заставишь людей поверить. — Он осторожно поставил полную чашку на блюдце. — Тот подлец был чертовски осмотрителен, и, очевидно, Эсме тоже. Ни капельки слухов не возникло, пока не узнали, что ты застрелил негодяя на его собственной крокетной лужайке.

— Место выбирал он! Как и оружие!

— Знаю, — терпеливо сказал Гарри. — Я там был, помнишь?

— За кого ты меня принимаешь? — взорвался Хэл. — За идиота?

Гарри проигнорировал эту вспышку.

— Я, конечно, скажу все, что знаю: что Натаниэль Твелвтриз принял вызов и дуэль прошла по всем правилам. Но его секундант — тот парень, Бакстон, — в прошлом месяце погиб. Его карета перевернулась возле Смитфилда. А больше никого на той крокетной лужайке не было. Без сомнения, именно это и подало Реджинальду Твелвтризу мысль подставить тебя: независимых свидетелей-то не осталось.

— Вот... черт!

Где-то в желудке у Хэла шевельнулись сардины.

Гарри вздохнул так глубоко, что швы у него на мундире затрещали. Он опустил взгляд и сказал:

— Я... Прости, пожалуйста. Но... существуют доказательства?

Хэл сухо хохотнул — будто опилки просыпались.

— Любовной связи? Думаешь, я бы убил его, не будь я уверен?

— Нет, конечно, нет. Я просто хотел сказать... ну... черт побери... Она, что, просто... сказала тебе? Или ты, может быть, э-э... увидел...

— Нет.

Почувствовав головокружение, Хэл тряхнул головой и закрыл глаза, пытаясь вдохнуть поглубже.

— Нет, я их ни разу не застукал. И она не... Не то чтобы сказала. Просто были... Были письма.

Она оставила их в том месте, где Хэл наверняка бы их нашел. Но почему? Это один из тех вопросов, которые жутко мучили его — снова и снова. Эсме так и не призналась, зачем положила письма чуть ли не на виду. Просто из чувства вины? Может, она устала от любовника, но не имела храбрости закончить роман? Или того хуже — хотела, чтобы Хэл убил Натаниэля?

Нет. То, как она посмотрела, когда он вернулся в тот день и сказал, чтó сделал...

Хэл опустил голову на белую скатерть: в его глазах роились черные и белые мушки. Он ощущал аромат крахмала и пролитого чая, остро пахших морем сардин. И запах родовых вод Эсме. И ее крови. «Господи, хоть бы меня не вырвало».

Глава 3
Ирландские разбойники на побегушках[14]

Старинная карта Лондона.

Лондон, май, 1744

Минни лежала в кровати, даже не убрав поднос с остатками завтрака, и размышляла о том, чем заняться в свой первый день в Лондоне. Прибыв в город накануне поздно вечером, она почти не разглядела квартиру, которую арендовал для нее отец. По его словам, апартаменты в городском доме на Грейт-Райдер-стрит в комплекте с горничной и питанием из кухни на цокольном этаже будут «удобными для всего на свете».

С момента трогательного прощания с отцом на пристани в Калè Минни переполняло пьянящее чувство свободы, которое все еще медленно и приятно пенилось под корсетом, словно сквашивающаяся в кадке капуста. И только врожденная осторожность удерживала крышу на месте.

Мини уже выполняла небольшие поручения самостоятельно — иногда даже за пределами Парижа. Но эти задания были несложными, вроде визита к родственникам умершего книголюба: выразив соболезнования, она помогала им избавиться от обременительной части завещанного имущества (Минни заметила, что мало кто считал библиотеку стóящим наследством). Однако даже тогда ее кто-нибудь сопровождал: обычно с ней ездил крепкий, давно женатый мужчина средних лет, способный таскать коробки и спасать от неприятностей. И уж точно человек этот не стал бы нескромно заигрывать с семнадцатилетней девушкой.

Разумеется, для поездки в Лондон месье Перпиньян совсем не годился: мало того, что он был сильно привязан к жене, страдал от морской болезни и терпеть не мог британскую кухню, так он еще не говорил по-английски и блуждал в трех соснах. Минни слегка удивилась, что отец позволил ей жить в Лондоне совсем одной, — но, как выяснилось, он, конечно же, не позволил. Папà Всё Устроил — это его конёк.

— Я нашел для тебя компаньонку-наставницу, — сообщил отец, вручая дочери аккуратную стопку писем, адресов, карт и английских денег. — Леди Бьюфорд, вдова с небольшими средствами, но с хорошими связями. Она поможет войти в светское общество, представит нужным людям, вы будете вместе посещать салоны и театры, — ну, и тому подобное.

— Как интересно, — благовоспитанно отозвалась Минни, и отец рассмеялся.

— О, уверен, ты найдешь, как развлечься, моя милая, — продолжил он. — Именно поэтому я также нанял двоих... Давай назовем их телохранителями?

— Да, это звучит гораздо тактичней, чем «соглядатаи» или «надзиратели». Двоих?

— Верно. Они будут исполнять твои поручения и сопровождать к клиентам.

Сунув руку в один из ящиков бюро, отец вытащил сложенный лист бумаги и передал ей.

— Здесь вкратце записано все, что я говорил тебе о герцоге Пардлоу и о некоторых других людях. Леди Бьюфорд я о герцоге не упоминал, и тебе не следует проявлять к нему особый интерес. С этим семейством связано изрядное количество скандалов, и ты...

— ...не должна растапливать печь, пока не буду готова варить кашу, — закончила Минни, лишь слегка закатив глаза.

— Счастливого пути, лапочка. — Отец коротко ее обнял и поцеловал в лоб. — Я буду по тебе скучать.

И сейчас, выбираясь из кровати, она прошептала:

 — Я тоже буду скучать, папа. Но не слишком.

Минни взглянула на секретер, куда положила все списки и документы. Дойдет черед и до благонравного герцога Пардлоу, и до похотливого герцога Бофорта: ей наверняка представится случай с ними встретиться. Леди Бьюфорд оставила визитную карточку, в которой говорилось, что в четыре часа пополудни она приглашает Минни на чай в кафе-кондитерскую Рамма на Пикадилли. «Оденьтесь красиво, элегантно, но не слишком скромно», — добавила леди Бьюфорд. Что ж, спасибо за практичный совет. Значит, розовый муслин с жакетиком.

После обеда уже назначены три встречи — обычные дела, связанные с книжным бизнесом. А в одиннадцать придут представиться два телохранителя. Минни взглянула на свои дорожные часики: половина девятого. Быстро умыться, надеть платье попроще да крепкие ботинки для прогулки — и на два часа весь Лондон в ее — и только ее — собственном распоряжении!

***

КОГДА МИННИ БЫЛА маленькой, они какое-то время жили в Лондоне. Да и потом, в четырнадцать и пятнадцать лет, она ненадолго приезжала сюда с отцом, так что общее представление о городе Минни имела. Но гулять по Лондону одной ей еще не доводилось.

Зато она умела исследовать новые места и в течение часа нашла приличную на вид таверну с дежурными блюдами, где можно на ходу перекусить, а еще пекарню, в которой продавали пирожные, и ближайшую церковь. Отец равнодушно относился к религии, и, насколько Минни знала, саму ее не крестили. Но нужно соответствовать роли, которую собираешься играть: благочестивой и скромной девушки, по воскресеньям посещающей церковь. К тому же, Минни любила музыку.

День был солнечный, воздух благоухал терпкими весенними соками, а улицы наполнились кипучей суетой, так отличавшейся от парижской или пражской. Вот уж воистину: ничто не сравнится с Лондоном! Тем более, что именно тут живет ее мать. Но как бы Минни ни хотелось сию же минуту помчаться на Парсонс-Грин и встретиться с миссис Симпсон, это маленькое, но очень важное дело придется ненадолго отложить. Сначала надо разведать обстановку, продумать свое появление. Поспешность или назойливость могут все испортить.

Минни направилась в сторону Пикадилли, на которой размещались многочисленные лавочки книготорговцев. Впрочем, дорога туда пролегала по Риджент-стрит и Оксфорд-стрит — очаровательным торговым улицам со множеством дорогих магазинов. Нужно будет спросить у леди Бьюфорд адреса хороших портних.

Свои французские часики Минни приколола к фишю[15]: ведь на встречи опаздывать не годится. И когда их тихий серебристый перезвон объявил, что уже половина одиннадцатого, Минни, вздохнув, повернула обратно, в сторону Грейт-Райдер-стрит. Пересекая угол Верхнего Сент-Джеймс-парка[16], она затылком ощутила что-то неладное.

Дойдя до края парка, она сделала вид, будто собирается выйти на улицу, но внезапно метнулась в сторону, через аллею и дальше, вглубь. Юркнув за большущее дерево, она замерла в его тени и стала наблюдать. Так и есть: на аллею стремглав вылетел парень. Он вертел головой из стороны в сторону и кого-то выглядывал. Так, одет просто, темно-каштановые волосы связаны тесемкой в хвост, — какой-нибудь подмастерье или рабочий.

На миг парень остановился, а потом быстро пошел по аллее и скрылся из вида. Минни уже собралась было выйти из своего укрытия и побежать к выходу из парка, как услышала громкий свист. Со стороны улицы засвистели в ответ, и Минни, с колотящимся сердцем, снова вжалась в дерево.

«Черт! Черт! Вот черт! — зазвенело в голове. — Если меня изнасилуют и убьют, я так ничего и не узнаю!»

Сглотнув, Минни решилась. Гораздо сложнее будет похитить ее на людной улице, чем умыкнуть из того ненадежного местечка, в котором она пряталась сейчас. Навстречу ей по аллее приближались два джентльмена, глубоко увлеченных разговором. Когда они прошли мимо нее, Минни выскочила на дорожку прямо за ними, держась так близко, что ей пришлось выслушивать весьма скабрезный рассказ о тесте одного из собеседников и о том, что вышло из его затеи отпраздновать день рождения в публичном доме. Чем закончились похождения, она так и не узнала, потому что добралась до выхода из парка и с облегчением быстро зашагала по Райдер-стрит.

Несмотря на холодное утро, Минни взмокла; да еще и булавка, которой прикреплялась соломенная шляпка, почти вылезла. Остановившись, Минни сняла головной убор и стала легонько промокать носовым платком лицо, когда прямо над ухом мужской голос с триумфом произнес:

— Так вот вы где!..

И тут же в ужасе воскликнул:

— Ийсусе-Боже!

Выхватив восьмидюймовую шляпную булавку, Минни нацелилась острым концом парню прямо в грудь:

— Кто, черти вас дери, вы такой, и зачем за мной ходите? — гневно сверкнув глазами, потребовала ответа девушка.

Подняв взгляд, парень посмотрел на кого-то поверх ее плеча.

И тут в голове у нее что-то щелкнуло — будто камешки булькнули в воду: «два телохранителя». Merde![17]

— Двое, — бесцветно произнесла она и опустила шляпную булавку. — Полагаю, мистер О`Хиггинс? И вы — тоже мистер О`Хиггинс? — добавила Минни, поворачиваясь к другому молодцу, подошедшему сзади.

Тот ухмыльнулся и театрально поклонился, взмахнув шляпой.

— Рафаэль Томас О`Хиггинс, миледи, — представился он. — «Черти-вас-дери»? Это что, по-французски?

— Понимайте, как угодно, — все еще раздраженная, ответила она. — А вы кто?

Минни резко развернулась к первому из братьев, который тоже ухмылялся от уха до уха.

— Майкл Шемас О`Хиггинс, мисс, — представился он, наклонив голову. — Для друзей я Мик, а мой братец — Рейф. Вижу, вас уже оповестили.

— Хмф. И давно вы за мной ходите?

— Да сразу, как вы вышли из дома, — охотно ответил Рейф. — А что вас так напугало, можете сказать? Я думал, мы держимся на приличном расстоянии.

— Если честно, не знаю, — ответила Минни.

После пережитого испуга и отчаянного бега кровь постепенно переставала бурлить. Раздражение тоже улеглось.

— У меня просто вдруг появилось... ощущение. Я затылком что-то почувствовала. Но я понятия не имела, что кто-то за мной идет. Пока в парк не забежала, а вы, — кивнула она Мику, — не влетели туда следом.

Взметнув брови, братья О`Хиггинсы переглянулись, но, похоже, приняли все за чистую монету.

— Ага, понятненько, — отозвался Рейф. — Что ж, мы должны были представиться вам в одиннадцать. Слышите: как раз колокола одиннадцать и бьют... Так что, мисс, есть на сегодня какие-нить поручения? Куда-нить сбегать по делам, отнести-забрать свертки-коробки? Может, закажете тихое-маленькое-аккуратное убийство?..

— Сколько мой отец вам платит? — спросила Минни, начиная получать удовольствие от разговора. — Вряд ли в эту сумму включается еще и убийство.

— О, мы недорого берем, — заверил Мик с самым серьезным видом. — Хотя, если речь пойдет о чем-нибудь этаком... К примеру, кому голову отрезать или кучу трупов припрятать... Тогда уж вам придется раскошелиться.

— Договоримся, — пообещала девушка. — Если до этого дойдет, у меня есть немного своих денег. И, кстати... — Идея возникла, когда Минни прикрепила свою шляпку. — У меня с собой несколько кредитных писем, адресованных банкирам на Стрэнде[18]. Вы знаете, где это? Вот вам задание на сегодня: проводите меня в банк и обратно. У меня после обеда пара встреч, и мне понадобятся наличные.

Глава 4
По делам полка

@ОМ11. «Цветущая ветка».

Уинстед-Террас представляла собой короткий ряд неброских, но элегантных городских домов, фасадами выходивших на точно такой же ряд особнячков по другую сторону частного парка, расположенного между ними. Доступ в парк закрывали высокая ограда из темно-серого чугуна и запертые на замок ворота.

Просунув руку сквозь металлические прутья ограждения, Хэл осторожно отломил веточку с одного из невысоких деревьев, которые росли прямо за ним.

— Это еще зачем? — остановившись на ходу, поинтересовался Гарри. — Букетик выбираешь в петлицу? Вряд ли Грирсон такой уж щёголь.

— Я тоже не франт, — спокойно ответил Хэл. — Хотел удостовериться, что это именно то, о чем я подумал. И не ошибся.

— И что же это, скажи на милость?

Гарри вернулся на шаг, чтобы рассмотреть веточку в руке Хэла. На ощупь листва казалась прохладной: незадолго перед этим прошел дождь, и листочки с цветами были все еще влажными. Капельки воды скользнули по запястью Хэла и исчезли в оборках манжеты.

Хэл переложил веточку в другую руку и, стряхнув воду, рассеянно вытер ладонь о мундир. Он любил качественное белье и сшитые по фигуре костюмы, но франтом и вправду не был. Однако, повинуясь необходимости произвести благоприятное впечатление на Дональда Грирсона, они с Гарри оба надели парадно-выходную форму, украшенную золотыми галунами: нарядно, но сдержанно.

— Петушья шпора, — Хэл продемонстрировал Гарри торчащие на веточке двухдюймовые шипы. — Это вид боярышника.

— Я думал, боярышник сажают как живую изгородь. — Гарри мотнул головой в сторону ряда домов.

Хэл кивнул, и они отправились дальше.

— Бывает и так. Боярышник может быть и кустарником, и деревом. Интересное растение: говорят, что листья на вкус напоминают хлеб с сыром. Хотя сам я не пробовал.

Гарри оживился.

— Надо запомнить. На тот случай, когда в следующий раз окажусь в какой-нибудь глуши и поблизости не будет ни одного паба. Ты как, готов?

Заботливость Гарри могла бы вызвать раздражение, но было очевидно, что друг совершенно искренне за него беспокоился. Хэл глубоко вдохнул и расправил плечи, мысленно заметив, что если уж совсем честно, то тревожиться есть о чем. Однако сейчас ему уже лучше. Нужно взять себя в руки, потому что предстоит чертовски много сделать, если он хоть немного надеется снова поставить полк на ноги и как следует подготовить людей. А майор Грирсон ему в этом поможет.

— Боярышник еще кое-чем интересен, — добавил Хэл, когда они подошли к дверям Грирсона.

— И чем же?

На лице Гарри появилось характерное для него напряженное выражение, словно у охотничьего пса, готового спугнуть дичь. Хэл про себя улыбнулся.

— Ну, зеленые листья, разумеется, символизируют постоянство, а вот о цветах говорят, — и я цитирую: «они пахнут как сексуально возбужденная женщина».

Гарри тут же перевел сосредоточенный взгляд на цветущую веточку в руке друга. Рассмеявшись, Хэл провел цветами под своим носом и, вручив боярышник Гарри, повернулся, чтобы взяться за медный дверной молоток в форме кабаньей головы.

Святый Боже, это правда. Вкрадчивое дуновение мускуса привело Хэла в такое смятение, что он даже не обратил внимания на отворившуюся дверь. Как, черт возьми, что-то может пахнуть... скользким? От ощущения, будто он коснулся своей жены, Хэл пришел в полное замешательство и невольно сжал кулак.

— Милорд?

Слуга, открывший дверь, смотрел на него, чуть озадаченно сдвинув брови.

— О, да, — произнес Хэл, мгновенно приходя в себя. — Это я. Дело в том...

— Полагаю, майор Грирсон ожидает милорда? — спросил Гарри, протискиваясь между Хэлом и вопрошающим лицом.

Слуга вежливо кивнул и пригласил гостей войти.

Из маленькой столовой, куда их проводили, доносились голоса: женский и, по крайней мере, два мужских. Может, Грирсон женат и его жена принимает гостей?

— Лорд Мелтон!

Сам хозяин дома, грубовато-добродушный рыжеволосый малый, поднялся с небольшого диванчика и, улыбаясь, пошел навстречу визитерам. Хэл воодушевился: с Грирсоном он никогда прежде не встречался, но знал о его безупречной репутации. Много лет служивший в известном пехотном полку, майор сражался при Деттингене[19] и прославился как своей храбростью, так и организаторскими способностями. А неоперившейся 46-й полк нуждался прежде всего именно в организаторе.

— Очень рад с вами познакомиться, — произнес Грирсон. — Буквально все вокруг только и говорят о возрождении полка, и я хочу услышать подробности из первых уст. Панси, дорогая, позволь тебе представить милорда графа Мелтона.

Указав рукой на Хэла, он обратился к маленькой миловидной смуглянке лет тридцати пяти (Хэлу показалось, что супруги — ровесники).

— Лорд Мелтон, моя жена, миссис Грирсон.

— Очень приятно, миссис Грирсон.

Поклонившись, Мелтон шаркнул ногой. Польщенная вниманием, леди улыбнулась. Но внимание самого Хэла привлек стоявший позади него Гарри. Вместо того чтобы пройти вперед, быть представленным миссис Грирсон и высказать ей подобающие случаю любезности, Гарри издал гортанный звук, который в менее галантной компании мог бы превратиться в рык.

Обернувшись к Гарри, Хэл проследил за взглядом друга... и почувствовал, будто ему дали под дых.

— Мы знакомы, — произнес Реджинальд Твелвтриз, когда Грирсон собрался его представить.

Сверля Хэла ледяным взглядом, Твелвтриз поднялся.

— Вот как? — спросил Грирсон.

Не переставая улыбаться, он настороженно переводил взгляд с одного гостя на другого.

— Я и не знал. Надеюсь, лорд Мелтон, вы не против, что к нам присоединился полковник Твелвтриз? А вы, сэр, — почтительно кивнул он Твелвтризу, — не возражаете, что я пригласил полковника лорда Мелтона?

— Ни в малейшей степени, — ответил Твелвтриз.

Щека его слегка дернулась, — это ни в коей мере нельзя было принять за улыбку. Но по его интонации могло показаться, будто он действительно ничего не имеет против. У Хэла в груди все сжалось.

— Ни в коем случае, — холодно произнес он, встретив каменный взгляд Твелвтриза и сам наградив его не менее тяжелым.

Глаза у Реджинальда были такого же цвета, как у Натаниэля — карие и такие темные, что при определенном освещении казались черными. Когда Хэл видел Натаниэля в последний раз, на рассвете, его глаза глядели кромешной тьмой.

Извинившись и сказав, что распорядится подать напитки, миссис Грирсон вышла, а мужчины уселись, словно встревоженные морские птицы, ревниво оберегающие свои скалистые насесты.

— К своему удивлению, джентльмены, я обнаружил себя в завидном положении: выяснилось, что я ценное приобретение, — начал Грирсон, учтиво наклоняясь к собеседникам. — Как вам, возможно, известно, в Пруссии я заболел, и меня отправили лечиться домой. К счастью, я выздоровел, но процесс оказался длительным, и к тому времени, как я восстановился, мой полк... что ж... Уверен, вы знаете ситуацию в общих чертах, не стану сейчас вдаваться в подробности.

Все три гостя согласно хмыкнули и пробормотали несколько слов приличествующего случаю сочувствия. Случилось так, что Грирсону чертовски повезло столь своевременно заболеть. Через месяц после его отплытия в Англию в полку произошел поистине скандальный мятеж, и, когда его подавили, половина выживших офицеров пошла под трибунал, пятнадцать бунтовщиков были повешены, а остатки полка распределили по четырем другим воинским частям. Таким образом, полк прекратил существование, а патент Грирсона стал недействительным.

Нормальным делом для человека в таком положении было бы приобрести новый патент в другом полку. Но Грирсон, как он без обиняков и выразился, являлся ценным приобретением: способный администратор и отличный командир, он пользовался успехом среди офицеров, его заслуги признавались в военном министерстве, и о нем хорошо отзывалась пресса.

Хэл нуждался в знаниях и опыте Грирсона, а еще больше — в его связях. Заполучив майора в штаб, он смог бы привлечь офицеров гораздо более высокой квалификации, чем те, кого можно заманить одними лишь деньгами.

И было совершенно очевидно, чего от Грирсона хочет Твелвтриз — полковник давно сложившегося артиллерийского полка с отличной репутацией: ему было нужно, чтобы Грирсона не получил Хэл.

— Итак, лорд Мелтон, скажите, как у вас обстоят дела? — спросил Грирсон, когда они отведали вина с печеньем, поданных в гостиную по распоряжению миссис Грирсон. — Для начала: кто у вас в штабе?

Хэл аккуратно поставил свой бокал и спокойным голосом перечислил имена тех, кто у него служит. Насколько ему известно, почти все они грамотные офицеры, но довольно молоды и не имеют опыта участия в зарубежных кампаниях.

— Разумеется, — с готовностью вставил Гарри, — это означает, что вы станете практически старшим в полку и сами будете выбирать адъютантов, комплектовать роты и назначать на должности...

— И сколько же числится в ваших списках личного состава, полковник?

Реджинальд даже и не пытался говорить без издевки, и во взгляде, который бросил на него Грирсон, не читалось осуждения. Сердце Хэла забилось быстрее.

— Не могу назвать вам сейчас точную цифру, сэр, — подчеркнуто вежливо произнес он.

Его воротник начинал увлажняться от пота, хотя в комнате было прохладно.

— В данный момент мы проводим большую кампанию по вербовке рекрутов. Численность нашего полка ежедневно растет — и значительно.

В удачный день они могли заполучить трех новобранцев, если только один из них потом не сбегал, прихватив премию за подписанный контракт. И по ухмылке Твелвтриза Хэл понял, что ему об этом известно.

— Вот как, — отозвался Твелвтриз. — Необученные рекруты. А королевская артиллерия в настоящий момент полностью укомплектована, и ротные командиры служат у меня, по меньшей мере, десяток лет.

Хэл начал слегка задыхаться от сдерживаемой ярости, но подавил гнев.

— В таком случае майору Грирсону, вероятно, негде будет развернуться, чтобы проявить себя, — быстро нашелся он. — Тогда как у нас, сэр... — Он поклонился Грирсону, и, когда стал поднимать голову, она тут же закружилась. — С нами, — подчеркнул Хэл, — вы почувствуете удовлетворение, поскольку способствовали созданию отличного полка... по своему вкусу, если можно так выразиться.

Гарри согласно хмыкнул, и Грирсон улыбнулся, но лишь из вежливости. Он прекрасно понимал, что велик и риск неудачи.

Хэл почувствовал, как Гарри неловко заёрзал рядом с ним, и глубоко вдохнул, готовясь привести убедительный аргумент в защиту... Но слово пропало. Просто исчезло. Он набрал воздуха, и прямо по мозгам ему ударило ароматом боярышника из петлицы Гарри. Хэл быстро закрыл глаза.

К счастью, майор Грирсон задал вопрос: Хэл слышал, как Твелвтриз резко и деловито ответил. Грирсон добавил что-то еще, Твелвтриз заговорил чуть мягче, и вдруг это оказался голос Натаниэля. Открыв глаза, Хэл не видел больше уютной маленькой столовой и мужчин, находившихся рядом. Ему стало холодно. Его зазнобило.

Его пальцы так сильно сжимали ледяной пистолет, что от металла могли бы остаться вмятины на ладони. Перед тем как пойти и убить любовника жены, он трахнул ее. Разбудил и взял ее в сумраке ночи, — и Эсме страстно желала этого. А может, просто представляла себе в темноте Натаниэля. Хэл знал, что между ними это произошло в последний раз.

— Полковник? — донесся до него чей-то приглушенный голос. — Лорд Мелтон!

— Хэл! — позвал не на шутку встревоженный Гарри.

Гарри. Рядом с ним на лужайке. По лицу друга струится дождь. Тусклый рассвет. Хэл сглотнул, попытался еще раз сглотнуть, попытался вдохнуть, однако дышать было нечем.

Его глаза открыты, но он ничего не видит. Челюсти немеют. И внезапно Хэл понял, что...

...смотрит прямо в глаза Натаниэля, чувствует, как дернулся в руке пистолет, а потом...

***

ГАРРИ НАСТАИВАЛ НА том, чтобы вызвать карету, которая отвезет их домой. Хэл категорически отказался и зашагал прочь от Уинстед-террас, хотя у него дрожали колени. Но он может идти — и пойдет, черт возьми!

Стремясь убраться подальше от боярышника, Хэл прошел вдоль всего частного парка. Там он остановился и, ухватившись за холодную темно-серую металлическую ограду, осторожно опустился на мостовую. Во рту ощущался вкус бренди: как только Хэл снова смог дышать, Грирсон заставил его выпить.

— Черт возьми, я ни разу в жизни не падал в обморок, — сказал Хэл, сидя возле решетки и уткнувшись лбом в колени. — Даже когда мне сообщили об отце.

— Знаю. — Гарри сел рядом с ним.

Хэл на миг задумался о том, как странно они, должно быть, выглядят: двое молодых офицеров, разодетых в красные мундиры с золотыми галунами, сидят на мостовой, будто пара попрошаек. А, плевать.

— Хотя, — спустя минуту заговорил Хэл, — кому я вру? На прошлой неделе, за чаем, я грохнулся в обморок. Прямо в ветчину.

— Тогда тебя просто замутило, — решительно возразил Гарри. — Ничего не есть несколько дней, а потом проглотить сразу две дюжины сардин — любой бы свалился!

— Две дюжины? — переспросил Хэл и вопреки всему засмеялся.

Успокоившись, он повернул голову и увидел встревоженное лицо Гарри. Тот немного расслабился, когда заметил, что Хэл на него смотрит.

— Это как минимум! Да еще и с горчицей!

Они некоторое время посидели, и стало чуть легче. Ни один из них не хотел говорить о том, что только что произошло, — да они и не стали. Но каждый точно знал, что другой именно об этом и думает — как могло быть иначе?

— Если у нас не получится... — наконец начал Гарри, затем наклонился и вопросительно посмотрел на Хэла. — Ты не грохнешься опять в обморок?

— Нет.

Хэл пару раз сглотнул, затем сделал неглубокий вдох, — только так он сейчас и мог дышать, — и, держась за чугунную решетку, рывком поднялся на ноги. Он должен дать Гарри понять, что тот может уйти, что ему нет необходимости и дальше участвовать в этом обреченном предприятии, в этой дурацкой игре. От этой мысли перехватило горло. Хэл с силой прочистил глотку и повторил слова Гарри:

— Если у нас не получится...

Положив руку на плечо Хэла, Гарри прервал его. Ясные и решительные карие глаза друга находились всего в шести дюймах от глаз Хэла.

— Тогда мы начнем все сначала, старина, — сказал Гарри. — Только и всего. Пошли, мне нужно выпить. И тебе тоже.

Глава 5
Стратегия и тактика

Шорс Райт Кэролин. «Птички».

Угощаясь пирожными в кафе-кондитерской Рамма, Минни осознала всю глубину коварства отца. Не потребовалось и пяти минут.

— Ваш стиль весьма хорош, дорогая, — похвалила леди Бьюфорд.

Легким кивком дама одобрила нежные белые маргаритки, вышитые на розовом льняном жакетике Минни. Компаньонка оказалась худой седовласой леди с аристократически длинным носом и проницательным взглядом из-под нависших век. Должно быть, в юности ее серые глаза были томно-привлекательными.

— Я думала, что с вашим приданым мы могли бы подцепить кого-нибудь из лондонских торговцев, но раз уж вы такая хорошенькая, то можно замахнуться и на большее.

— С моим... приданым?

— Да, пять тысяч фунтов — достойная сумма. Поверьте, у вас будет отличный выбор. Можем, конечно, поискать и среди офицеров...

Изящно, и в то же время пренебрежительно, леди махнула рукой и тут же длинным костлявыми пальцами ухватила свою чашку за ручку.

— И должна признать: в их кругу есть весьма привлекательные экземпляры. Однако нужно учитывать, что военные вечно отсутствуют... Или вероятность того, что вашего мужа внезапно отправят служить в неблагоприятные для здоровья места, а он пожелает, чтобы вы ехали туда с ним. Конечно, если его убьют, вы получите приличный пенсион, хотя эти деньги не идут ни в какое сравнение с тем, что может оставить богатый торговец. А еще на войне офицера могут серьезно ранить, и тогда его отправят в отставку...

Сделав большой глоток, леди задумчиво покачала головой.

— Нет. Мы определенно предпочтем кого-нибудь получше армейских. А уж тем более моряков. Как правило, они... неотесанные грубияны. Боже нас упаси, — прошептала она, наклоняясь к Минни и поджимая морщинистые губы.

— Боже нас упаси, — благочестиво повторила Минни, зажимая в кулак складки скатерти.

«Ты пронырливый интриган! — мысленно обратилась она к отсутствующему отцу. — Леди устроит мне светскую жизнь, да?»

Но, вопреки удивлению и раздражению, Минни пришлось признать, что сумма ее впечатлила. Пять тысяч фунтов?

«Если только он не шутил», — цинично усмехнулся внутренний голос. Но нет, скорее всего, отец говорил всерьез. Это вполне в его духе — попытаться убить двух зайцев одним выстрелом: используя леди Бьюфорд как невольного пособника, дать дочери возможность подобраться к вероятным источникам ценной информации и попутно выдать ее замуж за одного из них.

И, если уж быть до конца честной, папà предупреждал, что хочет ей в мужья англичанина. Минни просто не думала, что это произойдет прямо сейчас. В действительности, ее восхищал нетривиальный гений отца: кто, как не профессиональная сваха, лучше всего всё и обо всех знает — и, не колеблясь, поделится информацией о самых сокровенных семейных и финансовых подробностях жизни богатых мужчин?

Глубоко вздохнув, Минни перестала теребить скатерть и постаралась придать своему лицу застенчиво-заинтересованное выражение.

— Значит, моряков обходим стороной, — согласилась она. — Как вы думаете... Надеюсь, я не слишком дерзка, предлагая это, но, в конце концов, имея пять тысяч фунтов... Что если замахнуться на мелкого... совсем захудалого, — торопливо добавила она, — пэра?[20]

Леди Бьюфорд моргнула, но Минни решила, что не от растерянности: сваха будто начала мысленно перебирать в уме свою картотеку.

— Что ж, обедневших рыцарей и баронетов тоже хватает, — заметила компаньонка, — и раз уж вы настроились на титул... Но, моя дорогая, на самом деле, я бы не советовала искать в этом направлении, если только у вас нет собственных независимых средств. Ваше приданое будет мгновенно истрачено на латание дыр и прорех в какой-нибудь разваливающейся усадьбе, а сами вы будете год за годом плесневеть там, не имея ни новых платьев, ни возможности выехать в Лондон.

— Понимаю. У меня... есть... э-э... скажем так, небольшой доход.

— Вот как. — Леди Бьюфорд заинтересованно вскинула тоненькие брови. — Насколько небольшой?

— Тысяча в год.

Минни сильно преувеличила свои скромные побочные заработки, которые составляли менее одной десятой этой суммы. Однако вряд ли это имело значение, поскольку на самом деле она не собиралась замуж ни за кого из этих гипотетических обедневших баронетов. Ей лишь нужно войти в круги общества, где они — и их более интересные сородичи — обитают.

— Хмм.

Попивая чай, леди Бьюфорд будто ушла в себя. Спустя несколько минут, приняв решение, она поставила чашку на стол.

— Ваш отец сообщил, что вы хорошо говорите по-французски.

— Mais oui[21].

Леди Бьюфорд пристально на нее посмотрела, но Минни даже бровью не повела.

— Ну, что ж. Значит, начнем в четверг с салона леди Джонас. Это литературно-интеллектуальный салон, и там, как правило, собираются весьма перспективные холостяки, в том числе иностранцы... Хотя ваш отец специально оговаривал англичанина. Ладно, там будет видно. Затем, возможно в субботу вечером, — театр... Возьмем ложу: очень важно, чтобы вас заметили. У вас есть подходящее платье?

— Не знаю, — честно ответила Минни. — Я никогда не была на спектакле. Что туда надевают?

Спустя полчаса, два чайника китайского чая и дюжину пирожных с кремом Минни выбралась на улицу, держа в руке наскоро нацарапанный список предстоящих дел. Голова шла кругом от палантинов, кринолинов, манто, кружевных фестонов, вееров (к счастью, у Минни уже имелся хороший веер) и других предметов, необходимых для охоты на богатого и влиятельного мужа.

— Из ружья и то было бы проще, — пробормотала она, засовывая список в карман. — И уж точно обошлось бы гораздо дешевле.

 — Из какого ружья? — с любопытством спросил Мик О`Хиггинс, появляясь из ближайшей подворотни.

— Неважно, — ответила Минни. — Мы отправляемся к шляпнице.

— А, к шляпнице, значит? — он поклонился и предложил ей руку. — Тогда и переживать нечего: вашу шляпку украсят уже подстреленной птичкой.

Неделю спустя...

***

МИННИ С НАСЛАЖДЕНИЕМ держала в руках свой ежедневник: не могла налюбоваться подарком отца на семнадцатый день рождения. Записную книжечку изготовили во Флоренции. Кожаную, насыщенного шоколадного цвета обложку украшал тисненый позолоченный узор из переплетающихся лоз, а в самом центре — восхитительный цветок, похожий на взрыв фейерверка. Отец рассказал Минни, что китайцы называют этот цветок «чу» и что он является символом счастья.

Когда она покидала Париж, отец дал ей еще один блокнот — альбом для эскизов, наподобие тех, что используют художники. В нем Минни делала зарисовки, с помощью которых зашифровывала назначенные встречи с клиентами, чьи имена ни в коем случае нельзя называть вслух.

Рисунки на первых листах были для отвода глаз. Только на третьей{1} странице (встреча, назначенная на третий день месяца) находилась первая памятка — нависавшие над дорожкой деревья, а под ними надпись: «Воксхолл-гарденз»[22]. На дорожке виднелись следы, ведущие в тень: три из них нарисованы четко и полностью, а последний — лишь наполовину. Третьего июня в пятнадцать тридцать в Воксхолл-гарденз. На соседней странице изображен сверток, упакованный как подарок на день рождения. Необходимо получить...

Это на завтра. Минни отложила альбом в сторону и взяла «чу»до-ежедневник, куда записывала менее секретных клиентов — тех, кто всего лишь хотел купить или продать книги. С момента ее приезда в Лондон напротив восьми фамилий стояли галочки: она уже со многими успела встретиться.

Минни с нежностью провела большим пальцем по роскошному цветку на обложке. Она никогда не видела настоящего цветка «чу». Может, ей попадется какой-нибудь ботаник в Лондоне, у которого растет такой же? Ей бы хотелось узнать, какой у растения аромат.

В самом конце ежедневника, между пустыми страницами кремового цвета и мягкой кожаной обложкой, лежало письмо. Минни переписывала его несколько раз: хотела быть уверенной в каждом слове. Но она понимала, что никакой уверенности быть не может.

Утром она попросит одного из О`Хигинсов доставить послание. Минни была знакома с братьями уже достаточное время и знала, что они выполняют ее поручения, не задавая вопросов... Ладно, не задавая лишних вопросов. Минни отправляла кучу деловых записок и писем, так что не было причин, почему бы именно это письмо показалось парням странным.

«Миссис Симпсон, Парсонс-Грин, Питерборо-Роуд».

Пальцы вспотели; положив письмо обратно, пока написанный чернилами адрес не смазался, Минни закрыла книжечку.

Из дневника «Чу»:

Понедельник, 1 июня.

11.00 — мистер Х.Р. Уоллес, посмотреть «Еврейскую филологию» Йоханнеса Лёсдена[23]. Также предложить «Историю иудейской войны против римлян» Иосифа Флавия[24]. и «Две диссертации о жертвоприношениях» Уильяма Оутрама[25].

13.00 — мисс Эмма Джонс и мисс Полин Джонс: обсудить каталог библиотеки их покойного папеньки. Они из Суонси![26]  Как, черти вас дери, мне доставить книги оттуда?

14.00 — примерка у Майерса, персиковый шелковый костюм.

16.00 — чай с леди Бьюфорд, у меня; потом салон миссис Монтегю.

20.00 — Театр «Друри-Лейн», «Магомет, обманщик»[27].

Вторник, 2 июня.

9.00 — ванна.

10.00 — парикмахер.

13.00 — леди Бьюфорд, идем на ланч к виконтессе Бальдо.

17.00 — Достопочт. Гораций Уолпол, посмотреть книги на итальянском (подготовиться к чаепитию).

Среда, 3 июня.

10.00 — катаюсь на лодке по Темзе с сэром Джорджем Венсом, рыцарем, ланч.

15.30 — Олений парк.

19.00 — раут у миссис Анабель Ригли.

Примечание: сэр Джордж молодой, но нудный; велела леди Бьюфорд дать ему отставку. На рауте познакомилась с многообещающим джентльменом по имени Хэнксли: отлично разбирается в финансах; увидимся с ним на следующей неделе за чаем.

Примечание: сады Воксхолл очаровательны (пойду туда снова на следующей неделе).

Четверг, 4 июня.

9.00 — ванна.

10.00 — эпиляция (у-у-ух).

11.00 — прическа.

13.00 — примерка у мадам Александр, бальное платье цвета eau-de-nil[28].

15.00 — прогулка в Гайд-парке с сэром Робертом Абди, баронетом.

20.00 — званый ужин у леди Уилфорд.

Примечание: на вечеринке леди Уилфорд отличное общество и отличный результат. Два свидания на следующей неделе и многообещающий разговор с маркизом Тьюксбери о мошенничестве с фактами в Палате Лордов.

Примечание: А еще за ужином познакомилась с герцогом Бофортом; немного поболтали, пока угощались спаржей под майонезом. В следующий вторник он пригласил меня на верховую прогулку в Роттен-Роу. Отказалась, поскольку у меня нет лошади; герцог тут же предложил мне одну из своих. Согласилась. Справлюсь ли я?

Пятница, 5 июня.

11.00 — барон Эджерли, посмотреть французские книги и атлас формата элефант[29].

13.30 — визит к мистеру Сметерсту, книготорговцу на Пикадилли. Выудить у него список клиентов, есл. возм.

16.30 — леди Бьюфорд, чай с миссис Рэндольф и двумя ее дочерьми.

Примечание: слава Богу, ужинаю одна. Слышать больше не хочу ни слова! Девчонки Рэндольф — полнейшие emmerdeuses[30].

Примечание: пришел ответ от миссис Симпсон. Понедельник, в четырнадцать.

Суббота, 6 июня.

Начинаю подыскивать клиентов, желающих получить информацию, а не книги. Займусь тем же, что и отец. Двое на этой неделе. Одному отказала. А на сэра Роджера Бэрримора поработать согласилась. Он попросил проверить, что за человек собирается жениться на его дочери. Встретилась с указанным господином еще на прошлой неделе и сразу же поняла, что жених — мерзавец; но сэру Роджеру расскажу обо всем через несколько дней, чтобы оправдать счет.

Воскресенье, 7 июня.

Утренняя служба в соборе Сент-Джордж на Ганноверской площади. С мистером Джейкеном (обмен). Обожаю органную музыку.

16.00 — чай, леди Бьюфорд, обсуждаем успехи.

19.00 — Иду к вечерне, церковь святого Климента, мистер Хопворт, банкир.

Глава 6
Нежданные знакомства

@Shevehorn. «Карета».

Понедельник, 8 июня

Вся как на иголках, Минерва вытерла вспотевшие руки о юбку, затем в сотый раз ощупала прическу, хотя и знала, что убранные наверх волосы надежно (насколько это вообще возможно) закреплены шпильками — да так, что казалось, будто кожа на лице натянулась, а брови нелепо выгнулись. Минни мельком — в сотый раз! — посмотрелась в зеркало, чтобы удостовериться, что на самом деле с лицом все в порядке.

Придет ли миссис Симпсон? Всю дорогу до Лондона и две недели с момента приезда при мысли о матери Минни охватывало смятение, — а больше всего на свете она ненавидела колебаться: приняла решение — и дело с концом!

И она вроде бы все решила. Но от сомнений не избавилась. Может, нужно было отправиться по известному ей адресу и без всякого предупреждения заявиться к матери на порог? Сначала Минни именно так и хотела поступить, — и ее до сих пор подмывало это сделать. Но в итоге она послала записку, в которой предельно сжато изложила основные факты и пригласила миссис Симпсон в свои апартаменты на Грейт-Райдер-стрит в понедельник, 8 июня, к двум часам пополудни.

Гораздо вежливей было бы попросить разрешения самой нанести визит миссис Симпсон. Но, побоявшись получить отказ или, хуже того, вообще остаться без ответа, Минни пригласила ее к себе. Если мама сегодня не придет, то по-прежнему оставалась возможность «заявиться на порог». И, святый Боже, Минни ей воспользуется...

В кармане зашуршала записка. Вынув и развернув ее, Минни — в который раз! — прочла написанный уверенным округлым почерком (предположительно миссис Симпсон) ответ, в котором не было ни приветствия, ни подписи, ни обещания, ни упреков.

Одна лишь фраза: «Полагаете, это разумно?»

— Что ж, разумеется, нет, — Минни раздраженно засунула записку обратно в карман. — Но разве это имеет значение?

От стука в дверь ее сердце чуть не остановилось: мама здесь! Она пришла раньше, — сейчас только без четверти два. Возможно, несмотря на сдержанный ответ, миссис Симпсон столь же не терпелось увидеться, как и самой Минни.

Элайза, служанка в апартаментах — крепко сбитая женщина средних лет в туго накрахмаленном чепце и переднике — вопросительно посмотрела на хозяйку и, повинуясь кивку, отправилась в коридор открывать дверь. Минни снова бросила взгляд в зеркало («Боже, я выгляжу как безумная!»), разгладила свою вышитую верхнюю юбку и приняла невозмутимо-радушный вид.

— Полковник Кворри, мэ-эм, — доложила служанка и, отступив в сторону, пригласила посетителя.

— Кто? — оторопела Минни.

Высокий джентльмен, появившийся в дверях, остановился и с любопытством оглядел ее с ног до головы. Вздернув подбородок, Минни ответила ему тем же.

Одетый в алый пехотный мундир, темноволосый и удалой полковник был, прямо скажем, весьма красив. «И ему это прекрасно известно», — про себя усмехнулась Минни. Зная, как общаться с такими мужчинами, она ослепительно улыбнулась гостю.

— К вашим услугам, мэ-эм, — в ответной улыбке полковник сверкнул хорошими зубами, затем очень изысканно поклонился и, выпрямившись, спросил: — Сколько вам лет?

— Девятнадцать, — Минни, не колеблясь, прибавила себе два года. — А вам, сэр?

Кворри чуть растерялся.

— Двадцать один. А что?

— Интересуюсь нумерологией, — не моргнув глазом, ответила Минни. — Вам знакома эта наука?

— Э-э... нет.

Полковник по-прежнему с любопытством разглядывал Минни, но теперь интерес был уже иного рода.

— Назовите дату своего рождения, сэр, — попросила Минерва, садясь за украшенный позолотой письменный столик и беря в руки перо. — Если вы не против? — вежливо добавила она.

— Двадцать третье апреля, — едва заметно улыбнулся полковник.

— Итак, — Минни быстро заскрипела пером, — значит, два плюс три будет пять, прибавляем четыре, ведь апрель — это четвертый месяц, как мы знаем. Итого получается девять, — любезно сообщила она полковнику. — А теперь мы добавим цифры года вашего рождения, что составит... Один плюс семь плюс два плюс три? Да, именно так... И в сумме выходит двадцать два. Потом мы складываем обе двойки и в результате имеем четыре.

— Очевидно, да, — согласился Кворри.

Минни нарисовала на листке большую четверку и обвела ее кружком. Гость обошел вокруг столика, чтобы заглянуть девушке через плечо. Он стоял так близко, что ощущались исходящие от него волны жара.

— И что это означает?

Несмотря на тугой корсет, Минни немного расслабилась: вот полковник и попался. Когда мужчинам становится любопытно, ты можешь выведать у них все, что угодно.

— О, четверка — это самое мужественное из чисел, — вполне искренне заверила она Кворри. — Характеризует сильную личность, которой свойственно постоянство. На такого человека можно положиться, и он заслуживает всяческого доверия.

Кворри чуть расправил плечи.

— Вы весьма аккуратны, — продолжила Минни, искоса поглядев на него из-под ресниц. — Здоровы... сильны... Вы умеете подмечать детали и держать под контролем сложные ситуации. Вы преданны... Очень преданны тем, кого вы любите.

Минни с восхищением ему улыбнулась.

«Четверки» были одаренными и настойчивыми, но соображали медленно. И уже в который раз Минни подивилась тому, как часто числовой код верно передает характер людей.

— Надо же, — кашлянув, сказал полковник.

Он выглядел чуть смущенным, но, несомненно, довольным.

В этот момент Минни услышала у себя за спиной негромкое тиканье напольных часов, и ее пронзило беспокойство. Нужно выпроводить Кворри — и побыстрее.

— Но я сомневаюсь, что обязана удовольствием от вашего визита лишь желанию познакомиться с наукой нумерологии, сэр.

— Что ж...

Полковник вновь оглядел девушку с ног до головы, словно пытаясь ее оценить, но Минни было совершенно ясно, что он уже решился.

— Что ж... если говорить напрямик, мадам, я хочу вас нанять. Для одного... щепетильного дела.

И тут Минни вдруг осенило: значит, Кворри знает, кто она — или, вернее, чем занимается. Впрочем, ничего удивительного. В конце концов, в таких делах связи образовывались через знакомства и передавались из уст в уста. А сейчас в Лондоне ее знали как минимум трое джентльменов, которые могли вращаться в одних кругах с полковником Кворри.

Нет смысла ходить вокруг да около или строить из себя дурочку: Минни была заинтересована в клиенте, но еще больше хотела, чтобы полковник ушел. Легким кивком она дала понять, что готова его выслушать. Кивнув в ответ, Кворри глубоко вздохнул. Да уж, видимо, дело и вправду непростое...

— Что ж, мадам, ситуация такова: жена моего хорошего друга недавно умерла в родах.

— Мне очень жаль, — искренне посочувствовала Минни. — Какая трагедия.

— Да, действительно.

По лицу и расстроенным глазам Кворри было видно, что он вправду так считает.

— Возможно, всё еще трагичнее, поскольку жена моего друга... В общем... За несколько месяцев до этого она завела роман с приятелем мужа.

— О, Боже, — пробормотала Минни. — А... прошу прощенья... А ребенок был...

— Мой друг не знает. — Кворри поморщился, потом лицо его немного расслабилось, словно он уже сообщил самое сложное. — Довольно скверно, правда?

— Это точно.

— Однако есть еще загвоздка... Ну, если не вдаваться в причины, зачем нам...  Я... хотел бы нанять вас для поиска доказательств этого романа.

Тут уже смутилась Минни.

— А ваш друг... Он не уверен в том, что жена ему изменяла?

— Он знает наверняка, — заверил ее Кворри. — Были письма. Но... Видите ли, я и правда не могу рассказать вам, зачем ему доказательства измены... Но они необходимы... э-э...  По юридическим причинам. А друг не допустит, чтобы кто-то читал письма его жены. Даже несмотря на то, что ей уже всё равно — она вне людских пересудов, а для него самого, если не предъявить доказательств любовной связи, последствия будут катастрофическими.

— Понимаю.

Минни с интересом разглядывала гостя. Да существует ли этот друг на самом деле? Может, Кворри просто тонко завуалировал собственную ситуацию? Хотя, скорее всего, нет: полковник действительно тревожился и переживал, но не покраснел от стыда или гнева. Да и на женатого он не похож. Совсем.

Кворри внезапно взглянул прямо в глаза Минни, словно ее незримая мысль летящим мотыльком чиркнула его по щеке. Нет, он точно не женат. И не настолько огорчен или обеспокоен, чтобы в этих темно-карих глазах не вспыхнули искорки интереса к девушке. Минни на миг скромно потупила взгляд, затем снова посмотрела на Кворри, но уже деловито.

— Итак, нет ли у вас особых пожеланий, как вести расследование?

Немного смутившись, полковник пожал плечами.

— Что ж... я подумал... Возможно, вам стоит познакомиться с некоторыми подругами Эсме — так звали жену моего друга: Эсме Грей, графиня Мелтон. И... э-э... кое с кем из... близких друзей того... Того человека, который...

— Как его имя?

Взяв перо, Минни записала: «графиня Мелтон», — затем выжидательно посмотрела на Кворри.

— Натаниэль Твелвтриз.

— Так. Он тоже военный?

— Нет, — и тут Кворри почему-то покраснел. — Он поэт.

— Вот как, — пробормотала Минни, записав и это. — Хорошо.

Она отложила перо и, выйдя из-за столика, прошла так близко от полковника, что тот вынужден был повернуться вслед за ней — лицом к двери. Кворри был без парика или пудры в волосах, однако от него приятно пахло лавровишневой туалетной водой и ветивером.

— Я готова взяться за это расследование, сэр... Хотя, конечно, не могу гарантировать результатов.

— Нет-нет. Разумеется.

— А теперь прошу прощения: сегодня, ровно на два часа у меня назначена встреча.

Вместе с полковником они взглянули на часы: без четырех минут два...

— Но, может быть, вы составите и пришлете мне список друзей, которые, на ваш взгляд, окажутся мне полезными? И когда я продумаю, как лучше подступить к делу, то сообщу вам свои условия. — Минни замялась. — Могу ли я пообщаться с самим мистером Твелвтризом? Со всею осторожностью, разумеется, — заверила она.

Кворри состроил гримаску: судя по всему, этот вопрос привел его в замешательство и вместе с тем позабавил.

— Боюсь, что нет, мисс Ренни. Мой друг его застрелил. Список я вам пришлю, — пообещал он и, низко поклонившись, ушел.

Едва за ним закрылась дверь, как снова постучали. Служанка, которая все это время тихонько просидела в будуаре, вынырнула оттуда и бесшумно скользнула по толстому красному турецкому ковру.

У Минни внутри всё опустилось и перехватило горло: будто она выпала из окна верхнего этажа и в последний момент ее поймали за шиворот.

Голоса. Мужские голоса. В недоумении, Минни поспешила в коридор, где обнаружила горничную, невозмутимо противостоящую натиску двоих незнакомцев, не слишком похожих на джентльменов.

— Мадам не... — решительно возражала служанка, но один из мужчин увидел Минни и протиснулся мимо горничной.

— Мисс Ренни? — вежливо спросил он.

Минни судорожно кивнула, и гость поклонился — на удивление изящно для столь просто одетого человека.

— Мы приехали, чтобы сопроводить вас к миссис Симпсон, — продолжил он и обратился к служанке: — Принесите вещи леди, будьте так добры.

Округлив глаза, служанка повернулась к хозяйке. По рукам Минни побежали мурашки, а лицо будто онемело.

— Да, — умудрившись кивнуть, проговорила она, — пожалуйста.

Она сжала в кармане записку, влажную от ее прикосновений.

«Полагаете, это разумно?»

***

СНАРУЖИ ЖДАЛА КАРЕТА. Не проронив ни слова, один из мужчин открыл ей дверцу, другой, поддерживая под локоток, любезно помог подняться в экипаж. Сердце Минни колотилось, а в голове проносились предупреждения отца о том, чтобы она никогда не связывалась с абсолютно незнакомыми людьми. Предупреждения сопровождались историями о его собственных знакомых и изобиловали целым рядом животрепещущих подробностей: неосмотрительность этих людей до добра не довела.

А вдруг эти двое не имеют никакого отношения к ее матери, но знают, кто таков ее отец? Ведь были люди, которые...

В уме крутились фразы вроде: «Только голову от нее и нашли...»  И потому Минни лишь через несколько минут поняла, что двое джентльменов вошли в карету вслед за ней и уселись напротив, рассматривая ее, будто парочка сов. Голодных сов.

Глубоко вздохнув, Минни прижала руку к животу, якобы для того, чтобы поправить корсет. Да, маленький кинжал никуда не делся из потайного кармашка, — и это обнадеживало.  Но пот с нее льется в три ручья: того и гляди, лезвие успеет заржаветь, пока понадобится. «Если, — мысленно поправилась Минни, — если понадобится».

— С вами все в порядке, мадам? — наклонившись, спросил один из спутников.

На слове «мадам» голос его надломился — дал петуха, — и впервые с момента их встречи Минни присмотрелась к нему как следует. Так и есть: безбородый юноша. Выше своего спутника, и выглядит по-взрослому, но всего лишь наивный парнишка, который действительно искренне за нее переживал.

— Да, — ответила Минни и, сглотнув, вытянула из рукава маленький веер, который раскрыла одним резким движением. — Просто... немного жарко.

Мужчина постарше, — чуть за сорок, худой и темноволосый, с треуголкой, подпрыгивающей у него на колене, — тут же полез в карман. Минни с удивлением увидела, что он вынул красивую фляжку, сделанную из чеканного серебра и украшенную большим хризобериллом.

— Попробуйте, — приятным голосом предложил он. — Это освежающий напиток из померанцевой воды с сахаром и травами, соком красного апельсина и капелькой джина.

— Благодарю.

Минни подавила жужжавшие в голове слова: «...опоили и изнасиловали». Она взяла фляжку, незаметно провела под носом, но запаха, указывающего на присутствие лауданума, не ощутила. На самом деле, пахло божественно, и было очень вкусно.

Наблюдавшие за ней мужчины улыбнулись, но не с довольной ухмылкой охотника, заманившего жертву в ловушку, а с искренним удовольствием от того, что девушке напиток понравился. Минни глубоко вздохнула, сделала еще глоток, и напряжение стало отступать: она улыбнулась в ответ. Но возникла другая мысль: дом ее матери находился на Парсонс-Грин, а Минни только что заметила, что карета неуклонно движется в противоположном направлении. Или ей только так кажется...

— Куда мы едем? — вежливо спросила она.

Удивившись, мужчины переглянулись, затем снова уставились на нее.

— Ну как же... к миссис Симпсон, — ответил тот, что постарше.

Юноша согласно кивнул, неловко качнувшись от движения.

— К миссис Симпсон, — вспыхнув, пробормотал он.

И за весь оставшийся путь они больше не произнесли ни слова. Минни занимала себя тем, что потягивала апельсиновый напиток и исподтишка поглядывала на своих... все-таки не похитителей. Провожатых?

Джентльмен, предложивший ей фляжку, превосходно говорил по-английски, но шипящие произносил с легким иностранным акцентом — итальянским, возможно, или испанским?

Тот, что помоложе, в общем-то, не выглядел мальчиком, несмотря на гладкие щеки и ломающийся голос, и, хотя он краснел от смущения, в нем ощущалась уверенность. Лицо его было мужественным. Блондин со светло-карими глазами... Однако от Минни не укрылось еле заметное сходство между мужчинами, когда они вопросительно на нее посмотрели. Отец и сын? Скорее всего.

Она быстро прошлась по мысленному списку в поисках подобной пары среди клиентов — или врагов — своего отца, но не вспомнила никого, кто бы соответствовал описанию ее спутников. Минни снова отхлебнула померанцевой воды, сделала глубокий вдох и решила ни о чем не думать, пока они не доберутся до места назначения.

Полчаса спустя, когда фляжка почти опустела, карета, качнувшись, остановилась. Минни показалось, что они приехали в Саутворк[31].

Конечным пунктом оказалась небольшая гостиница на торговой улице, где главенствовала таверна Кеттрика «Ил-энд-Пай-Хаус»[32]. Судя по толпе людей и густому аромату заливного из угрей, заведение явно процветало.  Когда Минни выходила из кареты, в животе у нее заурчало, но на шумной улице этого никто не услышал. Поклонившись, юноша предложил ей руку, которую Минни приняла и, нацепив на лицо самое вежливое и располагающее выражение, направилась в дом.

***

ВНУТРИ БЫЛО ТЕМНО, свет проникал лишь сквозь два узких занавешенных окна. В нос ударил запах — гиацинты, как странно! Все расплывалось: Минни ощущала только стук сердца и твердую руку юноши, на которую опиралась.

Потом коридор, дверь, и вот...

Женщина. В синем платье. Светло-каштановые волосы забраны наверх за уши. Глаза. Светло-зеленые, а не голубые, как у нее.

Минни застыла, не дыша. Она вдруг ощутила странное разочарование: незнакомка совсем не походила на ту картинку, которую девушка рисовала себе всю свою жизнь. Высокая и худая, почти тощая, и, хотя лицо леди приковывало взгляд, оно не имело ничего общего с тем отражением, что Минни ежедневно видела в зеркале.

— Минерва? — почти прошептала женщина.

Затем кашлянула, прочистила горло и, подойдя к Минни, произнесла гораздо громче:

— Минерва, это и правда ты?

— Да, это я, — ответила Минни, не зная, что делать дальше.

«Эта женщина должна быть моей мамой: она же знает мое настоящее имя».

— Так меня зовут. А вы... миссис... Симпсон?

Ее собственный голос внезапно дрогнул, последний слог сорвался вверх, — будто пискнула летучая мышь.

— Да.

Повернув голову, женщина коротко кивнула тем двоим, которые привезли Минни сюда. Юноша тут же вышел, но мужчина, прежде чем последовать его примеру, мягко коснулся плеча женщины и улыбнулся Минни. Оставшись наедине, хозяйка и гостья откровенно рассматривали друг друга.

Миссис Симпсон была одета со вкусом, но неброско. Поджав губы, она искоса поглядела на Минни, как бы прикидывая, не вооружена ли та, затем вздохнула, и ее напрягшие плечи расслабились.

— Я не твоя мама, дитя, — негромко сказала она.

Такие тихие, эти слова буквально сразили Минни, — пять жестких ударов кулаками прямо под дых.

— Тогда, черт возьми, кто вы такая? — потребовала она ответа, отступив назад.

И в ушах у Минни снова зазвучал отцовский голос — на нее обрушились все предостережения, от которых она пыталась отгородиться.

«...похищена... продана в бордель... увезена в Колонии... убита ни за грош...»

— Я твоя тетя, моя милая, — сказала миссис Симпсон.

Сообщив главное и самое трудное, она продолжила более уверенно.

— Меня зовут Мириам Симпсон. Твоя мама — моя сестра. Элèн.

— Элèн, — повторила Минни.

Имя искрой зажглось в ее душе. Теперь она знает хотя бы это. Элèн. Француженка? Минни сглотнула.

— Мама умерла? — как можно спокойней спросила она.

Миссис Симпсон снова сжала губы, и грустно покачала головой.

— Нет, — ответила она с явной неохотой. — Она жива. Но...

Минни пожалела, что вместо кинжала не принесла с собой карманный пистолет. Если бы он у нее был, она бы тотчас пальнула в потолок. Вместо этого она шагнула вперед, оказавшись в нескольких дюймах от обладательницы зеленых глаз, так не похожих на ее собственные.

— Отвезите меня к ней. Прямо сейчас, — попросила Минни. — Вы можете рассказать мне всю историю по дороге.

Глава 7
Благовещение

Деталь из витража Вандерполя в Епископальной церкви Тринити, Согерти, штат Нью-Йорк. «Благовещение».

С громким перестуком лошадиных копыт и грохотом колес карета переехала через мощенный булыжником мост. Но гораздо сильнее громыхало в голове у Минни.

— Монахиня, — повторила она, когда экипаж снова покатил по грунтовой дороге и шум уменьшился. — Моя мама... была монахиней?

Такое просто в мыслях не укладывалось.

Глубоко вздохнув, миссис Симпсон (ее тетя, тетя Симпсон, тетушка Мириам — придется привыкнуть ее так называть) кивнула. Начав рассказывать, она перестала волноваться.

— Да. Сестрой ордена Божественного Милосердия в Париже. Ты о таком слышала?

Минни покачала головой. Она думала, что готова к чему угодно, однако известие поразило ее будто гром среди ясного неба.

— Что они... Как они выглядят? — спросила Минни первое, что пришло в голову. — Одеты в черное?.. В серое... или в белое?..

Чтобы не так трясло, миссис Симпсон облокотилась на синие подушки кареты и немного расслабилась.

— У них белое одеяние и покров серого цвета. Это созерцательный орден, но они не затворницы.

— Что значит «созерцательный»?! — воскликнула Минни. — Что они созерцают? Судя по всему, не свои обеты целомудрия.

Тетушка удивилась, однако ее губы слегка дрогнули в улыбке.

— Очевидно, нет, — согласилась она. — Главное их занятие — молитвы. Созерцание Божественного милосердия и размышления о природе Бога.

День был довольно холодным, но Минни окатило волной жара.

— Понятно. Значит, она... моя мама... так истово молилась, что на нее снизошел Святой Дух, да?  — Она попыталась произнести это как можно язвительней, однако... — Погодите-ка. Мой отец — это мой отец, да?

Попытку поглумиться тетя пропустила мимо ушей.

— Будь уверена, ты — дочь Рафаэля Уоттисвейда, — сухо произнесла она, посмотрев Минни прямо в лицо.

Один из маленьких узелков сомнения в груди Минни развязался. Не похоже, что ее попросту водят за нос или вовлекают во что-то более зловещее. Мало кому было известно настоящее имя отца. И раз эта женщина его знала, то, вероятнее всего...

Откинувшись назад и скрестив руки, Минни уставилась на миссис Симпсон.

— Итак. Что произошло? И вообще, куда мы едем? — запоздало спохватилась она.

— К твоей маме, — коротко ответила тетя. — Что же до твоего первого вопроса... Всё началось с книги.

— Ну, разумеется, — уверенность Минни в правдивости рассказа тети еще чуть-чуть выросла. — С какой книги?

— С «Часослова».

Миссис Симпсон отмахнулась от назойливой осы, залетевшей в окно.

— Я уже говорила, что главное занятие монахинь ордена — молитва. Но славятся они не только этим. Одни монахини этого монастыря красиво пишут, а другие прекрасно рисует. Сестра Эммануэль...  Такое имя Элен приняла, когда постриглась в монахини, — объяснила тетя, видя, что Минни на миг растерялась. — Так вот, сестра умела и то, и другое. В ордене создавали очень красивые книги, — конечно, религиозного содержания: Библии, «Благовестники на каждый день»[33]. И продавали их, чтобы содержать общину.

— И мой отец узнал об этом?

Тетя пожала плечами.

— Это не секрет. Книги ордена славились повсюду — как и мастерство монахинь. Полагаю, Рафаэль вел дела с монастырем и раньше. Он...

— Насколько мне известно, он никогда не пользовался их услугами. Или я бы знала об этом монастыре.

— Думаешь, он стал бы рисковать? Чтобы ты выяснила правду? — довольно резко спросила тетя. — Твой отец — далеко не ангел, но что-что, а секреты этот человек хранить умеет. Он разорвал все связи с орденом после...

Поджав губы, миссис Симпсон снова махнула рукой, однако на сей раз не потому, что залетела оса.

Сквозь стиснутые зубы Минни процедила:

— Черт возьми, да расскажите же, что случилось!

Карету потряхивало на ходу, и рюши на чепце миссис Симпсон подрагивали в такт, — тетушка испытующе смотрела на племянницу, затем пожала плечами.

— Bon[34], — согласилась она.

Случилось так, что («если вкратце», — как выразилась миссис Симпсон) Рафаэль Уоттисвейд приобрел уникальный «Часослов», созданный более века назад. Чудесная книга находилась в плачевном состоянии. Обложку можно было восстановить, заменив отсутствующие драгоценные камни. Но некоторые иллюстрации очень сильно пострадали — как от воздействия времени, так и оттого, что книгой часто пользовались.

— Так что Рафаэль пришел к аббатисе ордена (эту женщину он хорошо знал, поскольку вел с ней дела) и спросил, не могла бы одна из самых талантливых ее художниц восстановить иллюстрации. Разумеется, за хорошее вознаграждение.

В обычной ситуации книгу просто отнесли бы в скрипторий[35], чтобы изучить и реставрировать, но в данном случае и текст, и изображения на некоторых страницах были практически полностью стерты. Однако Рафаэль где-то отыскал несколько писем первоначального владельца, который в полнейшем восторге и в мельчайших деталях описывал другу свое новое приобретение и самые значимые иллюстрации в книге.

— А он не мог просто отдать эти письма аббатисе? — недоверчиво спросила Минни.

Хотя вряд ли ее отец намеревался соблазнить монахиню, о которой никогда не слышал и которую никогда не видел...

Миссис Симпсон покачала головой.

— Я упоминала, что книгу сделали в прошлом столетии? Письма были написаны по-немецки, причем использовалась довольно архаичная форма этого варварского языка. Никто из ордена не сумел бы их перевести.

С учетом этого и хрупкого состояния книги сестре Эммануэль позволили приезжать в мастерскую к Рафаэлю...

— Как и положено, под присмотром сопровождающей, — добавила миссис Симпсон, снова поджав губы.

— Конечно.

— Но ведь всякое случается, не так ли?

Тетя повела плечиком, словно этим характерным французским жестом хотела сказать: «Не мне судить».

— Очевидно, так и есть.

Минни разглядывала миссис Симпсон, которая, как ей показалось, довольно свободно называла ее отца просто по имени.

— C’est vrai[36]. И, разумеется, в результате случившегося родилась ты.

Что на это ответишь? Минни и пытаться не стала.

— Ей было всего девятнадцать, — наконец произнесла тетя.

Она сцепила руки и не сводила с них глаз, а говорила так тихо, что Минни едва слышала ее сквозь грохот кареты.

Интересно, а сколько лет тогда было отцу? Сейчас ему сорок пять... Значит, двадцать восемь. Может, двадцать семь, учитывая месяцы беременности.

— Черт побери, достаточно взрослый, чтобы понимать, что к чему, — тихо пробормотала Минни. — Полагаю, она... моя мама... — Минни заставила себя произнести слова, которые теперь казались почти постыдными, — была вынуждена покинуть орден? Я имею в виду: нельзя беременной находиться в монастыре, так ведь?

— Как ни удивительно, — съехидничала тетя, — но в данном случае ты права. Ее отослали в какую-то богадельню в Руане — что-то вроде приюта для умалишенных, ужасное место.

Высокие скулы миссис Симпсон зажглись румянцем.

— Я ничего об этом не знала, пока однажды поздним вечером на моем пороге не появился Рафаэль. Он был в полном смятении и сообщил, что Элен пропала.

— И что вы сделали?

— Мы поехали и забрали ее оттуда, — просто ответила тетя. — А как же иначе?

— Вы сказали: «мы». Вы имели в виду себя и... моего отца?

Тетя изумленно моргнула.

— Нет! Конечно, нет. Мы с мужем. — Она глубоко задышала, явно пытаясь успокоиться. — Она... Все это... просто ужасно.

Сестру Эммануэль вырвали из общины, которая была ее домом с тех пор, как двенадцатилетняя Элен стала послушницей в монастыре. С ней обращались как с опозорившей себя грешницей. Никогда не рожавшая, ничего не знавшая о беременности, девушка осталась без друзей и семьи. Ее заперли в заведении, которое весьма походило на тюрьму. Несчастная сначала устроила истерику, затем, постепенно отчаиваясь, впала в окаменелое молчание. Она целыми днями сидела и глядела в одну точку на пустой стене, не замечая даже еды, которую ей приносили.

— От сестры остались кожа да кости, когда я ее нашла. — В голосе миссис Симпсон звенела еле сдерживаемая ярость. — Она меня даже не узнала! — вспоминала она.

Мало-помалу сестра Эммануэль начала воспринимать окружающий мир, но он для нее изменился.

— Не знаю, то ли из-за того, что она покинула орден — ведь они были ее семьей! — или от потрясения, что носит под сердцем ребенка, но...

Миссис Симпсон покачала головой: от переживаний на лице ее не осталось ни кровинки.

— ...Элен совсем потеряла рассудок. Она не замечала своего положения и, считая, что по-прежнему находится в монастыре, выполняла свою обычную работу.

Симпсоны подыграли Элен, дав ей монашеское одеяние, снабдив красками и кистями, писчей бумагой и пергаментом. Казалось, сестра Эммануэль начала понемногу понимать, кто ее окружает. Иногда она даже узнавала сестру. Но потом неизбежно начались роды.

— Элен даже думать об этом отказывалась, — вздохнула миссис Симпсон. — Но вот появилась ты... розовенькая, вся в слизи... крикливая.

А сестра Эммануэль вновь утратила зыбкий контроль над разумом и вернулась к полной отрешенности.

«Итак, я довела свою мать до безумия и разрушила ее жизнь». К горлу Минни подступили слезы — тяжелый пульсирующий комок, отдававший болью при каждом ударе сердца. Но молчать нельзя — нужно же как-то отреагировать.

— Вы сказали про потрясение, — Минни облизнула сухие губы. — Это только... из-за меня, из-за беременности? Как думаете, ее не изнасиловали?

К неимоверному облегчению Минни, миссис Симпсон, услышав такое, пришла в ужас.

— Nom de Dieu![37] Нет. Определенно нет. — Справившись с эмоциями, тетушка слегка скривила губы. — Можешь говорить о Рафаэле что угодно, но я уверена: он никогда не брал женщину против ее воли. Хотя должна заметить, ему ничего не стоило сделать так, что дамы просто горели желанием.

Минни и слова не хотела слышать ни об отце, ни о желавших его женщинах.

— Куда именно мы едем? — решительно спросила она. — Где моя мама?

— В своем собственном мире, mа chère[38].

НА КРАЮ ЗАЛИТОГО солнцем широкого поля стоял скромный фермерский домик. Он скрывался в тени рослых дубов и буков. Примерно в четверти мили от него раскинулась деревушка, предметом гордости которой являлась на удивление большая каменная церковь с высоким шпилем.

— Я хотела, чтобы сестра жила там, где слышно колокола, — объяснила миссис Симпсон, кивком указав на видневшуюся в отдалении церковь, когда их карета остановилась возле коттеджа. — Конечно, они не отмечают звоном богослужебные часы[39], как принято в католическом аббатстве, но Элен не всегда осознает это, а бой колоколов ее утешает.

Какое-то время миссис Симпсон смотрела на Минни, прикусив губу, и в ее глазах ясно читалось сомнение. Минни как можно нежнее коснулась тетушкиной руки, хотя волновалась так, что биение крови в ушах почти оглушало.

— Я ее не обижу, — прошептала она по-французски. — Обещаю.

Хотя сомнение из глаз тети не исчезло, лицо ее немного смягчилось. Она кивнула кучеру — тот открыл дверцу и предложил руку, помогая выйти из кареты.

Отшельница. Тетя сказала, что сестра Эммануэль считает себя отшельницей: она пустынница, живущая в скиту, и ее единственной обязанностью является молитва.

— Наверное здесь Элен чувствует себя... в безопасности, — пояснила миссис Симпсон, хотя давняя тревога омрачила ее лоб морщинками. — Защищенной, понимаешь?

— Защищенной от мира? — спросила Минни.

Тетя посмотрела ей прямо в глаза, и морщинки стали глубже.

— Защищенной от всего, — ответила она. — И от всех.

И вот теперь Минерва шла за своей тетей к двери коттеджа, и ее переполняли смешанные чувства: тревоги, удивления, печали и — безусловно — надежды.

Конечно, она слышала об отшельниках: в религиозных историях о святых и монастырях, о гонениях и реформаторстве они упоминались частенько. Но в данный момент это слово вызвало в голове лишь чудаковатый образ святого Симеона Столпника, который тридцать лет жил на вершине столпа и, когда его племянница осиротела, великодушно установил рядом со своим столп специально для нее. Спустя несколько лет такого существования племянница, как говорят, спустилась «с небес» на землю и сбежала с мужчиной — к жуткому негодованию рассказчика истории.

Дверь коттеджа отворилась, и на пороге появилась крупная добродушная женщина, которая тепло поприветствовала миссис Симпсон и с вежливым любопытством взглянула на Минни.

— Миссис Баджер, это мисс Ренни, — представила миссис Симпсон племянницу. — Я привезла ее проведать мою сестру.

Реденькие седые брови миссис Баджер взлетели к чепцу, но она коротко поклонилась Минни.

— К вашим услугам, мэм, — сказала она и махнула краем передника, отгоняя большого трехцветного кота. — Брысь отсюда, котофей. Не лезь к леди. Он знает, что вашей сестре скоро пить чай, — объяснила она. — Входите, леди, чайник уже вскипел.

Сгорая от нетерпения, Минни чувствовала ледяной ужас, словно пронзающий иглами.

— Она по-прежнему называет себя сестрой Эммануэль, — на ходу поведала миссис Симпсон, — и проводит свои дни (и зачастую ночи) в молитве. — Тетушка опять нахмурилась. — Но у Элен бывают посетители. Те, кто о ней слышал, приходят попросить ее молитвы — каждый о своем.

Миссис Симпсон обернулась, чтобы взглянуть из окна на проезжавшую мимо фермерскую телегу.

— Сначала я боялась, — продолжила тетушка, — что рассказы людей о своих бедах будут ее расстраивать. Но, как ни странно... самой Элен словно становилось лучше, когда она кого-нибудь выслушивала.

— А она... с ними разговаривает? — спросила Минни.

Тетя взглянула на племянницу и, чуть помедлив, ответила: «Иногда», затем снова отвернулась к окну.

«Ладно, пусть так», — убеждала себя Минни, пряча сжатые кулаки в складках юбки, чтобы не придушить миссис Баджер, которая медленно-медленно возилась у очага, собирая чай. Она поставила на поднос кружку, положила несколько кусочков намазанного маслом хлеба, треугольный кусок сыра, попутно достала чайник с отколотым краем и еще три керамические кружки, помятую жестяную банку с сухой заваркой и липкий синий горшочек с медом. «Неважно, поговорит она со мной или нет. И даже если мама меня не услышит, это не имеет никакого значения. Я просто хочу ее увидеть!»

Глава 8
Часослов

Бергрен Кэтрин . «Мать и дитя».

Увидев крошечный каменный сарайчик под соломенной крышей, Минни подумала, что, наверное, когда-то он был овечьей кошарой. Она принюхалась и удивленно моргнула: в воздухе явственно ощущался запах, но пахло не теплым деревенским животным душком — слабо веяло ладаном.

Миссис Симпсон взглянула на солнце, уже перевалившее за полдень.

— Времени у тебя будет немного. — Слегка закряхтев, она подняла тяжелый засов на двери. — Почти наступил час Девятый. Во всяком случае, так думает сама Элен. Когда она слышит колокола, то прерывает любое дело и углубляется в молитву. А потом чаще всего молчит.

— Девятый?

— Молитвенные часы, — пояснила миссис Симпсон, отворяя дверь. — Поспеши, если хочешь, чтобы она с тобой поговорила[40].

Минни была озадачена, но, разумеется, она хотела, чтобы мать с ней поговорила. Кивнув, девушка нырнула под притолоку в светящийся полумрак сараюшки.

Сияние исходило от единственной большой свечи в высоком металлическом подсвечнике, стоявшем на полу рядом с жаровней. Ароматный дым, поднимаясь вверх, витал у закопченных балок низкого потолка. Казалось, что в тусклой полутьме весь свет сосредоточился вокруг женщины в белом монашеском одеянии, стоявшей на коленях перед простеньким аналоем.

Услышав, что кто-то вошел, женщина повернулась и испуганно замерла.

Минни сначала тоже оробела, но все-таки сделала несколько осторожных шагов. Она невольно протянула женщине руку: так обычно предлагают незнакомой собаке обнюхать костяшки пальцев.

Зашуршала груботканая одежда — молившаяся медленно поднялась. Минни удивило, что голова ее не покрыта: когда-то коротко стриженные волосы уже немного отросли и волной изгибались под ушами, скрадывая углы челюсти. Густая и гладкая шевелюра цветом напоминала пшеницу на летнем поле.

«Как у меня», — подумала Минни, и сердце ее забилось сильнее. Она всматривалась в лицо женщины: «И глаза... тоже, как у меня... Миссис Симпсон права».

— Сестра? — несмело начала Минни по-французски. — Sœur Emmanuelle?[41]

Женщина не ответила, но глаза ее округлились. Она оглядела Минни с головы до ног и снова подняла напряженный взгляд к лицу гостьи. Затем, отвернувшись, сестра Эммануэль обратилась к распятию, висевшему на оштукатуренной стене:

— Est-ce une vision, Seigneur?[42] — произнесла она.

Хрипло, как человек, который редко говорит вслух. «Это видение, Господи?» В ее голосе звучали сомнение и даже страх. Минни не услышала ответа от распятого Христа, но, судя по всему, сестра Эммануэль его получила. Она повернулась к гостье и, выпрямившись, перекрестилась.

— Э-э... Сomment ça va?[43]  — спросила Минни, не придумав ничего лучше.

Сестра Эммануэль моргнула, но не ответила. Наверное, видению полагалось задавать какие-то другие вопросы.

— Надеюсь, вы в добром здравии, — учтиво добавила Минни.

Но тут она разглядела замусоленный подол грубого платья, пятна от пищи на груди и юбке, и сердце ее пронзил внезапный укол боли: «Мама. Ох, мамочка...»

Сглотнув комок в горле, Минни прошла мимо матери, чтобы рассмотреть лежавшую на аналое книгу, но ее внимание привлекло распятие на стене. Роскошное, вырезанное из полированного эбенового дерева, с перламутровой окантовкой. А вот распятого Христа явно выполнила другая, более мастерская рука: в свете свечи сияло изогнутое в муках тело, оказавшееся во власти узловатого куска какого-то темного, гладко отшлифованного дерева. Лица Спасителя, повернутого в сторону, не разглядеть, однако острые тернии в венце вырезаны настолько правдоподобно, что если дотронуться, то можно уколоть палец. Распростертые руки лишь наполовину проступали из древесины, и ощущение невыносимой агонии и невозможности выбраться из этой ловушки поразило Минни, будто удар в грудь.

— Mon Dieu[44], — вырвалось у девушки.

Слова вылетели скорее от потрясения, а не как молитвенное обращение, однако женщина позади нее выдохнула так, словно все это время стояла не дыша. Зашелестела ткань, и зашуршала под ногами солома (оказывается, пол был застелен чистой соломой), но Минни удержалась — заставила себя стоять неподвижно, хотя кровь бешено стучала в ушах. Ей нестерпимо хотелось обернуться. Обнять сестру Эммануэль, схватить и унести ее, вывести, вытащить, вернуть обратно в мир. Некоторое время слышалось лишь дыхание женщины, а потом Минни почувствовала прикосновение к своему плечу и медленно повернулась.

Ее мать теперь стояла близко — настолько, что Минни ощущала ее запах: одежды, которую носили слишком долго и не стирали, горчинку пота и... сладость. Волосы и ткань монашеского платья пропитал аромат ладана — им веяло и от руки, которая коснулась щеки Минни. От мамы пахло теплом и... чистотой.

— Ты ангел? — вдруг спросила Эммануэль. — Или демон?

Сомнение и страх снова отразились на ее лице, и она на шаг отступила.

Но все равно осталась рядом, так что Минни разглядела морщинки на ее лице: гусиные лапки вокруг глаз, мягкие носогубные складки. Лицо матери казалось размытым, нечетким отражением того, что она видела в зеркале каждый день. Набрав воздуха в грудь, Минни шагнула к матери.

— Я ангел, — твердо ответила она, переходя с французского на английский.

Это получилось само собой. Эммануэль, потрясенно распахнув глаза, неловко отступила назад и упала на колени.

— О, нет! Не нужно! — Минни захлестнула почти физическая боль. — Я не хотела... То есть... Je ne veux pas...[45]

Она наклонилась, чтобы поднять мать с колен, но Эммануэль сопротивлялась и раскачивалась взад-вперед, закрыв глаза ладонями и тихонько поскуливая.

Минни вдруг поняла, что это не просто бессвязные звуки. Мама без конца повторяла шепотом имя: «Рафаэль-Рафаэль-Рафаэль». В панике Минни схватила мамины запястья и отвела ее руки от лица.

— Перестаньте! Arrêtez![46] Пожалуйста, прекратите!

Тяжело дыша, сестра Эммануэль замолчала и опять взглянула на нее.

— Est-ce qu’il vous a envoye? Raphael L`Archange? Etes-vous l`un des siens?[47]

Ее голос дрожал, она почти успокоилась и больше не сопротивлялась. Минни осторожно ее отпустила.

— Нет, меня никто не присылал, — как можно ласковее произнесла она. — Я сама пришла вас навестить.

Не зная, что еще сказать, Минни выпалила:

— Je m’appelle Minerve[48].

И вдруг лицо Эммануэль утратило всякое выражение.

Что такое? Неужели ей знакомо это имя? Миссис Симпсон не говорила, известно ли матери, как зовут ее дочь.

А потом издалека донесся перезвон церковных колоколов. Скорее всего, мама даже не услышала ее последних слов.

Минни растерянно наблюдала, как Эммануэль, с трудом поднимаясь на ноги, наступила на подол и пошатнулась. Девушка потянулась к ней, чтобы подхватить ее под руку, однако отшельница сама удержала равновесие и быстро, но без суеты направилась к аналою. Лицо ее было спокойным, все внимание обращено на книгу, лежавшую там.

При виде манускрипта Минни наконец поняла, что имела в виду тетя под словами «Девятый» и «молитвенные часы». Книга на аналое представляла собой небольшой элегантный томик в потертой зеленой обложке, украшенной крошечными округлыми кабошонами. Когда Эммануэль ее открыла, Минни заметила прекрасные яркие иллюстрации. И на каждой изображались ангелы. Они говорили с Девой Марией, с человеком в короне, людской толпой и с Христом на кресте...

Это был изданный в прошлом столетии «Часослов» — предназначенное для богатого мирянина религиозное чтение на каждый день. Псалмы и молитвы, которые необходимо читать вслух во время монастырских богослужебных часов: Matins, Lauds, Prime, Terce, Sext, None, Vespers, and Compline. Молитвы None, — часа Девятого — произносят в три часа пополудни[49].

Склонив голову над открытой книгой, Эммануэль тихим, еле слышным голосом молилась. Минни заколебалась: может, пора уходить? Но... нет. Она еще не готова попрощаться с матерью — тем более, что та даже не заметила бы ее ухода. Бесшумно подойдя к аналою, Минни опустилась на солому рядом с Эммануэль.

Она стояла на коленях так близко к молившейся, что розовый лен платья почти соприкасался с белым монашеским одеянием. Сарай обогревался жаровней, и потому холодно не было, но, ощущая исходившее от матери тепло, Минни на миг поддалась призрачной надежде, с которой приехала сюда: что, узнав о ее существовании, мать признает свое дитя, примет и окутает любовью.

Закрыв глаза и не давая пролиться подступившим слезам, она слушала голос Эммануэль — негромкий и хриплый, но уверенный. Минни сглотнула комок и открыла глаза, пытаясь повторять латинские слова.

— Deus, in adjutorium meum intende; Domine, ad adjuvandum me festina... «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне»[50].

По мере того как продолжалось чтение канона Девятого часа[51], Минни с некоторым смущением присоединялась к тем молитвам, которые могла прочитать правильно. Сама мама этого не замечала, но голос сестры Эммануэль крепнул, спина распрямлялась, будто монахиня ощущала поддержку воображаемой общины.

Минни обратила внимание, что книга очень старая: ей, по крайней мере, лет сто или даже больше. А потом потрясенно осознала, что ей доводилось видеть этот часослов раньше. Отец продал его — ну, или очень похожий — матушке Хильдегард, аббатисе Л’Опиталь дез Анж — монастыря Ангелов, женского ордена госпитальеров. Минни сама примерно год назад доставила книгу матушке-настоятельнице. Каким образом часослов оказался здесь?

Несмотря на кипящие эмоции, Минни находила утешение в словах, даже когда не полностью понимала их смысл. Эммануэль же по мере чтения становилась как будто спокойней и сильнее, а закончив, замерла и с величайшей нежностью устремила свой взгляд на распятие.

Не желая нарушать воцарившееся чувство покоя, Минни боялась пошевельнуться, но больше не в силах была стоять коленями на каменном полу, — покрыт он соломой или нет. Глубоко вздохнув, она поднялась. Монахиня, все еще глубоко погруженная в общение с Иисусом, казалось, этого не заметила.

Минни на цыпочках подошла к приоткрытой двери. Сквозь щелочку мелькнуло что-то синее: несомненно, это миссис Симпсон пришла за ней. Повинуясь порыву, Минни внезапно развернулась и быстро подошла к аналою.

— Sœur Emmanuelle? — очень тихо позвала она.

Минни с нежной осторожностью положила руки на плечи матери (такие хрупкие под одеждами) и с усилием сглотнула, чтобы ее голос не дрогнул.

— Вы прощены.

Затем она убрала руки и быстро пошла прочь. И солома под ногами расплылась одним сияющим пятном.

Глава 9
В сердце ночи

Мунк Эдвард. «Ночь в Сен-Клу.Время пришло».

Если не считать комнат для слуг, в Аргус-Хаусе было четырнадцать спален. И пока что Хэл не мог заставить себя лечь ни в одной из них. Даже в своей собственной. Он не ложился на свою кровать с того самого рассвета, когда, оторвавшись от жаркого тела Эсме, ушел в дождь, чтобы встретиться лицом к лицу с Натаниэлем.

— На твоей чертовой крокетной лужайке, — пробормотал Хэл (была уже глубокая ночь, и он не хотел разбудить какого-нибудь любопытного слугу). — Напыщенная гнида!

О соседней комнате — девственном бело-голубом будуаре Эсме — и говорить нечего! Хэл боялся даже дверь туда открыть: а вдруг там в благоухающем воздухе все еще витает призрак жены? Или, наоборот, он увидит опустевшую, словно ракушка, стылую комнату. Хэл страшился как одного, так и другого.

Он остановился на верхней ступеньке лестницы в начале длинного коридора, по обе стороны которого располагались спальни. В этот поздний час свечи горели лишь в трех из двенадцати настенных канделябров, и в тусклом свете яркие цвета полудюжины турецких ковров поблекли. Покачав головой, Хэл развернулся и спустился вниз.

Все равно он, как правило, не спал по ночам. Изредка выходил на улицу и бродил по темным дорожкам Гайд-парка, иногда ненадолго задерживаясь, чтобы постоять у огня вместе с парой ночевавших там бродяг. А чаще всего, отослав лакеев спать, сидел в библиотеке и читал, пока воск тающих свечей не начинал барабанить каплями по столу и полу. И тогда со скребком и с новыми свечами бесшумно входил бодрствующий, вопреки приказу, Нэзонби или Веттерс.

И вновь ярко горел свет, а Хэл упрямо продолжал читать, забывая о себе, погружаясь в полузабытые сражения и мысли давно почивших людей, находя утешение в компании Тацита и Марка Аврелия, Цицерона, Плиния и Юлия Цезаря. А к рассвету засыпал, свернувшись на синем диванчике или растянувшись на холодном мраморном полу и положив голову на белый коврик у камина.

Потом кто-нибудь потихоньку приходил и укрывал его. Просыпаясь, Хэл всегда видел возле себя какого-нибудь слугу с завтраком на подносе. Тогда он поднимался, ощущая, что конечности затекли, но туман в голове рассеивался только часам к пяти — к чаю.

— Так не пойдет, — произнес он вслух, остановившись возле двери в библиотеку.

Только не сегодня.

И хотя библиотека ярко сияла огнями свечей, ожидая и маня его, Хэл туда не вошел, а, сунув руку за пазуху, вытащил записку, которую доставили в Аргус-Хаус ближе к вечеру. Он не расставался с ней с тех пор, как ее принесли: читал и перечитывал множество раз. И теперь опять развернул ее: а вдруг слова изменились или исчезли?

«Его Королевское Высочество принц Уэльский имеет честь пригласить Вас, чтобы обсудить Ваши предложения по воссозданию 46-го пехотного полка, поскольку сей проект представляет для него значительный интерес.

Удобно ли Вам будет встретиться на благотворительной вечеринке в саду, которую устраивает принцесса в Уайт-Хаусе в воскресенье, 21 июня? Официальное приглашение Вам доставят на этой неделе. Если Вы согласны, ответьте обычным образом».

— Если согласен, — повторил Хэл вслух.

Всякий раз, читая записку, он ощущал необычайный прилив волнения.

— Он еще спрашивает, согласен ли я!

Да не то слово! Конечно, согласен, хоть это и рискованно. Принц обладал немалой властью и большим влиянием в военных кругах, включая и военного министра. Но принц — не король. А царственные родственники определенно не ладили. В течение нескольких лет король находился в весьма прохладных отношениях (если не в ссоре) со своим наследником, и снискать благосклонность одного значило вызвать холодность другого.

И все же... Возможно, удастся пройти по лезвию бритвы и получить поддержку от обоих...

Но Хэл понимал, что он совсем не в форме для такой тонкой стратегии: слишком изможден — как умом, так и телом.

К тому же время пришло. И Хэл это знал. С сожалением взглянув на свое уставленное книгами убежище, он закрыл дверь в библиотеку.

В доме царила тишина, ворсистые ковры заглушали его шаги, когда он (наконец-то!) возвратился к спальне Эсме и, без колебаний распахнув дверь, зашел.

Оставив дверь открытой, он пересек неосвещенную комнату, чтобы отдернуть шторы на большом двустворчатом окне. Бледный поток лунного света хлынул внутрь, и Хэл, вернувшись ко входу, бесшумно закрыл и запер дверь.

В спальне было холодно и чисто. Слабо пахло восковой полировкой и свежим бельем. Ни следа ароматов, которыми пользовалась Эсме.

Почти вслепую Хэл добрался до туалетного столика в темной гардеробной и на ощупь нашел пузатый хрустальный флакон. С тихим скрипом вытащив гладкую, матового стекла пробку, он нанес каплю духов себе на запястье — жена именно так делала при нем, сотни раз.

Этот аромат был изготовлен специально для Эсме — и на миг будто воскресил ее. Сложный и пьянящий, горьковатый и пряный — корица и мирра, зеленый апельсин и гвоздичное масло. Оставив флакон открытым, Хэл вернулся в спальню и медленно подошел к белой кровати с балдахином. Откинул полог и сел.

Всё в ее спальне было белым или голубым (даже Библия на ее ночном столике — с обложкой из белой кожи). Комнату наполняли тени. Только подсвечник да золото и серебро в шкатулке с драгоценностями поблескивали, отражая лунный свет.

Не потрескивал огонь в камине, не шипели, подтаивая, свечи, — ничто не нарушало тишину. Хэл слышал, как медленно и сильно бьется его сердце. Здесь был только он. И она.

— Эм, — негромко позвал Хэл, не открывая глаз. — Мне жаль, — и шепотом добавил так тихо, что сам себя едва расслышал. — Я так скучаю. Боже, как я по тебе скучаю.

И наконец, — наконец-то! — дав волю горю, он долго-долго плакал по своей жене.

— Прости меня, — попросил он.

А потом лег на ее белую кровать и позволил сну завладеть собой. И пусть снится что угодно.

Глава 10
Дела насущные

@V.A. «Сент-Мартин-ин-зе-филд».

Следующие две недели Минни с головой ушла в работу. Она старалась отгонять мысли о сестре Эммануэль, но образ матери, будто ангел на плече, неотступно витал рядом, и скоро Минни с этим смирилась. В конце концов, что тут поделаешь? По крайней мере, теперь она знает, что ее мама жива и, возможно, даже по-своему счастлива.

Книжные дела набирали обороты, расследования продвигались, а в сочетании с насыщенной светской жизнью, организованной леди Бьюфорд, Минни едва хватало времени на себя. То она отправлялась в какую-нибудь мансарду на берегу Темзы осматривать коллекцию ветхих псалтырей, то встречалась с загадочным клиентом отца в Воксхолл-гарденз, чтобы забрать запечатанные конверты с документами, то наряжалась на вечеринку в Фулеме, где собирались играть в карты. В зависимости от ситуации верные ирландские волкодавы О'Хиггинсы либо открыто, либо незаметно сопровождали ее, куда бы она ни направлялась.

Учитывая все это, Минни была рада, что ей удалось совместить поручение полковника Кворри с устроенной леди Бьюфорд охотой за женихами. Самое удивительное, что, завлекаябудущего мужа в сети, Минни больше всего приходилось общаться с женщинами.

— Если хотите вызвать к себе интерес, нужно, чтобы о вас говорили, моя дорогая, — наставляла леди Бьюфорд свою юную подопечную, не выпуская из рук стаканчик холодного негуса[52].

Они расположились в чайной у мадам Ларжье, хотя сама хозяйка, будучи истинной француженкой, явно считала чай второсортным напитком.

— Но говорить о вас должны в нужном свете.Не давайте ни малейшего повода для скандала. Столь же важно умудриться не вызвать ревности в женщинах. Со своими собеседницами будьте милой и скромной, всегда нахваливайте их наряды и не щеголяйте своими. И не стройте глазки их сыновьям или братьям, если те окажутся рядом.

— Да я ни в жизнь никому не строила глазки! — возмутилась Минни.

— Это несложно, научитесь, — сухо заметила леди Бьюфорд. — Но, надеюсь, суть вы уяснили.

Минни все поняла и усвоила. А поскольку она совершенно не собиралась заманивать потенциальных женихов, вращавшиеся в свете барышни ее очень полюбили. Что неожиданно оказалось полезным, ведь большинство юных девиц, будучи весьма простодушными, абсолютно ничего не скрывали и могли запросто разболтать самые немыслимые секреты, даже глазом при этом не моргнув.

Нимало не смущаясь, они рассказали об Эсме  Грей всё: покойная графиня Мелтон была главным объектом сплетен. Но это оказались совсем не те сплетни, на которые Минни рассчитывала.

Примерно с неделю Минни прощупывала почву, и у нее сложилось стойкое впечатление, что, в целом, женщины не слишком-то любили Эсме : многие либо боялись ее, либо ей завидовали. А вот большинству мужчин она нравилась — отсюда и зависть. При таком положении дел поражало отсутствие даже намека на скандал.

Более того, в обществе немного сочувствовали Эсме : ведь она умерла, и ее бедный малыш тоже. Это была трагическая история, а люди обожают трагедии, если они не их собственные.

И очень много (хоть и вполголоса) судачили о лорде Мелтоне, который застрелил бедняжку мистера Твелвтриза. От потрясения у графини начались преждевременные роды, и она скончалась. Удивительно, но о романе Эсме  с Натаниэлем, похоже, никто и краем уха не слышал.

Люди строили догадки о том, почему лорд Мелтон убил мистера Твелвтриза. Однако, судя по всему, Эсме  была крайне осторожна: в свете даже не заикались о том, что Натаниэль мог оказывать ей знаки внимания. Никто ни разу не застукал их наедине.

Ходили неясные слухи о том, что лорд Мелтон убил Натаниэля из-за интрижки с итальянской певичкой, но общее мнение было таковым, что ссора произошла из-за денег. Когда-то Натаниэль служил викарием, но успехов на этом поприще не добился и решил стать биржевым маклером («...хотя он писал божественнейшие стихи, дорогая моя!»). Так вот, в светских кругах сплетничали об огромных убытках, якобы понесенных семьей Грей из-за некомпетентности Натаниэля.

Однако, пытаясь докопаться до истины, Минни находила все больше подтверждений словам полковника Кворри: люди перешептывались, что именно в приступе безумия герцог убил Натаниэля. («... Хотя мне говорили, что мы не должны обращаться к нему как к герцогу, потому что Мелтон не желает использовать этот титул. И если это не доказывает, что он сошел с ума, то...»). Кроме того, Мелтон не появлялся в обществе с момента смерти жены.

Учитывая, что графиня умерла всего два месяца назад, Минни считала такое затворничество вполне оправданным и даже достойным восхищения.

При одном из таких разговоров присутствовала леди Бьюфорд. И, когда они возвращались в карете домой, Минни, воспользовавшись возможностью, спросила, что ее компаньонка думает о браке герцога — илине герцога — Пардлоу.

Поджав губы, леди Бьюфорд задумчиво постучала по ним сложенным веером.

— Что ж, вокруг смерти первого герцога разразился огромный скандал... Вы об этом слышали?

В надежде узнать больше, чем говорилось в отцовских заметках, Минни отрицательно качнула головой. Однако леди Бьюфорд умела отличать факты от сплетен, так что ее рассказ о предполагаемых связях Джерарда Грея с якобитами оказался даже короче, чем у отца.

— В лучшем случае, это донкихотство... Вам знакомо это слово, дорогая?

— Да, конечно. Вы сейчас говорите о... втором герцоге? Его зовут... Гарольд, да? Вы ведь о том, что он отказался принять титул?

Тихонько чихнув, леди Бьюфорд спрятала веер в широком рукаве.

— На самом деле, без позволения короля отвергнуть титул невозможно. Но лорд Мелтон отказывается его использовать. Одних это забавляет, других, — тех, кто считает это лишь притворством, — раздражает и злит. Однако в целом общество шокировано. И все же... Гарольд женился за год до смерти своего отца, первого герцога, так что, вступая в брак, Эсме  надеялась, что муж унаследует титул. Она ничем не выказала, что сожалеет о решении мужа — или что ее это задело. Эта девочка понимала, что значит «держать фасон», — одобрительно добавила леди Бьюфорд.

— Как вы думаете, они любили друг друга? — с неподдельным интересом спросила Минни.

— Да, — не колеблясь ответила леди Бьюфорд. — Несомненно. Эсме  была француженкой и весьма необыкновенной, можно даже сказать экзотической девушкой. Гарольд Грей тоже определенно с причудами... Ладно, пожалуй, я не должна так говорить. Лучше назовем его неординарным молодым человеком. Их особинки дополняли друг друга. И обоих совершенно не заботило, что думают о них другие.

Проницательные глаза леди Бьюфорд слегка смягчились; погрузившись в воспоминания, она покачала головой, отчего кольчатая горлица, украшавшая ее шляпку, опасно накренилась.

— Это и правда была трагедия, — с искренним сожалением произнесла компаньонка.

Дальнейшие осторожные расспросы Минни остались без ответа: по-видимому, факты исчерпались.

***

КАК ОНИ И ДОГОВАРИВАЛИСЬ, с полковником Кворри Минни встретилась на концерте духовной музыки в церкви Сент-Мартин-ин-зе-филдс. Слушателей пришло довольно много, так что было легко затеряться на одной из галерей. Минни увидела Кворри: он сидел вдалеке, спиной к ней; чуть подавшись вперед, полковник погрузился в звучавшую внизу мелодию.

Обычно любая музыка дарила Минерве наслаждение, но, когда органные трубы стихли, доски пола под ногами перестали вибрировать и в тишине взмыл высокий чистый голос солиста, исполнявшего «Магнификат»[53], Минни внезапно пронзила невыразимая печаль. Вспомнилась комната, наполненная тенями и светом свечи, замызганный подол белого монашеского платья, склоненная голова и худенькая шея под копнойзолотистых, как чистая солома, волос.

К горлу подкатил ком, и Минни, опустив голову, спряталась за раскрытым веером: день выдался жарким, и всякий раз, когда музыка затихала, воздух наполнялся шелестом вееров. Никто не обратит внимания.

Наконец концерт завершился. Как только отзвучало последнее песнопение, все задвигались и, негромко переговариваясь, потянулись к выходу, а Минни задержалась у перил.

Кворри неторопливо шагал ей навстречу, изо всех сил пытаясь изобразить непринужденность. Но ведь, в конце концов, он не привык к интригам. И если кто-то и обратит на него внимание, то решит, что это и есть «интрижка» в самом вульгарном смысле этого слова.

— Мисс Ренни, — обратился он, сделав вид, что удивлен встрече. — Ваш самый покорный слуга, мэ-эм! — и отвесил ей поклон.

— Надо же, полковник Кворри! — воскликнула Минни, кокетливо обмахиваясь веером. — Какой сюрприз! Вот уж не знала, что вы любите духовную музыку.

— Терпеть ее не могу, — добродушно признался он. — Я бы свихнулся, если бы это кошачье мяуканье продолжилось еще хоть мгновение. Черт возьми, вы что-нибудь выяснили?

Без лишних предисловий Минни выложила ему все, что удалось, а точнее не удалось, узнать.

— Вот черт!

Две женщины, проходившие мимо, бросили на него возмущенные взгляды, и полковник втянул голову в плечи.

— В том смысле, что... — понизил он голос, — мой друг совершенно уверен, что действительно имел место быть этот... э-э...

— ...адюльтер. Да, вы говорили, что у графа есть письма, доказывающие измену жены, но ваш друг никому не позволит их прочитать. Вполне разумно.

Минни не могла понять, почему ее так интересует это дело. Надо бы просто выставить счет полковнику за потраченное время, да и дело с концом, но... Была во всем этом некая пикантная загадочность, которая не отпускала.

— Вы знаете, где находятся письма? — спросила она.

— Ну как же... полагаю, они в библиотеке, в рабочем столе его отца. Обычно Хэл хранит корреспонденцию там. А... — полковник осекся и сурово взглянул на Минни.

Та слегка пожала плечиком.

— Я уже говорила, какие ходят толки о психическом состоянии вашего друга. И если письма — единственное доказательство, что у него были веские причины совершить то, что он совершил...

Минни тактично не стала продолжать, а Кворри, помрачнев, напрягся и сжал кулаки.

— Вы предлагаете, чтобы... чтобы я взял эти... Да никогда в жизни! Это бесчестно и немыслимо! Он мой друг, черт возьми!

Кворри отвел взгляд, сглотнул и разжал кулаки.

— Да вы что! Да если он обнаружит, что я такое сотворил, я... То он...

Полковник умолк, очень живо представив себе, что будет, если его друг все узнает. Кровь отлила у него от лица, и в потоке бледно-голубого света из витражного окна, Кворри внезапно стал похожим на труп.

— Я предложила не это, сэр,— произнесла Минни самым смиренным тоном. — Вовсе нет! Конечно же, истинный джентльмен и такой преданный друг, как вы, не смог бы — и ни за что не стал бы — делать ничего подобного.

«А если бы и сделал, — подумала она, глядя на него, — Мелтон узнал бы об этом в ту же секунду, лишь взглянув на тебя. Бедняга, да ты не смог бы обмануть и детишек на чайной вечеринке».

— Но... — продолжила она.

И подчеркнуто осмотрелась вокруг, приглашая и Кворри убедиться в том, что сейчас они однина галерее, не считая группки женщин вдалеке: перегнувшись через перила, дамы махали знакомым внизу в нефе.

— Но, — тихо повторила она, — если бы мы просто... анонимно доставили эти письма лично... — Минни замолчала и вопросительно выгнула бровь.

Кворри снова громко сглотнул и уставился на нее, а потом, будто решившись произнести слова, прежде чем передумает, выпалил:

— ...военному министру.

— Поняла, — с облегчением произнесла Минни. — Что ж. Этот способ, пожалуй, слишком... радикальный. Возможно, мне удастся найти другие источники информации. Наверняка у покойной графини была близкая подруга, с которой я пока не познакомилась.

Она легонько накрыла ладонью руку Кворри.

— Дайте мне еще несколько дней, полковник. Уверена, одному из нас что-нибудь да придет на ум.

Глава 11
Прием в саду

Каварадзаки Сёдо. «Хризантема».

«1 июня 1744,

Париж.

Моя дорогая доченька!

Поскольку дурных вестей нет, полагаю, что у тебя все хорошо. Один из моих друзей обратился ко мне с особой просьбой: его знакомый, английский коллекционер мистер Блумер, хотел бы обсудить с нами эксклюзивный заказ. Письмо мистера Блумера с подробной информацией о том, что ему требуется, перечень людей, к которым следует обратиться, чтобы выполнить его поручение, а также вексель, по которому ты сможешь получить деньги, — все это тебе доставят по отдельности.

Любящий тебя отец, Р. Ренни».

Местом встречи «мистер Блумер» назначил резиденцию Его Королевского Высочества принца Уэльского в Кью[54]. Он оговорил и дату — 21 июня, день летнего солнцестояния. В связи с этим событием в альбоме Минни появился набросок разных цветов и фруктов. Уайт-Хаус, как называли особняк лондонцы, славился своими садами, в которых принцесса Августа устраивала приватные («Вход только по приглашениям») чайные вечеринки в поддержку одного из любимых благотворительных прожектов.

«Вряд ли молодой незамужней девице подобает появляться на празднике без сопровождения», — собираясь на прием, подумала Минни. Однако мистер Блумер не оставил ей выбора, отправив в письме один пригласительный билет и специально оговорив, что встретится с уполномоченным лицом только наедине. Наверняка он и не подозревал, что этим лицом окажется молоденькая девушка.

День для прогулки выдался чудесным; Минни вышла из двухколесного экипажа в самом начале широкой дороги, идущей вдоль берега реки к довольно большому дому, скорее походившему на дворец.

— Отсюда я пройдусь пешком, — заявила она сопровождавшему ее Рейфу О`Хиггинсу. — Можешь наблюдать, пока я не войду в дом. Ну, если считаешь это своим долгом.

Вдалеке виднелся огромный зеркальный пруд. На обрамлявших его аллеях, словно ожившие цветы на параде, нежно покачивались многочисленные разноцветные зонтики, широкополые шляпы и колокольчики шелковых юбок. «Прямо как цветник в саду», — позабавившись, подумала Минни.

— Тогда я буду поджидать вас вон там.

Не обращая внимания на колкость, Рейф указал на резную каменную поилку для лошадей, установленную на небольшой площадке для карет.

— Вон там, — повторил он и посмотрел на солнце. — Сейчас ровно два... Как думаете, к четырем освободитесь?

— Понятия не имею, — ответила Минни, вставая на цыпочки, чтобы заглянуть подальше, за море зелени, окружавшей дом.

Сквозь деревья были видны узорчатые купола и что-то блестящее, — возможно, стекло или металл; где-то вдалеке звучала музыка. Минни собиралась в полной мере насладиться красотами королевской резиденции и садов Их Высочеств, как только завершит дела с мистером Блумером.

Рейф добродушно закатил глаза.

— Тогда ладно. Если не вернетесь к четырем, я буду приходить сюда каждый час, пока вы не выйдете. — Наклонившись, он уперся в нее своими карими глазами. — И если вы не появитесь к семи, то я войду туда и подыму бучу. Понятно, леди Беделия-всех-Победелия?[55]

— Не мели вздор, — беззлобно фыркнула она.

Минни эффектно раскрыла купленный ранее неброский зонтик зеленого шелка с оборками и повернулась к Рейфу спиной.

— Пока-пока. Увидимся позже.

— А когда именно позже? — крикнул он вдогонку.

— Как только я буду готова, черт возьми! — бросила она, не оглядываясь, и зашагала вперед, слегка поигрывая бедрами.

Толпа стекалась в большой центральный зал, где в окружении нескольких роскошно одетых дам встречала своих гостей принцесса Августа. «Скорее всего, это она», — решила Минни, глядя на усыпанную драгоценностями миловидную женщину с большими голубыми глазами и с наметившимся вторым подбородком. Обойдя стороной хозяйку с ее придворными дамами, Минни растворилась в толпе: незачем привлекать к себе внимание.

В глубине дома стояли громадные столы с закусками, и Минни изящно взяла пирожное с глазурью и бокал шербета, которые предложил ей слуга. Потихоньку откусывая от пирожного, она неторопливо вышла в сад; Минни хотелось осмотреться и запомнить расположение различных приметных объектов. С мистером Блумером они договорились встретиться в три часа в «первой оранжерее». Агент должен быть одет в зеленое.

Минни и была зелененькой — с головы до пят: в мятного цвета муслиновом платье с жакетом и верхней юбкой из набивного французского ситца. И вдобавок зонтик, который она снова раскрыла, выйдя на улицу.

Было очень предусмотрительно со стороны мистера Блумера выбрать именно зеленый: Минни явно выделялась среди других женщин, одетых в гораздо более популярные розовые, голубые и белые наряды, и в то же время цвет ее платья был не настолько экзотический, чтобы на нее пялились. Зеленый идет не всем, к тому же зеленая материя обычно сильно выцветает. Месье Верне (знакомый ее отца, художник, который страстно любил рисовать китов) однажды сказал ей, что зеленый — цвет ускользающий. И это выражение Минни нравилось.

Возможно, деревья меняют осенью окраску именно потому, что зеленый постепенно ускользает из листьев, уступая место рыжевато-бурым оттенкам смерти. Но для чего тогда им подарено то мгновение, когда они полыхают красным и желтым?

Однако сейчас, в разгар лета, окружавшие ее растения это не заботило: все вокруг было настолько изумрудно-зеленым, что если бы и так не слишком приметная Минни остановилась посреди всей этой пышной флоры, то превратилась бы в невидимку.

Сверкающие, будто бриллианты, в лучах послеполуденного солнца оранжереи она нашла без труда. Пять построенных в ряд стеклянных зданий соединялись между собой короткими крытыми переходами. Минни пришла рановато, но это неважно. Сложив зонтик, она присоединилась к входившим в оранжерею гостям.

Воздух внутри был тяжелым и влажным; он дурманил ароматами цветения, а запахи созревающих плодов наполняли его сочной сладостью. Как-то раз Минерва ходила в Королевскую оранжерею в Версале. Та, в которой девушка находилась сейчас, выглядела намного привлекательней, хоть и менее помпезной. Апельсины, лимоны и лаймы, сливы, персики и абрикосы, груши... И над всем этим здесь витал опьяняющий аромат цитрусовых цветков.

Минни с удовольствием втянула воздух и пошла по посыпанным гравием дорожкам, ведущим меж рядами растений, бормоча «Ну что вы» или извиняясь, если задевала кого-нибудь. Девушка старалась ни с кем не встречаться взглядом. На мгновение она осталась одна под сенью айвовых деревьев и остановилась, чтобы вдохнуть исходящий сверху аромат твердых желтых плодов размером с крикетный мячик.

Сквозь ветви мелькнуло что-то красное, и на секунду Минни подумала, что это экзотическая птичка, привлеченная удивительным изобилием необычных фруктов. Гости — преимущественно женщины — негромко переговаривались; вдруг, перекрывая этот благовоспитанный гул, послышались мужские голоса, и через мгновение на широком перекрестке гравийных дорожек появился тот, кого она приняла за красную птичку. Офицер в парадном мундире — пылающе алом с золотым, в сверкающих черных сапогах до колена и шпагой на ремне.

Невысокий, худощавый, с изящным лицом (Минни увидела его в профиль, когда он повернулся, чтобы что-то сказать своему собеседнику). Однако стоял он очень прямо, развернув плечи и приподняв подбородок, и было в нем нечто такое, что напоминало бентамского петуха[56] — существо совершенно неистовое, врожденно горделивое и плевавшее на свои реальные размеры. Готовое принять всякий вызов, насадив любого на свои шпоры.

Минни настолько позабавило это сходство, что прошло некоторое время, прежде чем она обратила внимание на его спутника. Нарядом он не уступал офицеру, хотя и был в штатском: в коричневато-желтом бархате с голубой шелковой лентой через плечо. На груди сверкал большой медальон. «Какой-нибудь орден Того-Сего», — решила Минни. Хотя бледностью, широким ртом и большими навыкате глазами мужчина сильно напоминал лягушку.

Глядя на этих двоих, — непринужденно беседовавших задиру-петуха и лягушку, — Минни не могла сдержать улыбки (хотя и спрятала ее, прикрывшись веером). Девушка так увлеклась, что не замечала подошедшего сзади джентльмена, пока тот к ней не обратился.

— Вам нравятся opuntioid cacti[57]... мадам?

— Может, и да, если бы я только знала, что они собой представляют, — откликнулась   Минни, порывисто оборачиваясь к моложавому джентльмену в костюме сливового цвета.

Кашлянув, он выжидательно приподнял бровь.

— Мм... на самом деле, я предпочитаю суккуленты, — произнесла Минни условленный ответ. — Особенно, э-э, euphorbias[58], — и тоже кашлянула, надеясь, что произнесла слово правильно.

Сомнение в глазах джентльмена исчезло, уступив место неприкрытому веселью. Мужчина осмотрел Минни с головы до ног — да так, что при других обстоятельствах это выглядело бы оскорбительным. Девушка вспыхнула, но взгляда не отвела и тоже подняла брови.

— Мистер Блумер, полагаю?

— Можно и так, — улыбнулся он и предложил ей руку. — Вы позволите показать вам euphorbias, мисс...

Минни на миг запаниковала: как ей представиться — настоящим именем или выдуманным?

— Хаутен, — ответила Минни, решив использовать насмешливое прозвище, данное ей Рейфом. — Леди Беделия Хаутен.

— Уверен, что так и есть, — мужчина и глазом не моргнул. — Счастлив с вами познакомиться, леди Беделия.

Он слегка поклонился, Минни положила ладонь на его согнутую в локте руку, и вместе они медленно углубились в растительные дебри.

Сначала они прошли сквозь небольшие заросли филодендронов. Это были совсем не те захудалые филодендроны, которые можно повстречать в половине гостиных. Представленные здесь экземпляры щеголяли огромными — каждое примерно вполовину самой Минни — резными листьями с прожилками. Листва цвета зеленых чернил переливалась, словно муаровый шелк.

— Филодендроны довольно ядовиты, — походя заметил мистер Блумер. — Все виды. Вы знали?

— Я запомню.

Затем они миновали деревья с перекрученными стволами и толстыми листьями, со сладким плесневелым запахом — фикусы, как сообщил ей мистер Блумер[59] (возможно, свой псевдоним он все-таки выбрал не случайно). По стволам некоторых из них с судорожным усилием карабкались лианы, цепляясь за тонкую кору крепкими корнеобразными волосками.

А потом, разумеется, они добрались и до чертовой эуфорбии — вот она, собственной персоной!

Минни и не подозревала, что нечто подобное вообще существует. Многие молочаи не походили на настоящие растения. А те, которые хоть как-то их напоминали, казались странными извращенцами растительного царства: с толстыми голыми стеблями, утыканными жесткими шипами, — нечто напоминавшее салат латук, но только растрепанное и белого цвета, а края листьев были багровыми, словно ими вытерли кровь.

— Молочаи тоже довольно ядовиты, но опаснее всего у них сок. Убить он вас не убьет, но глаза от него лучше поберечь.

— Уж я постараюсь.

Минни покрепче ухватилась за зонтик, готовая раскрыть его, если какому-нибудь из растений вздумается в нее плюнуть: некоторые выглядели так, будто они только об этом и мечтали.

— А вот этот молочай называют «терновый венец». — Мистер Блумер кивком указал на особенно жуткого монстра с длинными черными шипами, торчащими во все стороны. — Название весьма подходящее.

Он заметил выражение лица Минни и улыбнулся, кивком указывая на соседнюю оранжерею.

— Пойдемте дальше: следующая коллекция вам понравится больше.

— О, — слабым голосом отозвалась Минни, а потом просто ахнула от восторга.

Новая оранжерея с высокой сводчатой крышей была намного просторнее остальных, и наполненный солнцем воздух освещал тысячу — никак не меньше! — орхидей. Они фонтанами выстреливали вверх со столов или проливались с деревьев каскадами белого и золотого, фиолетового и красного, и...

— Ох, Боже! — блаженно выдохнула Минни.

Блумер рассмеялся.

Но орхидеями восхищались не только они. Все оранжереи пользовались успехом: Минни слышала, как изрядное число гостей не могли сдержать восклицаний при виде колючих, причудливых и ядовитых растений. А в орхидариуме яблоку негде было упасть: воздух звенел от изумленных и восторженных возгласов.

Минни вдыхала как можно глубже, втягивая разнообразные ароматы, от которых кружилась голова.

— А вот этот цветок нюхать не стоит.

Переводя девушку от одной прелестной красавицы к другой, мистер Блумер остановился перед большим горшком, полным довольно невзрачных зеленых орхидей с толстыми лепестками. Не давая Минни подойти ближе, он объяснил:

— Воняет гниющим мясом.

Осторожно принюхавшись, Минни отшатнулась.

— А зачем орхидее вонять гниющим мясом? — спросила она.

Блумер посмотрел на нее слегка недоумевающе, но улыбнулся.

— Цвет и аромат необходимы растениям, чтобы привлекать насекомых, которые их опыляют. А наш друг Сатириум, — он кивнул на зеленую орхидею, — зависит от услуг падальных мух. Идемте, вот эта пахнет кокосом — вам знаком запах кокоса?

Возле орхидей они шли медленно (да вряд ли у них и получилось бы поспешить, учитывая неторопливо передвигающуюся толпу). И хотя Минни с сожалением покинула экзотическую красоту, она с облегчением прошла в последнюю, почти безлюдную оранжерею. К тому же здесь было прохладно, — в отличие от накаленной множеством тел тропической жары предыдущего зала. Минни глубоко вдохнула. Ароматы тут витали слабые и тонкие, а маленькие растения в сравнении с соседями выглядели скромно. И совершенно неожиданно стала понятна стратегия мистера Блумера.

Здесь они оказались практически одни, поскольку большинство гостей застревали у орхидей. И, стоя у всех на виду, можно было легко заметить всех, кто приближается, и вовремя сменить деловой разговор на безобидную светскую болтовню.

— Значит, перейдем к делам? — предложила Минни, и мистер Блумер снова улыбнулся.

— Конечно. Вы первая или я?

— Начинайте вы.

Предстоял обмен, а не торговля информацией, однако Минни принесла с собой записанные на бумаге сведения, а мистер Блумер, со своей стороны, мог только устно изложить некоторые факты.

— Я вас слушаю.

Минни сосредоточенно смотрела ему в лицо — довольно узкое, но приятное: судя по морщинкам у рта, этот человек любил смеяться.

— Вы уверены, что сможете все запомнить? — с сомнением спросил он.

— Абсолютно.

Вздохнув, мистер Блумер кивнул в знак согласия и начал говорить.

Девушка снова оперлась на его руку, и они зашагали по дорожкам оранжереи, прогуливаясь сквозь чередующиеся пятна солнечного света и тени. Блумер выкладывал кусочки разной информации, а Минни, чтобы запомнить, вслух проговаривала сказанное и время от времени просила что-то разъяснить или повторить.

Бóльшая часть данных касалась финансовых вопросов, банковского дела и биржи, а также — движения денег между людьми и странами. Свой рассказ мужчина разбавил парочкой-другой пикантных политических сплетен.

Минни удивило, что информация, которую он просил взамен, носила весьма специфический политический характер: мистер Блумер охотился на якобитов. Особенно на тех, кто обосновался в Англии и в Париже.

«Не могу понять, почему они его интересуют, — написал отец на полях присланного списка. — Чарльз Стюарт действительно прибыл в Париж, — но это известно всем. Кроме того, все понимают, что он ничего не добьется, поскольку он — полнейший идиот. Однако денег не заработаешь, отказываясь продавать людям то, чего они хотят...»

Когда мистер Блумер закончил, Минни обрадовалась. Отчет был недлинный и совсем не сложный, и она не сомневалась, что твердо запомнила все имена и необходимые цифры.

— Хорошо, — сказала она, доставая из потайного кармашка, вшитого внутрь жакета, запечатанный список.

Минни передала его, стараясь смотреть мужчине прямо в глаза. Ее сердце колотилось, а ладонь слегка увлажнилась, но клиент вроде бы ничего не заподозрил.

В том, что она сделала, не было ничего плохого: она не обманывала мистера Блумера. Почти. Вот только, переписывая набело полученный от отца документ, Минни убрала из списка имя Джеймса Фрейзера и крупицы информации о его перемещениях и взаимодействии с Чарльзом Стюартом и последователями принца. Она не просто благоволила мистеру Фрейзеру, — она чувствовала потребность защитить его.

Мистер Блумер был стреляным воробьем: он вскрыл документ и перечитал его по крайней мере дважды, затем сложил и улыбнулся Минни.

— Благодарю вас, моя дорогая. Очень приятно...

Внезапно Блумер умолк и слегка отодвинулся. Минни обернулась посмотреть, что его так испугало, и увидела офицера — того самого «бентамского петуха»: покинув орхидариум, он входил к ним в оранжерею. Он был один, его алый с золотом мундир сиял на солнце, отчего офицер напомнил тропического попугая.

— Ваш знакомый? — тихим голосом спросила Минни.

А про себя подумала: «И, уверена, встречаться вы с ним не хотите».

— Да.

Мистер Блумер отступил в тень древовидного папоротника.

— Не окажете ли мне услугу, моя дорогая? Займите его светлость на несколько минут разговором, пока я не уйду.

Приободряя ее, он кивнул в сторону приближающегося военного и, когда Минни нерешительно шагнула по направлению к офицеру, послал ей воздушный поцелуй и скрылся за папоротником.

Времени на раздумья не было.

— День добрый. — Она улыбнулась офицеру и сделала реверанс. — Не правда ли, здесь очень приятно по сравнению с тем столпотворением?

— Столпотворением? — недоуменно повторил офицер.

Его рассеянный взгляд остановился на девушке, и Минни поняла, что на самом деле мужчина не замечал ее, пока она с ним не заговорила.

— В оранжерее с орхидеями, — пояснила она, кивком указывая на дверной проем, из которого он только что вышел. — Я подумала, что, возможно, вы тоже пришли сюда, чтобы избавиться от тех турецких бань.

Одетый в плотный шерстяной мундир, военный и правда взмок (по его виску катилась капля пота). Мужчина был без парика, на темных волосах виднелись остатки рисовой пудры. Видимо, до него дошло, что он нарушает этикет, и офицер, прижав руку к сердцу, поспешил отвесить глубокий поклон.

— К вашим услугам, мэ-эм. Прошу прощения, я... — выпрямившись, он замолчал на полуслове и неопределенно махнул рукой в сторону растений. — Здесь прохладней, не правда ли?

Мистер Блумер все еще находился в поле зрения: рядом с дверью, ведущей в орхидариум. Он вдруг остановился, и Минни с некоторым раздражением поняла, что тот прислушивается к их невинно-скучной беседе. Она прищурилась; заметив это, мистер Блумер улыбнулся уголком широкого рта.

Подойдя к офицеру, Минни коснулась его руки. Мужчина немного напрягся, но на его лице она не увидела отвращения. Как раз наоборот: скорее интерес. Успокоившись, девушка непринужденно спросила:

— Вы знаете, что это за растения? Боюсь, я в этом полный профан. Смогу различить только орхидеи да розы.

— Знаю... некоторые из них, — ответил офицер, а затем, чуть поколебавшись, добавил. — На самом деле, я пришел сюда, чтобы увидеть особенный цветок. Его Высочество только что порекомендовал мне его посмотреть.

— О, вот как?

Слова офицера произвели на Минни впечатление.

Так вот кем оказался этот лягух в коричневато-желтом камзоле! А ведь на первый взгляд и не скажешь. У Минни даже чуть закружилась голова при мысли, что она так близко видела принца Уэльского.

— Э-э... Если не секрет, что это за цветок?

— Какие там секреты. Позвольте вам его показать. Если только я смогу его найти.

Он неожиданно улыбнулся и, снова поклонившись, предложил ей руку, которую Минни с некоторым трепетом приняла, повернувшись спиной к удаляющемуся мистеру Блумеру.

«Займите его светлость...» — так он сказал. Его светлость. Прошло много времени с тех пор, как Минни жила в Лондоне, и ей редко приходилось использовать английские титулы, но она была почти уверена, что «ваша светлость» говорят только герцогу.

Минни искоса на него взглянула: невысокий, но на добрых шесть дюймов выше нее. Однако молодой... Она всегда представляла себе герцогов (когда думала о них вообще) как старичков-подагриков с брюшком и двойным подбородком. Этому же явно не больше двадцати пяти. Довольно субтилен с виду, но так и пышет петушиной неистовостью. Лицо у него поразительное, хотя под глазами залегли глубокие тени, а на впалых щеках прорезались морщинки, из-за которых он казался старше, чем предположила Минни.

Девушке вдруг стало жаль молодого человека, и ее ладонь, лежавшая на его руке, непроизвольно сжалась.

Мужчина удивленно взглянул на нее, и она отдернула руку, сунув ее в карман. Достав носовой платок, она прижала его к губам, притворившись, что кашляет.

— Вам нехорошо, мадам? — обеспокоенно спросил офицер. — Может, вам принести...

Он оглянулся на дверь, которая вела в оранжереи, затем вновь повернулся к девушке и учтиво, с самым серьезным видом произнес:

— Боюсь, если я схожу для вас за фруктовым льдом, вы умрете задолго до того, как я вернусь. Может, лучше похлопать вас по спине?

— Не нужно, — выдавила Минни.

Пару раз благовоспитанно кашлянув, она промокнула губы платком и спрятала его.

— Но все равно благодарю вас.

— Ну, что вы.

Герцог поклонился, но снова руку не предложил, а вместо этого кивком пригласил ее первой пройти к низкому столику, уставленному прекрасными вещицами из Китая. «Вот удивительно, — подумала Минни, глядя на ряды тонкого белого фарфора, декорированного синим кобальтом и позолотой. — Любая из этих изысканно расписанных чаш стóит целое состояние, а здесь они заполнены землей и служат для того, чтобы представить совершенно невзрачные растения».

— Эти? — она обернулась к его светлости.

Нужно ли спросить его имя? И назвать свое?

— Да.

Он говорил с некоторой неуверенностью, и Минни заметила, как мужчина на миг сжал кулаки, прежде чем придвинуться к краю стола.

— Их привезли из Китая... Весьма... весьма редкие...

Минни взглянула на него, удивившись его сдавленному голосу.

— Вы знаете, как они называются?

— У них есть китайское название... я его не помню. Я знаком с ботаником из Швеции... Так вот, он называет их хризантемами. От «сhrystos» — золото и «anth...», «anthemon» Это значит... цветок.

Герцог сглотнул, и над кожаным воротником дернулся кадык. Минни с тревогой заметила, какой мужчина бледный.

— Сэр? — она неуверенно протянула к нему руку. — С вами всё... Вы здоровы?

— Да, конечно, — ответил он, но дыхание его участилось, а по шее ручьями побежал пот. — Я... Со мной всё... будет в поря...

Герцог вдруг смолк и, тяжело хватая ртом воздух, навалился на стол. Горшки немного сдвинулись, и два из них звякнули друг о друга так пронзительно, что у Минни свело скулы и ее передернуло.

— Знаете, вам лучше присесть.

Минни схватила герцога под локоть, пытаясь заставить его отступить, пока он не грохнулся лицом на драгоценный фарфор с редкими растениями стоимостью в несколько сотен фунтов. Он споткнулся и, вцепившись в ее руки, стал оседать коленями на гравий. Минни с трудом его поддерживала; она как безумная оглядывалась вокруг в поисках помощи, но в оранжерее никого не было. И мистер Блумер исчез.

— Мне...

Мужчина поперхнулся и кашлянул; потом закашлялся сильнее и попытался вдохнуть. Его губы стали синеть. Минни испугалась Глаза у него были открыты, но девушка подумала, что он ничего не видит: герцог отпустил ее руку и слепо шарил по полам мундира.

— Нужно...

— Что? Это в вашем кармане?

Наклонившись, Минни оттолкнула его руки прочь, принялась рыться в складках ткани и нащупала что-то твердое. В фалде мундира был карманчик, и у Минни мелькнула мысль, что совсем не так она себе представляла тот первый раз, когда коснется мужских ягодиц. Она решительно залезла в карман и вытащила синюю эмалированную табакерку.

— Вы искали это? — протягивая ее, с сомнением спросила Минни.

Нюхательный табак казался самым последним средством, способным помочь человеку в его состоянии...

Трясущимися руками герцог взял табакерку и попытался ее открыть. Минни забрала коробочку и открыла сама, обнаружив внутри крошечный закупоренный флакон. Не зная, что делать, она испуганно посмотрела на вход в оранжерею, но помощь не появилась. Минни достала флакончик, вытащила пробку и, отшатнувшись, ахнула, когда оттуда хлынули едкие пары аммиака.

Она поднесла пузырек к носу герцога, и тот тоже задохнулся, а потом чихнул (прямо ей на кисть). Затем, сжав покрепче ее запястье, он еще раз придвинул флакончик к носу, героически вдохнул и уронил его.

Герцог тяжело опустился на гравий и, сгорбившись, хрипел, сглатывал и фыркал, а Минни тем временем украдкой вытерла руку о юбку.

— Сэр... Я схожу за помощью, — сказала Минни и собралась было уйти, но герцог неожиданно быстро схватил ее за юбку.

Он молча покачал головой, однако спустя миг собрался с силами и произнес:

— Нет... сейчас... всё... пройдет...

Минни сильно в этом сомневалась. Тем не менее последнее, чего она хотела, — это привлекать чье-то внимание. К тому же, герцогу, судя по всему, если и не совсем полегчало, то по крайней мере не грозила опасность умереть на месте.

Минни неуверенно кивнула (хотя и не думала, что герцог на нее смотрел) и, беспомощно оглядевшись, осторожно уселась на край приподнятой грядки, засаженной растениями, похожими на игольницы: от небольших шариков, которые могли бы уместиться в ее ладони (если бы не были утыканы огромным количеством шипов), до шаров, превосходивших размером ее голову. Ужасно давил корсет, и Минни попыталась дышать ровнее.

Когда ее тревога немного улеглась, она вдруг поняла, что отдаленный гомон в оранжерее с орхидеями стал заметно громче и эмоциональней.

— Фред... рик, — произнесла ссутулившаяся фигура у ее ног.

— Что?

Минни наклонилась посмотреть на герцога: он был бледен и дышал шумно. Но дышал.

— Принц... — мужчина махнул рукой в сторону отдаленного гудения голосов.

— А!..

Минни поняла, что он имел в виду: волна возбуждения в соседней оранжерее поднялась из-за принца Уэльского, пожелавшего посмотреть на орхидеи. Значит, пока что их с герцогом наверняка не потревожат: никто не оставит Его Королевское Высочество, чтобы полюбоваться на игольницы и китайские... э-э... Как бы там эти цветы ни назывались.

Его светлость сидел с закрытыми глазами и, судя по всему, сосредоточился на дыхании, что само по себе было неплохо. Движимая желанием что-нибудь делать, а не пялиться на бедолагу, Минни встала и подошла к китайскому цветнику.

Сперва ее вниманием завладел фарфор, но теперь она рассмотрела содержимое горшков. Хризантемы — так герцог назвал растения. Большинство из них были маленькими, пушистыми шаровидными цветками — золотистыми или сливочными — с темно-зелеными листьями на длинных стеблях. В одном из горшков оказался шар почти ржавого оттенка, а в другом — множество мелких фиолетовых соцветий. Затем взгляд Минни упал на более крупный экземпляр — белоснежный — и девушка вдруг поняла, чтó перед ней.

— Боже! — довольно громко воскликнула она.

Виновато оглянувшись, Минни протянула руку и очень нежно коснулась цветка.

Вот же они: симметричные, изогнутые лепестки, расположенные плотными слоями, но словно невесомые: цветок как будто парил над листьями. Пахло от хризантем замечательно. Ничего похожего на возбуждающе-чувственные ароматы орхидей — это было тонкое, горьковатое благоухание.

— О Боже, — чуть тише восхитилась Минни и вдохнула.

Такой ясный и свежий аромат: он навевал образы холодного ветра, чистых небес и высоких гор.

— Чу, — произнес мужчина, сидящий позади нее на гравии.

— Будьте здоровы, — рассеянно отозвалась Минни. — Вам лучше?

— Цветы. Они называются «чу». По-китайски. Прошу прощения.

Минни развернулась. Герцогу удалось подняться на одно колено, хотя его чуть пошатывало. Он явно собирался с силами, чтобы встать. Минни протянула ему руку и цепко сжала его холодные, но крепкие пальцы. Мужчина удивился, однако кивнул и с хриплым вздохом, покачиваясь, поднялся на ноги, после чего тут же отпустил руку.

— Прошу прощения... — повторил он и на дюйм склонил голову.

«А наклонил бы сильнее, то снова бы свалился», — с тревогой подумала Минни, готовая подставить плечо, если он снова начнет падать.

— ...за причиненные неудобства, мадам.

— Никаких неудобств, — вежливо ответила она.

Взгляд у него был немного затуманенный, а в груди свистело.

— Э-э... Какого черта с вами произошло? Если вы не возражаете, что я спрашиваю.

Герцог покачал головой, затем вдруг закрыл глаза и замер.

— Со мной... Ничего. Мне не надо было сюда приходить. Знал же, что не нужно.

— Как бы вам опять не свалиться, — заметила Минни.

Она снова взяла его за руку и, подведя к высокой грядке, заставила сесть, а сама уселась рядом.

— Вам следовало бы остаться дома, — укорила она его, — если вы знали, что нездоровы.

— Я не болен. — Дрожащей рукой мужчина провел по потному лицу, а потом рассеянно вытер ладонь о полу мундира. — Я... я просто...

Герцог вздохнул и посмотрел на дверной проем, а затем бросил взгляд за спину Минни. Других выходов наружу нет, а гомон в орхидариуме все не утихал.

— Вы просто — что? — спросила она. — Я не собираюсь вытягивать из вас по слову в час. Скажите, что с вами, или я пойду туда и приведу Его Высочество, чтобы он о вас позаботился.

Офицер удивленно посмотрел на нее, а затем рассмеялся. И захрипел. Оборвав смех, он тут же прижал кулак к губам и часто и тяжело задышал, восстанавливая дыхание.

— Если хотите знать... — он глотнул воздуху, — мой отец застрелился в зимнем саду нашего дома. Три года назад... В этот самый день. Я... видел его. Его тело. Посреди стекла... и всех растений... когда рассвело...

Он взглянул на стеклянный потолок над головой, ослепительно сверкавший на солнце, затем вниз, на гравий, освещенный тем же светом, и на миг закрыл глаза.

— Что-то я разволновался. Простите. Я бы сюда сегодня не пришел... — Герцог кашлянул. — Но меня пригласил Его Высочество, а мне очень нужно было с ним встретиться.

Герцог поймал взгляд Минни: его налитые кровью глаза слезились. Они были голубыми. Бледно-голубыми.

— Вы наверняка слышали эту историю: моего отца обвинили в государственной измене, и он застрелился в ночь перед тем, как его должны были арестовать.

— Это действительно ужасно, — заметила Минни, приходя в смятение.

Ужасно по нескольким причинам — и не в последнюю очередь оттого, что перед нею, скорее всего, герцог Пардлоу. Тот самый, которого ее отец хотел использовать в качестве потенциального... источника информации. Она даже мысленно не могла выговорить слово «жертва».

— Да. Как это часто случается, изменником он не был, но теперь уже ничего не поделать. Разумеется, семья опозорена. Его полк — полк, который он сам создал и содержал, — был расформирован. Но я хочу его возродить.

Герцог говорил без всякого пафоса, как о само собой разумеющемся, и, умолкнув,  снова вытер лицо рукой.

— У вас нет платка? Вот, возьмите мой.

Роясь в кармане, Минни заерзала на камнях, которыми была облицована высокая грядка.

— Благодарю, — он тщательнее вытер лицо, кашлянул и покачал головой. — В этом начинании мне нужна поддержка — покровительство в высших кругах, и одному другу удалось представить меня Его Высочеству, а тот был достаточно добр, чтобы меня выслушать. Думаю, он поспособствует, — задумчиво добавил герцог, затем взглянул на Минни и печально улыбнулся. — Если принц увидит, что я лежу на земле и извиваюсь, как червяк, это вряд ли поможет моему делу. Согласны? Тем более сразу после разговора с ним.

— Да, понимаю.

Минни на миг задумалась, затем решилась осторожно спросить:

— Нюхательные соли... — Она жестом указала на флакончик, валявшийся в нескольких футах от герцога. — У вас часто случаются обмороки? Или вы просто... подумали, что сегодня соли могут вам понадобиться?

Пардлоу поджал губы, но все же ответил.

— Не часто, — он заставил себя подняться на ноги. — Теперь я почти в порядке. Прошу прощенья, что прервал вашу прогулку. Не желаете ли... — он замялся, глядя в сторону орхидариума. — Может, вы хотите, чтобы я представил вас Его Высочеству? Или принцессе Августе? Я с ней тоже знаком.

— Нет-нет. Не нужно, — поспешила ответить Минни, тоже вставая.

Независимо от ее собственных желаний (а в ее планы не входило привлекать к себе внимание членов королевской семьи) она видела, что самое последнее, чего хотел герцог — растрепанный, хрипящий и в расстроенных чувствах, — это появиться перед большим скоплением народа. Тем не менее прямо у нее на глазах он взял себя в руки, решительно выпрямившись во весь рост. Он еще раз кашлянул и упрямо тряхнул головой, пытаясь прояснить мысли.

— Ваш друг, — произнес Пардлоу, резко меняя тему разговора, — вы хорошо его знаете?

— Мой др... О, тот, э-э, джентльмен, с которым я разговаривала?

Очевидно, мистер Блумер недостаточно проворно удалился.

— Он мне не друг. Я встретила его у молочая, — Минни небрежно махнула рукой, словно они с молочаем были хорошими приятелями, — и он предложил мне рассказать о растениях, так что мы немного прошлись вместе. Я даже имени его не знаю.

Пардлоу посмотрел на нее испытующе, но, в конце концов, это была правда, и, судя по всему, Минни удалось убедительно изобразить саму святую невинность.

— Понятно, — ответил герцог, и было очевидно, что понимал он гораздо больше, чем Минни.

Он немного помедлил, затем решился.

— Зато я его знаю, — осторожно начал Пардлоу и вытер рукой под носом. — И хотя я не посмел бы советовать вам, как выбирать друзей, но я сомневаюсь, что это хороший человек. Лучше держаться от него подальше. В смысле, если вы снова его встретите.

Пардлоу замолчал, раздумывая, не добавить ли что-то еще по поводу мистера Блумера, но, видимо, решил, что этого достаточно. Минни хотела бы узнать настоящее имя того джентльмена, но почувствовала, что лучше не спрашивать.

Последовало короткое неловкое молчание: они смотрели друг на друга, слегка улыбаясь и пытаясь придумать, что сказать дальше.

— Я... — начала Минни.

— Вы... — заговорил он.

Улыбки стали искренними.

— Что? — спросила Минни.

— Я собирался сказать, что, похоже, принц уже распрощался с орхидеями. Вам бы тоже не мешало уйти, пока кто-нибудь сюда не вошел. Не нужно, чтобы вас видели со мной наедине, — довольно напряженно добавил он.

— Не нужно?

— Нет, разумеется, — сказал он мягче, с сожалением в голосе, но остался непреклонен. — Если вы хотите, чтобы вас принимали в обществе, то — нет. Я сказал вам правду о семье и своем отце. Я намерен это изменить, но пока...

Пардлоу взял Минни за руки и, потянув к себе, развернул лицом ко входу в оранжерею с орхидеями. Он был прав: разговоры там стали тише и походили на угрожающее жужжание шмелей.

— Благодарю вас, — совсем тихо произнес герцог. — Вы очень добры.

На щеке мужчины виднелось пятнышко рисовой пудры. Минни встала на цыпочки, вытерла пятнышко и показала герцогу остатки белой пудры, перекочевавшие на ее большой палец.

Улыбнувшись, герцог снова взял Минни за руку и, к ее удивлению, поцеловал ей кончик большого пальца.

— Ступайте, — негромко произнес Пардлоу и отпустил ее руку.

Сделав глубокий вдох, Минни присела в книксене.

— Я... Хорошо. Была счастлива познакомиться с вами, ваша светлость.

Его лицо молниеносно изменилось, напугав Минни до смерти. Он быстро справился с собой, взяв свои эмоции — и то, что их вызвало, — под контроль, и снова стал любезным королевским офицером. Однако на долю секунды он был вылитым петухом — разъяренным и готовым броситься на врага.

— Не называйте меня так. Пожалуйста, — добавил он и учтиво поклонился. — Я не принял титул отца.

— Да... я понимаю, — сказала Минни, все еще не оправившись от потрясения.

— Сомневаюсь, — спокойно ответил Пардлоу. — Прощайте.

Он повернулся к ней спиной, сделал несколько шагов к китайским горшкам с их загадочными цветами и уставился на них.

Подхватив упавшие веер и зонтик, Минни сбежала.

Глава 12
Оч-чен мстит-телный

Сесиль Агнес. «Угроза».

«Дорогая мисс Ренни!

Не окажете ли мне честь, согласившись принять меня в ближайшее время? У меня есть для вас поручение; оно, как мне кажется, весьма подойдет вам, с вашими незаурядными способностями.

Ваш покорнейший слуга, Эдвард Твелвтриз».

Прочитав записку, Минни нахмурилась: похвально краткое, послание чем-то смущало. Этот Твелвтриз писал о ее «способностях» как весьма осведомленный человек: он явно знал, чем она занимается, и не стал разводить церемонии. В то же время он не объяснил, откуда ему о ней известно, и не упомянул о знакомстве ни с кем из ее нынешних клиентов. Это-то и смущало.

Тем не менее угрозы в тексте не чувствовалось, да и расследованиями она действительно занималась. «Пожалуй, если я с ним встречусь, вреда не будет», — решила Минни. Ведь не обязательно браться за поручение, если дело — или заказчик — покажутся скользкими.

Минни сомневалась, стóит ли встречаться с потенциальным клиентом в своих апартаментах, но, в конце концов, он же прислал записку сюда, значит, явно знал ее адрес. В ответном письме она пригласила Твелвтриза прийти на следующий день в три часа пополудни, но решила попросить одного из Хиггинсов явиться чуть пораньше и спрятаться в будуаре — на всякий случай.

***

ОТКРЫВ ДВЕРЬ, ОНА воскликнула:

— Так вот оно что! Теперь понятно, почему ваше письмо показалось мне странным.

— Если я чем-то вас оскорбил, мисс Ренни, то искренне прошу прощения.

Не дожидаясь приглашения, мистер Блумер (оказавшийся на самом деле Эдвардом Твелвтризом) вошел, и, пропуская его, Минни пришлось на шаг отступить.

— Но, надеюсь, поскольку вы, несомненно, обладаете здравым смыслом и опытом в делах, — охотно простите мою маленькую профессиональную хитрость?

Гость улыбнулся, и Минни тоже не смогла сдержать улыбку.

— Возможно, — сказала она. — Значит, мы с вами одного поля ягоды?

— Рыбак рыбака видит издалека, — с легким поклоном ответил он. — Не пригласите ли присесть?

Слегка пожав плечами, Минни кивком приказала Элайзе принести поднос с угощением.

Мистер Твелвтриз взял чашку чая и миндальное печенье, которое положил на блюдечко, но угощаться не стал — нетронутый чай остывал, исходя паром.

— Не стану попусту тратить ваше время, мисс Ренни, — начал гость. — Когда я оставил вас в оранжерее принцессы, — боюсь, это было весьма неучтиво с моей стороны, — то, по сути, бросил вас на растерзание его светлости герцога Пардлоу. Памятуя о скандале, связанном с семейством, я думал, что вам известно, кто он. Но, судя по вашему поведению и разговору с герцогом, я понял, что ошибался. Прав ли я, полагая, что вы его не знали?

— Не знала, — ответила Минни, не теряя самообладания. — Но ничего страшного. Мы всего лишь обменялись парой любезностей, и я ушла.

«Вот интересно, как долго ты за нами подглядывал?»

— Ах вот как.

Все это время гость не спускал с ее лица испытующего взгляда, но на миг отвлекся, чтобы добавить сливки и сахар в чай и размешать его.

— Что ж, дело, которое я хочу вам предложить, имеет отношение к этому джентльмену.

— В самом деле? — вежливо отозвалась Минни и взяла свой чай.

— Герцог хранит кое-какие письма. Я хочу, чтобы вы их выкрали и доставили мне.

Минни чуть не выронила чашку, но вовремя ухватила ее покрепче.

— Какие письма? — насторожилась она.

Теперь девушка поняла, чтό в той записке показалось ей странным. Твелвтриз. Так звали любовника графини Мелтон: Натаниэль Твелвтриз. Совершенно очевидно, что Эдвард — его родственник.

И в памяти Минни всплыли слова полковника Кворри. Она тогда спросила, можно ли поговорить с Натаниэлем, и Кворри ответил: «Боюсь, что нет, мисс Ренни. Мой друг его застрелил».

— Переписку между покойной графиней Мелтон и моим братом Натаниэлем Твелвтризом.

Минни глотнула чаю, кожей ощущая взгляд Эдварда — такой же горячий, как и пар, исходящий от чашки. Гость смотрел на нее, будто сокол, нацелившийся на жертву. Но охота шла не на нее. Неторопливо поставив чашку, Минни взглянула на гостя.

— Можно попробовать, — холодно ответила она, хотя сердце бешено заколотилось. — Но... Простите, вы уверены, что письма на самом деле существуют?

Твелвтриз мрачно усмехнулся.

— Нет никаких сомнений.

— Понимаю, — вежливо произнесла Минни. — Допустим, эта переписка именно того свойства, что вы, судя по всему, имеете в виду, — а до меня доходили кое-какие слухи. Неужели герцог не сжег бы подобные письма после смерти жены?

По-прежнему глядя ей прямо в глаза, мистер Твелвтриз резко пожал плечом.

— Такая вероятность есть, — согласился гость. — И, разумеется, в первую очередь надо узнать, так ли это. Но у меня имеются основания полагать, что переписка до сих пор никуда не исчезла. И, если это так, я хочу ее получить, мисс Ренни. Я заплачу. И очень щедро.

***

ЭДВАРД ТВЕЛВТРИЗ УДАЛИЛСЯ, а Минни, застыв, стояла у порога, пока не открылась дверь будуара.

— Чудной малый, — заметил Рейф О`Хиггинс, кивнув в сторону закрытой входной двери.

Элайза, которая пришла убрать со стола, наклонила голову, полностью соглашаясь с ирландцем.

— Мстит-телный, — сказала она. — Оч-чен мстит-телный, да. Но хто бы его упрекнул?

«Действительно, хто?» — подумала Минни, сдерживая нервный смешок: ситуация в целом к смеху не располагала.

— Ага, мож-быть, — согласился Рейф, подходя к окну.

Осторожно приподняв край голубой бархатной шторы, он стал наблюдать за тем, как Эдвард Твелвтриз постепенно удаляется по улице.

— Сдается мне, этот тип хочет отомстить. Точно говорю. И что, по-вашему, он сделает с письмами? Ежели они и взаправду есть?

Все трое некоторое время молча прикидывали варианты.

— Пропечатает на бумажках да и распродаст по полпенни за штуку? — предположила Элайза. — Всяко чуток заработает.

— С герцога он сдерет побольше, — покачав головой, возразил Рейф. — Про шантаж слыхала? И если письма ядрёные да солёные, то герцог наверняка заплатит втридорога — только бы их никто не увидал.

— Возможно, — рассеянно отозвалась Минни.

Ее голова была занята другим: она еще раз прокручивала разговор с полковником Кворри. И мысли заработали в ином направлении.

«...ему нужны доказательства измены... э-э... По юридическим причинам. А друг не допустит, чтобы кто-то читал письма его жены. Даже несмотря на то, что ей уже всё равно: она вне людских пересудов, а для него самого, если не предъявить доказательств любовной связи, последствия будут катастрофическими».

Что если на сей раз нумерология ошиблась в предсказаниях? Может, Гарри Кворри на самом деле не соответствует грубовато-добродушной и честной «четверке» и его забота о лорде Мелтоне — всего лишь маска? Твелвтриз только что в открытую нанял ее таскать для себя каштаны из огня; а вдруг Кворри тоже хотел заполучить письма и вел двойную игру?

Неужели эти двое преследуют одну и ту же цель? И если так, то действуют ли они заодно или являются конкурентами? Знают они друг о друге или нет?

Минни представила себе Кворри, вспоминая и анализируя каждое слово, воскрешая в памяти его широкое, грубовато-красивое лицо и мелькавшие на нем эмоции.

Нет. Одно из главных кредо ее семьи: «Не верь никому». Но каждый имеет право на собственные выводы. И Минни почти не сомневалась, что Гарри Кворри не врал насчет своих мотивов: он хотел защитить друга. Кроме того... полковник не только знал о существовании писем, но ему было точно известно, где они находятся. Всё верно: он не просил ее украсть письма, — во всяком случае напрямую, — но определенно сделал все от него зависящее, чтобы натолкнуть Минни на эту мысль.

Минни пообещала Эдварду Твелвтризу лишь одно: она попытается выяснить, сохранилась ли переписка. И если да, то они обсудят дальнейшие условия.

Ну, что же. Тогда, по крайней мере, следующий шаг ясен.

— Рейф, — позвала она, прервав спор между ним и Элайзой о том, кого больше напоминает мистер Твелвтриз: хорька или «обелиска» (Минни предположила, что, скорее всего, они имели в виду «василиска», но не стала это уточнять). — У меня для вас с Миком есть работа.

Глава 13
Письма

Волокитина Ольга. «Стареые письма».

Отправив Мика О`Хиггинса проследить за «мистером Воксохолл-гарденз», Минни легко выяснила, что зовут его Хозмер Торнэппл и что он богатый биржевой брокер. Исключительно выгодный клиент, этот господин проявлял ненасытный аппетит к японской эротике и литовским манускриптам с цветными иллюстрациями. С его помощью удалось не только заполучить небольшую стопку запечатанных конвертов с документами, предназначенных лично ее отцу, но еще и приобрести две инкунабулы XV века[60]. Одна была в отличном состоянии, другая нуждалась в небольшой реставрации. А еще Минни завладела когда-то красивой, но теперь потрепанной книжкой Марии Анны Агеды де Сан-Игнасио[61] — настоятельницы монастыря из Новой Испании. На страницах маленького издания остались примечания, написанные (как заверили Минни) рукой самой монахини.

И хотя глубины знаний в испанском не хватало, чтобы понять содержание полностью, но книжицу было так приятно просто держать в руках, что Минни и сделала, отложив в сторону все дела.

Все свободные поверхности крепкого серванта в гостиной были завалены книгами. Половину шкафа занимали еще не упакованные фолианты, другую заполняли приготовленные к отправке приобретения: томики, обернутые сначала в мягкую ткань, затем — в свалянный из ягнячьей шерсти войлок, а сверху, для верности, — в промасленный шелк и перевязанные просмоленным шпагатом. На обеденном столе валялись груды упаковочных материалов, а под столом втиснулись несколько больших деревянных ящиков.

Книги для отправки в Париж Минни никому не доверяла разбирать или упаковывать, предпочитая делать это самостоятельно. И в результате вся была в пыли и поту, несмотря на ветерок из открытого окна. Целую неделю после дня летнего солнцестояния держалась хорошая погода — к большому удивлению каждого лондонца, с кем бы Минни ни побеседовала.

Она взяла в руки книжку мексиканской монахини. «La Vida de la Alma». Зная латынь, можно перевести как «Жизнь души». Бархатистая обложка из мягкой кожи цвета бычьей крови истерлась за годы — за целую жизнь? — чтения. На переплете были вытиснены крошечные ракушки морского гребешка, окаймленные позолотой. Минни нежно коснулась одной из ракушек. От книжицы веяло удивительным умиротворением. Книгам всегда есть что поведать — и не только словами внутри, но и внешним обликом. Однако такие, чтобы воздействовали настолько сильно, встречались крайне редко.

Девушка осторожно открыла томик: страницы истончились, старинные чернила начали выцветать, однако буквы были легко различимы. Иллюстраций мало и только самые простые: крест, Агнец Божий, большая ракушка морского гребешка. Пару раз в испанских рукописях Минни встречала этот рисунок, но так и не узнала его значения. Надо будет спросить у отца...[62]

— Ох, папà, — произнесла она и сжала губы.

Минни пыталась не думать об отце, — по крайней мере пока не разберется в своих чувствах и не придумает, что именно расскажет ему о своей матери.

О сестре Эммануэль она вспоминала множество раз с тех пор, как оставила монахиню в ее устланном соломой мрачном убежище, наполненном светом веры. Потрясение прошло, но образы той встречи запечатлелись в ее памяти столь же отчетливо, как черные чернила на страницах этой книги. Минни все еще ощущала муку потери и боль печали, однако исходящий от книги покой словно крылом защищал ее.

«Ты ангел?»

Вздохнув, Минни осторожно поместила книгу в приготовленное гнездо из ткани и войлока. Да, с отцом поговорить придется, но, Бога ради, что и как сказать?

«Рафаэль...»

— Если, вы знаете ответы, — обратилась она к книге и ее автору, — прошу, помолитесь за меня. За всех нас.

Минни не плакала, но глаза ее увлажнились, и она промокнула их краешком пыльного фартука. Однако прежде чем она успела вернуться к работе, в дверь постучали.

Элайза ушла за покупками, поэтому, как была, вся в пыли и поту, Минни открыла дверь. В коридоре появились Мик и Рейф О'Хиггинсы: плечом к плечу, оба измазанные сажей и возбужденные, словно терьеры, почуявшие крысу.

— Мы добыли письма, Беделия! — сообщил Рейф.

— Все до единого! — добавил Мик, горделиво потрясая кожаной сумкой.

***

— МЫ ДОЖДАЛИСЬ, КОГДА у дворецкого будет выходной. Именно дворецкий нанимает чистильщиков, когда нужно, понятно? — объяснил Мик, торжественно передавая Минни добычу. — Тогда-то с щетками и скребками... Не стоит беспокоиться, платить за них не придется: мы это... позаимствовали их на время. Так вот, с щетками и скребками мы заявились на порог, соврав, что мистер Сильвестр вызвал нас прочистить дымоход в библиотеке...

— Ну, экономка чуток ошалела, — вставил Рейф, — но впустила нас, и мы сразу же учинили сущий трам-та-ра-рам: перекрикивались через трубу, подняли тучу сажи. Тут домоправительница и убралась восвояси. Так что...

Проведя рукой над столом, он гордо вывалил содержимое сумки на стол: плоскую деревянную шкатулку, кожаную папку и тонкую, перевязанную черной атласной лентой, пачку писем.  Действительно, все письма до единого.

— Отличная работа! — искренне похвалила их Минни.

Один вид всей этой корреспонденции вызвал в ней опасливо-радостный трепет. Разумеется, О'Хиггинсы забрали все письма, которые нашли. Вполне возможно, что здесь не только переписка графини. На секунду Минни задумалась: а ведь кое-что здесь может оказаться весьма ценным... — но пока отбросила эту мысль. Главное, что парни нашли письма Эсме...

— Вы получили плату за чистку камина? — просто из любопытства спросила она.

— Обижаете, леди Беделия, ну чесслово, — ответил Рейф, прижимая потрепанную шляпу к сердцу и пытаясь выглядеть обиженным.

На носу у него была сажа.

— Само собой, — ухмыльнулся Мик. — Иначе сразу бы всё раскрылось.

Братья чуть ли не скакали от того, как ловко они провернули дельце, и потребовалась почти половина бутылки мадеры, чтобы, отпраздновав свой успех, они удалились. Наконец Минни закрыла за ними дверь, большим пальцем вытерла пятнышко сажи на белом дверном косяке и не спеша вернулась к столу, чтобы разобрать трофеи.

В деревянной шкатулке лежали письма от Эсме — леди Мелтон — к любовнику, Натаниэлю Твелвтризу. В перевязанной лентой пачке были ответные сообщения от вышеупомянутого Натаниэля Твелвтриза к Эсме. А в кожаной папке оказались довольно неожиданные послания: от Гарольда, лорда Мелтона, к жене. Минни вытащила все письма и разложила их в три аккуратные стопки.

Чужие письма она всегда читала без малейшего колебания. Это была часть работы. И, если между строк ей временами встречался кто-то настоящий, из плоти и крови, кто брал за душу или восхищал ум, — Минни воспринимала это как подарок, которым можно тайно дорожить, сладко сожалея, что никогда не узнаешь автора лично.

Ладно, с Эсме и Натаниэлем Твелвтризом она точно никогда уже не встретится. Что же до Гарольда, лорда Мелтона... От одного только взгляда на стопку смятых, а потом разглаженных страниц в чернильных кляксах у Минни будто мурашки по спине пробежали.

«Сначала Эсме», — решила она, ведь Эсме оказалась в центре всех событий. И именно письма графини ее практически наняли украсть. Из деревянной шкатулки слабо повеяло парфюмом: что-то горьковатое, свежее и интригующее. Мирра? Мускатный орех? Лимонная цедра? «Никакой сладости, — отметила Минни, — да и сама Эсме Грей, судя по всему, сладенькой не была».

Оказалось, не все письма датированы, но Минни, как смогла, разложила их по порядку. Дорогая, с волокнами льна, плотная и чисто белая почтовая бумага. А вот выплеснутые на нее мысли и чувства чистыми никак не назовешь.

«Mon cher... Dois-je vous dire ce que je voudrais que vous me fassiez?» «Милый мой... Мне рассказать тебе о том, что я хочу, чтобы ты со мной сделал?»

Когда ей было четырнадцать, Минни с интересом прочла всё отцовское собрание эротики, случайно при этом обнаружив, что ощущения, столь эйфорически описанные в книжках, можно испытать и без партнера. Господь не наградил Эсме литературным талантом, но щедро наделил воображением (ну наверняка же кое-что она попросту выдумала!). Графиня выражалась с грубоватой свободой, которая заставляла Минни смущенно поёрзывать на стуле.

Хотя письма были разными. В двух строчках одной записки просто назначалось свидание; другое послание оказалось довольно вдумчивым и на удивление гораздо более доверительным: в нем Эсме описывала визит в знаменитые сады принцессы Августы. «О Боже!» — подумала Минни и вытерла о юбку вспотевшую вдруг руку.

 В письме графиня небрежно отмечала, что не испытывала симпатии к принцессе, которую считала неповоротливой — как телом, так и умом. Но Мелтон попросил ее принять приглашение на чай, чтобы (тут Минни перевела использованную Эсме французскую идиому) «умастить елеем» недалекую женщину, проложив тем самым путь для Мелтона, и тогда он получил бы возможность обсудить свои военные проекты с принцем.

Затем графиня описала их с принцессой прогулку по оранжереям, перемежая рассказ с забавными и бесцеремонно-лестными сравнениями между частями тела своего любовника и различными экзотическими растениями (Эсме даже молочай упомянула). Заканчивалось письмо коротким замечанием о китайских цветах под названием «чу», которые привлекли графиню «чистотой и спокойствием» соцветий. Минни фыркнула.

«A les regarder mon âme s’est apaisée», — писала леди Мелтон по-французски. «Так успокаивает душу, когда глядишь на них».

Минни осторожно, будто оно могло сломаться, отложила письмо и, закрыв глаза, прошептала:

— Бедный ты мой, бедный.

***

НА СЕРВАНТЕ СТОЯЛ графин. Минни аккуратно налила в бокал вина и потягивала его, глядя на рабочий стол со стопками писем.

Некто настоящий, из плоти и крови. Минни вынуждена была признать, что Эсме Грей — определенно яркая женщина. Воздействие ее личности казалось столь же ощутимым, как если бы она, протянув сквозь бумагу руку, коснулась лица своего собеседника — дразнящая, призывно-чувственная...

— Жестокая, — негромко проговорила Минни.

Писать любовнику и упоминать о муже?

— Хм-ф.

А что же партнер Эсме в этом безнравственном диалоге? Минни взглянула на связку писем Натаниэля Твелвтриза к предмету обожания. Что за странная прихоть заставила Мелтона сохранить их? Чувство вины? Этакая духовная власяница?

Тогда в чем именно он себя винил? В убийстве Натаниэля Твелвтриза? Или в смерти Эсме? Интересно, как быстро одно последовало за другим? Был ли выкидыш вызван потрясением от смерти возлюбленного, или в дело вмешался фатальный случай, послуживший, как и утверждали сплетники, причиной преждевременных родов?

Вряд ли когда-нибудь удастся узнать наверняка. Однако. Да, Мелтон убил Натаниэля, но он оставил любовнику жены его голос: поэт может сам все рассказать. Чувствуя, что иначе не выдержит, Минни налила еще вина — густого ароматного бордо. И открыла первое письмо Натаниэля.

Для поэта писал он на удивление скучно: чувства выражал довольно страстным, но совершенно обыденным языком и, хотя он из кожи вон лез, дабы соответствовать стилю изложения и воображению возлюбленной, с Эсме ему было не сравниться.

Однако он писал стихи, а не романы: возможно, несправедливо судить только по его прозе. В двух своих письмах Натаниэль упомянул о приложенных к посланию стихотворениях, написанных в честь возлюбленной. Минни проверила шкатулку — стихов не нашла. Может быть, Мелтон или сама Эсме сожгли их? А вот то, кàк Натаниэль презентовал свои литературные подношения, ярко напомнило Минни описание натуралиста, которое она однажды читала: этакий паучок преподносит своей избраннице тщательно обернутый шелками подарок с насекомым внутри, и пока дама сердца поглощена разворачиванием угощения, самец запрыгивает на нее, спеша достичь своей цели прежде, чем паучиха успеет всё доесть и на десерт слопать самого дарителя.

— Жалкий червяк... Он ее боялся, — с сочувствием и легким презрением пробормотала Минни.

Осознав это презрение, Минни удивилась и потрясенно поняла, что Эсме, скорее всего, чувствовала к нему то же самое.

Тогда зачем она ссылается на Мелтона, когда пишет Твелвтризу? Пытается ужалить и тем самым разжечь больший пыл? Эсме не раз это проделывала; на самом деле... Минни снова обратилась к письмам графини: да, по имени или косвенно, но она упоминает своего мужа в каждом письме, — даже в той записке из двух строк: «Муж уйдет по своим полковым делам; приходи ко мне в часовню завтра в четыре часа».

— Ха, — усмехнулась Минни и откинулась на спинку стула, потягивая вино и разглядывая исписанные листки.

Они громоздились перед ней стопками и отдельными страницами, веером лежали вокруг расположенной в центре папки, где хранились еще не прочитанные письма Мелтона. Это походило на гадание по картам Таро. В Париже знакомый отца, по имени Жак, практиковавший искусство предсказания, несколько раз читал ее судьбу по картам.

«Порой все очень зыбко, — говорил он как-то, смешивая цветистые карты. — Особенно если в раскладе задействованы младшие арканы. Но, с другой стороны, иногда все очевидно с первого взгляда». И при этих словах Жак, улыбаясь, выложил перед Минни карту «Смерти».

Насчет правдивости гадания по картам Таро Минни четкого мнения не имела, считая, что во время сеанса клиент сам подстраивает сказанное под известные ему факты и обстоятельства. Но в письмах она разбиралась. Минни задумчиво коснулась двухстрочного приглашения на свидание.

Откуда вообще взялись письма Эсме? Неужели родные Твелвтриза отправили их лорду Мелтону после смерти Натаниэля? «С них бы сталось, — подумала Минни, — ведь что сильнее могло бы ужалить обманутого мужа?» Хотя для этого требуется как изощренность ума, так и изысканная жестокость — никаких следов этих качеств она не заметила ни в письмах Натаниэля, ни у большинства англичан.

Кроме того... Что именно заставило Мелтона бросить вызов Твелвтризу? Вряд ли Эсме призналась в измене. Нет... Полковник Кворри сказал (или, по крайне мере, намекнул), что Мелтон нашел изобличающие письма, написанные его женой, и вот из-за этого-то и...

Нахмурившись, Минни снова взяла стопку писем графини. Рассмотрев их повнимательнее, она увидела, что на каждом из них есть либо чернильная клякса, либо случайная помарка... а на нижний край одного из них, судя по всему, пролили воду. Стало быть... это всего лишь черновики, а Натаниэлю она отправляла переписанные набело послания! Если так, то почему не бросила черновики в огонь? Зачем хранить их, рискуя, что все выйдет наружу?

— А может, именно этого она и хотела?! — воскликнула Минни, догадавшись.

Сев прямо, она еще раз перечитала всё, написанное графиней, а затем отложила в сторону.

В каждом письме рефреном звучало: «Мой муж уйдет...». Одно и то же: Мелтон отсутствует, потому что занят возрождением полка.

Жак был прав: иногда все действительно очевидно.

Минни покачала головой, вдохнув смешавшиеся ароматы винного букета и горьковатого парфюма мертвой графини.

— Pauvre chienne, — тихо сказала Минни. — Несчастная ты сучка.

Глава 14
Канитель

 МехретуЖюли. «Неназванное».

 Читать письма лорда Мелтона не было никакой необходимости, но, конечно, Минни не могла устоять. Первое письмо она брала, словно дымящуюся, готовую вот-вот взорваться гранату.

Она и взорвалась. Минни без остановки прочла пять писем. Определить, в каком порядке их писали, не представлялось возможным, — даты не стояли, — но было очевидно: время не имело значения для автора и вместе с тем властвовало над ним. Человек, которого столкнули с обрыва в бездонную пропасть, документировал свое падение.

«Я буду любить тебя вечно... Разрази меня Бог, Эсме, как может быть иначе? И я буду ненавидеть тебя всегда, всеми фибрами души, и, окажись ты рядом, я бы схватил тебя за длинную белую шею и задушил, как чертову лебедь, и трахал бы, пока ты умирала, ты...»

С таким же успехом он мог бы схватить чернильницу и швырнуть ее на страницу. Небрежные большие каракули, черные кляксы; местами — там, где Мелтон вонзал в страницу перо, — в бумаге виднелись рваные отверстия.

Дочитав до конца, Минни протяжно, с глубоким всхлипом вдохнула, — словно все это время забывала дышать. Она не плакала, но ее руки дрожали, и, выскользнув из трясущихся пальцев, на пол слетело последнее письмо, — неимоверно тягостное от утраты и горя, которое не просто резало, а когтистой лапой безжалостно терзало свою жертву, раздирая ее в кровавые клочья.

***

ПЕРЕЧИТЫВАТЬ ПИСЬМА МИННИ не стала: не хотела еще больше ворошить сокровенное. Да и нужды не было: каждое слово накрепко врезалось в память.

Не в силах сидеть в четырех стенах и пытаясь хоть как-то восстановить душевное равновесие, она вышла прогуляться. Слезы текли по щекам, она то и дело вытирала их, боясь, как бы прохожие не принялись ее расспрашивать. Вроде бы произошедшая трагедия и не имела к ней отношения, но девушка чувствовала себя так, будто кто-то ее избил или словно она проплакала несколько дней.

Один из О`Хиггинсов сопровождал ее, тактично держась поодаль. Пройдя весь Сент-Джеймс-парк и обогнув озеро, Минни, уставшая телом и измученная думами, приземлилась наконец на скамейку напротив плывшей по воде стайки лебедей. Кто-то сел на другой конец скамьи — краем глаза девушка увидела, что это Мик.

Было около пяти: время пить чай. Улицы с их обычной суетой и шумом пустели прямо на глазах: после долгого рабочего дня люди спешили по домам или отправлялись в пабы и таверны, где можно было подкрепиться дежурным блюдом и промочить горло. Мик многозначительно кашлянул.

— Я не голодна, — сказала Минни. — Иди поешь, если хочешь.

— Слушайте, Беделия. Вы же знаете: ежели вы не йдёте, то и я никуда не двинусь.

Скользнув по скамье, он сел поближе, доверительно наклоняясь к ней.

— Давайте-ка я куплю вам пирожок, ага? На сытый-то желудок и горе как будто не беда.

Голода Минни не чувствовала — настолько была опустошена эмоционально, — но, секунду поколебавшись, уступила. Мик купил у лоточника пирожок с мясом, и девушке показалось, будто силы восстанавливаются уже от того, что она держит в руках такой ароматный пирог. Надкусив корочку и почувствовав во рту густой насыщенный сок, Минни от удовольствия даже глаза закрыла .

— Ну, вот. — Мик, уже давным-давно уничтоживший свою порцию, сидел, добродушно глядя на девушку. — Лучше, правда?

— Да, — согласилась Минни.

По крайней мере, теперь она могла думать над проблемой, а не тонуть в ней. Бродя по улице, девушка вроде бы ни о чем не размышляла, но, судя по всему, подсознательная часть ее разума напряженно работала.

Эсме и Натаниэль мертвы. Гарольд, теоретически герцог Пардлоу, — жив. Вот в этом и суть. Ему еще можно как-то помочь. И Минни поняла, что решительно настроена это сделать.

— Вот только как? — спросила она, в общих чертах обрисовав дело Мику. — Я не могу послать эти письма военному министру, потому что его светлость обязательно об этом узнает. И если он поймет, что кто-то их прочитал, — тем более, тот, кто... ну, от кого он неким образом зависит, понимаешь? Это его убьет.

Мик состроил гримасу, но согласился, что и такое может быть.

— Ну а вы-то чего хотите, леди Беделия? — спросил он. — Можно это обстряпать как-то иначе?

Минни глубоко-глубоко (аж до самых пяток) вдохнула и медленно выдохнула.

— Полагаю, того же, чего и полковник Кворри: чтобы люди прекратили считать его светлость безумцем и чтобы удалось возродить его полк. Думаю, я должна помочь и в том, и в другом. Вот только как? — спросила она, наблюдая за выстроившимися в линию подросшими лебедятами, плывущими вслед за матерью.

— И вы не можете — или не хотите — решить это с помощью писем...

Мик искоса взглянул на Минни: а вдруг получится переубедить ее? Но та покачала головой.

— Найдем подставного свидетеля? — предложил он. — Подкупим кого-нибудь: пусть скажет, что графиня и поэт водили шуры-муры?

Минни снова с сомнением покачала головой и пояснила:

— Найти того, кто согласится на такое, несложно. А вот такого, которому поверят... Большинство молодых женщин врать вообще не умеют.

— Точно, — согласился Мик. — Вы умеете; но вы — исключение.

Это было сказано с восхищением, и в ответ на комплимент Минни коротко кивнула.

— Кроме того, — продолжила она рассуждать, — слух пустить особого труда не составит. Но как только он появится, то, скорее всего, заживет собственной жизнью. Я имею в виду, что потом его невозможно контролировать. Если я и найду мужчину или женщину — неважно: кого-то, кто заявит, что знал о романе, — сплетню потом не заглушить. И поскольку с самого начала всё будет неправдой, то невозможно предугадать, к чему это может привести. Мой отец всегда говорит: «Не запрягай, пока не узнаешь, куда ехать», — добавила Минни, приподняв бровь.

— Башковитый человек ваш отец. — В знак уважения Мик чуть приподнял краешек своей шляпы. — Тогда если не подкуп и не подставной свидетель, то... что посоветовал бы его честь, ваш папаша?

— Что ж... скорее всего, подделать какие-нибудь документы, — пожала Минни плечом. — Хотя какая разница, покажем мы фальшивки или оригиналы? Эффект будет один и тот же.

Она потерла пальцы, на которых остались следы жира от мясного пирога, и попросила:

— Мик, купи мне еще пирожок, ладно? От всех этих мыслей я снова проголодалась.

Разделавшись со вторым пирожком, Минни, хотя и с неохотой, мысленно вернулась к письмам Эсме. В конце концов, именно графиня Мелтон была fons et origo[63] всех этих напастей.

«Интересно, неужели ты считала, что оно того стóит?» — обратилась Минни к далекой Эсме. Вероятно, женщина просто хотела вызвать у мужа ревность: скорее всего, у нее и в мыслях не было, что муж из-за этого застрелит одного из своих друзей. И, уж конечно, нося под сердцем ребенка, вряд ли она собиралась умирать.

Эта мысль особенно остро поразила Минни. И она почему-то вспомнила о матери.

«Едва ли ты ожидала, что все произойдет именно так, — с сочувствием обратилась она к маме. — Да, понимаю: я в твои планы точно не входила. И все же...» Минни пришло в голову, что положение ее матери было прискорбным, но все-таки оказалось не настолько ужасным и по-театральному трагичным, как у Эсме.

«В том смысле, что мы обе выжили. И, говоря только за себя, — добавила она, — я очень рада, что живу. Уверена, что и отец тоже несказанно этим доволен».

К действительности ее вернул негромкий шорох: Мик пошевелился, всем своим видом показывая, что уже поздно и пора возвращаться на Грейт-Райдер-стрит.

Он был прав: тени огромных деревьев начали пересекать дорожку, — будто пролитый чай просачивался на скатерти. Звуки вокруг тоже изменились: с улиц почти исчез смех благородных барышень с зонтиками, сменившись голосами мужчин. Солдаты, торговцы и служащие всех мастей ринулись по домам, торопясь к чаю с целеустремленностью рабочих ослов, бегущих к своим кормушкам.

Поднявшись со скамьи и расправив юбки, Минни надела шляпку и надежно приколола ее к волосам. Кивнув Мику, она слегка махнула рукой, приглашая его идти рядом с ней, а не тащиться позади. Одетая в приличный, но совсем скромный синий в клеточку костюм с простой соломенной шляпой, девушка легко могла сойти за горничную из приличной семьи, прогуливающуюся с поклонником. Если только они не встретят никого из знакомых. А в такой час — вряд ли.

— Этот малый, которого подстрелил ваш лорд, — заговорил Мик спустя полквартала. — Кажись, он был поэтом, да?

— Так мне сказали.

— Мож-быть, вы его стишки читали?

Минни удивленно взглянула на парня.

— Нет. А что?

— Ну, просто вы говорили, что ваш папà считает подделки весьма пользительными в некоторых случаях. Вот я и раскинул мозгами: чтó бы такое состряпать, чтоб решить проблему. И мне в голову пришло: а вдруг тот парень, Твелвтриз, прописал графиню в своей поэмке, да во всех красках? Или, скорее, — добавил он, на случай, если Минни не поняла его идею (а она поняла), — если вы сочините такую поэму вместо него?

— А это мысль, — медленно проговорила Минни. — Возможно, даже отличная мысль... Но давай рассмотрим ее со всех сторон, хорошо?

— Ага, — воодушевляясь, согласился Мик. — Что ж, для начала выкладывайте начистоту: вы вообще умеете подделывать документы?

— Не блестяще, но умею, — призналась Минни. — Я имею в виду: вряд ли смогу нарисовать банкноту. Да и настоящими фальшивками я не занималась, — в смысле, копируя почерк реального человека, например. То есть мне приходилось подделывать письма, — хоть и не часто, — но они предназначались тому, кто не знал руку отправителя.

— Хм-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м, — низко загудел Мик. — Но ведь у вас есть письма поэта — используйте их, — подсказал он. — Допустим, возьмите пару словечек отсюда, пару оттуда и вверните между ними что-нибудь этакое?

— Попробовать можно, — с сомнением произнесла Минни. — Однако хорошая подделка — это не только почерк, понимаешь? Если это будет читать человек, который знает отправителя, то надо добиться авторской идентичности... Я имею в виду, стиль должен напоминать реальный стихотворный слог того человека, — быстро добавила она, увидев, что Мик пытается беззвучно повторить слово «идентичность».

— Ага. — Мик на мгновение задумался. — И то, как он сочиняет стихи, может отличаться от того, что он написал бы в письме, да?

— Да. Ну смотри: например, все знали, что он писал только сонеты, а я возьму и сочиню секстину[64]. Кто-то может почуять неладное.

— Поверю вам на слово. Хотя навряд ли ваш поэт имел привычку посылать любовные стишки военному министру?

— Согласна, — ответила Минни. — Но вот представь: чтобы оправдать убийство поэта его светлостью, я напишу что-нибудь скандально-игривое. Министр ведь может показать поэму знакомому, тот расскажет кому-нибудь еще, и... и так далее. — Девушка махнула рукой. — А вдруг это попадется на глаза тому, кто сможет доказать, что Натаниэль Твелвтриз в жизни не писал ничего подобного?

Посерьезнев, Мик кивнул.

— Тогда они, возможно, решат, что его светлость сделал это сам, так?

— И такое может быть.

С другой стороны, сама идея казалась очень заманчивой.

Они подошли к крыльцу с истертыми белыми ступенями, которое вело к входной двери дома на Грейт-Райдер-стрит. Снизу, из комнат слуг, поднимался аромат свежезаваренного чая, и от предвкушения у Минни в животе приятно заурчало.

— Ты всё отлично придумал, Мик. — Минни легко коснулась его руки. — Спасибо. Я спрошу леди Бьюфорд, не публиковал ли Натаниэль какие-нибудь свои шедевры. Если я смогу их прочитать или хотя бы взглянуть...

— Уверен, у вас все получится, леди Беделия.

Мик улыбнулся и, взяв ее руку, поцеловал.

***

— НАТАНИЭЛЬ ТВЕЛВТРИЗ? — УДИВИВШИСЬ, леди Бьюфорд пристально посмотрела на Минни в лорнет. — Вряд ли. Он обожал декламировать свои стихи в салонах и, помнится, как-то раз даже устроил целое театральное представление. Но, судя по тому, что я слышала о его поэзии, — вернее, судя по немногочисленным отзывам о его стишках, — сомневаюсь, что большинство издателей сочли бы их перспективным финансовым вложением.

Постукивая сложенным веером по сомкнутым губам (что свидетельствовало о раздумьях), компаньонка снова повернулась к сцене, на которой в тот момент с «Очаровательными сельскими песенками» не ахти как выступали две певицы.

— Я слышала, — продолжила она сразу, как только дамы умолкли, — что Натаниэль действительно напечатал парочку своих стихов. Наставления друзьям, — добавила она, изысканно подняв абсолютно седую бровь. — Почему вы спрашиваете?

К счастью, Минни предвидела этот вопрос и с готовностью ответила:

— Недавно, на рауте у леди Скроггс, сэр Роберт Абди говорил о мистере Твелвтризе, причем... довольно презрительно, — тактично добавила она. — Но, поскольку у сэра Роберта есть свои притязания на поэтическом поприще...

Леди Бьюфорд рассмеялась, и, услышав ее глубокий заразительный смех, люди в соседней ложе обернулись. В продолжение темы леди и сама рассказала Минни парочку уничижительных и весьма забавных светских баек о сэре Роберте.

Наблюдая за выступлением двух итальянских пожирателей огня, танцующей свиньи (которая к вящему восторгу зрителей опросталась прямо на сцене), парочки якобы китайских джентльменов, которые пели якобы комичную песню, и за другими артистами подобного пошиба, Минни не переставала думать о своем.

«Напечатаны частным образом... Наставления друзьям... Существовали, по крайней мере, два стихотворения, написанные специально для Эсме, графини Мелтон... Где они?»

Когда концерт закончился и они начали пробираться сквозь толпу зрителей, Минни как ни в чем не бывало спросила:

— Интересно, а графиня Мелтон любила поэзию?

Леди Бьюфорд почти не слушала, пытаясь поймать взгляд знакомого на противоположной стороне театрального холла, и рассеянно ответила:

— О, не думаю. Эта женщина в жизни не читала ничего, кроме Библии.

— Библии? — недоверчиво переспросила Минни. — Никогда бы не подумала, что она...  религиозная особа.

Леди Бьюфорд удалось привлечь внимание друга, который теперь энергично протискивался к ним сквозь публику, и дама цинично улыбнулась Минни.

— Она такой и не была. На самом деле, Эсме ее читала, чтобы высмеивать библейские рассказы и шокировать людей. Что, боюсь, с легкостью ей удавалось.

***

— ОНА БЫ НЕ ВЫБРОСИЛА стихи, — возразила Минни засомневавшемуся было Рейфу. — Их написали для нее и о ней. Ни одна женщина не выкинет стихи, которые сочинил в ее честь нравящийся ей мужчина — и  тем более, такая женщина, как Эсме.

— А вам когда-нибудь писали любовные стишки, леди Беделия? — поддразнивая, спросил Рейф.

— Нет, — чинно ответила Минни, но ощутила, что краснеет.

Несколько мужчин посвятили ей стихотворения, — и она их сохранила, хотя на авторов ей было наплевать. Однако...

— Ммм, — пробормотал Рейф, покачивая головой. — Но, мож-быть, этот ваш Мелтон сжег их. Я бы так и сделал, если бы какой-нибудь хлыщ посылал моей жене такие вот штучки-дрючки.

— Уж если он письма не сжег, — возразила Минни, — то и стихи не стал бы. Вряд ли в них могло быть что-то похуже.

«Почему он не уничтожил письма? — по крайней мере в сотый раз задалась она вопросом. К чему хранить все послания — Натаниэля, Эсме... и свои собственные?

Вероятно, из чувства вины: одержимо перечитывая их, он страдал и наказывал себя за то, что натворил. А может быть, от растерянности — своего рода жажды или надежды понять, что именно произошло, каких дел они нагородили, устроив эту трагедию. В конце концов, в живых остался только он. Ему и разбираться.

Или... возможно, он просто по-прежнему любил жену и друга, оплакивал их обоих и не мог расстаться с этими последними интимными реликвиями. Его собственные письма, несомненно, были наполнены душераздирающим горем, легко различимым среди всплесков ярости.

— Мне кажется, что она намеренно оставила письма там, где муж мог их найти, — медленно произнесла Минни, — А вот стихи... скорее всего, в них не было никаких намеренных отсылок к лорду Мелтону. Возможно, если они обращены только к ней, Эсме держала их в секрете. Спрятала их где-нибудь.

— И? — насторожился Рейф. — Вы же знаете, мы не сможем снова заявиться в Аргус-Хаус. Нас там все слуги видали.

— Зна-аю.

Минни вытянула ногу, разглядывая свои новые бальные туфельки из телячьей кожи.

— Но я вот подумала... а вдруг у вас есть... скажем, сестра или, может, кузина, которая не прочь заработать... например... пять фунтов?

Пять фунтов — это половина годового дохода горничной.

Рейф замер и уставился на Минни.

— Уж не желаете ли вы, чтобы мы ограбили или ко всем чертям сожгли дом дотла?

— Ничего столь радикального, — уверила она его, пару раз кокетливо похлопав ресницами. — Я всего лишь хочу, чтобы вы — или, скорее, кто-то из вашего роду-племени, но в женском обличье — украли Библию графини.

***

В ИТОГЕ КРАСТЬ КНИГУ не потребовалась. Кузина Ифе под видом недавно нанятой горничной просто пролистала всю Библию, которая по-прежнему целомудренно покоилась на ночном столике рядом со скорбно опустевшей кроватью графини. Вытащив стопку сложенных бумаг, Ифе сунула их в карман, спустилась по лестнице и вышла на улицу в уборную позади дома. А потом незаметно пролезла сквозь дыру в изгороди и исчезла навсегда.

На следующий день после того, как Мик и Рейф вручили Минни трофеи и получили плату для Ифе, они снова пришли на Грейт-Райдер-стрит.

— Что-нибудь пригодилось, леди Беделия?

— Да.

Минни не спала всю предыдущую ночь, и всё вокруг, включая двух ирландцев, казалось ей немного нереальным. Успев прикрыться веером, она зевнула и, проморгавшись, вытащила из кармана пергаментный конверт с черной восковой печатью, адресованный военному министру, сэру Уильяму Йонгу.

— Пожалуйста, убедитесь, — и, я прошу, действительно удостоверьтесь, — что сэр Уильям это получит. Да, знаю, — усмехнулась она, видя, как Рейф изобразил взгляд раненой лани, — моя просьба уязвила вас в самое сердце. Но сделайте это, ладно?

Парни рассмеялись и ушли, оставив ее в тишине комнаты и в окружении бумаг. Невысокие баррикады книг защищали стол, за которым она, прежде чем взяться за перо, провела целый ритуал: налив полбокала мадеры, сначала призвала тень отца, а сотворив крестное знамение, попросила благословения и молитв у матери.

Натаниэль Твелвтриз, спаси Господи его эротически настроенное сердце, весьма похотливо описывал прелести своей возлюбленной. Помимо этого, в одной из поэм он упомянул различные детали того места, где резвились любовники. И, хотя под тем стихотворением он своей подписи не поставил, в конце другого значилось: «Моя дорогая, навеки твой, Натаниэль».

Немного поколебавшись, Минни наконец отважилась и, отрезая себе пути к отступлению и избавляясь от сомнений, решила для начала потренироваться, исписав два большущих листа 13х16 дюймов[65]. Затем очинила новое перо и над первым из стихотворений, которое сам Натаниэль никак не озаглавил, начертала (надеясь, что безошибочно скопировала почерк и стиль поэта): «Пусть вечно процветает Любовь: в честь седьмого апреля». А потом, попрактиковавшись гораздо дольше, приписала внизу: «Моя дражайшая Эсме, навеки твой, телом и душой, Натаниэль».

Если повезет, никому и никогда и в голову не придет разузнавать, где Эсме, графиня Мелтон, находилась седьмого апреля, но в одном из писем графини на эту дату была условлена встреча, а детали места, описанного в стихотворении Натаниэля, соответствовали тому, что Минни знала о выбранном для свидания уголке.

Стихотворение, как минимум, давало понять, что у герцога Пардлоу имелись более чем достаточные основания вызвать Натаниэля Твелвтриза на дуэль. Кроме того, оно доказывало, что ухаживания поэта графиня поощряла (если не сказать больше). Но в стихах не раскрывалось истинной сути произошедшего: ничто не говорило ни о характере Эсме, ни о болезненных личных переживаниях ее мужа.

Что ж, дело сделано.

Письма, эти безмолвные свидетели, по-прежнему все до одного находились перед ней, разложенные, будто карты таро.

— И что мне теперь с вами делать? — обратилась к ним она.

Затем налила себе вина и медленно выпила, размышляя над этим.

Самое простое — и самое безопасное — бросить в огонь. Однако ее останавливали два соображения.

Первое. Если поддельное стихотворение не сработает, письма оставались единственным доказательством романа. В крайнем случае Минни могла бы отдать их Гарри Кворри, чтобы тот использовал их так, как сможет — если захочет.

Второе. Эта мысль не давала покоя, бередила душу. Зачем всё-таки герцог сохранил письма? Владело ли им горе или раскаяние, из чувства вины, ради утешения или как тягостное напоминание, — но его светлость оставил их. Они имеют для него ценность.

Колокола Сент-Джеймса прозвонили восемь вечера. Однако солнце все еще стояло высоко: совсем недавно миновал день летнего солнцестояния. Допив вино, Минни решилась.

Письма придется вернуть в Аргус-Хаус.

***

 ПОМОГЛО ЛИ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОЕ ходатайство перед Господом матушки Марии Анны Агеды де Сан-Игнасио, или достигли Небес молитвы матери, — но всего через три дня после принятия этого опрометчивого решения Минни получила возможность привести его в исполнение.

— Ах, какие новости, моя дорогая!

Взволнованная и раскрасневшаяся от жары, леди Бьюфорд энергично обмахивалась веером.

— Граф Мелтон устраивает бал в честь дня рождения своей maman.

— Как?.. Я не знала, что у него есть мать. Э-э... Я имею в виду...

Леди Бьюфорд рассмеялась, еще больше наливаясь румянцем.

— Милая моя, даже у этого злодея Дидро есть мама. Но действительно, вдовствующая графиня Мелтон сейчас отсутствует в стране. После самоубийства мужа она удалилась во Францию, где и живет, не привлекая к себе излишнего внимания. Очень мудро с ее стороны.

— Но... она возвращается?

— О, сильно сомневаюсь.

Достав довольно истрепанный кружевной платочек, леди Бьюфорд промокнула лоб.

— Готов ли чай, милая? Страсть, как хочется чашечку: летний воздух кого угодно иссушит.

Элайза не стала дожидаться приказаний. Зная, как леди Бьюфорд любит чаёвничать, она поставила чайник на огонь, как только дама постучала в дверь, и дребезжание чашек на подносе в коридоре свидетельствовало о приближении служанки.

Призвав все свое терпение, Минни церемонно исполнила роль гостеприимной хозяйки: опустила в чашечку гостьи три куска сахара (неудивительно, что у леди Бьюфорд осталось так мало зубов), добавила большую порцию сливок и положила на блюдечко ровно два имбирных печенья. Наконец насытившись и подавив легкую отрыжку, леди Бьюфорд вытерла губы и выпрямилась на стуле, готовая приступить к делу и рассказать подробности.

— Разумеется, в свете только об этом и говорят, — начала она. — Даже четырех месяцев еще не прошло со дня смерти жены Мелтона. И хотя я уверена, что его мать на этом балу не появится, но решиться отпраздновать ее день рождения... это дерзко. Дерзко, но не так, чтобы «Ах, какой скандал!».

— Полагаю, что... э-э... скандалов вокруг его светлости предостаточно, — пробормотала Минни. — Мм... А что вы называете «дерзким»?

Леди Бьюфорд имела довольный вид: ей нравилось демонстрировать, как виртуозно она разбирается в делах света.

— Что ж. Когда кто-то, — особенно мужчина, — совершает некий необычный поступок, вы всегда должны задаться вопросом, что именно он хотел сказать своими действиями. Независимо от того, достигнут ли эффект, цель обычно многое объясняет.

Она изящно взяла с тарелки еще одно печенье и, окунув его в чай, чтобы размягчилось, продолжила:

— Думаю, его светлость собирается появиться на публике и продемонстрировать обществу, что он не безумец... и неважно, сошел он с ума на самом деле или нет, — задумчиво добавила гостья.

Минни и сама не знала, что думать о психическом состоянии лорда Мелтона, но согласно кивнула.

— Видите ли... — леди Бьюфорд умолкла, чтобы откусить размякшее печенье, одобрительно кивнула и проглотила его. — Видите ли, если бы он просто устроил прием или обычный бал, то в лучшем случае выставил бы себя легкомысленным шалопаем, а в худшем — холодным и бесчувственным истуканом. Кроме того, велик был бы риск, что никто не примет приглашение.

— Но в данных обстоятельствах? — не утерпела Минни.

— Ну, есть фактор любопытства, который никогда нельзя исключать.

Высунув кончик острого язычка, леди Бьюфорд слизнула с губ сиротливую крошку и продолжила:

— Однако, обозначив в качестве повода день рождения матери, Мелтон взывает к какой уж ни на есть лояльности ее друзей, — а их много. А также — к друзьям своего покойного отца, которые не могли открыто поддержать Гарольда. И вообще, — наклонившись, леди Бьюфорд зловеще добавила, — он же из Армстронгов.

— Кто такие Армстронги? — тихо спросила Минни.

К этому времени она составила довольно обширный алфавитный каталог светского общества Лондона, но в нем не числилось никого значимого по имени Армстронг.

— Матушка герцога — урожденная Армстронг, — объяснила леди Бьюфорд, — хотя ее мать была англичанкой. Но Армстронги — очень влиятельная шотландская семья из Бордерс[66]. Ходят слухи, что лорд Фэйрберн... Это дед герцога по материнской линии, всего лишь барон, но очень богатый. Так вот, ходят слухи, что он находится в Лондоне и будет присутствовать на... э-э... мероприятии.

Минни поняла, что для таких новостей чая уже недостаточно, и поднялась, чтобы достать из буфета графин мадеры. Леди Бьюфорд возражать не стала и, выпив одним глотком полбокала, сказала:

— Конечно, вы должны пойти.

— Вы так считаете?

Минни внезапно ощутила, как внутри образовывается почти животная пустота, — постоянная спутница волнительного ожидания и паники.

— Да, — решительно заявила леди Бьюфорд.

И, допив до дна, со стуком поставила бокал на стол.

— Почти все отобранные вами претенденты будут там, и нет ничего лучше небольшого соперничества, чтобы джентльмен поспешил проявить свои чувства.

Теперь Минни ощущала лишь панику в чистом виде. Со всеми этими событиями девушка напрочь забыла, что охотится за мужем. Только на прошлой неделе ей сделали два предложения, хотя, к счастью, женихи были настолько незначительными, что леди Бьюфорд не возражала, когда Минни им отказала.

Минерва быстро покончила со своей мадерой и снова наполнила оба бокала.

— Хорошо, — у нее слегка кружилась голова. — Как думаете, что мне надеть?

— Наденьте самый лучший наряд, моя дорогая. — Леди Бьюфорд подняла свой бокал, будто предлагала тост за успех своей подопечной. — Лорд Фэйрберн — вдовец.

Глава 15
Кража со взломом и другие развлечения

Пронин Владимир. «Ключ от сердца».

Через два дня посыльный доставил приглашение, в котором значилось лишь «Мадемуазель Вильгельмина Ренни». Увидев на бумаге свое имя, — пусть даже вымышленное и написанное с ошибкой, — Минерва ощутила, как по спине у нее пробежала дрожь. Если ее поймают...

«Подумай об этом заранее, девочка, — вспомнила она ласковые, слегка нетерпеливые папины наставления. — Что будет, если тебя поймают? Не бойся, а лучше представь себе самые невообразимые варианты развития событий и реши, как поступишь в том или ином случае».

Отец, как всегда, прав. Минни записала на листке всё, что только пришло в голову: например, ее просто не пустят в Аргус-Хаус, или на балу ее узнает кто-то из недавних клиентов; или в самый неподходящий момент, с письмами в руках, ее застукает слуга. А потом вызвала О'Хиггинсов и рассказала о своих планах.

***

НА БАЛ МИННИ ПРИБЫЛА с опозданием и, смешавшись со стайкой хихикающих девушек и их сопровождающих, незаметно проскользнула внутрь; появись она одна, ее бы представили во всеуслышание, а это было вовсе ни к чему. Уже начались танцы, так что Минерва легко нашла место среди подпирающих стенку дам, оставшихся без кавалеров, и оттуда могла потихоньку за всеми наблюдать.

Леди Бьюфорд научила ее искусству привлекать внимание мужчин. А избегать его Минни умела и прежде. И, хотя на ней было ее самое лучшее платье (нежно-зеленое, цвета речной — нильской — воды), вряд ли кто-то задержал бы на ней взгляд до тех пор, пока она, не высовываясь, сидела в сторонке со скромно опущенной головой и помалкивала.

Среди офицеров в роскошных парадных мундирах она мгновенно, словно других мужчин в зале и не было, заметила лорда Мелтона. Он стоял возле огромного камина, оживленно беседуя с несколькими господами. Ничуть не удивившись, Минерва узнала благожелательного принца Фредерика, напоминающего бочонок в своем красно-коричневом атласном костюме, и красавца Гарри Кворри в военной форме. А еще рядом с хозяином дома расположился невысокий энергичный мужчина, похожий на птицу сорокопута, в парике серо-стального цвета. Минни решила, что, скорее всего, это и есть лорд Фэйрберн.

Почувствовав, что сзади кто-то подошел, девушка обернулась и увидела улыбающегося герцога Бофорта. Он отвесил ей низкий поклон.

— Мисс Ренни! Позвольте вас заверить в моей совершенной преданности!

— Вы, как всегда, сама учтивость, ваша светлость.

Прикрывшись веером, Минни похлопала ресничками. Она знала, что, скорей всего, встретит знакомых, и заранее продумала, как будет себя вести. То есть — как обычно. Минни умела пофлиртовать и отвязаться от ухажера, изящно уделяя внимание всем и никого при этом не обижая. Так что, протянув сэру Роберту руку, она пару раз станцевала с ним, попросила его принести фруктового льда и исчезла в женской туалетной комнате на четверть часа, чтобы герцогу надоело ждать и он нашел себе другую партнершу.

Через некоторое время, соблюдая меры предосторожности, Минни вернулась и первым делом взглянула на камин: лорд Мелтон и его собеседники исчезли. Вместо них у огня стояли несколько банкиров и биржевых маклеров (почти все были ей знакомы). Судя по их виду, мужчины с головой ушли в обсуждение финансовых вопросов.

Стараясь не привлекать внимания и посматривая по сторонам, Минни прошлась по залу, но Хэла («Лорда Мелтона», — твердо поправила она себя) нигде не было. Исчезли также принц, Гарри Кворри и энергичный шотландский дедушка. Очевидно, разговор достиг той стадии, когда потребовалась конфиденциальность.

Это, конечно, хорошо. Но Минни не могла приступить к своему плану, пока чертовы мужчины не объявятся снова. Ведь если джентльмены заняты приватной беседой, то, скорее всего, разговаривают в библиотеке; стоит ли рисковать, чтобы там на них нарваться?

— Мисс Ренни! Вы неотразимы! Потанцуйте со мной! И отказа я не приму!

Минни улыбнулась и раскрыла веер.

— Конечно, сэр Роберт. С удовольствием!

Прошло более получаса, прежде чем мужчины вернулись из библиотеки. Первым вошел принц и сразу же направился к одному из столиков с напитками; вид у него был чрезвычайно довольный. Затем на противоположном конце бального зала появился лорд Фэйрберн. Он встал у стены и наблюдал за происходящим, нацепив на свое неприступное лицо самое любезное выражение, какое только смог состроить.

И наконец в двери, ведущие из главного холла, вошли лорд Мелтон и Гарри, болтая с напускной небрежностью, которая совершенно не могла скрыть охватившего их волнения. Итак, какие бы дела Хэл с принцем ни вели, они успешно завершились.

Отлично. Значит, Гарольд останется здесь и будет праздновать.

Поставив недопитый бокал шампанского, Минни как ни в чем не бывало направилась в сторону туалетной комнаты.

Она заранее приметила всё, что могло понадобиться, и главное — самый короткий путь, которым можно быстренько ускользнуть. Ну, и, конечно, расположение библиотеки: в боковом коридоре, вторая дверь справа.

Открытая комната манила теплом и уютом: сияли свечи, в камине пылал огонь, освещая мягкую мебель в голубых и розовых тонах на фоне шелковых узорчатых обоев с полосками винного цвета. Минни глубоко вздохнула, почувствовав, как в легкой отрыжке защекотали нос поднявшиеся пузырьки шампанского. Быстро оглядевшись, она вошла в библиотеку и тихо затворила за собой дверь.

Как Мик и говорил, письменный стол стоял по левую сторону от камина.

***

МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ОТМЫЧКИ БЫЛИ теплыми: Минни прятала их в лифе платья. Руки у девушки дрожали, и она уже дважды выронила инструменты.

«Это проще простого, — уверял ее Рейф, вручая два небольших латунных приспособления. — Главное, не торопитесь. Замки терпеть не могут спешки и, как только попробуешь их подгонять, сразу начнут сопротивляться».

«Прямо как женщины», — вставил ухмыляющийся Мик.

О'Хиггинсы оказались терпеливыми учителями, и под их руководством Минни несколько раз удалось вскрыть отмычками ящик своего стола. Дома она чувствовала себя уверенно, но гораздо труднее не трястись, если совершаешь кражу со взломом (ладно, не кражу, а наоборот, но это еще хуже) в личной библиотеке герцога, когда тот находится буквально в паре шагов от места преступления в окружении двух сотен пирующих свидетелей.

В принципе, в его письменном столе установлен тот же тип замка, только размером побольше. Замочную скважину окружала массивная латунная пластина со скошенными кромками. Глядя в огромное отверстие для ключа, похожее на ружейное дуло, Минни глубоко вдохнула, протолкнула в него натяжную отмычку и, вспомнив наставления Рейфа и Мика, повернула ее влево.

Затем вставила щуп и, прислушиваясь к замку, осторожно потянула на себя. Стены заглушали гомон и хохот из бального зала, но мешала музыка, бренчавшая прямо в голове. Работая отмычкой, Минни опустилась на колени и почти прижалась ухом к латунной пластине замка. Ничего.

Ситуация усложнялась еще и тем, что в ушах гулко бухала кровь, поскольку Минни задержала дыхание. Сев на пятки, она заставила себя дышать ровно. Неужели ошиблась?

Еще раз. Она засунула натяжную отмычку и теперь повернула ее вправо. Как можно медленнее просунула щуп. Минни показалось, что внутри что-то поднялось, но... Облизнув губы, она осторожно вытащила инструмент. Да! Едва слышное щелканье, когда штифты, эти подвижные элементы замка, опустились.

— Черт... давай-ка... не торопись, — прошептала Минни и, вытерев ладонь о юбку, снова взяла отмычку.

С третьей попытки у нее почти получилось: в замке было пять подвижных штифтов, и три из них она успела поднять (каждый в свою очередь мягко щелкнул). И вдруг позади с гораздо более громким щелчком повернулась дверная ручка!

Минни вскочила на ноги, приглушенно вскрикнув и испугавшись почти так же сильно, как и вошедший лакей. Охнув, тот выронил поднос, который с громким звоном ударился о мраморный пол, завращался, будто волчок, и, погромыхав, остановился.

Одинаково растерянные, Минни и лакей во все глаза смотрели друг на друга.

— Я... Прошу прощенья, мадам. — Мужчина присел на корточки, чтобы поднять поднос. — Я не знал, что здесь кто-то есть.

— Все... в порядке, — ответила Минни и сглотнула. — Я... Мне... стало нехорошо, и я подумала, что... просто посижу немного. Подальше от... от толпы.

Обе отмычки торчали из ящика. Сделав шаг назад, Минни оперлась рукой о стол, чтобы не упасть. Она не притворялась: ее колени подкашивались, а на затылке выступил холодный пот. Но лакей не мог видеть замок: его загораживали бледно-зеленые юбки платья.

— О. Разумеется, мадам.

Прижав поднос к груди, словно щит, лакей постепенно приходил в себя.

— Могу я принести вам фруктового льда? Стакан воды?

«Господи, только не это!»

Но тут справа от камина Минни увидела столик с двумя креслами по бокам, а на нём - блюдо с закусками, несколько бокалов и три или четыре графина, в одном из которых явно была вода.

— Да, — едва слышно произнесла девушка, указав на столик. — Может, немного воды?

И, как только лакей отвернулся, Минни, заведя руки за спину, выдернула отмычки из замка. На подгибающихся ногах она прошла мимо камина и, опустившись в одно из кресел, придвинула инструменты к подушке и прикрыла их юбками.

— Давайте я приведу кого-нибудь к вам на помощь, мадам?

Заботливо налив ей воды, лакей быстро убирал на поднос графины со спиртным и бокалы, из которых явно уже кто-то пил. Конечно, именно здесь, в библиотеке, герцог и устраивал переговоры.

— Нет-нет, благодарю. Мне уже гораздо лучше.

Лакей посмотрел на Минни, перевел взгляд на тарелку с закусками и, слегка пожав плечами, оставил ее на столе. Затем поклонился и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Минни сидела неподвижно, заставляя себя дышать ровно и медленно. Все нормально. Все получится. Она ощущала аромат закусок: остро пахли завернутые в бекон рулетики с анчоусами и сыром. В желудке заурчало, — может, съесть что-нибудь, чтобы успокоить нервы и унять дрожь в руках?

Нет. Сейчас опасность миновала, но времени в обрез. Минни вытерла ладони о ручки кресла, встала и подошла к столу.

Так. Помещаем в замочную скважину натяжитель и поворачиваем его вправо. Вставляем щуп для внутренностей замка. Пробуем. Один за другим поднимаем штифты, вслушиваясь в каждый крошечный металлический «клик». Тянем. Нет. Нет, черт возьми! Ну-ка, еще разок.

Дважды ей приходилось вставать, пить воду и обходить по часовой стрелке комнату — еще один из советов О'Хиггинсов: успокоиться, прежде чем пытаться снова.

И вот... судьбоносный металлический щелчок возвестил, что дело сделано. Руки дрожали так сильно, что Минни с трудом вытащила из карманов три свертка. Получилось! Она рывком открыла ящик и, бросив письма внутрь, с торжествующим восклицанием захлопнула его.

— Какого черта тут происходит? — полюбопытствовал кто-то позади.

Ойкнув от неожиданности, Минни развернулась и увидела стоящего в дверях герцога Пардлоу, а за ним — Гарри Кворри в обществе другого офицера.

— Послушай... — начал явно пораженный Гарри.

— Что там такое? — Другой мужчина заинтересованно выглядывал из-за плеча Гарри.

— Не стόит беспокоиться, — ответил герцог, не оборачиваясь. — Я разберусь.

Неотрывно глядя на Минни, он захлопнул дверь прямо перед ошарашенными лицами друзей.

Только сейчас Минни услышала тиканье маленьких, украшенных эмалью часов на каминной полке и шипение огня.  Но не могла даже пошевелиться.

Не сводя глаз с Минни, Пардлоу пересек комнату и подошел к девушке. Под его немигающим взглядом пот на теле Минни превратился в ледяную корку, и девушка судорожно вздрогнула.

Мужчина осторожно взял ее за локоть, отодвинул в сторону и тут же замер, уставившись на закрытый ящик и латунные отмычки, неоспоримо обличающие Минни.

— Какого дьявола вы тут делали? — спросил герцог, резко повернувшись к ней.

Из-за бухающей в ушах крови Минни почти не слышала его.

— Я... я... грабила вас, ваша светлость, — брякнула она.

С облегчением поняв, что все-таки может говорить, Минни глотнула воздуха.

— Это должно быть очевидно, так ведь?

— Очевидно, — повторил Мелтон со слабой ноткой сомнения. — Что вообще можно украсть в библиотеке?

И это спросил человек, на чьих книжных полках по крайней мере полдюжины книг, ценой в тысячу фунтов каждая. Минни видела их с того места, где стояла. И все же герцог в чем-то прав.

— Ящик стола был заперт, — указала она. — Зачем бы его закрывать на ключ, если там нет ничего ценного?

Герцог посмотрел на ящик и молниеносно переменился в лице. «Черт! — подумала Минни. — Он забыл, что там лежали письма. Или, может, нет...»

Потом он повернулся к ней, и озадаченный интерес на его лице сменился иным выражением. Мужчина не шевельнулся, но внезапно словно приблизился: слабо пахнỳло пóтом и крахмалом от мундира.

— Отвечайте, кто вы, «леди Беделия», — приказал Пардлоу, — и каким ветром вас сюда занесло.

— Я просто воришка, ваша светлость. Простите.

— Ни на секунду в это не поверю.

Никаких шансов добежать до двери, — не говоря уже о том, чтобы выбраться на улицу.

Герцог проследил за взглядом Минни и схватил ее за руку.

— И вы никуда не уйдете, пока не скажете, зачем сюда пришли.

От страха кружилась голова, но даже слабая вероятность того, что она вообще могла отсюда уйти, давала надежду: похоже, хозяин дома не собирается сей же миг вызвать констебля и арестовать ее. С другой стороны...

Крепко сжав плечо девушки, Пардлоу не дал ей времени на что-то решиться или придумать отговорку.

— Эдвард Твелвтриз, — смертельно побледнев, почти прошептал он. — Это он вас послал?

— Нет! — воскликнула Минни, едва заслышав имя; сердце у нее чуть не выпрыгнуло из груди.

Герцог пристально посмотрел ей в глаза, затем окинул взглядом длинные, мерцающие зеленым юбки.

— Интересно, что я найду... если обыщу вас, мадам?

— Несвежий носовой платок и флакончик духов, — честно ответила Минни, а затем нахально добавила. — Хотите меня обыскать? Вперед.

Ноздри у него затрепетали, и, отодвинув девушку в сторону, он скомандовал:

— Стойте там.

Затем отпустил ее и рывком вынул отмычки из замка. Засунув палец в крохотный карман жилета, герцог достал ключик, которым открыл ящик и выдвинул его.

Когда Пардлоу предложил ее обыскать, сердце Минни изменило ритм, — не замедлилось, а как-то затрепетало, — но теперь оно ускорилось до такой степени, что в уголках глаз замелькали белые мушки.

Письма лежали не на своих местах: она просто не могла положить их правильно, потому что Мик не запомнил, откуда их забирал. Минни зажмурилась: герцог все поймет.

Но дышать-то все-таки нужно, и девушка громко вдохнула.

Пардлоу произнес что-то вполголоса... по-латински? И мужская рука снова схватила ее за плечо.

— Откройте глаза, — угрожающе низким голосом произнес герцог, — и посмотрите на меня, черт побери.

Распахнув глаза, она встретила его льдисто-голубой взгляд, от которого веяло зимней стужей. Казалось, что от злости мужчина весь вибрирует, будто звенящий камертон.

— Что вы делали с моими письмами?

— Я... — Всю ее находчивость как ветром сдуло, и Минни обреченно выпалила правду. — Возвращала их на место.

Пардлоу удивленно посмотрел в открытый ящик, из которого все еще торчал ключ.

— Вы... э-э... вы же видели меня, — продолжила Минни, с трудом сглотнув. — В смысле, видели, как я закрывала ящик. Э-э... так ведь?

— Я... — Между темными бровями герцога четче проступила морщинка, глубокая, как порез от бумаги. — Видел.

Опустив руку, он стоял и смотрел на Минни.

— Как, позвольте спросить, — настороженно произнес герцог, — мои письма оказались у вас?

У Минни все еще грохотало в ушах, но мозг начал работать. Она снова сглотнула. Ответ мог быть только один, не так ли?

— Мистер Твелвтриз, — пояснила она. — Он... Он действительно попросил меня выкрасть письма. Я... Я отказалась.

— Отказались, — повторил герцог.

Медленно подняв бровь, он смотрел на Минни, будто на экзотическое насекомое, ползущее по его хризантемам. Кивнув на открытый ящик, Пардлоу спросил.

— Почему?

— Вы мне понравились, — призналась Минни. — Когда мы... познакомились на приеме в садах принцессы.

— Ну надо же.

Герцог напрягся, и на его щеках вспыхнул слабый румянец.

— Да, — Минни прямо встретила его взгляд. — И я знаю, что мистеру Твелвтризу вы точно не нравитесь.

— Это еще мягко сказано, — подтвердил герцог. — Значит, вы говорите, что он попросил вас выкрасть мои письма... А почему он решил обратиться именно к вам? Вы зарабатываете воровством?

— Ну, не часто, — ответила Минни, пытаясь взять себя в руки. — Скорее, мы... я... ищу информацию, которая может оказаться полезной. Просто... ну, понимаете, там спрошу, тут узнаю... слушаю сплетни на вечеринках — всё в таком роде.

— Мы? — изогнув брови, переспросил Пардлоу. — Позвольте спросить, кто ваши сообщники?

— Только мы с отцом, — поспешила ответить Минни, не давая герцогу вспомнить о трубочистах. — Можно сказать... семейное дело.

— Семейное дело, — недоверчиво повторил Пардлоу. — Что ж, вернемся к главному. Если вы отказались от поручения Эдварда Твелвтриза, то как все-таки у вас оказались мои письма?

Понадеявшись на милосердного Бога, в которого она не слишком верила, Минни решила: будь, что будет.

— Должно быть, кто-то другой украл их для него, — как можно искренней произнесла она. — Но я случайно оказалась... в его доме и наткнулась на них. Я... узнала ваше имя. Я не читала письма, — поспешила добавить Минни, — потому что сразу поняла: они личные.

Герцог снова побледнел, явно представив, как Эдвард Твелвтриз с алчной радостью ковыряется в его самых сокровенных ранах.

— Но я... Из того, что мистер Твелвтриз мне рассказал, я поняла, чтó может быть в этих письмах. Вот почему я... забрала их.

Теперь ей дышалось чуть свободней: лгать было гораздо легче, чем говорить правду.

— Забрали их, — удивившись, герцог снова сурово воззрился на нее. — А потом вы пришли в мой дом, чтобы вернуть их? Зачем?

— Я подумала, что они... вам нужны, — упавшим голосом ответила Минни, ощутив, как вспыхнули щеки.

«О, Боже, он поймет, что я их прочла!»

— Как вы добры, — сухо процедил Пардлоу. — Если вашим единственным намерением было вернуть письма, почему вы просто не послали мне их анонимно?

Минни обреченно вздохнула и сказала правду, хотя знала, что Пардлоу ей не поверит.

— Я не хотела причинить вам боль. А вы бы страдали, если бы поняли, что кто-нибудь их прочитал.

— Что? — ошарашенно спросил герцог.

— Хотите, я докажу, ваша светлость? — прошептала Минни.

Почти помимо воли, рука девушки взмыла вверх и прикоснулась к лицу Мелтона.

— О чем вы? — непонимающе переспросил тот. — Что докажете?

Не придумав ответа, Минни поднялась на цыпочки и, положив руки на плечи герцога, поцеловала его. Нежно. Но поцелуй не прекратился, и их тела медленно и неотвратимо двинулись навстречу друг другу, будто тянущиеся к солнцу растения.

Через несколько мгновений она уже стояла на коленях на прикаминном коврике, торопливо роясь под складками платья цвета нильской воды и пытаясь добраться до завязок нижних юбок. Мундир Хэла (Минни со страхом и волнением поняла, что мысленно называет его по имени) упал на пол, приглушенно звякнув пуговицами, эполетами и золотой тесьмой. Сам Хэл, что-то бормоча, рывком расстегивал пуговицы на жилете.

— Что? — спросила Минни, уловив латинское слово «безумие». — Кто безумен?

— Разумеется, вы, — ответил Хэл, остановившись на миг, чтобы взглянуть на нее. — Хотите передумать? Потому что на всё про всё у вас не больше десяти секунд.

— Добираться до моего чертова валика на талии — дольше![67]

Пробормотав «irrumabo»[68], Хэл упал на колени и, покопавшись в ее юбках, нашел завязки валика. Он не стал возиться, развязывая их — бесцеремонно дернул и с легкостью порвал ленты, затем вытянул валик из одежд, будто огромную сосиску, и швырнул на одно из кресел. После чего стянул свой жилет и толкнул Минни на спину.

— Что значит «irrumabo»? — спросила Минни, глядя на свисающие сверху кристаллы люстры.

— Я тоже, — выдохнул Пардлоу.

Ледяными руками он залез ей под юбку и обхватил попку.

— Что вы тоже?

Его чресла, — жар которых ощущался даже сквозь молескиновые бриджи, — оказались между ее бедрами.

— Я тоже сошел с ума, — ответил Хэл, будто это и так должно быть яснее ясного.

И Минни подумала, что, наверное, так оно и есть.

— А «Irrumabo», — добавил он, поднимая взор от расстегнутых бриджей, — означает «трахну тебя».

Не прошло и трех секунд, как он, опасно жаркий, оказался пугающе близко и...

— Господи Иисусе! — произнес Хэл и замер, потрясенно глядя на нее сверху вниз огромными глазами.

Было чудовищно больно, и, учащенно дыша, Минни тоже застыла. Она почувствовала, как Хэл сместил вес, собираясь выйти из нее, и, чтобы не дать ему этого сделать, сжала его крепкие, напряженные и теплые ягодицы — якорь против боли и страха.

— Я сказала, что докажу, — прошептала Минни и, выгнув спину, со всей силы потянула его на себя.

Когда он вошел в нее до конца, она вскрикнула, и Хэл прижал ее, не давая пошевелиться.

Они лежали лицом к лицу, глядя друг на друга и глотая воздух, будто пара рыбешек на мели. Его сердце колотилось с такой силой, что Минни ощущала его биение рукой, обнимавшей Хэла за спину.

Хэл сглотнул.

— Ты доказала, — произнес он наконец. — Что бы там... А что ты вообще собиралась доказать?

В тесном корсете да под тяжестью мужчины Минни не хватило воздуха, чтобы рассмеяться; она лишь чуть улыбнулась.

— Что не хотела причинить тебе боль.

— О.

Его дыхание становилось медленней, глубже. «Он не хрипит», — отметила Минни.

— И я не хотел... Я тоже не собирался... причинить тебе боль, — мягко сказал он.

На миг ей показалось, что Хэл колеблется: не выйти ли из нее? Но потом он словно решился и, наклонив голову, подарил ей долгий поцелуй.

— Мне не слишком больно, — заверила она, когда Хэл оторвался от ее губ.

— Mendatrix. Это значит «лгунья». Может, мне...

— Нет, — твердо сказала Минни.

После первого шока ее мозг снова заработал.

— Это никогда больше не повторится, так что я собираюсь насладиться происходящим, если... если такое вообще возможно, — с сомнением добавила она, ощущая, как голую кожу обжигал огонь из камина.

Хэл тоже не рассмеялся, — на лице мелькнула лишь тень улыбки, но его глаза засветились и потеплели.

— Да, это возможно, — сказал он. — Позволь мне это доказать.

Какое-то время спустя...

***

КАК В ТУМАНЕ, МИННИ взяла протянутую Хэлом руку. Такие холодные, его пальцы крепко переплелись с ее.

Он отвел Минни к задней лестнице, где ему пришлось отпустить руку, потому что ступеньки были слишком узкими, чтобы идти бок о бок. Хэл шел впереди, то и дело оглядываясь, словно боялся, что она упадет или исчезнет. Минни казалось, будто ее оглушили. Таким же потрясенным выглядел и Хэл.

Звуки из кухни внизу эхом отдавались в деревянном лестничном проеме: брякали кастрюли, переговаривались люди, звякали тарелки, что-то где-то разбилось, кто-то выругался. Вместе с порывом теплого воздуха в нос ударил запах жареного мяса, и Минни вдруг поняла, что умирает с голоду.

Хэл снова взял ее за руку и увлек за собой, прочь от запахов еды, по простому, ничем не украшенному тусклому коридору. Они перешли в другой, побольше, устланный холщовыми половиками, скрадывавшими их шаги, а затем оказались в широком холле с турецким сине-золотым ковром и свечами, мерцавшими в бронзовых пластинах отражателей и заливавшими всё вокруг мягким ярким светом. Мимо Хэла и Минни, будто призраки, проносились, отводя глаза, слуги с подносами, кувшинами, бутылками или одеждой.

Минни казалось, что она находится в каком-то безмолвном сне — причудливо-таинственном наваждении с примесью кошмара, когда не имеешь ни малейшего представления, куда идешь или что за цель впереди, но все равно вынуждена переставлять ноги.

Хэл вдруг остановился и посмотрел на нее так, словно и она была частью его сновидения. «Возможно, нам действительно все это приснилось, — подумала она, — просто приснилось». Легко коснувшись ее груди, он молча показал, чтобы Минни постояла тут, а затем исчез за углом.

Хэл ушел, и она будто очнулась: услышала музыку, голоса и смех, ощутила сильный запах горячего пунша и вина. Минни не пила ничего, кроме того единственного бокала шампанского, но теперь чувствовала, будто действительно опьянела. Все еще осязая крепкую хватку жесткой и холодной руки Хэла, Минни медленно разжала и так же медленно сжала пальцы.

Внезапно Мелтон снова очутился рядом — Минни словно в грудь толкнули. Хэл распахнул накидку, которую держал в руке, и, набросив ее Минни на плечи, поплотнее укутал девушку, тут же обнял ее и страстно поцеловал. Отпустил, тяжело дыша, а затем поцеловал снова.

— Ты... — проговорила Минни, но затем умолкла, понятия не имея, что сказать.

— Я знаю, — сказал Хэл, словно и правда знал.

Взяв под локоть, он повел ее куда-то (она ничего больше не соображала), а затем... Порыв холодного, дождливого ночного воздуха — и вот уже Хэл помогает ей подняться на ступеньку двухколесного экипажа.

— Где ты живешь? — спросил он почти нормальным голосом.

— В Саутворке, — Минни, сама не осознавая зачем, назвала вымышленный адрес. — Бертрам-стрит, дом двадцать два, — добавила она, импровизируя прямо на ходу.

Хэл кивнул. В ночи его лицо казалось белым, а глаза — почти черными. Местечко между ее ног жгло и было мокро-липким. Гарольд не надел жилет и шейный платок, а его рубашка под алым мундиром была расстегнута, поэтому, когда он сглотнул, Минни увидела, как дернулось его мокрое от дождя горло, блестящее в свете фонаря.

Он взял ее за руку.

— Я зайду к тебе завтра, — сказал Хэл, — узнать, как ты себя чувствуешь.

Минни не ответила. Перевернув ее руку, он поцеловал ладонь. Затем дверца кареты закрылась, и колеса загремели по мокрой брусчатке. Оставшись одна, Минни крепко сжала пальцы в кулак, сохраняя тепло его дыхания.

Минни чувствовала, как нижние юбки пропитываются влагой, чуть липкой от крови. Мыслей не было; в памяти всплыли только слова отца: «Англичане жуткие зануды по части девственности».

Глава 16
Sic transit[69]

 Кувшинов Илья.  «Папа с дочкой».

Исчезнуть оказалось довольно просто. Братья О`Хиггинсы заверили Минни, что они в этом деле настоящие мастера.

— Предоставьте это нам, душенька, — сказал Рейф, беря кошелек. — Для лондонца — где его улица кончается, там и миру конец. Что тебе рыба-ёрш в шубе — одна небывальщина. Держитесь подальше от тех мест, где вас привыкли видеть, и все будет отлично.

У Минни не было выбора. Она понимала, что ей надо исчезнуть из поля зрения герцога Пардлоу и его друга Кворри, — не говоря уже о братьях Твелвтриз. Но до отъезда в Париж у нее еще оставались дела: какие-то книги приобрести, какие-то — продать, что-то получить, кое-что отправить, а также несколько более конфиденциальных дел.

Минни написала письмо леди Бьюфорд, в котором сообщила о своем возвращении во Францию, и сполна расплатилась со своей компаньонкой, после чего на месяц переехала в дом тетушки Симпсон на Парсонс-Грин. Самые простые сделки Минни поручила О'Хиггинсам, а более деликатные приобретения с неохотой доверила мистеру Симпсону и своему двоюродному брату Джошуа. Несколько клиентов настаивали на встрече лично с ней. Минни не хотелось упускать возможности, но риск был слишком велик, поэтому она им просто не ответила.

Вместе с тетей Симпсон они еще раз съездили на ферму, чтобы попрощаться с матерью, однако Минни не смогла заставить себя войти в сарайчик к Эммануэль, а лишь беззвучно поплакала, прислонившись головой и руками к холодной деревянной двери.

И вот всё позади. Покончив с делами, Минерва поднялась на борт «Громобоя» и теперь в одиночестве стояла у поручней корабля. Лил дождь, парусное судно, будто пробка, подпрыгивало на волнах, приближаясь к Франции. И к отцу.

***

МИННИ ПОКЛЯЛАСЬ СЕБЕ: последнее, что она сделает, — назовет имя.

Папà знает, кто такой Пардлоу, каково его происхождение и положение и насколько хрупка репутация его семьи. А стало быть, понимает, как легко можно шантажировать Хэла.

Вряд ли отец станет напрямую брать герцога в оборот, — по крайней мере, Минни не хотелось верить, что папà этим занимается, ведь он всегда предостерегал ее от подобной деятельности. Причем не из соображений морали, — у отца имелись принципы, но отнюдь не нравственного свойства, — а из чисто прагматичных оснований: это было небезопасно.

«Большинство шантажистов — дилетанты, — говорил он, протягивая ей небольшую стопку писем (в качестве обучающего примера он решил воспользоваться сохранившейся с конца пятнадцатого века перепиской между вымогателем и его жертвой). — Они не знают, что можно потребовать, а что — нет, и понятия не имеют, как поставить точку, даже если захотят. Жертва очень быстро это осознает, а затем... Зачастую все заканчивается смертью. Того или другого».

Отец кивком указал на старинные, в коричневых пятнах листки у нее в руке: «В этом случае умерли оба. Женщина, которую шантажировали, пригласила негодяя к себе домой на ужин и отравила его. Но яд выбрала неправильно: он не убил шантажиста сразу, однако подействовал достаточно быстро; к десерту мерзавец понял, что его отравили, и успел задушить женщину».

Нет, скорее всего, сам папà не станет грозить неприятностями Пардлоу.

В то же время Минни, безусловно, была достаточно умна, чтобы понимать: письма и документы, которыми промышлял ее отец, очень часто заказывались людьми или продавались тем, кто намеревался использовать их для шантажа. Она подумала о братьях Твелвтриз, и ее обдало холодом похлеще, чем от ледяного ветра, дувшего над Ла-Маншем.

Интересно, как поступит отец, если узнает, что Пардлоу лишил невинности его дочь?

Минни совершенно не сомневалась, что он без малейших угрызений совести убил бы герцога, если бы сумел спрятать все концы в воду. Хотя папà своего не упустит: он просто-напросто может потребовать финансовой компенсации за утраченную дочкой девственность. В конце концов, товар для торговли вполне подходящий.

Или — самый худший из вариантов — он попытается заставить герцога Пардлоу жениться на ней.

Ведь именно этого он и хотел: найти дочери богатого английского мужа, желательно занимающего высокое положение в обществе.

— Только через мой труп! — вырвалось у Минни, и проходивший мимо матрос недоумённо на нее покосился.

***

ВСЮ ОБРАТНУЮ ДОРОГУ Минни репетировала, что скажет — и чего не скажет — отцу; представляла, что он может ответить, подумать, сделать... Она сочинила речь — решительную, спокойную, отточенную. Приготовилась к тому, что отец будет кричать и упрекать, что отречется от нее и укажет на дверь. Но к тому, что, увидев ее в дверях магазина, он судорожно охнет и заплачет, она оказалась не готова.

Ошеломленная, Минни не могла вымолвить ни слова и через миг оказалась в крепких объятиях отца.

— С тобой все хорошо?

Он отодвинулся от дочери, чтобы взглянуть ей в лицо, и вытер рукавом свое — озабоченное и залитое слезами, заросшее седой щетиной.

— Этот скотина причинил тебе боль?

Минни не могла решить, что ответить: «Какой скотина?» или «О чем ты говоришь?», и растерянно произнесла: «Нет...»

Затем отец выпустил ее из объятий и, шагнув назад, потянулся в карман за носовым платком, который вручил ей. И только тогда Минни поняла, что и сама хлюпает носом, а в глазах — горючие слезы.

— Прости, — попросила она, позабыв все заготовленные речи. — Я не хотела, чтобы... чтобы...

«Но ты хотела! — напомнило ей сердце. — Именно это ты и собиралась сделать!» Минни проглотила всё это вместе со слезами и сказала просто:

— Я не хотела расстраивать тебя, папочка.

Она не называла его так в течение многих лет, и отец охнул, будто его ударили в живот.

— Это ты меня прости, доченька, — дрожащим голосом произнес он. — Я отпустил тебя одну. Мне не следовало... Я знал... Господи, я его убью! — он ударил кулаком по прилавку, и кровь прилила к его бледным щекам.

— Нет, папа, не надо, — встревожилась Минни. — Я сама виновата. Я...

«Я — что?»

Отец схватил ее за плечи и слегка встряхнул.

— Никогда так не говори. Это... Что бы то... Как бы все ни случилось, в этом нет твоей вины, — опустив руки, он тяжело, будто задыхаясь от быстрого бега, втянул воздух. — Я... я... — умолкнув и закрыв глаза, он провел по лицу дрожащей рукой.

Затем сделал еще два глубоких вдоха, открыл глаза и произнес почти так же невозмутимо, как обычно:

— Пойдем ко мне, mа chère. Посидим, я заварю нам чайку.

Кивнув и оставив сумочку там, где та упала, Минни последовала за ним в заднюю комнату, которая показалась ей до боли знакомой и в то же время какой-то чужой, словно она покинула ее годы, а не месяцы назад. Незнакомый резкий запах ударил в нос, и Минни стало не по себе.

Однако она села, сложив руки на потертой деревянной столешнице. Голова закружилась, и, когда Минни глубоко вдохнула, пытаясь отделаться от слабости, ее снова затошнило: запахи пыли и старинного шелка, заваренного чая и душок застарелого пота многочисленных нервозных посетителей свернулись в животе в слизистый комок.

— Как... как ты узнал? — спросила она, чтобы отвлечься от подступающей липкой дурноты.

Стоя к ней спиной, отец отрезал кусочек от початого чайного брикета и бросил его в расписанный синими пионами щербатый фарфоровый заварник.

— Сама как думаешь? — не оборачиваясь, ровным голосом спросил отец.

И внезапно Минни вспомнила о пауках: неподвижно висящих и наблюдающих тысячами глаз...

— Pardonnez-moi[70], — боясь вдохнуть, пробормотала она и, спотыкаясь, выбежала по коридору в переулок, где ее вырвало на булыжники мостовой.

Спрятавшись в тень и подставив лицо прохладному воздуху, Минни провела на улице почти четверть часа. И постепенно звуки городских улиц — эти слабые отголоски нормальной жизни — помогли ей прийти в себя. А потом колокол часовни Сент-Шапель начал отбивать время, и все остальные колокола вступили за ним следом: глубоким бронзовым звоном далекий Нотр-Дам оповестил Париж, что наступило три часа пополудни.

«Почти наступил час Девятый, — сказала тогда тетя. — Заслышав колокола, она прерывает любое дело и углубляется в молитву. А потом чаще всего молчит». — «Девятый?» — «Молитвенные часы, — пояснила миссис Симпсон, отворяя дверь. — Поспеши, если хочешь, чтобы она с тобой поговорила».

Вытерев рот подолом юбки, Минни вернулась в дом. Отец уже приготовил чай: на столе напротив ее стула стояла полная чашка. Взяв ее и глотнув горячей жидкости, Минни прополоскала рот, а потом выплюнула все в горшок с аспидистрой[71] и выпалила:

— Я видела маму.

Отец потрясенно уставился на нее. Казалось, он даже дышать перестал. И только спустя целую вечность он осторожно разжал кулаки и положил руки — одну поверх другой — на стол.

— Где? — очень тихо спросил он, по-прежнему не сводя с дочери напряженного взгляда.

— В Лондоне, — ответила Минни. — Ты знал, куда ее... где она живет?

Отец задумался: по его глазам было видно, как мелькали мысли: «Что ей известно? Получится ли соврать?» Затем, моргнув, он вдохнул и выдохнул через нос. «Похоже, решился», — подумала Минни.

— Да, — ответил он. — Я... поддерживаю связь с ее сестрой. И если ты встречалась с Эммануэль, то, полагаю, познакомилась и с Мириам?

Он вопросительно приподнял кустистую бровь, и Минни кивнула в ответ.

— Тетя сказала... Она сказала, что ты платишь за ее содержание. Но ты видел ее? Видел, где она живет? Видел, как она... вообще?

Эмоции внутри грохотали, будто приближающаяся гроза, и Минни стоило усилий говорить спокойным, ровным голосом.

— Нет, — ответил отец и побелел как мел то ли от гнева, то ли от других переполнявших его чувств — Минни не могла понять. — Я ни разу не видел ее после того, как она сообщила мне, что беременна.

Сглотнув, отец уставился вниз, на сложенные руки.

— Я пытался, — продолжил он, подняв взгляд, будто дочь бросила ему вызов, хотя она сидела молча. — Я пошел в монастырь, поговорил с матерью-настоятельницей. И меня арестовали. — Отец невесело хохотнул. — Знаешь ли ты, что совращение монахини — преступление, за которое приковывают к позорному столбу?

— Полагаю, ты откупился, — как можно язвительней произнесла Минни.

— Как и любой другой, кто имел возможность сделать это, ma chère, — сдерживая гнев, ответил отец. — Но мне пришлось покинуть Париж. Тогда я еще не был знаком с Мириам, но слышал о ней. Я послал ей письмо и деньги, умоляя ее узнать, что сделали с Эммануэль, и спасти ее.

— Она и спасла.

— Знаю. — Теперь он овладел собой и бросил на дочь быстрый внимательный взгляд. — И если ты видела Эммануэль, то тебе известно, в каком она состоянии. Она тронулась умом, когда родился ребенок...

— Это я родилась! — Минни хлопнула рукой по столу, и чашки на блюдцах звякнули. — Да, мне все известно. Черт побери, ты винишь меня за ее... За то, что с ней случилось?

— Нет, — с видимым усилием произнес отец. — Не виню.

— Хорошо. — Минни глубоко вдохнула и бабахнула из второго ствола. — Я беременна.

Отец смертельно побледнел, и ей показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Да и сама Минни была на грани обморока.

— Нет, — прошептал он, опустив взгляд на ее живот, и от сильного приступа дурноты Минни чуть не вырвало снова. — Нет, я не допущу... Не допущу, чтобы подобное случилось с тобой!

— Ты...

Минни захотелось ударить отца; возможно, она бы так и сделала, если бы он не сидел по другую сторону стола.

— Не смей даже говорить мне, чтобы я избавилась от ребенка! Я никогда так не поступлю! Никогда, никогда, никогда!

Минни смахнула чашку с блюдцем со стола, и, ударившись о стену, они брызнули осколками и чаем Бохия[72].

Отец глубоко вздохнул и усилием воли заставил себя расслабиться. Он по-прежнему был бледен как полотно, глаза его горели от волнения, но, взяв себя в руки, он мягко произнес:

— Это последнее, что я когда-либо сделаю. Ma chère. Ma fille[73].

Его глаза наполнились слезами, и у Минни защемило сердце: ведь, когда она родилась, папа пришел за ней. Пришел за своей дочерью и вырастил ее. Он души в ней не чаял и защищал ее.

Увидев, что дочь разжала кулаки, отец шагнул к ней — осторожно, будто ступая по льду. Минни не отшатнулась и не оттолкнула его. Он сделал еще шаг, и, очутившись в объятиях друг друга, они оба заплакали. Минни так соскучилась по папиному запаху — смеси табака и черного чая, чернил и сладкого вина.

— Папочка, — выдохнула она.

А потом заплакала сильнее, потому что всю свою жизнь была лишена возможности произнести слово «мама», — и никогда не сможет. А крошечное и беспомощное существо у нее под сердцем никогда не узнает своего отца. Минни отроду еще не чувствовала себя более несчастной — и в то же время такой умиротворенной.

Папа позаботился. Пришел за ней, когда она родилась. Он любит ее и всегда будет рядом — он и сейчас пытался сказать это, шепча утешительные слова ей в волосы, всхлипывая и сглатывая слезы. Он ни при каких обстоятельствах не позволит, чтобы ее преследовали и наказывали, как это сделали с Эммануэль; никогда не допустит, чтобы Минни и ее ребенку причинили вред.

— Я знаю, — сказала она.

Измученная, Минни положила голову на грудь отцу, обнимая его в ответ.

— Я знаю.

Глава 17
Красная восковая печать со всеми вытекающими

Ган Робин. «Красное и белое».

Чеканя шаг по мраморной плитке, Хэл с высоко поднятой головой покинул кабинет сэра Уильяма Йонга. Приветливо кивнув стоявшему за дверью часовому, он спустился по лестнице, с достоинством миновал вестибюль и вышел на улицу, где через дорогу его с нетерпением поджидал Гарри.

Лицо друга мгновенно расплылось в широченной улыбке, а затем Кворри, откинув назад голову, взвыл от восторга по-волчьи, к немалому изумлению лорда Питта и двух его спутников, которые в тот момент шли по тротуару. Хэл едва успел им поклониться и тут же очутился на противоположной стороне улицы. Обняв Гарри, он радостно заколотил друга по спине и плечам одной рукой, потому что другой — прижимал к груди драгоценный документ.

— Боже! У нас всё получилось!

— И это сделал ты!

— Нет, — возразил Хэл и радостно пихнул Гарри в плечо. — Мы. Это у нас получилось. Гляди!

Он помахал перед носом у друга конвертом с красной восковой печатью.

— Королевская подпись со всеми вытекающими! Прочитать?

— Да, каждое слово до единой буквы — только не на улице.

Гарри схватил Хэла за локоть и окликнул проезжавший мимо кэб.

— Давай-ка... Поехали в «Бифштекс» — там и выпьем.

Распорядитель клуба мистер Бодли благодушно взирал на то, как в клуб ввалились два офицера, приказывая подать шампанское, и стейк, и еще шампанское. Их тут же усадили в пустом обеденном зале (было всего одиннадцать утра), подав холодную бутылку и сообщив, что стейк уже начали готовить.

— «...милостью Божьей Его Королевским Величеством Георгом Вторым с сего дня уполномочен...» О, Боже мой, я даже дышать не могу... что за ч-чу-удо...

Хэл рассмеялся. Пока он был в кабинете сэра Уильяма, его грудь будто в тисках сжимало, но при виде сертификата с королевской печатью внизу (уж ее-то ни с чем не спутаешь!) оковы рухнули, и теперь он дышал свободно, словно новорожденный.

— А разве не чудо?

Мысль о том, чтобы хоть на минуту выпустить документ из рук, казалась непереносимой, и Хэл собственнически провел указательным пальцем по подписи короля.

— Когда я вошел туда, то был уверен, что все кончено и сэр Уильям выдаст какую-нибудь дерьмовую побасёнку в оправдание того, почему вынужден мне отказать. Причем, с таким, знаешь, лицом, как если бы ожидал, что в приступе безумия я неожиданно выхвачу топор и снесу ему голову. Надо сказать, именно этого мне частенько и хотелось, — хладнокровно добавил Хэл и осушил свой бокал. — Пей же, Гарри!

Гарри выпил, кашлянул и налил снова.

— Так как же все прошло? Йонг был дружелюбен? Настроен по-деловому? Что он сказал?

Рассеянно наслаждаясь свежей россыпью холодных пузырьков на языке, Хэл нахмурился.

— Достаточно дружелюбен... Хотя вряд ли я смогу в точности описать его поведение. Он был абсолютно спокоен. И ничем не походил на тех настороженных политиканов, которые никак не позабудут о моем отце.

Гарри глухо хмыкнул, выражая полное понимание и сочувствие: ведь он находился рядом с другом всё то чертовски сложное время после самоубийства его отца. Хэл улыбнулся и молча приподнял бокал в знак признательности.

— Что же до того, как всё прошло, то он весьма приветливо встретил меня, предложил присесть и угостил смородиновым печеньем.

Гарри присвистнул.

— Бог мой, ну и честь тебе оказали! Получить печеньку от Йонга может лишь король и премьер-министр. Хотя, полагаю, он предложил бы его и королеве, вздумай она посетить его логово.

— Едва ли это возможно.

Хэл вылил в бокал остатки шампанского и повернулся попросить, чтобы принесли еще, но рядом уже стоял распорядитель клуба с новой бутылкой на подносе.

— О, благодарю вас, мистер Бодли.

Подавив отрыжку, Хэл ощутил, что хотя голова и не кружится, но в ней образовалась некоторая легкость.

— Что там со стейком — скоро принесут?

Мистер Бодли неопределенно покачал головой.

— Придется немного подождать, милорд. Однако у повара есть замечательные пирожки с угрями — прямо из духовки. Может, удастся соблазнить вас парочкой, пока стейк готовят?

Гарри принюхался к долетевшим из кухни ароматам и в предвкушении блаженно закрыл глаза. Пирожки с угрем в «Бифштексе» стряпали, добавляя положенные по рецепту лук, масло и петрушку, но дополнительно приправляли мускатным орехом и сухим хересом.

— О, Боже, да!

При мысли о такой вкуснотище рот Хэла наполнился слюной, но и тело почему-то напряглось. Гарри удивленно посмотрел на него.

— В чем дело, старина?

— Дело? Ни в чем.

Мистер Бодли уже освободил пробку от свинцовой пломбы и с мягким хлопком ловко открыл бутылку, — зашипели поднимающиеся пузырьки газа.

— Благодарю, мистер Бодли. Да, пирожки с угрем непременно!

— Пирожки с угрем, — повторил Хэл, когда мистер Бодли ускользнул в сторону кухни. — Они напомнили о «Кеттрике»... и о той девушке.

Черт возьми, почему ему даже в голову не пришло выведать ее настоящее имя? Леди Беделия Хаутон, да ради Бога! Мысль о ней вызвала трепет смешанных эмоций: возбуждение, любопытство, досаду... и тоску? Хэл сомневался, действительно ли тоскует по ней, но испытывал сильное желание снова увидеться с девушкой, хотя бы для того, чтобы узнать, что на самом деле за всем этим стояло. И после встречи с Йонгом это желание лишь усилилось.

— О «Кеттрике»? — недоуменно переспросил Гарри. — Ты имеешь в виду заведение Кеттрика «Пироги с угрями»? И о какой девушке ты говоришь?

Уловив в голосе Гарри нечто странное, Хэл резко взглянул на друга.

— О той самой, на балу. Которую я застукал за взломом ящика моего стола.

— А, ты о ней, — пробормотал Кворри и уткнулся носом в бокал.

Хэл требовательно уставился на Гарри. Он не раскрыл другу всех подробностей (ни в коем случае, упаси Господь!), но сказал, что вполне удовлетворен ее объяснением (на самом деле это было далеко не так, но...) и что, отправляя ее в карете домой, спросил ее адрес, который она и назвала.

А днем позже Хэл обнаружил, что указанного адреса не существует. И, когда он разыскал возницу кареты, пройдоха-ирландец поведал, что девушка попросила на минуту остановиться у «Кеттрика», заявив, что хочет есть (она и вправду была голодной: Хэл слышал, как урчало у нее в животе, когда они... о, Иисусе!). Парень остановился, и девушка быстро прошла сквозь заведение, выскочила через черный ход и сбежала по переулку. Больше ее никто не видел.

Происшествие было совершенно неординарным; странно, что Гарри не запомнил эту историю с девчонкой — а ведь Хэл несколько раз упоминал и о ней, и о своих попытках найти беглянку.

Хмыкнув, он выпил еще и потряс головой, чтобы там прояснилось.

— Что ж, во всяком случае... мы довольно любезно побеседовали — почти душевно, хотя было что-то... странное... в манере сэра Уильяма. Что-то такое... мрачно-печальное — вот почему я решил, что он собирается мне отказать, но, с другой стороны... в его голосе звучало некое сочувствие.

— Вот как? — Густые брови Гарри взметнулись вверх. — Как думаешь, почему?

Озадаченный, Хэл снова покачал головой.

— Не знаю. Только... в самом конце, уже отдавая приказ и поздравляя, министр пожал мне руку и не сразу ее отпустил, а в нескольких словах выразил соболезнования по поводу моей... моей утраты.

Хэл считал, что может удержать эмоции под контролем, но боль, как всегда, пронзила уколом, и пришлось прочистить горло, чтобы скрыть чувства.

— Всего лишь вежливость, — хрипло произнес Гарри.

Хэл с удивлением увидел, как и щеки, и шея приятеля заливаются краской.

— Наверное, — согласился он и как ни в чем не бывало с бокалом в руке откинулся на спинку кресла, но с Гарри глаз не сводил. — В тот момент я так нервничал... Да скажи он, что меня крокодил за ногу цапнул, я бы и внимания не обратил. Но если подумать на трезвую голову...

Гарри прыснул от смеха, но затем уткнулся в свой бокал, не отрывая глаз от скатерти. Теперь у него покраснело всё лицо, а нос так и вовсе пылал.

— Знаешь, мне вот только что пришло в голову: а не имеет ли это отношение к тому чертовому прошению. Ну, к тому самому, которое подал Реджинальд Твелвтриз, заявляя, что в приступе безумия я убил его брата.

— Но ведь Йонг... об этом прошении не упомянул?

Хэл покачал головой.

— Нет.

В этот момент принесли вкуснейшие, с пылу с жару пирожки с угрями, и на некоторое время воцарилась тишина.

Кусочком пирожка Хэл вытер последнюю капельку соуса с тарелки, блаженно прожевал, проглотил, затем открыл глаза и пристально посмотрел на друга.

— Что тебе известно об этом чертовом прошении, Гарри?

Они были знакомы с тех пор, как Кворри исполнилось два года, а ему самому — пять. При случае, — и если дать ему время приготовиться, — Гарри сумел бы солгать, но врать Хэлу он не мог — и знал это.

Вздохнув, Гарри зажмурился и немного подумал, затем с опаской открыл один глаз. Хэл взметнул брови и положил руки ладонями на стол, демонстрируя тем самым, что не собирается ни бить, ни душить друга. Гарри опустил взгляд и закусил губу.

— Гарри, — тихо позвал Хэл, — что бы ты ни натворил, я тебя прощаю. Черт побери, просто расскажи мне, слышишь?

Кивнув, Гарри посмотрел в глаза другу, набрал в грудь побольше воздуха и всё рассказал.

— Irrumabo[74], — выматерился Хэл, однако скорее от удивления, чем от гнева. — Но ты сказал, что просил ее не брать писем...

— Да, клянусь, я просил, Хэл, — румянец на щеках друга чуть поблёк и стал постепенно сходить. — В смысле... Я знаю, как ты относишься... ко всему этому.

— Я тебе верю.

Хэл и сам начал краснеть и отвернулся.

Вошел мистер Бодли с чистыми тарелками и серебряными столовыми приборами, а за ним, торжественно держа шкворчащее блюдо, следовал один из официантов клуба.

Мужчины молча наблюдали, как сервировали стейк с гарниром из горки блестевших маслом лесных грибов, украшенной отварными луковичками. Хэл вдыхал ароматы, благодарно хмыкал, а потом попросил мистера Бодли принести бутылку хорошего бордо. И все это совершенно механически, потому как мыслями он был не здесь и не сейчас, а дома, в библиотеке, в вечер бала.

«Я не хотела причинить вам боль». Хэл хорошо помнил выражение ее лица, когда она это сказала: отблески огня в ее глазах, на коже и в складках ее зеленого платья. Он верил ей сейчас так же, как и в тот момент. «Хотите, я докажу?»

И ведь доказала. От воспоминаний по телу пробежала сильная дрожь.

— Ты в порядке, дружище? — Не донеся до рта вилку с кусочком стейка, Гарри с тревогой смотрел на него.

— Я... да, — резко ответил Хэл. — Но она не крала письма Эсме... в смысле... письма из моего стола: она возвращала их на место. Я это точно знаю, потому что видел: перед тем, как я ее окликнул, она закрывала ящик. Так что она не посылала их сэру Уильяму, я в этом уверен.

Гарри медленно кивнул.

— Я... ни о чем таком даже думать не хочу, — с несчастным видом сказал он. — Я имею в виду... Я доверял ей — как бы глупо это ни было с моей стороны. Но могла же она... сделать копии, например? Судя по тому, как вел себя Йонг...

Хэл покачал головой.

— Я бы поклялся, что нет. То, как она... Нет. Уверен, что нет. Если уж на то пошло...

Он заколебался, но, в конце концов, это же Гарри. Сглотнув и не поднимая глаз от своей тарелки, Хэл ровным голосом продолжил.

— Если бы сэр Уильям читал эти письма, он бы не посмел взглянуть мне в лицо, не говоря уже о том, чтобы вести себя так, как он вел. Нет. Что-то убедило его в том, что у меня имелась причина бросить вызов Твелвтризу, это точно. Вот только Бог знает, что именно. Возможно, девушка... действительно нашла кого-то, кто... знал об этом романе...

Его щеки заполыхали от прилива крови. Хэл так крепко сжал вилку, что узор на ручке врезался ему в ладонь.

— Если кто-то, заслуживающий доверия, засвидетельствовал...

Гарри вздохнул, кивая.

— Ты прав. И... Именно об этом я ее и просил. Ну... я имею в виду... поспрашивать незаметненько. Мм... прости.

Хэл кивнул, но говорить не мог. Он действительно простил Гарри, но мысль о том, что кто-то, ему неизвестный, знал обо всём... На миг у него возникло непреодолимое желание выхватить свечу из подсвечника и поджечь себе голову, чтобы стереть эту мысль. Вместо этого он закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Тяжесть в груди начала ослабевать.

Что ж. Теперь ничего не поделаешь. Зато с полком всё в полном порядке. Почувствовав, что прежняя эйфория отчасти вернулась, Хэл открыл глаза. Да, слава Богу, с полком всё налаживается. Вот он, документ, заверенный красной восковой печатью и всеми подписями. Он здесь, на льняной скатерти.

Разжав вилку, Хэл взял нож и сосредоточился на том, чтобы отрезать кусочек стейка, из которого выбежал горячий красный сок. В памяти тут же возникло пятнышко крови на белом прикаминном коврике. Хэла окатило волной такого жара, будто он и вправду поджег себе волосы.

— Одно ты можешь сделать для меня, Гарри... если захочешь, конечно...

— Всё, что пожелаешь, старина!

— Помоги мне найти ее.

Гарри замер, и опять рука с вилкой зависла в воздухе.

— Конечно, — медленно проговорил он и опустил вилку. — Но...

По его лицу легко можно было прочесть: «Но ведь мы оба искали ее последние три недели. Мисс Ренни будто сквозь землю провалилась».

Хэл внезапно рассмеялся. Мистер Бодли успел подсуетиться с бордо, и возле локтя Хэла уже стоял наполненный до краев бокал. Гарри поднял свой и воскликнул.

— К черту всех Твелвтризов!

Хэл поддержал тост и с жадностью выпил вино. Оно было прекрасным: крепким, с глубоким послевкусием и с ароматом вишен и гренков в масле. Еще одна такая бутылка — ну, может, две, — и он наверняка почувствует, что способен справиться со всем на свете.

— Мой отец всегда говорил мне, Гарри: «Тебя не победили — пока ты не сдался!» — Хэл поднял бокал. — И я не сдался.

Лицо Гарри прояснилось, и, криво улыбнувшись, он предложил тост:

— Нет, — сказал он. — Господи, помоги нам, ты не сдался.

Глава 18
На крыльях любви

Баст Ирина. «Ты - мое небо».

Амстердам, Калверстрат, 18.

3 января 1745 г.

Минни аккуратно стряхнула сахарную пудру с приходно-расходной книги. Тошнота, свойственная ранним месяцам беременности, беспокоила всё реже и реже — на смену ей пришел зверский аппетит. «Ты стала есть, как прожорливая сова», — заметил как-то отец.

«Сова?» — переспросила она тогда, и, улыбнувшись, отец кивнул. Когда по утрам ее перестало тошнить, прошла и отцовская тревога, и Минни не раз украдкой замечала, с каким радостным трепетом он смотрел на дочь.

«Сначала ты, ma chѐre, вертишь головой из стороны в сторону, разглядываешь еду, будто боишься, что она удерет, а потом набрасываешься и — ам! — ее уже нет».

— Что за ерунда! — вспомнив слова отца, возмутилась Минни и заглянула в глиняный горшочек: не осталось ли там пончиков «олиболен»[75]. Нет! Она сжевала всё, до последней крошки. Как и всегда после еды, Мортимер перестал буянить и угомонился. Однако она не наелась.

— А обед скоро? — громко поинтересовалась она у отца, находившегося внизу, на кухне.

Все дома в Амстердаме были устроены одинаково: длинные и узкие, с магазином на первом этаже, жилыми помещениями над ним и кухней в цоколе. Уже целый час снизу долетал аромат запекающейся курицы, и, несмотря на съеденные пончики, Минни умирала от голода.

Отец не ответил, но на лестнице послышались его шаги, вкупе с дребезжанием керамической и оловянной посуды.

— Еще и двенадцати нет, — мягко заметил он, ставя поднос на прилавок. — Обед будет готов не раньше, чем через час. Но я принес тебе кофе и булочки с медом.

— С медом?

Минни с удовольствием принюхалась и пришла в восторг от густого аромата кофе и свежей выпечки с маслом. Несмотря на то, что тошнота в основном исчезла, острая чувствительность к запахам сохранилась.

— Ребенок небось здоровенный вымахал: вишь как тебя разнесло, — заметил отец, оглядывая ее выпирающий живот. — Так когда он должен родиться?

— Месяца через три, — пропуская мимо ушей папины поддразнивания, ответила Минни и потянулась за булочкой. — И повитуха уверяет, что к тому времени он станет примерно вдвое больше. — Минни посмотрела на выпуклый живот, где обосновался Мортимер. — Не думаю, что такое и правда возможно, но за что купила, за то и продаю.

Рассмеявшись, отец перегнулся через прилавок и ласково положил ладонь на то место, где свернулся в утробе его внук.

— Comment ça va, mon petit? [Как дела, малыш? (фр.) — прим. пер.] — поинтересовался он.

— А с чего ты решил, что это мальчик? — спросила Минни, но не отодвинулась от отца.

Она таяла, когда папà разговаривал с малышом: он с такой нежностью всегда к нему обращался.

— Ну, ты тоже называешь его... своего ребенка... Мортимером, — возразил он, и легонько похлопав по животику, убрал руку. — Полагаю, ты и сама считаешь, что это мальчик.

— Да это всё из-за этикетки на флаконе. Английское патентованное лекарство: «Тоник Мортимера. Никаких пятен! Чистая кожа, безоблачное настроение, безупречная репутация!»

Отец опешил и с сомнением («Ты же это не серьезно?») уставился на дочь. Но Минни расхохоталась и, махнув рукой, отправила его на кухню. Она любила воскресенья. Хюльда, служанка, выполнявшая всю работу по дому, проводила выходные со своей семьей, бросая Снейдеров (в Нидерландах отец взял себе псевдоним Виллем Снейдер) на произвол судьбы, так что им приходилось самим о себе заботиться. Отец готовил гораздо вкуснее, и было так спокойно без назойливых вопросов Хюльды, которая без устали рекомендовала ей «достойных джентльменов» из числа клиентов магазина, — таких, что согласились бы жениться на молоденькой вдове с ребенком, если бы господин Снейдер предложил достаточно щедрое приданое...

Откровенно говоря, отец опустился бы и до этого. Но Минни он ни к чему не принуждал. Она думала, что на самом деле папà не хочет расставаться с ней и, конечно же, с Мортимером.

Закрыв глаза, Минни наслаждалась контрастом между сладостью булочки с маслом, щедро политой медом, и горечью кофе. И, словно взбодрившись от напитка, Мортимер внезапно растянулся во весь свой рост, а будущая мама, охнув, схватилась за живот.

— Вот же маленький ублюдок, — упрекнула она свое чадо и замолчала, чтобы проглотить последний, сдобренный медом кусочек. — Прости. Ты не ублюдок.

По крайней мере, все окружающие будут считать малыша законнорожденным ребенком, появившимся на свет после смерти своего отца. А тот был... Ладно, пока не все детали легенды продуманы до конца. На сегодняшний день отцом ребенка считался капитан стрелков, испанец Мондрагон, так кстати скончавшийся от лихорадки во время малоизвестной военной кампании. А когда Мортимер повзрослеет настолько, чтобы задавать вопросы, Минни сочинит историю получше.

Скажем, пусть его отец будет немцем: в Германии полно крохотных герцогств и княжеств, и там легко запутать следы и скрыть тайну рождения ребенка. Хотя немцы раздражающе дотошны, когда речь идет о регистрационных записях. То ли дело в Италии! На диво безалаберная страна, к тому же там тепло...

Вот только англичанином малышу не бывать. Вздохнув, Минерва положила руку на выпирающую ножку, пытливо тыкающую ее в печень. Наверное, «Мортимер» мог оказаться и девочкой, но Минни представляла себе только мальчика. Потому что, думая о нем, она тут же вспоминала его отца.

Возможно, она и выйдет замуж. Когда-нибудь.

Времени достаточно, чтобы поразмыслить как следует. А сейчас не сходился дебет с кредитом за сентябрь и октябрь, и Минни, взяв чистый лист бумаги и перо, принялась выискивать потерявшиеся три гульдена.

Через полчаса заблудшие гульдены, наконец, нашлись и были надежно помещены в соответствующую колонку. Минни потянулась и, постанывая, поднялась на ноги. В животе у нее, привыкшей в последнее время к странным звукам, зловеще булькало. «Ну, если обед еще не готов, я прямо не знаю, что...»

Коротко дзинькнул дверной колокольчик, и Минни удивленно подняла глаза. В воскресенье добродетельным протестантам Амстердама ни в жизнь бы не взбрело в голову идти куда-то, кроме церкви. Однако стоявший в дверном проеме мужчина был не добродетельным голландцем, а британским офицером.

— Ваша... светлость? — совсем как дурочка, спросила Минни.

— Хэл, — поправил он. — Меня зовут Хэл.

Затем он увидел ее живот и побелел, что твой рассыпанный на прилавке сахар.

— Господи помилуй...

— Это не то... — проговорила она и, выскальзывая из-за прилавка, едва слышно закончила: — что вы думаете...

Но он не обратил внимания на ее слова. Набрав в грудь побольше воздуха, Хэл шагнул к ней. Минни смутно слышала, как по лестнице поднимается отец, но не видела ничего, кроме белого как мел потрясенного лица. Однако решимость у Хэла возобладала.

Чуть пригнувшись, Хэл подхватил Минни на руки.

— Господи помилуй! — повторил он, теперь уже сгибаясь под тяжестью ее тела.

Стиснув зубы, Хэл крепко прижал ее к себе и, слегка пошатываясь, двинулся к выходу. От него вкусно пахло лавром и кожей.

В дом врывался холодный воздух: входная дверь была широко распахнута, а у порога, не давая ей закрыться, стоял Гарри Кворри. Когда он встретился с Минни глазами, его мужественное квадратное лицо расплылось в широченной улыбке.

— Рад снова видеть вас, мисс Ренни. Поторопись, дружище, кто-то идет.

— Минни! Стой! Вы...

Дверь хлопнула, обрывая крик отца. Минни без всяких церемоний впихнули в ожидавшую у дома карету. Следом в экипаж вскочил Хэл, а Гарри, чуть не соскальзывая с подножки, скомандовал кучеру трогаться, затем влетел внутрь и захлопнул дверцу.

— Минни! — донесся надрывный, едва слышный голос отца.

Она попыталась выглянуть в заднее окошко, но не смогла: для этого пришлось бы встать и развернуться всем корпусом. Однако, прежде чем она на это решилась, Хэл стянул с себя синюю офицерскую плащ-накидку и укутал Минни, поделившись с ней теплом своего тела. Его лицо (казалось, в нем не осталось ни кровинки) было совсем рядом, всего в нескольких дюймах, а горячее дыхание, белым облачком вылетавшее в холодный воздух кареты, теплым дуновением ложилось на ее тоже бледные щеки.

Руками он придерживал ее за плечи, чтобы поменьше трясло, и Минни подумала, что Хэл вот-вот ее поцелует, но карета резко повернула, и, покачнувшись, он свалился на сиденье напротив, рядом с улыбающимся во весь рот Гарри Кворри.

Глубоко вдохнув, Минни расправила юбки над выпуклым животиком.

— И куда же вы меня везете?

Всё это время Хэл глаз с нее не сводил, хотя, судя по всему, не видел, потому что, услышав ее голос, вздрогнул.

— Что?

— Куда вы меня везете? — повторила она громче.

— Понятия не имею, — ответил он и посмотрел на Гарри. — Куда мы едем?

— В заведение на канале Кейзерграхт, — пожав плечом, ответил Гарри. — Называется «De Gevulde Cans»[76].

— В «Фаршированный гусь»? Вы везете меня в паб? — невольно возвысила голос Минни.

— Мы едем жениться, — хмуро сказал Хэл, и краешек рта чуть дернулся на его застывшем лице.

«Единственное, что он не может контролировать, — подумала она. — Ну, и меня, конечно».

— Когда-то я женился на леди, и она стала шлюхой. Не стану жаловаться, если на этот раз всё будет совсем наоборот.

— Считаете меня шлюхой, да?

Минни не могла решить: то ли рассмеяться, то ли обидеться. Или сделать и то, и другое?

— А вы, мадам, всегда спите со своими жертвами?

Смерив Хэла долгим тяжелым взглядом, Минерва сложила руки на круглом животе.

— Я не спала, ваша светлость, а если бы спали вы, я бы заметила.

***

«ФАРШИРОВАННЫЙ ГУСЬ» БЫЛ довольно захудалым заведением, на ступенях которого живописно приткнулся пьянчужка в лохмотьях.

— Почему именно здесь? — спросила она Гарри, глядя на замызганную дверную ручку.

Чтобы не запачкаться в небольшой лужице блевотины на крыльце, Минни приподняла юбки.

— Муж хозяйки — пастор, — рассудительно ответил он и, потянувшись, открыл ей дверь. — И, говорят, не слишком требователен к мелочам.

«К таким, как, например, специальное разрешение на брак, — предположила Минни. — Хотя, возможно, оно и не требуется, если женишься в другой стране?»

— Входи же, — нетерпеливо сказал стоявший позади нее Хэл. — Тут воняет.

— Думаешь, внутри будет лучше? — спросила она, заранее зажимая нос пальцами.

Хотя Хэл прав: стоило ветру подуть с другой стороны, как она чуть не задохнулась от смрада, исходившего от забулдыги.

— О, Боже.

Минни аккуратно повернулась на каблуках, и ее вырвало на другой конец ступеньки.

— О, Боже, — вторил ей Хэл. — Ладно, не переживай. Я куплю тебе джину. А теперь, ради всего святого, заходи внутрь.

Вытащив из рукава большой белый носовой платок, он быстро вытер ей губы и втолкнул в открытую дверь.

Гарри вошел в паб, не дожидаясь их, и на сносном голландском, хоть и с акцентом, начал договариваться с хозяйкой, подкрепив просьбу увесистым кошельком, со звоном брошенным на барную стойку.

Не знавший и слова по-голландски, Хэл вмешался в переговоры: вытащив из кармана золотую гинею и метнув ее на прилавок, он коротко приказал:

— Джин.

Минни, как только вошла, опустилась на табурет, сжимая в руке носовой платок Хэла. Сгорбившись и закрыв глаза, она пыталась не дышать: к обычным миазмам забегаловки примешивался душок дохлой крысы. Однако через мгновение вонищу пронзил резкий и чистый аромат можжевельника. Сглотнув и с трудом выпрямившись, Минни взяла у Хэла чашку с джином.

К немалому удивлению, от джина ей полегчало. С первым же глотком тошнота утихла, желание свалиться на пол исчезло, и через пару секунд Минни почувствовала себя относительно хорошо. «Ну, настолько хорошо, насколько это вообще возможно, будучи на седьмом месяце беременности и без пяти минут женой Хэла», — подумала она.

Пастора, страдавшего от сильнейшего гриппа, судя по всему, подняли чуть ли не со смертного одра. Мутным взглядом он посмотрел сначала на Хэла, потом на Минни, затем снова на Хэла.

— Вы хотеть на ней жениться?

Недоверие в его гнусавом хриплом голосе прямо сочилось сквозь заложенный нос.

— Да, — ответил Хэл. — И побыстрее, пожалуйста.

Закрыв один глаз, священник посмотрел на него, затем медленно повернул голову к своей жене, которая нетерпеливо цыкнула и, повелительно жестикулируя, затараторила по-голландски. Мужчина вжал голову в плечи, и стало ясно, что это их обычная манера разговаривать. Когда женщина умолкла, ее муж послушно кивнул, вытащил из кармана обвисших штанов сопливый платок и высморкался.

Минни почувствовала, как пальцы Хэла непроизвольно сжались, — он не выпускал ее руку из своей с того самого момента, как они зашли в паб. Минни вздрогнула, чуть невольно не выдернув ладошку, и Хэл посмотрел на девушку.

— Прости.

Хватку он ослабил, но руку не отпустил.

— Она беременный, — с укоризной в голосе произнес священник.

— Мне это известно, — Хэл, снова сжал ей руку. — Прошу, приступайте. И побыстрее.

— Почему? — слегка раздраженно спросила Минни. — Ты куда-то торопишься?

— Нет, — ответил он, сощурившись. — Но я хочу, чтобы ребенок родился в браке, а ты выглядишь так, будто в любой момент можешь родить.

— Ну вот еще, — обиделась Минни. — Ты знаешь, что прошло всего шесть месяцев.

— Ты похожа на... — Но, заметив, как сверкнули ее глаза, он замолчал на полуслове и, кашлянув, снова обратился к священнику. — Пожалуйста, давайте уже приступим.

Покоряясь неизбежному, тот снова высморкался и кивком головы дал знак жене. Порывшись под барной стойкой, она достала потрепанный молитвенник с грязноватыми кругами, расплывшимися на обложке.

Завладев своей книгой-талисманом, священник как будто воодушевился и даже приосанился.

— Есть у фас сфидетели? — спросил он Хэла.

— Да, — нетерпеливо ответил тот. — Вот он... Гарри? Черт, он вышел, чтобы отпустить карету. Оставайся здесь! — скомандовал он Минни и, сжав ей на миг руку, выбежал на улицу.

Священник сначала недоверчиво поглядел вслед Хэлу, затем перевел взгляд на Минни. Алый кончик его носа взмок, а проступающие крошечные вены придавали щекам багровый оттенок.

— Вы хотеть выйти замуш за этот мушшина? — спросил он. — Понимаю, он богатый, но, может, лучше выйти за бедный, кто пудет хорошо обращаться с вы?

— Ze iszes maanden zwanger, idioot, — указала жена пастора. «Она на седьмом месяце беременности, идиот». — Is dit die schurk dieje zwanger heeftgemaakt?

Вынув из угла рта трубку, она указала ею сначала на дверь, а потом на живот Минни: «Этот прохвост тебя и обрюхатил?» От резкого пинка ребёнка Минни, закряхтев, согнулась.

— Ja, is die schurk[77], — подтвердила она, оглянувшись на дверь, где в окне виднелся силуэт Хэла, а рядом с ним второй, побольше, — судя по всему, Гарри.

Мужчины вернулись, впустив в таверну порыв зимнего ветра, и хозяйка с мужем переглянулись. Оба пожали плечами, и, открыв книгу («Ну, раз вы так решили»), пастор принялся ее листать.

Гарри улыбкой подбодрил Минни и похлопал ее по руке, а потом уверенно встал рядом с Хэлом. Как ни странно, она и правда успокоилась: если такой человек, как Гарри, был лучшим другом Мелтона, то, возможно (всего лишь возможно), и она в Хэле не ошиблась.

«Не то чтобы сейчас это имело какое-то значение», — подумала Минни, чувствуя, как странная приятная дрожь пробежала по ее спине. Казалось, она собиралась спрыгнуть с обрыва прямо навстречу буре, но в то же время ощущала, как за спиной расправляются огромные крылья.

— Mag ik uw volledige naam alstublieft. «Назовите свои полные имена».

Хозяйка вытащила ветхую регистрационную книжку. «Наверное, это гроссбух питейного заведения», — подумала Минни, глядя на листы в жирных пятнах. Но женщина открыла книгу на чистой пустой странице в самом конце и обмакнула перо, ожидая ответа.

Хэл секунду смотрел непонимающе, а затем произнес:

— Гарольд Грей.

— Всего два имени? — удивилась Минни. — И никаких титулов?

— Нет, — ответил он. — Ты выходишь замуж не за герцога Пардлоу и даже не за графа Мелтона. Исключительно за меня. А если ты хотела выйти замуж за титул, то прости, коли разочаровал, — действительно извиняющимся тоном добавил он.

— Вовсе нет, — вежливо ответила она.

— Мое второе имя — Патрициус, — не удержался Хэл. — Гарольд Патрициус Джерард Блекер Грей.

— В самом деле?

— Ik na gat niet allemaal opschrijven! — возразила женщина. «Я не стану записывать всё это!»

— Блекер — это голландская фамилия, — удивившись, одобрительно произнес священник. — Ваша семья — голландцы?

— Бабушка моего отца из Голландии, — столь же изумленно ответил Хэл.

Пожав плечами, женщина записала имена, бормоча под нос: «Гарольд... Блекер... Грей».

— А тфое? — спросила она Минни.

Минни и думать не думала, что ее сердце может биться быстрее, но ошиблась. Несмотря на свободный корсет, она чувствовала легкое головокружение, и, прежде чем успела набрать достаточно воздуха, чтобы говорить, вступил Хэл.

— Ее зовут Вильгельмина Ренни, — сообщил он женщине.

— Вообще-то, Минерва Уоттисвейд, — глубоко вдохнув, произнесла она.

Хэл, нахмурившись, уставился на нее сверху вниз.

— Уоттисвейд? Что за Уоттисвейд?

— Не что, — ответила она, собрав в кулак всё свое терпение. — А кто. Это я.

И, похоже, для Хэла это стало последней каплей: он беспомощно посмотрел на Гарри.

— Дружище, она имеет в виду, что ее фамилия не Ренни, а Уоттисвейд.

— Слыхом не слыхивал о такой фамилии, — возразил Хэл, переводя на Минни недоверчивый взгляд. — У тебя не получится выйти за меня под вымышленным именем.

— Это мое настоящее имя, черт возьми! — воскликнула она. — Ой!

— Ты чего?..

— Твой пакостный ребенок пнул меня по печени!

Хэл совсем растерялся.

— Значит, ты хочешь сказать, что твоя фамилия действительно Уоттисвейд?

— Да, так и есть.

Хэл сделал глубокий вдох.

— Ну, хорошо, Уоттисвейд. А почему... Нет, ладно. Позже расскажешь мне, зачем ты назвалась Ренни.

— Ну уж дудки.

Хэл взглянул на нее, высоко воздев брови, и на миг показалось, будто он раздумывает, не решаясь что-то сказать. Но потом перестал спорить сам с собой и посмотрел ей в глаза.

— Согласен, — мягко проговорил Хэл и протянул ей руку ладонью вверх.

Вдохнув, Минни заглянула в пропасть, и прыгнула.

— Каннегунда, — сказала она, вложив руку в его ладонь. — Минерва Каннегунда Уоттисвейд.

Хэл промолчал, но его будто слегка потряхивало. Минни старалась не встречаться с ним взглядом. Гарри спорил о чем-то с хозяйкой паба, — похоже, насчет необходимости второго свидетеля, — но Минерва не могла сосредоточиться, чтобы разобрать слова. От табачного дыма и вони застарелого пота ее снова затошнило, и Минни несколько раз с трудом сглотнула.

В результате порешили, что вторым свидетелем станет миссис Тен Бом. Отлично. Мортимер сделал сальто, тяжело приземлившись внутри, отчего у Минни на висках выступил пот и запылали уши.

Внезапно ее накрыло волной страха: ей показалось, что в любой момент в двери может ворваться отец. Минни не боялась, что он остановит эту импровизированную церемонию, потому что не сомневалась: Хэл не позволит. И эта уверенность ее успокоила. Однако... она не хотела, чтобы папà здесь присутствовал. Этот момент принадлежал только ей. Она не хотела ни с кем им делиться.

— Скорее, — вполголоса сказала она Хэлу. — Пожалуйста, побыстрее.

— Приступайте к делу, — скомандовал он священнику.

Его слова прозвучали негромко, но так, что стало понятно: он привык, что ему повинуются.

Моргнув, преподобный Тен Бом, прокашлялся и открыл свою книгу.

Вся церемония проходила на голландском языке. Минни могла бы постараться понять, что говорилось, но ей не хотелось... В ее ушах эхом отзывались так и не произнесенные слова.

Не из писем Эсме — из посланий Хэла свой мертвой жене, выплеснутых на страницы в страстном отчаянии, ярости и горе. С таким же успехом он мог бы проткнуть себе запястье заостренным пером и нацарапать эти слова кровью. Минни посмотрела на него сейчас: бледный, как зимнее небо, — словно вся кровь вытекла из него, оставив тело пустым.

Он обратил к ней свое темнобровое лицо: пронзительные светло-голубые глаза ярко светились неугасшим огнем.

 «Ты его не заслуживала, — мысленно обратилась Минни к покойной Эсме и положила руку на шевелящийся живот. — Но ты его любила. Не бойся. Я позабочусь о них обоих».

Примечания автора

Если в детстве вы так и не прочли чудесной книги Мадлен Л`Энгл «Трещина во времени», то еще не поздно обратиться к этой замечательной истории. Очень рекомендую. Если же вы ее читали, то наверняка помните знаменитую строчку: «Существует такая вещь, как четырехмерный гиперкуб».

Четырехмерный гиперкуб действительно существует – и как геометрическая, и как научная концепция. Попытаюсь объяснить на пальцах: это четырехмерная конструкция, в которой четвертое измерение – это время. Гиперкуб используется как вымышленное устройство. Оно объединяет два отдельных пространственно-временных измерения и устраняет между ними временнỳю последовательность. Гораздо удобнее, чем старая неуклюжая машина времени.

И еще. Всем известно, что я все время путаюсь с возрастом своих персонажей, имея лишь смутное и самое общее представление, сколько кому лет в тот или иной момент истории. Как правило, я не знаю, когда у них дни рождения, и на самом деле – мне все равно. Это сильно раздражает моего редактора – как и многих моих читателей с обсессивно-компульсивным расстройством. Они Не Хотят Просто Наслаждаться, однако выбора у них нет.

Когда я писала «Шотландского узника», то наобум назначила возраст маленьким сыновьям Хэла и Минни, поскольку никогда даже и не помышляла, что мы увидим их снова, пока они не вырастут (мы действительно встречаем их всех уже взрослыми в романах «Эхо прошлого» и «Написано кровью собственного сердца»).

Далее... В «Шотландском узнике» я также отметила, что Джейми Фрейзер сталкивался с Минни в Париже еще до ее замужества и что они были знакомы из-за якобитских заговоров того времени. Это что-то вроде сюжетной точки, которая имеет отношение как к их персонажам, так и к их последующим действиям, и посему – это важно.

И я позволила Минни рассказать лорду Джону, при каких обстоятельствах она вышла замуж за его брата Хэла. Это тоже имеет значение, поскольку показывает, какие отношения у Минни с Хэлом и почему он прибегает к ее помощи в вопросах разведки в более поздних рассказах.

Итак, эти два факта важны. Сколько лет детям – нет.

Собираясь рассказать предысторию Минни и Хэла, я, естественно, решила включить в «Ускользающий зеленый» знакомство Минни с Джейми Фрейзером. Значит, события нового романа должны были происходить примерно в 1744 году, когда Фрейзеры находились в Париже, участвуя в заговорах.

Беременность Минни и приближающееся рождение ее первого сына Бенджамина во многом и стали причиной ее брака с Хэлом и имели большое влияние на ее чувства по этому поводу. А стало быть, Бенджамин должен был быть зачат где-то в 1744 году.

И, как самый придирчивый читатель мгновенно сообразит, если Бенджамин был зачат в 1744 году и родился в 1745 (как все и должно было быть), тогда ему никак не могло исполниться восемь лет в 1760 году, когда происходят события «Шотландского узника». Однако ему было восемь.

Очевидно, единственный способ примирить возраст Бенджамина, а также его братьев Генри и Адама, – сделать логический вывод о том, что где-то между написанием новелл «Шотландский узник» и «Ускользающий зеленый» вмешался четырехмерный гиперкуб, а мальчики будут уже взрослыми мужчинами в следующий раз, когда мы их увидим, – и этот факт не окажет особого влияния на историю. К счастью, я нисколько не сомневаюсь в умственных способностях моих Очень Сообразительных Читателей: я знаю, что вы сумеете понять эту концепцию и сможете наслаждаться историей без лишних треволнений.

 Художники, изображающие китов

Клод Жозеф Верне . «Кораблекрушение».

В какой-то момент, размышляя о трудно уловимом цвете своего платья eau-de-nil[78], Минни мысленно ссылается на знакомство с мистером Верне – художником, пишущим китов.

Клод Жозеф Верне. «Иона и кит».

В восемнадцатом веке картины с изображением китов действительно были весьма востребованными: существовал огромный спрос на изготовление картин с романтично-авантюрными морскими сюжетами и, таким образом, в этой сфере появились свои специалисты. Клод Жозеф Верне – реальный художник того времени, который в основном специализировался на создании морских пейзажей, и на многих из них изображены киты. Так что в области живописания воды и ее многочисленных оттенков он был большим экспертом и мог рассказать Минни о концепции «ускользающего зеленого». В те времена пигмент, из которого изготавливалась зеленая краска, со временем тускнел – в отличие от более прочных и стойких синих и серых оттенков.

Клод Жозеф Верне. «Буря у скалистого берега».

И, конечно же, вы все понимаете метафорический намек заглавия. (На самом деле я включила месье Верне, чтобы дать понять читателям, которые не говорят по-французски, что eau-de-nil – это, по сути, оттенок зеленого. Так что вам не обязательно прерывать чтение, чтобы лезть в Google и узнавать значение неизвестного термина или слова).

Примечания переводчиков

В «Примечаниях» к книге «Написано кровью моего сердца» Диана Гэблдон написала:

«Случается также, что невнимательный рецензент осуждает появление «опечаток» в моих книгах. Это отнюдь не означает, что опечаток нет вообще, — они есть всегда, независимо от того, сколько человек вычитывали страницы».

При переводе романа «Ускользающий зеленый» мы несколько раз сталкивались с подобными неточностями и несостыковками, которые, как нам кажется, можно объяснить лишь особенностями творческого процесса Дианы. Ведь, как известно, она пишет свои произволения кусочками, которые затем связывает друг с другом, перемещает с места на место, чтобы получилась связная история. И мы, переводчики, взяли на себя смелость восстановить правильную логику событий, устранив в паре мест некоторые несогласованности. И, чтобы быть до конца честными, мы приводим здесь те самые места, где дерзнули со всем уважением поправить авторский текст.

1. Глава 5. «Стратегия и тактика».

В оригинальном тексте говорится:

«Только на ПЯТОЙ странице (встреча, назначенная на ПЯТЫЙ день месяца) находилась первая памятка – нависавшие над дорожкой деревья, а под ними надпись: «Воксхолл-гарденз». На дорожке виднелись следы, ведущие в тень: три из них нарисованы четко и полностью, а последний — лишь наполовину. ТРЕТЬЕГО июня в пятнадцать тридцать в Воксхолл-гарденз».

Судя по примечаниям в записной книжки Минни за 3 июня, встреча в «Воксхолл-гарденз» состоялась именно в этот, третий день месяца, поэтому мы взяли на себя смелость подкорректировать текст автора.

2. 7 глава. «Благовещение».

В оригинальном тексте говорится:

«Миссис Симпсон обернулась, чтобы взглянуть из окна КАРЕТЫ на проезжавшую мимо фермерскую телегу». Однако к этому моменту они с Минни уже находятся в домике миссис Баджер. Так что мы решили устранить и эту неточность.

 Там же, в 7 главе, нам встретились трехцветные кошачьи. В тексте Дианы это однозначно кот – самец, поэтому и у нас никаких сомнений не возникло. Однако оказалось, что трёхцветными бывают только кошки (за редким исключением). И мы вышли из положения так:

— К вашим услугам, мэм, – сказала она и махнула краем передника, отгоняя большую трехцветную кошку. – Кыш отсюда! Не лезь к леди. Хитрюга знает, что вашей сестре скоро пить чай, – объяснила хозяйка дома.

3. Глава 14. «Канитель».

Подобный же случай с перепутанным местом действия встретился нам в 14 главе, когда Минни, гуляя по парку, наблюдает за лебедятами. Однако сама фраза о том, как они уплыли по пруду, в оригинале помещена там, где Минни уже давным-давно дома. Мы перенесли эту фразу «в парк»:

«Минни глубоко-глубоко (аж до самых пяток) вдохнула и медленно выдохнула.

— Полагаю, того же, чего и полковник Кворри: чтобы люди прекратили считать его светлость безумцем и чтобы удалось возродить его полк. Думаю, я должна помочь и в том, и в другом. Вот только как? – спросила она, наблюдая за выстроившимися в линию подросшими лебедятами, плывущими вслед за матерью».

notes

Примечания

1

Форзац — элемент конструкции книги, пустая страница, соединяющая книжный блок с переплетной крышкой. Нахзац — задний форзац.•[01]•

2

Турский ливр, турнуа (фр. livre tournois) — одна из основных валют Франции (около 1230—1795 гг.) Чеканился в городе Туре, отчего и получил своё название. Исконно употреблялся на западе Франции, но постепенно стал ее основной валютой, вытеснив из обращения более тяжёлый парижский ливр. Упразднен во времена французской революции. Равнялся 20 су.•[02]•

3

«Вульгата» (лат. Biblia Vulgata  — «Общепринятая Библия») — почетный титул, применяемый к латинскому переводу Священного Писания, восходящему к трудам блаженного Иеронима. Предыдущим (до Вульгаты) латинским переводам Библии присвоено название Vetus Latina (старолатинские, также именуются лат. Itala). C XVI века Вульгата является официальной латинской Библией католической церкви.•[03]•

4

Ин-октаво — книжный формат в 1/8 листа.•[04]•

5

Моя дорогая (фр.).•[05]•

6

Сэмюэль Джонсон — английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, автор толкового словаря английского языка, который не утратил своей значимости и до сих пор.•[01]•

7

Gropecunt Lane — это название, используемое в англоязычных городах и поселках средневековья для улиц, где проститутки вели свой бизнес. В большинстве случаев название, по-видимому, происходит непосредственно из слов «нащупывание» (сексуальное касание) и «влагалище» (женские гениталии).•[07]•

8

Акцизная схема Роберта Уолпола 1733 года вызвала кризис с общественными беспорядками, а лорд Корнбери, наследник графа Кларендона, убедил французского посла в Лондоне и французского госсекретаря в Париже, что ганноверский режим рушится, и предложил французское вторжение с якобитскими восстаниями. Французский кабинет рассмотрел схему, затем отклонил ее, их чиновники были понижены в должности, а Корнбери отказался от политики.•[08]•

9

Иеффай (Суд.11:1, Евр.11:32) — один из замечательнейших Судей народа Израильского.•[09]•

10

Ветхий Завет, книга Судей Израилевых 11: 34-40 (Синодальный перевод).•[10]•

11

Первые буквы имен Harold и Esmé.•[11]•

12

Баньян — просторный мужской халат в восточном стиле.•[12]•

13

КС —  King's Counsel, KC или Queen's Counsel. — Королевский адвокат, назначенный правительством. Королевские адвокаты не являются отдельным профессиональным орденом, но их статус, установленный патентными письмами, признается королевским двором. Чтобы стать королевским адвокатом, необходимо проработать юристом не менее пятнадцати лет.•[13]•

14

Еще одно значение слова rovers (разбойники, пираты) — сотрудник по мелким поручениям.•[14]•

15

Фишю — тонкий треугольный или сложенный по диагонали квадратный платок из легкой ткани (муслина, батиста) или кружев, прикрывавший шею и декольте.•[15]•

16

 Верхний Сент-Джеймс-парк — один из восьми королевских парков Лондона, сейчас он называется Грин-парк. Парк имеет форму треугольника.•[16]•

17

Дерьмо! Проклятье! (фр.).•[17]•

18

Стрэнд (англ. Strand) — центральная улица Лондона, которая соединяет районы Вестминстер (центр политической жизни) и Сити (центр деловой активности).•[18]•

19

Битва при Деттингене  — битва, состоявшаяся 27 июня 1743 года возле селения Деттинген (нем. Dettingen), в ходе войны за австрийское наследство между союзной, или так называемой «прагматической армией», (австрийцы, англичане, ганноверцы) под командованием британского короля Георга II и французской армией маршала Ноайля; битва завершилась победой англичан и имперцев над французами.•[19]•

20

Пэр — наследственное, высшее титулованное дворянство Великобритании.•[20]•

21

Ну, да, конечно (фр.).•[21]•

22

Воксхолл-гарденз  — с середины XVII века до середины XIX Воксхолл-гарденз в Лондоне был развлекательным садом, одним из главных мест общественного отдыха и развлечений города. Находился в Кеннингтоне на южном берегу Темзы.•[22]•

23

«Philologus Hebraeus» — книга голландского кальвинистского богослова и востоковеда Йоханнеса Лёсдена, который считался экспертом по Библии и еврейской филологии.•[23]•

24

Histoire de la Guerre des Juifs Contre les Romains», книга Иосифа Флавия.•[24]•

25

«De Sacrificiis Libri Duo Quorum Altero Explicantur Omnia Judaeorum, Nonnulla Gentium Profanarum Sacrificia», с дополнительными примечаниями и указателями. Книга Уильяма Оутрама, английского священника и богослова XVII века.•[25]•

26

Второй по размерам город Уэльса, расположенный на юго-западе страны, у берегов Бристольского залива.•[26]•

27

 «Магомет, обманщик» — пьеса Вольтера.•[27]•

28

Eau-de-nil — нильской воды (фр.), бледно-зеленое.•[28]•

29

Формат элефант — 25 дюймов, или 63 см.•[29]•

30

Emmerdeuses — пошлые, раздражающие персоны, «занозы в заднице» (фр.).•[30]•

31

Southwark (произносится «Сазек») — городской округ (боро) на юге Лондона, отделённый от Вестминстера и Сити рекой Темзой. Возник в римский период на месте соединения древних дорог Уотлинг-стрит и Стэйн-стрит перед Лондонским мостом.•[31]•

32

Сеть пирожковых «Eel & Pye House» («Угри и Пироги») существует в Лондоне и по сей день.•[32]•

33

Библейские чтения на каждый день, которые обычно состоят из одного или нескольких стихов из Библии, и сопровождаются примером или уроком.•[33]•

34

Хорошо (фр.).•[34]•

35

Скрипторий — мастерская по переписке рукописей, преимущественно в монастырях.•[35]•

36

Действительно (фр.).•[36]•

37

Бога ради! (фр.).•[37]•

38

Mа chère — моя милая (фр.).•[38]•

39

Часы — в католической церкви общее наименование богослужений, должных совершаться ежедневно в течение дня (за исключением Мессы). Практика чтения часов восходит к иудейскому обычаю читать молитвы в определённые часы дня.•[39]•

40

Практика чтения часов восходит к обычаю читать молитвы в определённые часы дня. Молитвы Девятого часа читаются около 15.00.•[40]•

41

Сестра Эмманюэль (фр.).•[41]•

42

Это видение, Господи? (фр.).•[42]•

43

Как жизнь? (фр.).•[43]•

44

Боже мой (фр.).•[44]•

45

Не нужно... (фр.).•[45]•

46

Перестаньте! (фр.).•[46]•

47

Тебя послал он? Архангел Рафаэль? Ты один из его ангелов? (фр.).•[47]•

48

Меня зовут Минерва (фр.).•[48]•

49

Matins — Утреня (читается ночью), Lauds — Лауды, или Хваления (читается на рассвете, соответствует православной Полунощнице), Prime — Первый час (читается около 6 утра), Terce — Третий час (читается около 9 утра), Sext — Шестой час (читается в полдень), None — Девятый час (читается около трех дня), Vespers — Вечерня (на заходе солнца), Compline — Комплеторий, или повечерие (читается перед сном).•[49]•

50

Псалом 69.•[50]•

51

Положенное для каждого часа чтение.•[51]•

52

Негус — род глинтвейна.•[52]•

53

Magnificat — по первому слову первого стиха «Magnificat anima mea Dominum» — «Величит душа Моя Господа...») — славословие Девы Марии из Евангелия от Луки и песнопение католической мессы.•[53]•

54

Кью — небольшой исторический район на юго-западе Лондона, находившийся раньше в предместье столицы.•[54]•

55

Ирландское имя Беделия в переводе означает потребность доминировать. Всегда и везде, невзирая на конфликт.•[55]•

56

Бентамский петух — карликовая декоративная порода кур родом из Азии, петухи славятся своей задиристостью.•[56]•

57

Опунциевые кактусы (лат.).•[57]•

58

Молочай (лат.).•[58]•

59

Bloom (англ.) — цветы, цвести.•[59]•

60

Печатные издания, вышедшие в Европе с момента изобретения книгопечатания (сер. XV в.) до 1 января 1501.•[60]•

61

Мария Анна Агилар Веларде (1695—1756), более известная как Сестра Мария Анна Агеда де Сан-Игнасио, была аббатисой женского монастыря в Новой Испании — испанском вице-королевстве на территории современной Мексики и территорий позднее, отошедших к США, в том числе Нью-Мексико и Техаса, и писала книги на духовные темы.•[61]•

62

Ракушка гребешка (как и любая другая ракушка) — символ женского начала, плодовитости, а также, девственности и зачатия. Раковины морского гребешка (Pecten pilgrimea) в качестве отличительного знака носили христианские паломники, совершившие паломничество к храму св. Иакова в Северо-Западной-Испании. А также она была атрибутом архангела Рафаила.•[62]•

63

Fons et origo — источником, началом, происхождением (лат.).•[63]•

64

Секстина  — стихотворение на две рифмы (твёрдая форма), состоящее из шести строф, каждая из которых включает по шесть стихов. Каждая новая строфа повторяет конечные слова предыдущей строфы и рифмуется особым образом.•[64]•

65

13х16 дюймов — 330х406мм.•[65]•

66

Бордерс — пограничье (Scottish Borders). Самый южный регион Шотландии, граничащий с Англией, — это гористая местность между рекой Твид на востоке и заливом Солвэй Фирт на западе.•[66]•

67

Элемент одежды XVI-XVIII веков, подушечка в форме полумесяца, которую носили под юбками, чтобы подчеркнуть бедра женщин, тем самым делая их талию меньше.•[67]•

68

Нецензурное название полового акта по-латински.•[68]•

69

Sic transit gloria mundi — (с лат.  «Так проходит мирская слава») — выражение, представляющее собой незначительную переделку текста из книги немецкого философа-мистика Фомы Кемпийского (XV в.) «О подражании Христу» (I, 3, 6): «О, как скоро проходит мирская слава» (лат. O quam cito transit gloria mundi). Выражение употребляется, когда говорят о чём-либо утраченном (красоте, славе, силе, величии, авторитете), потерявшем смысл.•[69]•

70

Прости (фр.).•[70]•

71

Аспидистра — (лат. Aspidistra) — род многолетних бесстебельных травянистых растений семейства Спаржевые.•[71]•

72

Бохия — китайский чай низшего сорта. Первоначально, в 17 веке, термин использовался в Британской империи как собирательное название черных чаев вообще, но впоследствии название трансформировалось как нарицательное для черного чая самого низкого качества.•[72]•

73

Моя дорогая. Доченька (фр.).•[73]•

74

Да иди ты! (лат.) — нецензурное выражение, означающее половой акт.•[74]•

75

Олиболен (нидерл. Oliebollen), — «масляные шарики», или «масляные луковицы», — кондитерское изделие, традиционные бельгийские и голландские пончики, приготовленные во фритюре; их подают на праздничный стол в Новый год, а также едят на новогодних и рождественских ярмарках.•[75]•

76

«Фаршированный гусь» (нидерл.).•[76]•

77

Да, он самый (нидерл.).•[77]•

78

Eau-de-nil — вода цвета Нильской воды (фр.).•[78]•

comments

Комментарии

1

Примечание от переводчиков:

В «Примечаниях» к книге «Написано кровью моего сердца» Диана Гэблдон написала:

«Случается также, что невнимательный рецензент осуждает появление «опечаток» в моих книгах. Это отнюдь не означает, что опечаток нет вообще — они есть всегда, независимо от того, сколько человек вычитывали страницы».

Такой случай встретился нам при переводе пятой главы. В оригинальном тексте говорится:

«Только на ПЯТОЙ странице (встреча, назначенная на ПЯТЫЙ день месяца) находилась первая памятка — нависавшие над дорожкой деревья, а под ними надпись: «Воксхолл-гарденз». На дорожке виднелись следы, ведущие в тень: три из них нарисованы четко и полностью, а последний — лишь наполовину. ТРЕТЬЕГО июня в пятнадцать тридцать в Воксхолл-гарденз.

Судя по примечаниям в записной книжки Минни за 3 июня, встреча в «Воксхолл-гарденз» состоялась именно в этот, третий день месяца, поэтому мы взяли на себя смелость подкорректировать текст автора.