Annotation

«Армейские традиции" - отдельная новелла Саги "Чужестанка". Герой саги - Лорд Джон - оказывается втянут в военную операцию по захвату крепости Квебек.

Новелла входила в сборник «Воины.Черная фантастика».  

Источник http://fantasy-worlds.org/

 Диана Гэблдоп

Армейские традиции

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Вошла в сборник «Воины.Черная фантастика». 

Источник http://fantasy-worlds.org/

Данная книга с новеллой "Армейские традиции" оформлена на основе ранее упомянутого сборника.

Переводчик:

Хромова А.

ISBN 978-5-699-59579-2

УДК 82(1-87)-312.9

ББК 84(7США)     

«Армейские традиции" - отдельная новелла Саги "Чужестанка" Дианы Гэлбдон. Герой новеллы, Лорд Джон, отправляется в Новый Свет и во время осады Квебека подвергается куда более коварным опасностям, чем обычные пули, снаряды и клинки.

 Диана Гэблдоп

Автор международных бестселлеров, Диана Гэблдоп является лауреатом премии «Квилл» и премии RITA, присуждаемой Обществом писателей любовных романов Америки. Она создала серию «Странник» — чрезвычайно популярных романов о путешествиях во времени: «Чужеземец» ("Чужестранка"), «Стрекоза в янтаре», «Барабаны осени», «Огненный Крест» и «Дыхание снега и пеплаs», «Эхо прошлого».

Среди ее исторических романов о необычайных приключениях лорда Джона — такие, как « Лорд Джон и личное дело», « Лорд Джон и Братство клинка», «Лорд Джон и суккуб», и сборник рассказов о лорде Джоне «Лорд Джон и рука дьявол». Готовится к выходу новый роман о Страннике, «Go tell the bes that I am gone».

В "Армейских традициях"  ее отважный герой, лорд Джон, отправляется в Новый Свет и во время осады Квебека подвергается куда более коварным опасностям, чем обычные пули, снаряды и клинки.

Армейские традиции

Если так подумать, скорее всего, это все вышло из-за электрического угря. Джон Грей мог бы обвинить во всем — и некоторое время винил — благородную Каролину Вудфорд. И хирурга. И уж, конечно, этого треклятого поэтишку. И все-таки... нет, это все из-за угря.

Прием проходил в доме Люсинды Джоффрей. Сэра Ричарда дома не было: дипломат его ранга не мог одобрить подобных развлечений. Вечеринки с электрическими угрями были последним писком сезона в Лондоне, но, поскольку достать этих животных было трудно, частные приемы устраивали редко. Обычно такие представления устраивали в театрах, где немногие избранные счастливчики поднимались на сцену, получали разряд тока и валились на пол, как кегли, на потеху публике.

— Рекорд был — сорок два человека! — сообщила ему Каролина, глядя широко раскрытыми сияющими глазами на тварь, которая извивалась у себя в аквариуме.

— Да ну?

Это было одно из самых странных созданий, какое он когда-либо видел, хотя и не особенно впечатляющее на вид. Почти три фута в длину, массивное квадратное тело с тупой головой, как будто бы неумело вылепленной из пластилина, и крошечными глазками, похожими на тусклые бусинки. Существо не имело ничего общего с гибкими, извивающимися угрями с рыбного рынка — и уж точно не выглядело так, словно способно сбить с ног сорок два человека за раз.

Изящного в этой твари не было ни капли, если не считать узкого плавника, который шел вдоль всей нижней половины его тела, колеблясь, точно тюлевая занавеска на ветру. Лорд Джон сообщил

об этом достопочтенной Каролине и был обвинен в том, что его тянет на поэзию.

— На поэзию? — насмешливо переспросили сзади. — Неужто таланты нашего отважного майора неисчислимы?

Лорд Джон обернулся, мысленно скривился, но тем не менее улыбнулся и поклонился Эдвину Николсу.

— Мне бы и в голову не пришло вторгаться в ваши владения, мистер Николс! вежливо сказал он. Николс кропал кошмарные стишки, в основном про любовь, и барышни определенного типа были от него без ума. Благородная Каролина к их числу не принадлежала: она написала очень остроумную пародию в его стиле, хотя Грей подозревал, что Николс о ней не слышал. По крайней мере, он на это надеялся.

— Вот как? В самом деле? — Николс приподнял бровку медового цвета и коротко, но многозначительно взглянул на мисс Вудфорд. Тон его был шутливым, но взгляд — отнюдь, и Грей невольно спросил себя, сколько бокалов успел влить в себя мистер Николс. Щеки у него раскраснелись, глаза блестели, но это, видимо, от жары, которая стояла в комнате — а жарко было изрядно, — и от возбуждения.

— Не собираетесь ли вы сложить оду о нашем приятеле? — осведомился Грей, не обращая внимания на тонкий намек Николса и указывая на большой аквариум, где лежал угорь.

Николс расхохотался громче, чем следовало — да, он явно хватил лишнего, и небрежно махнул рукой.

— Нет, майор, что вы! Как я могу тратить свой поэтический пыл на столь грубое и незначительное существо, когда меня вдохновляют такие нежные ангелы?

Он, осклабившись, вылупился — Грей вовсе не собирался нарочно его принижать, но он действительно вылупился! — на мисс Вудфорд. Мисс Вудфорд улыбнулась, сжав губы в ниточку, и укоризненно хлопнула его веером.

«Где же ее дядюшка?» — подумал Грей. Саймон Вудфорд разделял интерес своей племянницы к естественной истории и уж наверное не отказался бы сопровождать ее... Ах, вон он! Саймон Вудфорд был всецело поглощен беседой с мистером Хантером, знаменитым хирургом, — и с чего это Люсинде взбрело в голову его пригласить? Но тут он увидел, как Люсинда смотрит на мистера Хантера поверх своего веера, и понял, что она его как раз не приглашала.

Джон Хантер был знаменитый хирург — и печально знаменитый а патом. Ходили слухи, что он не остановится ни перед чем, чтобы добыть особенно нужное ему тело, человеческое или не человеческое. Он действительно вращался в обществе — но не в кругу Джоффреев.

Глаза у Люсинды Джоффрей были чрезвычайно выразительные. Только они и давали ей право претендовать на титул красавицы: миндалевидные, янтарные, они, помимо всего прочего, обладали даром посылать чрезвычайно грозные сообщения через всю комнату.

«Подите сюда!» — потребовали они. Грей улыбнулся, приподнял бокал, приветствуя ее, но повиноваться и не подумал. Глаза сузились, гневно сверкнули, взглянули в сторону хирурга, который пробирался к аквариуму, весь любопытство и пытливое внимание.

Глаза снова устремились на Грея.

«Избавьтесь от него!» — приказывали они.

Грей взглянул на мисс Вудфорд. Мистер Николс ухватил ее за руку и, похоже, что-то декламировал. Мисс Вудфорд, судя по всему, мечтала только о том, чтобы получить свою руку обратно. Грей из глянул на Люсинду и пожал плечами, кивнув на охристо-бархатную спину мистера Николса, как бы выражая сожаление, что его обязанности не позволяют ему выполнить ее приказ.

— Не только личико ангельское, — говорил Николс, стискивая мальчики Каролины так, что та пискнула, — но и кожа тоже!

Он погладил ее по руке, лыбясь все противнее.

— Хотел бы я знать, чем пахнут ангелы по утрам?

Грей задумчиво смерил его взглядом. Еще одна реплика подобного сорта, и придется пригласить мистера Николса прогуляться в саду. Николс был высокий и плотный, весил на пару стоунов[1] больше Грея и славился своей воинственностью. «Первым делом надо попробовать сломать ему нос, — размышлял

Грей, перекатываясь с пятки на носок, — а потом воткнуть его головой в изгородь. Обратно он уже не выберется, если вздуть его хорошенько!»

— На что это вы так смотрите? — неприятным тоном осведомился Николс, перехватив направленный на него взгляд Грея.

От необходимости отвечать Грея избавило громкое хлопанье в ладоши: владелец угря требовал внимания. Мисс Вудфорд воспользовалась этим, чтобы отнять руку у Николса. Щеки у нее пылали от унижения. Грей тут же подошел к ней и взял ее под руку, смерив Николса ледяным взглядом.

— Идемте, мисс Вудфорд, — сказал он. — Давайте найдем хорошее место, откуда удобно будет наблюдать за происходящим.

— Всего лишь наблюдать? — переспросил голос сзади. — Но ведь вы намерены не только наблюдать, не правда ли, сэр? Неужели вам не любопытно испытать этот феномен на себе?

То был сам Хантер. Его лохматые волосы были небрежно собраны в косицу, по, впрочем, камзол сливового цвета выглядел вполне прилично. Он улыбался, глядя на Грея снизу вверх: хирург был плечист и мускулист, но невысок ростом, едва пять футов два дюйма против пяти футов шести дюймов Грея. Очевидно, от него не укрылась молчаливая беседа Грея с Люсиндой.

— О, я думаю, что... — начал было Грей, однако Хантер уже ухватил его под руку и поволок к толпе, собиравшейся вокруг аквариума. Каролина, встревоженно оглянувшись на гневно насупившегося Николса, торопливо последовала за ними.

— Мне будет чрезвычайно интересно услышать ваш отчет о пережитых ощущениях, — тараторил Хантер. — Некоторые рассказывают о пережитой эйфории, мгновенном замешательстве... у некоторых перехватывает дыхание или кружится голова, некоторые испытывают боль в груди... У вас ведь не слабое сердце, а, майор? А у вас, мисс Вудфорд?

— У меня? — удивилась Каролина.

Хантер поклонился ей.

— Мне было бы особенно любопытно узнать о ваших впечатлениях, мэм, — почтительно произнес он. — Дамам так редко хватает храбрости на то, чтобы пережить подобное приключение!

— Она не хочет! — поспешно вмешался Грей.

— Как знать, может быть, и хочу! — возразила она и слегка нахмурилась, глядя на Грея, а потом перевела взгляд на аквариум и продолговатый серый силуэт внутри. Она слегка вздрогнула — но Грей был достаточно давно знаком с этой дамой и знал, что это скорее дрожь предвкушения, нежели отвращения.

Мистер Хантер тоже это понял. Он улыбнулся еще шире и снова поклонился, протягивая руку мисс Вудфорд.

— Позвольте, мэм, я обеспечу вам место!

Грей с Николсом оба решительно шагнули вперед, намереваясь ему помешать, столкнулись, и, пока они обменивались гневными взглядами, мистер Хантер подвел Каролину к аквариуму и представил ее владельцу угря, черненькому существу по имени Хорас Садфилд.

Грей отпихнул Николса в сторону и нырнул в толпу, бесцеремонно проталкиваясь вперед.

Хантер заметил его — и просиял.

— У вас, случайно, не осталось в груди шрапнели, а, майор?

— Что-что?!

— Шрапнели у вас в груди не осталось, нет? — повторил Хантер. — Артур Лонгстрит описывал мне операцию, во время которой он вынул из вашей груди тридцать семь кусков металла — весьма впечатляюще! Но если что-то осталось внутри, я советовал бы вам воздержаться от опытов с угрем. Видите ли, металл проводит электричество и потому риск ожогов...

Николс тоже пробился через толпу и, услышав слова доктора, мерзко хохотнул.

— Да-да, майор, великолепный предлог, чтобы отказаться! — ядовито заметил он.

«Он и в самом деле сильно пьян, — подумал Грей. — Но тем не менее...»

— Нет, не осталось! — резко возразил он.

— Великолепно, — любезно сказал Садфилд. — Я так понимаю, вы военный, сэр? Отважный джентльмен — кому, как не вам, быть первым?

И прежде чем Грей успел что-нибудь возразить, он очутился вплотную к аквариуму. Каролина Вудфорд стиснула его руку, за вторую руку ее ухватил Николс, который злобно смотрел исподлобья.

— Ну что, леди и дженльмены, все ли готовы? — осведомился Садфилд. — Сколько всего, Доббс?

— Сорок пять! — отозвался его помощник из соседней комнаты, через которую змеилась вереница участников опыта, держащихся за руки и дрожащих от возбуждения. Остальные гости держались поодаль, жадно глядя на них.

— Все взялись за руки, да? — воскликнул Садфилд. — Крепче держитесь за руки, друзья мои, прошу вас, крепче держитесь за руки!

Он обернулся к Грею, его маленькое личико аж светилось.

— Прошу вас, сэр! Хватайте его крепче, прошу вас — вот тут, повыше хвоста!

И Грей, не внемля гласу рассудка и не заботясь о своих кружевных манжетах, стиснул зубы и опустил руку в воду.

Хватая скользкую тварь за хвост, он ожидал испытать нечто вроде удара, как от лейденской банки, и снопа искр. Но вместо этого его отшвырнуло назад, все мышцы в его теле свело судорогой, и он забился на полу, точно выброшенная на берег рыба, хватая воздух ртом в тщетной попытке снова обрести способность дышать.

Хирург, мистер Хантер, присел рядом в ним и уставился на него с неподдельным интересом.

— И как вы себя чувствуете? — осведомился он. — Голова кружится?

Грей потряс головой, разевая рот, точно золотая рыбка, и не без усилия стукнул себя в грудь.

Мистера Хантера не пришлось долго упрашивать: он проворно расстегнул камзол Грея и прижался ухом к его груди. То, что он услышал — а точнее, то, чего он не услышал, — явно его встревожило, потому что он вскинулся, стиснул кулаки и обрушил их на грудь Грея с такой силой, что у того аж позвоночник хрустнул.

Этот спасительный удар вышиб из легких Грея остатки воздуха; они рефлекторно наполнились снова, и майор внезапно заново вспомнил, как дышать. Сердце тоже вспомнило о своих обязанностях и забилось заново. Он сел, отвел руки мистера Хантера, который уже примеривался нанести ему следующий удар, и, моргая, оглядел царящее вокруг побоище.

Пол был усеян телами. Некоторые корчились, некоторые лежали неподвижно, беспомощно раскинув руки и ноги, некоторые уже пришли в себя и с помощью друзей поднимались на ноги. Звучали возбужденные возгласы, Садфилд стоял рядом со своим угрем, гордо улыбаясь и принимая поздравления. Сам угорь, похоже, был недоволен: он плавал кругами, сердито дергая массивным хвостом.

Эдвин Николс стоял на четвереньках, медленно поднимаясь на ноги. Грей подхватил под руки Каролину Вудфорд и помог ей встать. Встать-то она встала, но так неловко, что тотчас потеряла равновесие и упала прямо на мистера Николса. Тот тоже потерял равновесие и тяжело опустился на пол, а благородная Каролина очутилась у него на коленях. Николс то ли от шока, то ли от возбуждения, то ли спьяну, то ли оттого, что по природе был хамом, воспользовался случаем, облапил растерянную Каролину и смачно чмокнул ее прямо в губы.

— Что было потом — Грей помнил плохо. У него осталось смутное ощущение, что он все-таки сломал Николсу нос, и, судя по разбитым и опухшим костяшкам на правой руке, так оно и было. Однако помимо этого было много шума, и у Грея осталось неприятное ощущение, что его тело упорно не желало держаться в отведенных ему пределах. Казалось, те или иные его части то и дело уплывали в сторону, покидая границы его плоти.

А то, что оставалось внутри, явно пришло в расстройство. Его слух, который до сих пор не восстановился полностью после того, как рядом с ним несколько месяцев назад взорвалась пушка, после электрического удара отказал окончательно. То есть слышать он что-то слышал, но услышанное не имело никакого смысла. Отдельные слова долетали до него сквозь неумолчное гудение и звон в ушах, но он никак не мог соотнести их с движениями шевелящихся губ вокруг. Он даже не был уверен, говорит ли он сам именно то, что хочет сказать.

Вокруг кишели голоса, лица — море хаотичных звуков и движений. Его хватали, тащили, толкали. Он выбросил руку в сторону, скорее чтобы проверить, что там есть, чем стремясь нанести

удар — но снова ощутил сопротивление плоти. Временами вокруг всплывали лица, которые он узнавал: Люсинда, шокированная и разъяренная; Каролина, растерянная, с растрепанными рыжими волосами и осыпавшейся пудрой.

В общем и целом Грей не был уверен, вызвал он Николса на дуэль или наоборот. Николс ведь должен был бросить ему вызов? Он отчетливо помнил Николса, зажимающего нос окровавленным платком, с сузившимися глазами, горящими жаждой убийства. Но потом он обнаружил себя в рубашке, стоящим в небольшом парке позади дома Джоффреев, с пистолетом в руке. Не сам же он выбрал стреляться на чужих пистолетах, верно?

Может быть, Николс все же оскорбил его и он бросил Николсу вызов, сам того не сознавая?

Днем прошел дождь, и теперь сделалось холодно; ветер трепал рубашку, прижимая ее к телу. Обоняние у него заметно обострилось казалось, это было единственное из его чувств, которое по-прежнему работало как следует. Пахло дымом из каминов, сырой зеленью и его собственным потом, запах которого приобрел странный, металлический оттенок. И какой-то мерзостью, отдававшей слизью и тиной. Это он машинально вытер об штаны руку, которой хватался за угря.

Кто-то что-то ему говорил. Он не без труда сосредоточился на докторе Хантере, который стоял рядом с ним, все с тем же выражением всепоглощающего любопытства на лице. «Ну да, конечно. Понадобится же врач, — рассеянно подумал он. — На дуэли всегда должен присутствовать врач...»

— Да, — ответил он, догадавшись по приподнятым бровям Хантера, что тот о чем-то спросил. Потом, запоздало испугавшись, что только что обещал свое тело хирургу, если его пристрелят, свободной рукой ухватил Хантера за камзол.

— Нет! Не прикасайтесь... ко мне, — выдавил он. — Никаких... скальпелей. Упырь! — добавил он, вспомнив, наконец, нужное слово.

Хантер кивнул. Он, похоже, не обиделся.

Небо было затянуто тучами, единственный свет давали далекие фонари у подъезда. Николс выглядел как белесое пятно, и пятно это приближалось.

Внезапно кто-то ухватил Грея, силой развернул его и поставил спиной к спине с Николсом. Жар тела противника, внезапно оказавшегося так близко, застал его врасплох.

«Черт! — подумалось ему вдруг. — Хорошо ли он стреляет?»

Кто-то что-то сказал, и он пошел вперед — то есть ом думал, что пошел вперед, — пока чья-то протянутая рука не остановила его. Кто-то стал настойчиво тыкать пальцем назад, и он развернулся в ту сторону.

«О, дьявольщина! — устало подумал он, видя, как опускаемся рука Николса. — Что ж, плевать!»

Полыхнула вспышка, он невольно зажмурился — звук выстрела потерялся за аханьем толпы, — и немного постоял, пытаясь понять, попали в него или нет. Однако все вроде бы было в порядке, и кто-то, стоящий поблизости, понукал его, заставляя стрелять.

«Гребаный поэтишка! — подумал он. — Выстрелю в воздух, и делу конец. Я домой хочу».

Он поднял руку, целясь в воздух, но рука на миг утратила контакт с его разумом, и запястье опустилось. Он дернул рукой, чтобы поправить ее, и палец надавил на спусковой крючок. Он еле успел отвести дуло в сторону, и прогремел выстрел.

К его изумлению, Николс пошатнулся и сел на траву. Он сидел, опершись на руку, вторую руку театральным жестом прижимал к плечу, голова откинута назад.

Дождь был уже довольно сильный. Грей сморгнул капли с ресниц и тряхнул головой. В воздухе висел резкий привкус резаного металла, и на миг ему показалось, будто пахнет... фиолетовым.

— Не может такого быть, — произнес он вслух и обнаружил, что к нему вернулась способность нормально говорить. Он обернулся, чтобы поговорить с Хантером, но хирург, разумеется, сразу бросился к Николсу и теперь заглядывал тому за ворот рубашки. Грей увидел на рубашке кровь, но Николс упорно отказывался лечь и энергично жестикулировал свободной рукой. По лицу у него струилась кровь из разбитого носа; может быть, другой крови и не было.

— Идемте, сэр, — тихо сказал кто-то у него за плечом. — Иначе у леди Джоффрей будут неприятности.

— Что-что?

Он удивленно обернулся и обнаружил, что это Ричард Тарлтон, который был прапорщиком у него в Германии, а теперь носил форму лейтенанта уланов.

— Ах да! Конечно.

Дуэли в Лондоне были запрещены, и если полиция арестует гостей Люсинды возле ее дома, выйдет скандал, а это совсем не понравится ее супругу, сэру Ричарду.

Толпа вокруг уже растаяла, как будто размытая дождем. Фонари у дверей погасли. Хантер и кто-то еще уводили прочь Николса, хромающего под усиливающимся дождем. Грея пробрала дрожь. Бог весть, где теперь его мундир... или плащ...

— Что ж, идемте, — сказал он.

Грей открыл глаза.

Что вы сказали, Том?

Том Борд, его лакей, издал гулкий, как из каминной трубы, кашель на расстоянии фута от уха Грея. Видя, что ему удалось привлечь внимание хозяина, он торжественно протянул ему ночной горшок.

— Его светлость ждет внизу, милорд. Вместе с ее светлостью.

Грей поморгал, уставившись на окно за спиной Тома. Между

раздернутыми шторами тускло светлел мутный прямоугольник дождливого неба.

— Ее светлость? Сама герцогиня?

Что такое могло стрястись? Сейчас никак не больше девяти утра. А его невестка никогда не наносит визитов раньше полудня, да и то он ни разу не слышал, чтобы она выезжала днем вместе с его братом...

— Нет, милорд. С маленькой.

— С маленькой?.. A-а, с моей крестницей?

Он сел на кровати, чувствуя себя неплохо, но странно, и взял у Тома горшок.

— Да, милорд. Его светлость говорят, что желают побеседовать с вами о «событиях минувшего вечера».

Том отошел к окну и теперь критически взирал на останки хозяйской рубашки и штанов, заляпанные травой, грязью, кровью

и пороховой гарью и небрежно брошенные на спинку стула. Он обратил укоризненный взор на Грея, но тот закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти события, о которых шла речь.

Ощущение какое-то непонятное. Пил? Нет, он не пил: голова не болит, желудок тоже в порядке...

— Минувшего вечера... — повторил он. Минувший вечер был суматошным, но он все помнил. Прием с угрем. Люсинда Джоффрей, Каролина... какое дело Хэлу до... что, неужто из-за дуэли? С чего бы брату беспокоиться из-за такого пустяшного дела а даже если оно его и беспокоит, с чего бы ему появляться в доме у Грея ни свет ни заря, да еще и с шестимесячной дочуркой?

Впрочем, необычным было скорее время суток, чем присутствие малышки — брат часто таскал девочку с собой под тем неуклюжим предлогом, что ребенку нужен воздух. Жена утверждала, что ему хочется похвастаться малышкой — она и впрямь была очаровательна, — но Грей полагал, что все гораздо проще. Его свирепый, властный, самодержавный братец, полковник своего личного полка, наводивший ужас равно на своих солдат и на своих врагов, попросту влюбился в свою дочку. Через месяц полку предстояло отбыть к новому месту назначения. И Хэл был просто не силах разлучиться с ней.

Так что Грей нашел герцога Пардлоу в утренней гостиной. Леди Доротея Жаклин Бенедикта Грей восседала у него на руках и сосала протянутый отцом сухарик. Ее влажный шелковый чепчик, одеяльце из кроличьего меха и два письма, одно уже открытое, другое запечатанное, лежали на столе рядом с герцогом.

Хэл взглянул на него.

— Я уже велел подать тебе завтрак. Дотти, поздоровайся с дядей Джоном!

Он бережно развернул младенца навстречу Джону. Малютка, не оставляя сухарика, издала невнятный писк.

— Доброе утро, лапочка! — Джон склонился над ней и поцеловал ее в макушку, покрытую нежным белым пушком и слегка влажную. — Что, славно прогулялись с папочкой под проливным дождем?

— Мы тебе кое-что привезли.

Хэл взял со стола распечатанное письмо и, приподняв бровь, вручил его брату.

Грей тоже приподнял бровь и принялся читать.

— Что-о?! — воскликнул он, вскинув голову и разинув рот.

— Да-да, вот это самое я и сказал, — сердечно согласился Хэл, — когда это доставили к моим дверям незадолго до рассвета.

Он протянул руку к запечатанному письму, бережно поддерживая девочку, чтобы не уронить ее.

— А это — тебе. Его доставили сразу после рассвета.

Грей отбросил первое письмо, как будто оно вспыхнуло у него в руках, схватил второй конверт и разорвал его.

«О Джои, говорилось в нем — без какого-либо вступления, — простите меня, я не могла его остановить, я в самом деле не могла, мне так жаль, я ему говорила, но он и слушать не желал. Я бы сбежала прочь, но не знаю, куда мне податься. Пожалуйста, пожалуйста, сделайте что-нибудь!»

Письмо было без подписи, но в ней и не было нужды. Оно было написано второпях, вкривь и вкось, но Грей все же узнал почерк благородной Каролины Вудфорд. Бумага была в пятнах — видимо, от слез?

Грей энергично потряс головой, словно желая прочистить мысли, потом снова взял в руки первое письмо. Нет, ему не показалось: это было официальное послание от Альфреда, лорда Эндерби, его светлости герцогу Пардлоу, с требованием удовлетворения за оскорбление чести его сестры, благородной Каролины Вудфорд, нанесенное посредством брата его светлости, лорда Джона Грея.

Грей несколько раз перевел взгляд с одного письма на другое, и наконец взглянул на брата.

— Какого черта?!

— Я так понимаю, вчерашний вечер был весьма богат на события, — сказал Хэл и, кряхтя, наклонился, чтобы поднять с пола сухарик, который Дотти бросила на ковер. — Нет, милая, это ты больше кушать не будешь.

Дотти яростно запротестовала и отвлеклась только тогда, когда дядя Джон взял ее на руки и подул ей в ушко.

— Богат на события... — повторил он. — Ну да, пожалуй. Но я не сделал Каролине Вудфорд ничего дурного, если не считать того, что держал ее за руку, когда нас ударил током электрический угорь, клянусь! Глю-глю-глю-глю-глю-пшшшш! — сказал он Дотти, которая завизжала и захихикала в ответ. Он поднял глаза и обнаружил, что Хэл пристально смотрит на него.

— Ну, на приеме у Люсинды Джоффрей, — пояснил он. — Ведь вас с Минни туда тоже приглашали, разве нет?

Хэл хмыкнул.

— Ах, ну да. Приглашали, но мы уже обещались быть в другом месте. Про угря Минни ничего не говорила. И что это за история с дуэлью из-за барышни, а?

— Чего? Это вовсе не...

Он остановился, пытаясь собраться с мыслями.

— Хотя, может быть, и да, если так подумать. Николс — ну, знаешь, тот свинтус, который написал оду, посвященную ножкам Минни, — так вот, он поцеловал мисс Вудфорд, а она не желала с ним целоваться, и я дал ему в рожу. А кто тебе рассказал про дуэль?

— Ричард Тарлтон. Он вчера поздно вечером явился в клуб и сказал, что только что проводил тебя домой.

— Ну что ж, тогда тебе, скорее всего, известно ровно столько же, сколько и мне. Что, обратно к папочке хочешь, да?

Он вернул Дотти брату и смахнул влажное пятно слюны на плече халата.

— Да, похоже, Эндерби к этому и клонит, — Хэл кивнул на письмо графа. — Что ты публично опозорил девицу и скомпрометировал ее добродетель, устроив из-за нее скандальную дуэль. Думаю, и чем-то он даже прав.

Дотти, ворча, грызла отцовский палец. Хэл, не переставая искоса смотреть на Грея, порылся в кармане, выудил серебряное зубное колечко и предложил дочке вместо пальца.

— А не хочешь ли ты и впрямь жениться на Каролине Вудфорд, а? Собственно, требования Эндерби именно к этому и сводятся.

— О господи, только не это!

Каролина была славной подругой: умненькой, хорошенькой, готовой на любые безумные каверзы, но жениться на ней?!

Хэл кивнул.

— Ну да, она милая барышня, но с ней ты через месяц окажешь либо в Ньюгейтской тюрьме, либо в Бедламе.

— Либо в могиле, — добавил Грей, осторожно ощупывая повязку: Том настоял на том, чтобы перевязать ему разбитую руку. — Кстати, ты не знаешь, как там Николс?

— Э-э... — Хэл слегка откинулся назад, перевел дух. — Ну... он, вообще-то, мертв. Я получил от его отца довольно неприятное письмо, где он обвиняет тебя в убийстве. Оно пришло, когда я сидел за завтраком, я как-то не сообразил его захватить. Ты ведь не собирался его убивать?

Грей опустился на стул. Вся кровь отхлынула у него от лица.

— Нет... — прошептал он. Губы сделались непослушны, рук он и вовсе не чувствовал. — Господи Иисусе... Нет...

Хэл поспешно достал из кармана коробочку с нюхательными солями, одной рукой откупорил хранившийся внутри флакон и протянул его брату. Грей с благодарностью принял его. Не то чтобы он собирался упасть в обморок, однако же аммиачная вонь могла послужить оправданием слезящимся глазам и срывающемуся дыханию.

— Господи Иисусе! — повторил он и чихнул несколько раз подряд. — Хэл, клянусь тебе, я не хотел его убивать! Я стрелял мимо. По крайней мере, пытался, — честно добавил он.

Письмо лорда Эндерби внезапно обрело смысл, как и присутствие Хэла. Дурацкая история, которой к утру следовало развеяться, как туману, превратилась — или превратится в ближайшее время, как только слухи о ней разбегутся по Лондону, — не просто в скандал, но в нечто худшее. Его могут даже арестовать за убийство! На месте узорчатого ковра под ногами внезапно разверзлась пропасть, куда могла рухнуть вся его жизнь.

Хэл кивнул и протянул ему свой платок.

— Понимаю, — негромко сказал он. — Что ж... бывает. Бывает, что натворишь такого, что потом готов жизнью пожертвовать, лишь бы этого не случилось.

Грей вытер лицо, украдкой взглянув на брата из-под платка. Хэл внезапно постарел. На его лице читалось нечто большее, чем тревога за Грея.

— Ты имеешь в виду Натаниэля Твелвтриса?

В обычных обстоятельствах он не стал бы упоминать об этой истории, но сейчас оба вынуждены были говорить начистоту.

Хэл пристально взглянул на него, потом отвернулся.

— Нет, не Твелвтриса. Тут у меня выбора не было. И к тому же его я действительно хотел убить. Я имел в виду... то, что привело к той дуэли.

Он поморщился.

— Кто женится второпях, у того будет достаточно времени, чтобы в этом раскаяться.

Он посмотрел на письмо на столе, покачал головой и погладил по головке Дотти.

— Мне хотелось бы, чтобы ты не повторял моих ошибок, Джон, — вполголоса произнес он.

Грей молча кивнул. Натаниэль Твелвтрис соблазнил первую жену Хэла. Впрочем, независимо от ошибок Хэла, Грей никогда не собирался ни на ком жениться — не намерен он был жениться и теперь.

Хэл нахмурился, задумчиво постукивая по столу сложенным письмом. Он бросил взгляд на Джона, вздохнул, положил письмо, сунул руку за пазуху и достал оттуда еще две бумаги, одна из которых, судя по печати, была казенной.

— Твой новый чин, — сказал Хэл, протягивая ее брату. За Крефельд, — добавил он и приподнял бровь, видя, что тот ничего не понимает. — Тебя ведь повысили до подполковника. Неужто забыл?

— Я... собственно... не припоминаю.

У него было смутное ощущение, что кто-то — вероятно, Хэл, — говорил ему об этом, вскоре после Крефельда, но он был тяжело ранен и не в том состоянии, чтобы думать об армейских делах, а уж тем более радоваться чину, полученному за боевые заслуги. А потом...

— Там ведь с этим была какая-то неразбериха, нет? — Грей взял спой офицерский патент и, хмурясь, распечатал его. — Я решил, что они передумали.

Ага, помнишь, стало быть, — сказал Хэл, снова вскинув бровь. — Генерал Вильдман присвоил тебе этот чин сразу после битвы. Однако с подтверждением вышла заминка: сперва расследование взрыва пушки, а потом... потом вся эта заваруха с Адамсом.

— Ах да! — Грей еще не вполне пришел в себя после известия о смерти Николса, однако имя Адамса заставило его разум очнуться. — Адамс... Ты имеешь в виду, что Твелвтрис ставил препоны?

Полковник Реджинальд Твелвтрис, служивший в артиллерии, был братом того самого Натаниэля и кузеном Бернарда Адамса, изменника, который теперь ожидал суда в Тауэре благодаря усилиям Грея, предпринятым прошлой осенью.

— Ну да. Ублюдок, — бесстрастно ответил Хэл. — Он, кстати, должен завтракать у меня на днях.

— Не из-за меня, надеюсь, — сухо сказал Грей.

— Нет-нет, — заверил его Хэл, слегка укачивая дочурку, чтобы та не хныкала. Исключительно для собственного удовольствия.

Грей улыбнулся, невзирая на снедавшую его тревогу, и отложил патент.

— Ну ладно, — сказал он, переведя взгляд на четвертое письмо, которое все еще лежало на столе. Оно выглядело как официальный документ, и его уже вскрывали: печать была сломана. — Значит, предложение вступить в брак, осуждение за убийство, новый чин а тут что, черт возьми? Неужели счет от портного?

— Ах, это! Это я тебе, вообще-то, показывать не собирался, — сказал Хэл и осторожно передал его Грею, стараясь не потревожить Дотти. — Но, принимая во внимание обстоятельства...

Он не договорил, молча дожидаясь, пока Грей развернет письмо и прочтет его. В письме майору лорду Джону Грею предлагалось — или, точнее, приказывалось, — прибыть на военный суд над неким капитаном Чарльзом Каррузерсом, чтобы засвидетельствовать добропорядочность означенного лица, каковой суд состоится в...

— В Акадии[2]?! — возглас Джона напугал Дотти, та наморщила личико и явно собралась разреветься.

— Тс-с, тише, ласточка моя, — Хэл принялся энергично укачивать ее, поглаживая по спинке. — Все в порядке, это просто твой дядя Джон дурит.

Грей пропустил эту реплику мимо ушей и помахал письмом перед носом у брата.

— Это что за дьявольщина? За что Чарли Каррузерса отдали под трибунал? И за каким чертом меня вызывают отсюда туда засвидетельствовать его добропорядочность?

— За то, что не сумел подавить мятеж, — ответил Хэл. Что касается тебя — ну, видимо, потому, что он так попросил. Офицер, которому предъявлено обвинение, имеет право вызван» свидетелей по своему выбору. Ты что, не знал?

Знал, наверное, но так, отвлеченно. Самому ему никогда не приходилось присутствовать на военном суде — это не такое уж частое событие, — и он плохо представлял себе, как это происходит.

Он покосился на Хэла.

— Так говоришь, ты не собирался мне это показывать?

Хэл пожал плечами и легонько подул на макушку дочки. Светлые волосики заколыхались, как колосья на ветру.

Не было смысла. Я собирался им отписать, что мне, как твоему командиру, ты нужен здесь. Для чего, спрашивается, отправлять тебя в канадские дебри? Однако, учитывая твой дар влипать в неловкие ситуации... кстати, как ощущения? — с любопытством осведомился он.

Какие о... а, ты про угря? — Грей был привычен к манере своего брата молниеносно менять тему беседы и без труда подстраивался под нее. — Ну, надо сказать, я был изрядно потрясен.

Он рассмеялся — немного нервно, — видя сердитый взгляд Хэла, и Дотти принялась выворачиваться из отцовских рук, умоляюще протягивая пухлые ручонки к дяде.

— Ах ты, кокетка! — сказал ей Грей, взяв ее у Хэла. — Нет, в самом деле, ощущения впечатляющие. Ты когда-нибудь ломал себе кость? Помнишь этот толчок, еще до того, как почувствуешь боль, который пронзает тебя насквозь, в глазах темнеет, и кажется, как будто тебе и брюхо вонзили гвоздь? Ну вот, нечто вроде этого, только куда сильнee, и длилось это куда дольше. У меня дыхание перехватило, признался он. — Причем буквально. И, по-моему, сердце тоже остановилось. Доктор Хантер — ну знаешь, этот, анатом? — был рядом, и ему пришлось ударить меня в грудь, чтобы оно забилось снова.

Xэл слушал его очень внимательно и задал несколько вопросов, на которые Грей отвечал машинально. Его разум был поглощен последней прочитанной бумагой.

Чарли Каррузерс. В юности они одновременно вступили в армию, хотя и в разные полки. Сражались плечом к плечу в Шотландии, вместе резвились в Лондоне во время отпуска. Между ними было... ну, связью это не назовешь. Так, три-четыре коротких встречи, мимолетные жаркие и потные объятия в темных углах, которые так легко забыть поутру, списать на то, что вчера оба были пьяны, и никогда не обсуждать между собой.

Это были его «дурные времена», как называл он их про себя, те годы после смерти Гектора, когда он искал забвения везде, где только мог — и частенько находил его, — прежде чем наконец пришел в себя.

Скорее всего, сейчас бы он Каррузерса и не вспомнил, если бы не одно обстоятельство.

Каррузерс был наделен любопытным уродством: он родился с двойной рукой. Правая рука у него была вполне обычная на вид и работала нормально, но у него была еще одна миниатюрная кисть, растущая из запястья рядом с большой. Грей подумал, что доктор Хантер, поди, заплатил бы не одну сотню фунтов, чтобы заполучить эту руку, и ощутил легкий приступ тошноты.

На этой лишней руке было всего три пальца, однако Каррузерс мог шевелить ими и сжимать их в кулак, правда, при этом пальцы на нормальной руке тоже сжимались. Когда он однажды сомкнул их все на члене Грея, тот испытал не меньший шок, чем от электрического угря.

— Николса ведь еще не похоронили, нет? — внезапно осведомился он: мысли о вечеринке с угрем и докторе Хантере заставили его перебить Хэла, который что-то говорил.

Хэл, похоже, удивился.

— Нет, конечно. А что?

Он пристально взглянул на Грея.

— Ты ведь не собираешься явиться на похороны?

— Нет-нет, что ты! — поспешно ответил Грей. — Я просто подумал о докторе Хантере. Он... э-э... пользуется определенной репутацией... и он увез Николса с собой. После дуэли.

— Господи, какой еще репутацией? — раздраженно уточнил Хэл.

— Похитителя трупов, — пояснил Грей.

Воцарилось молчание. На лице Хэла постепенно проступало понимание. Он побледнел.

— Ты что думаешь... Нет! Ну как он мог такое сделать?

Ну... э-э... насколько я знаю, обычно перед тем, как заколотить гроб, вместо тела подбрасывают в него сотню фунтов камней. По крайней мере, так мне говорили, — ответил Грей насколько мог внятно: Дотти изо всех сил старалась ему помешать, тыкая его кулачком в нос.

Хэл сглотнул. Грей увидел, как волоски у него на руке встали дыбом.

— Ну, я спрошу у Гарри, — сказал Хэл, немного помолчав. Не думаю, что подготовка к похоронам уже закончена. И если...

Братья инстинктивно содрогнулись, словно наяву представив себе, как взбудораженное семейство приказывает вскрыть гроб, а там...

— Может, лучше не надо? — сказал Грей, сглотнув. Дотти уже не пыталась оторвать ему нос — вместо этого она шлепала его ладошкой по губам. Прикосновения крошечной ручки...

Он бережно отцепил девочку от себя и вернул ее Хэлу.

— Ума не приложу, какую пользу надеется извлечь из меня Чарли Каррузерс — но так и быть, поеду.

Он взглянул на письмо лорда Эндерби, на мятое послание Каролины...

— В конце концов, есть на свете вещи и похуже, чем остаться без скальпа!

Хэл кивнул с серьезным видом.

Я уже договорился с капитаном корабля. Ты отплываешь завтра.

Он встал и поднял Дотти.

— Иди, лапушка. Поцелуй на прощание дядю Джона.

Месяц спустя Грей вместе с Томом Бердом спустился с борта «Харвуда» в одну из шлюпок, которым предстояло отвезти на берег его и батальон луисбургских гренадеров, прибывших на большой остров близ устья реки Святого Лаврентия.

Лорд Джон никогда еще не видел ничего подобного. Сама река была больше любой другой, какую он когда-либо видел: не меньше полумили в ширину, глубокая и полноводная, она отливала иссиня-черным под лучами солнца. По обоим берегам реки вздымались высокие утесы и пологие холмы, столь густо поросшие лесом, что самих холмов было практически не видно. Было жарко, над головой сияло ослепительно-голубое небо, и небо тоже было куда ярче и выше, чем ему когда-либо доводилось видеть. В пышной растительности слышалось громкое гудение: наверное, насекомые, птицы и шум воды, но ощущение было такое, как будто это сама дикая природа поет и голос ее отдается в крови. Стоящий рядом Том буквально вибрировал от возбуждения, и глаза у него были на стебельках, как у рака, от старания ничего не упустить.

— Бог мой, вот это и есть краснокожий индеец, да? — шепнул он, подавшись к Грею.

— Ну а кто бы еще это мог быть? — ответил Грей: джентльмен, ошивавшийся у места высадки, был совершенно гол, если не считать набедренной повязки, через плечо у него было перекинуто полосатое одеяло, а его тело, судя по тому, как оно блестело на солнце, было вымазано каким-то салом.

— А я думал, они совсем красные, — сказал Том, повторяя мысли Грея. Кожа индейца была, конечно, значительно смуглее, чем у самого Грея, но отнюдь не красной, а довольно приятного светло-коричневого оттенка, вроде сухих дубовых листьев. Индеец, похоже, находил их такими же занятными, как они его. Особенно пристально он рассматривал Грея.

— Это все из-за наших волос, милорд! — прошипел Том на ухо Грею. — Говорил я вам, надо было парик надеть!

— Глупости, Том!

И тем не менее Грей ощутил странное покалывание в затылке, отчего кожу на голове как будто стянуло. Он гордился своими волосами, пышными и белокурыми, и обычно не носил парика, предпочитая вместо этого в торжественных случаях пудрить и заплетать свои собственные волосы. Ну, а сегодняшний день ничего особо торжественного не сулил. Утром, когда на борт доставили свежую пресную воду, Том настоял на том, чтобы помыть ему голову, и волосы Грея до сих пор были распущены и падали на плечи, хотя давно уже высохли.

Дно шлюпки заскрежетало по гальке, индеец сбросил одеяло и стал помогать гребцам вытаскивать ее на берег. Грей очутился рядом с индейцем и почувствовал его запах. Запах индейца не был похож на запах обычных людей, каких Грею доводилось встречать прежде: от него несло диким зверем — уж не медвежьим ли жиром мажется этот человек? — травами, и запах его пота был похож па запах свежеразрезанной меди.

Выпрямившись, индеец перехватил взгляд Грея и улыбнулся.

— Будь осторожен, англичанин, — сказал он с заметным французским акцентом и, протянув руку, довольно небрежно провел пальцами по волосам Грея. — Твой скальп будет хорошо смотреться на поясе гурона!

Сидевшие в лодке солдаты расхохотались, и индеец, не переставая улыбаться, обернулся к ним.

— Они не особенно разборчивы, абенаки, которые служат французам. Скальп есть скальп, и французы хорошо платят за них, неважно, какого они цвета.

Он добродушно кивнул гренадерам — смех утих.

— Идите за мной!

На острове уже имелся небольшой лагерь: там стоял отряд пехоты под командованием капитана Вудфорда. Услышав это имя,

Грей насторожился, но, слава богу, этот человек был не в родстве с семейством лорда Эндерби.

На этой стороне острова мы, считай, в безопасности, — сказал капитан Грею, предлагая ему свою фляжку с бренди. Они поужинали и теперь сидели рядом с палаткой капитана. — А вот на противоположный берег индейцы регулярно совершают набеги — на прошлой неделе я потерял четверых, троих убили и одного уволокли с собой.

— Но ведь вы высылаете разведку? — спросил Грей, отбиваясь от комаров, которые буквально кишели вокруг с наступлением темноты. Индейца, который привел их в лагерь, он больше не видел, но в лагере их было еще несколько: они в основном держались у своего костра, но один или двое сидели на корточках среди луисбургских гренадеров, которые сошли с «Харвуда» вместе с Греем, и бдительно сверкали глазами.

— Высылаем, и она по большей части достойна доверия, — сказал Вудфорд, отвечая на незаданный вопрос Грея. — По крайней мере, мы на это надеемся.

И он невесело рассмеялся.

Вудфорд накормил его ужином, они перекинулись в карты, Грей поделился новостями из дома в обмен на сплетни о текущей кампании.

Генерал Вольф провел немало времени в Монморанси, под городом Квебеком, но его попытки взять город не принесли ничего, кроме разочарования, и он прекратил осаду и собрал основную часть своих войск в нескольких милях выше квебекской крепости. Доселе неприступная цитадель стояла на крутых утесах над рекой, ее пушки контролировали как самое реку, так и равнину к западу от реки, так что английским военным кораблям приходилось пробираться мимо нее под покровом ночи, и не всегда успешно.

— Теперь, когда прибыли его гренадеры, Вольф закусит удила, — предрек Вудфорд. — Он очень рассчитывает на этих парней, они ведь сражались вместе с ним под Луисбургом. Эй, полковник, да ведь вас сейчас живьем сожрут — нате, попробуйте намазаться вот этим.

Он порылся в своем походном сундучке и добыл жестянку с вонючим салом.

— Медвежий жир с мятой, — пояснил он. — Индейцы все время этим мажутся — либо этим, либо глиной.

Грей старательно намазал лицо и руки. Запах был не совсем тот, что исходил от сегодняшнего разведчика, однако очень похожий, и Грей ощутил странное волнение. Однако насекомых эта мазь действительно отпугивала.

Он не скрывал цели своего прибытия и теперь напрямик спросил о Каррузерсе.

— Вы не знаете, где его держат?

Вудфорд нахмурился и налил еще бренди.

— Нигде его не держат. Отпустили под честное слово, он сейчас в городке Гареон, где находится штаб Вольфа.

— Вот как? — Грей был слегка удивлен — но, с другой стороны, Каррузерса ведь обвиняют не в мятеже, а всего лишь в неспособности подавить оный. Довольно нечастое обвинение, кстати. — Вы, случайно, не знаете подробностей этого дела?

Вудфорд открыл было рот, словно собираясь заговорить, но потом выдохнул, покачал головой и выпил свое бренди. Из чего Грей сделал вывод, что подробности, вероятно, известны всем и каждому, но в этом деле есть нечто скользкое. Ну ничего, времени у него довольно. Он успеет выслушать подробности от самого Каррузерса.

Разговор перешел на общие темы, и вскоре Грей откланялся. Гренадеры даром времени не теряли: на краю существующего лагеря уже успел вырасти новый городок парусиновых палаток и в воздухе витали аппетитные запахи жареного мяса и свежезаваренного чая.

Том, несомненно, успел установить свою палатку где-нибудь в гуще прочих. Однако Грей не торопился ее разыскивать: после недель, проведенных на переполненном корабле, ему были по душе непривычные ощущения твердой земли под ногами и одиночества. Он миновал ровные ряды новых палаток и пошел вдоль них, держась там, куда не достигал свет костров, наслаждаясь собственной невидимостью и при этом оставаясь в безопасности — по крайней мере, он на это надеялся. Всего в нескольких ярдах от него возвышался лес, очертания деревьев и кустарников были еще различимы тьма пока не сгустилась по-настоящему.

Его внимание привлекла пролетевшая мимо зеленая искорка. Грей ощутил прилив восторга. Еще... еще одна... десяток, дюжина — и внезапно весь воздух вокруг наполнился светлячками, вспыхивающими и угасающими зелеными искорками, мерцающими, точно далекие свечки, видимые сквозь колышущуюся листву. Грею пару раз уже доводилось видеть светляков в Германии, но никогда прежде — в таком количестве. Это была простая, незамысловатая магия, чистая, как лунный свет.

Он не знал, сколько времени он наблюдал за ними, медленно бродя вдоль края лагеря, но наконец он вздохнул и свернул в проход между палатками. Он был сыт, испытывал приятную усталость и прямо сейчас ни за что не отвечал. Никаких тебе подчиненных, никаких отчетов... короче, пока он не доберется до этого Гареона и Чарли Каррузерса, беспокоиться ему решительно не о чем.

Он блаженно вздохнул, опустил полог палатки и сбросил с себя верхнюю одежду.

Из забытья его вырвали крики и вопли. Он резко сел. Том, спавший на своем тюфяке в ногах у Грея, подскочил на четвереньках, как лягушка, и принялся рыться в сундучке, разыскивая пистолеты.

Не дожидаясь Тома, Грей схватил кинжал, который перед сном повесил на колышек палатки, и, откинув полог, выглянул наружу. Люди носились туда-сюда, спотыкались о палатки, выкрикивали приказы, звали на помощь. В небе стояло зарево, низко висящие облака отсвечивали багровым.

— Брандеры, брандеры! — крикнул кто-то. Грей сунул ноги в башмаки и влился в толпу, которая теперь бежала на берег.

Посреди широкой черной реки виднелась махина стоящего на якоре «Харвуда». И прямо на нее медленно надвигались одно, два три пылающих судна. Плот, нагруженный горючим мусором, щедро политый маслом и подожженный. Небольшая лодка, чей парус и мачта ярко полыхали в ночи. И что-то еще — индейское каноэ, что ли, набитое горящей травой и листьями? Слишком далеко, не разобрать. Но брандеры были все ближе к кораблю.

Грей взглянул на корабль — на палубе кто-то суетился. Было слишком далеко, чтобы различить отдельные фигуры, но что-то там явно происходило. Корабль не мог так быстро поднять якоря и уплыть прочь, они бы просто не успели — но на воду спускали шлюпки, моряки отправлялись вперед, чтобы перехватить брандеры и отвести их прочь от «Харвуда».

Захваченный этим зрелищем, Грей не обращал внимания на то, что с противоположного конца лагеря по-прежнему доносятся крики и вопли. Но теперь, когда люди на берету умолкли, наблюдая за брандерами, они забеспокоились, запоздало осознав, что происходит что-то еще.

— Индейцы! — вскричал стоявший рядом с Греем человек — это был даже не крик, а какой-то особенный, пронзительный, рыдающий визг. — Индейцы!

Все подхватили этот крик, и толпа ринулась в противоположном направлении.

— А ну, стойте! Остановитесь!

Грей выбросил руку, ухватил крикуна за грудки и одним ударом опрокинул его на землю. Он повысил голос, тщетно надеясь остановить панику.

— Эй, ты! Вот ты и ты! Хватайте своих соседей — и за мной!

Человек, которого он ударил, снова вскочил на ноги. Глаза

у него были совершенно белые.

— Это может быть ловушка! — кричал Грей. — Оставаться здесь! К оружию!

— Стоять! Стоять! — подхватил его крик низкорослый джентльмен в ночной рубашке. Глотка у джентльмена была луженая, вдобавок он подхватил с земли какой-то сук и принялся размахивать им направо и налево, разгоняя тех, кто пытался прорваться мимо него в лагерь.

Выше по течению вспыхнула еще одна искорка, и еще — новые брандеры. Шлюпки были уже спущены на воду, в темноте они казались просто черными точками. Если они сумеют оттолкнуть брандеры, «Харвуд» будет спасен от немедленного уничтожения. Грей опасался, что этот шум на другом конце лагеря — не более чем хитрость, затеянная ради того, чтобы отманить людей от берега, с тем чтобы корабль защищали одни только моряки. А ведь французы могут спустить по течению и баржу, груженную порохом, и судно с абордажной командой, рассчитывая на то, что на бepery никто ничего не заметит!

Первый из брандеров благополучно миновал корабль, уткнулся в дальний берег и теперь мирно догорал на песке. Зрелище было великолепное. Коротышка с зычным голосом — Грей подумал, что это явно сержант, — сумел собрать вокруг себя небольшую кучку солдат и теперь, коротко отдав честь Грею, предоставил их в его распоряжение.

— Прикажете им сходить за мушкетами, сэр?

— Да, пусть сходят за мушкетами, — ответил Грей. — Бегом! Ступайте с ними, сержант, — вы ведь сержант, да?

— Сержант Алоизиус Каттер, сэр! — кивнул коротышка. — Приятно встретить офицера, у которого в голове есть мозги!

— Спасибо, сержант. И постарайтесь привести сюда как можно больше людей, всех, кто под руку попадется, будьте так любезны. С оружием. И хорошо бы пару снайперов с винтовками, если таковые найдутся.

Разобравшись, таким образом, с делами, требовавшими сиюминутного внимания, он снова устремил взгляд на реку, где две шлюпки с «Харвуда» отводили в сторону еще один брандер, кружа вокруг него и отталкивая судно веслами. Грей слышал плеск воды и крики моряков.

— Милорд?

Голос у самого плеча прозвучал так неожиданно, что Грей едва язык не проглотил. Он взял себя в руки и обернулся, готовясь распечь Тома за то, что тот лезет в этот хаос, но, не успел он собраться с мыслями, как молодой лакей наклонился к его ногам.

— Я вам штаны принес, милорд, — сказал Том дрожащим голосом. — Подумал, если начнется сражение, они вам пригодятся!

— Спасибо за заботу, Том, — похвалил он лакея, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Он вдел ноги в штаны, натянул их на себя и заправил в них рубашку. — Ты не знаешь, что там творится в лагере?

Он услышал, как Том сглотнул.

— Индейцы, милорд... — ответил он. — Прибежали с воплями, набросились на палатки, одну или две подожгли. Я видел человека, которого они убили, и они... они сняли с него скальп.

Его голос звучал глухо, казалось, его вот-вот стошнит.

— Это было ужасно.

— Еще бы!

Ночь была теплая, но у Грея по рукам и затылку ползали мурашки. Леденящие вопли наконец умолкли, и, хотя в лагере по-прежнему было шумно, шум теперь звучал иначе: это были не беспорядочные выкрики, а отрывистые приказы офицеров, сержантов и капралов, которые начинали собирать людей, пересчитывать их по головам и определять нанесенный ущерб.

Умница Том притащил пистолет Грея, подсумок с пулями, мешочек с порохом, а также его мундир и чулки. Помня о темной чаще вокруг лагеря и о длинной, узкой тропе, ведущей к берегу,

Грей не стал отсылать Тома обратно, а только велел ему не соваться под ноги, когда сержант Каттер — который, повинуясь чутью опытного солдата, тоже нашел время натянуть штаны, вернулся с отрядом вооруженных солдат.

— Все на месте, сэр! — доложил Каттер, козырнув. С кем имею честь, сэр?

— Я подполковник Грей. Будьте любезны, сержант, велите споим людям не спускать глаз с корабля и особенно следить, не появятся ли неосвещенные суда, плывущие вниз по течению. Когда распорядитесь, вернетесь ко мне и расскажете, что вам известно о происходящем в лагере.

Каттер отдал честь и исчез в темноте с криками:

— Не зевай, говнюки! Гляди веселей, держи ухо востро!

Том издал придушенный вопль, Грей резко развернулся, машинально выхватив кинжал — и обнаружил у себя за спиной темную фигуру.

— Не убивай меня, англичанин, — сказал индеец, который днем провожал их в лагерь. Судя по голосу, он чему-то усмехался. — Le capitaine прислал меня за тобой.

—- Зачем? — коротко спросил Грей. Сердце у него все еще колотилось от неожиданности. Ему не нравилось, когда его заставали врасплох, а мысль, что этот человек без труда мог убить его прежде, чем он его заметил, не нравилась ему еще сильнее.

— Абенаки сожгли твою палатку. Он думал, что тебя и твоего слугу утащили в лес.

Том разразился крайне непристойной бранью и рванулся было прямо в лес, но Грей ухватил его за локоть.

Останься здесь, Том. Это неважно.

Да как же неважно, сто чертей в задницу?! — ответил Том — негодование заставило его забыть о приличиях. — Белья-то я вам, может, еще и найду, хотя это и непросто будет, а как же портрет вашей кузины с малышом, который она велела передать капитану Стаббсу? А ваша новая шляпа с золотым кружевом?!

Грей и в самом деле на секунду испугался: его юная кузина Оливия отправила с ним медальон с портретом ее самой и ее новорожденного сына, велев передать его ее мужу, капитану Малькольму Стаббсу, который служил под началом Вольфа. Грей лихорадочно похлопал себя по карманам — и с облегчением обнаружил в одном из них знакомый овал медальона.

— Все в порядке, Том, портрет у меня. Ну а шляпа... насчет шляпы мы подумаем как-нибудь потом. Послушайте... как ваше имя, сэр? — спросил он у индейца: ему не хотелось обращаться к нему на ты.

— Маноке, — ответил индеец. Похоже, все это его изрядно забавляло.

— Хорошо, Маноке. Будьте любезны, отведите моего слугу обратно в лагерь.

На тропе показалась решительная фигурка сержанта Каттера, и Грей, не обращая внимания на протесты Тома, оставил слугу на попечение индейца.

В конце концов все пять брандеров благополучно проплыли мимо «Харвуда», либо матросы сумели их отпихнуть. Выше по течению появилось нечто, что могло быть — а могло и не быть — абордажным судном, однако импровизированное войско Грея на берегу отпугнуло их, и они ушли прочь, испугавшись выстрелов, хотя дистанция была слишком велика и пули не могли причинить серьезного вреда.

Как бы то ни было, «Харвуд» был спасен, и лагерь утих, хотя и пребывал в состоянии беспокойной настороженности. Ближе к рассвету Грей вернулся в лагерь, зашел проведать Вудфорда и узнал, что в результате набега погибло двое людей и еще троих взяли в плен и утащили в лес. Трое индейцев тоже были убиты, еще один был ранен — Вудфорд собирался допросить этого человека, пока он жив, но не рассчитывал получить от него какие-нибудь полезные сведения.

— Они все молчат как рыбы, — сказал он, потирая покрасневшие от дыма глаза. Под глазами у него набухли мешки, лицо посерело от усталости. — Просто закрывают глаза и затягивают свою треклятую песню смерти. И как ты с ними ни бейся — поют, и все тут.

Грей услышал эту песню — или ему показалось, — когда он устало заполз в одолженную у кого-то палатку. Уже светало. Слабый, высокий звук вздымался и опадал, подобно шороху ветра в листве над головой. Он тянулся некоторое время, потом резко обрывался и тут же начинал звучать вновь, слабый, прерывистый.

«О чем поет этот человек? — гадал Грей, балансируя на грани сна. — Важно ли для него, что никто из тех, кто его слышит, не понимает, о чем он поет? Быть может, тот разведчик Маноке, его зовут Маноке, — где-то рядом. Может быть, он понимает...»

Палатка, которую Том нашел Грею, стояла в конце ряда. Воз можно, он выселил отсюда какого-нибудь младшего офицера, по Грей не собирался возражать. Палаточка была тесная, здесь едва хватало места для парусинового тюфяка, брошенного прямо па землю, и ящика, служившего столом, на котором стоял пустой под свечник, но все же это было какое-никакое, а укрытие. Когда Грей возвращался в лагерь, начинал моросить дождь, а теперь дождь деловито забарабанил по парусине, наполняя воздух сладковатым запахом сырости. Если песня смерти и продолжала звучать, ее сделалось не слышно за шумом дождя.

Грей перевернулся на другой бок, шурша сеном, которым был набит тюфяк, и тут же заснул.

Проснулся он внезапно и обнаружил, что лежит лицом к лицу с индейцем. Он инстинктивно встрепенулся, индеец в ответ издал негромкий смешок и слегка отодвинулся. Грей обнаружил, что никто не собирается приставлять ему нож к горлу, и пришел наконец в себя, как раз вовремя, чтобы не убить разведчика Маноке на месте.

— Ч-что? — выдавил он, торопливо протирая глаза. — Что такое?

«И какого черта ты делаешь в моей постели?»

В место ответа индеец обхватил рукой его голову, привлек его к себе и поцеловал его. Язык мужчины скользнул по его нижней губе, ящеркой юркнул в рот и тут же исчез.

И сам индеец исчез тоже.

Грей, моргая, перекатился на спину. Приснилось, должно быть... Дождь припустил еще сильнее. Он втянул в себя воздух: в палатке, конечно, пахло медвежьим жиром и мятой — он ведь сам им мазался, — мерещится ему или в воздухе чувствуется запах меди? Сделалось светлее — должно быть, уже наступил день: он слышал,

как барабанщик проходит между палаток, поднимая солдат. Барабанная дробь сливалась с шумом дождя, с криками сержантов и капралов — но снаружи все еще было мутным и серым. Должно быть, он проспал не более получаса...

— Господи Иисусе! — пробормотал Грей, неловко повернулся и натянул на голову мундир, пытаясь заснуть снова.

«Харвуд» медленно шел вверх по реке, высматривая французских мародеров. Еще несколько раз поднимали тревогу. Один раз во время ночевки на берегу на них снова напали враждебные индейцы. На этот раз все закончилось благополучно: четверо разбойников были убиты, ранен был только один поваренок, да и тот не серьезно. Потом пришлось на некоторое время задержаться, выжидая пасмурной ночи, чтобы незаметно проскользнуть мимо крепости Квебек, грозно высящейся на утесах. Их все равно заметили, и пара пушек выстрелила в их сторону, но не попала. И вот наконец впереди показался порт Гареон, штаб-квартира генерала Вольфа.

Сам городок был почти что поглощен разросшимся вокруг военным лагерем, ряды палаток раскинулись на много акров во все стороны от небольшого поселения на берегу реки, и над всем этим возвышалась небольшая французская католическая миссия — ее крошечный крест еле виднелся на вершине холма за городом. Французские обитатели городка, равнодушные к политике, как и все торговцы мира, с чисто галльской непринужденностью пожали плечами и деловито принялись обсчитывать оккупантов.

Грею сообщили, что самого генерала в Гареоне нет: он ушел куда-то с частью своих войск, однако в течение месяца должен вернуться. Подполковник, не имеющий ни особых поручений, ни своего отряда, которым он командует, был всего лишь головной болью для всех: ему предоставили квартиру, соответствующую его рангу, и вежливо выпроводили прочь. Не имея никаких обязанностей, Грей только плечами пожал и отправился разыскивать капитана Каррузерса.

Найти его оказалось нетрудно. «Патрон» первого же кабачка, куда завернул Грей, охотно сообщил ему, что le capitaine снимает комнату в доме вдовы Ламбер, неподалеку от церкви католической миссии. Возможно, что это можно было узнать и любом кабачке. Когда они с Чарли водили знакомство, он уже тогда был не дурак выпить и, по-видимому, не изменил своим привычкам, судя по нему, как оживился «патрон», стоило Грею упомянуть имя Каррузерса. Впрочем, принимая во внимание обстоятельства, Каррузерса можно было понять.

Вдова — молоденькая, с каштановыми волосами, весьма привлекательная, — уставилась на английского офицера с глубоким подозрением, но стоило ему упомянуть, что он старый друг капитана Каррузерса, ее лицо тут же смягчилось.

— Воn[3], — сказала она, распахивая дверь настежь. — Он очень нуждается в друзьях!

Он миновал два марша узкой лестницы, поднимаясь в мансардy, где обитал Каррузерс, и с каждым шагом чувствуя, как вокруг становится теплее. Сейчас это было даже приятно, но днем тут, должно быть, была страшная духота. Он постучался и радостно вздрогнул, услышав знакомый голос Каррузерса, приглашавший его войти.

Каррузерс сидел в одной рубашке за расшатанным столом и что-то писал. По одну сторону от него стояла чернильница, сделанная из тыквы, по другую — кувшин с пивом. Он взглянул на Грея, поначалу не узнал его; потом его лицо озарилось радостью, и он вскочил, едва не опрокинув и кувшин, и чернильницу.

— Джон!

Грей не успел протянуть руку, как очутился в объятиях, — и от души обнял старого приятеля. Он вдохнул запах волос Каррузерса, ощутил прикосновение его небритой щеки — и на него нахлынули воспоминания. Но, несмотря на радость встречи, он сразу почувствовал, как исхудал Каррузерс, нащупал кости, выпирающие сквозь одежду.

— Я уж думал, ты не приедешь! — повторил Каррузерс, наверное, раз в четвертый. Он наконец выпустил его и отступил назад, улыбаясь и вытирая глаза, которые невольно увлажнились.

— Ну что ж, скажи спасибо электрическому угрю! — усмехнулся Грей.

Каррузерс непонимающе воззрился на него.

— Кому?!

— О, это долгая история, потом расскажу. Ты сначала вот что скажи — что это за чертовщину ты пишешь, а, Чарли?

Радость, озарявшая заострившееся лицо Каррузерса, слегка потускнела, хотя и не исчезла вовсе.

— Ах, это... Ну, это тоже долгая история. Дай скажу Мартине, чтобы принесла еще пива.

Он указал Грею на единственный табурет, имеющийся в комнате, и вышел, прежде чем Грей успел возразить. Грей осторожно сел, опасаясь, как бы табурет под ним не развалился, но тот ничего, выдержал. Мансарда была обставлена весьма скудно: кроме табурета и стола, здесь были только узкая кровать, ночной горшок и древний умывальник с фаянсовым тазом и кувшином. Тут было очень чисто, но Грей почувствовал слабый тошнотворный запах. Он сразу определил, что пахнет от закупоренной бутылки, стоящей за умывальником.

Впрочем, он не нуждался в запахе лауданума, чтобы догадаться, что Каррузерс балуется опиумной настойкой: это и так было видно по его осунувшемуся лицу. Вернувшись к табурету, Грей мельком заглянул в бумаги, над которыми Каррузерс работал. Это, похоже, были заметки, которые он готовил к трибуналу: сверху лежал отчет об экспедиции, которую отряд под началом Каррузерса предпринял по приказу майора Джеральда Сайверли.

«Приказ предписывал нам отправиться в деревню под названием Больё, в десяти милях к востоку от Монморанси, разграбить и сжечь дома и разогнать весь домашний скот, который нам попадется. Мы выполнили приказ. Некоторые жители деревни пытались оказывать нам сопротивление, вооружась косами и иными хозяйственными орудиями. Двое из них были застрелены, прочие разбежались. Мы вернулись с двумя повозками, нагруженными мукою, сырами и мелкою домашнею утварью; пригнали также трех коров и двух добрых мулов».

Дальше Грей прочитать не успел — дверь отворилась.

Вошедший Каррузерс сел на кровать и кивнул на бумаги.

— Я решил, что лучше записать все заранее. А го вдруг я не доживу до этого трибунала.

Он говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся и, перехватив взгляд Грея, слабо улыбнулся.

Да не волнуйся ты так, Джон. Я всегда знал, что до седин мне не дотянуть. Это вот, — он помахал правой рукой, незавязанный манжет рубашки сполз, обнажив вторую кисть, не единственный мой недостаток.

Он постучал себя по груди левой рукой.

— Мне уже не один доктор говорил, что у меня какой-то серьезный порок сердца. Какой именно — этого никто сказать не может. Возможно, сердец у меня тоже два, — он улыбнулся Грею той внезапной обаятельной улыбкой, которую Джон так хорошо помнил, — возможно, только полсердца, возможно, еще что-то. Я и прежде время от времени терял сознание, но чем дальше, тем хуже. Иногда я чувствую, как оно перестает биться, только трепыхается в груди, и тогда у меня в глазах темнеет и становится трудно дышать. Пока что оно каждый раз начинает биться снова, но рано или поздно оно остановится навсегда.

Грей не сводил глаз с руки Чарли — крохотной ручки, прижатой к обычной, большой руке. Это выглядело так, как будто Чарли держит в ладони какой-то экзотический цветок. Вот обе руки медленно разжались. В этом одновременном движении была какая-то завораживающая красота.

— Ладно, — тихо сказал Грей. — Рассказывай, что там было.

За неподавление мятежа под суд отдавали редко: такое обвините трудно было доказать и потому выдвигали его нечасто, разве что наличествовали другие сопутствующие обстоятельства. И в данном случае они как раз наличествовали.

— Ты знаешь Сайверли? — начал Каррузерс, пристраивая бумаги к себе на колено.

— Нет, совсем не знаю. Я так понимаю, что он подонок. Но вот почему он подонок? — спросил Грей, кивнув на бумаги.

— Потому что мерзавец.

Каррузерс старательно выровнял стопку бумаги, не отводя от нее глаз.

— То, что ты успел прочесть, — это как раз не Сайверли. Это был приказ генерала Вольфа. Я не знаю точно, какую цель он преследует: то ли лишить крепость провизии в надежде заморить их голодом, то ли заставить Монкальма выслать войска, чтобы защитить местных жителей, дав возможность Вольфу их атаковать. Возможно, и то и другое. Однако он целенаправленно терроризирует поселения по обоим берегам реки. Так что нет, это мы сделали по приказу самого генерала...

Он слегка скривился и внезапно поднял взгляд на Грея.

— Джон, ты помнишь Шотландию?

— Сам же знаешь, что помню.

Те, кому довелось поучаствовать в усмирении шотландских горцев под началом герцога Камберлендского, не забудут этого никогда. Он повидал немало горских деревушек, с которыми было то же самое, что с Больё...

Каррузерс вздохнул.

— Ну да. Вот. Беда в том, что Сайверли повадился присваивать себе добычу, захваченную в разоренных деревнях, — под тем предлогом, чтобы продать ее и разделить деньги между солдатами поровну.

— Чего-о?

Это противоречило всем армейским традициям: как правило, каждому из солдат доставалась добыча, захваченная им лично.

— Он кем себя возомнил, адмиралом, что ли?

На флоте принято было как раз наоборот, делить деньги между командой но общеизвестной формуле. Но флот — это флот: команда корабля чаще всего действует как единое целое, в отличие от армейских частей, и, кроме того, на флоте были специальные адмиралтейские суды, которые занимались продажей захваченных кораблей.

Каррузерс расхохотался.

— У него брат — коммодор. Возможно, от него он этого и набрался! Как бы то ни было, — продолжал он, вновь посерьезнев, — денежек так никто и не увидел. Хуже того — он принялся задерживать солдатское жалованье. Платил все позже и позже, штрафовал за мелкие провинности, утверждал, будто деньги не подвезли, притом что несколько человек своими глазами видели, как сундучок выгружали из почтовой кареты. Это, конечно, плохо, но, по крайней мере, солдат по-прежнему кормили и одевали. Но тут он зашел чересчур далеко...

Сайверли принялся приворовывать у интенданта, отбирая большие партии припасов и продавая их частным образом.

— Я это подозревал, — объяснил Каррузерс, но у меня не было доказательств. Однако я принялся следить за ним, и он знал, что я за ним слежу, а потому на время поумерил свои аппетиты. Но перед винтовками он устоять не смог.

Им привезли дюжину новых винтовок, куда более совершенных, чем обычный армейский гладкоствольный мушкет по прозвищу «Браун Бесс». Винтовки были в армии большой редкостью.

— Я так думаю, что они нам достались по интендантскому недосмотру. Снайперов у нас не было, не было и особой нужды в винтовках. Потому, видимо, Сайверли и решил, что ему это сойдет с рук.

Но с рук ему это не сошло. Двое рядовых, разгружавших телегу, обнаружили особый ящик и, не устояв, заглянули внутрь, посмотреть, что там такое. Слухи о винтовках стремительно разнеслись по лагерю, но всеобщее радостное возбуждение продержалось недолго: вместо новеньких винтовок солдатам раздали изрядно подержанные мушкеты. Солдаты и без того начинали проявлять недовольство, но это стало последней каплей.

— А тут мы еще и бочку рома конфисковали в таверне в Леви, — со вздохом добавил Каррузерс. — Они пили всю ночь напролет — стоял январь, а январские ночи здесь чертовски длинные, — и к утру решили пойти искать винтовки. Винтовки они нашли — под полом в квартире Сайверли.

— А где же был сам Сайверли?

— У себя в квартире. Боюсь, с ним обошлись довольно дурно, — уголок рта у Каррузерса дернулся. — Однако он сумел сбежать, выпрыгнув в окно, и по колено в снегу добрел до соседнего гарнизона. До соседнего гарнизона было двадцать миль. Он напрочь отморозил себе два пальца на ногах, но все-таки выжил.

— Жаль.

— Да уж, жаль, — уголок рта дернулся снова.

— И что стало с мятежниками?

Каррузерс надул щеки, покачал головой.

— Большинство из них дезертировали. Двоих поймали и быстренько вздернули. Еще троих отловили позже, они теперь сидят в здешней тюрьме.

— А ты...

— Ну да, я. Я был заместителем Сайверли. Про мятеж я узнал слишком поздно — один из прапорщиков прибежал за мной, когда солдаты уже пошли к дому Сайверли, — но я успел прибежать до того, как все было кончено.

— Ну, в данных обстоятельствах ты мало что мог сделать, верно?

— Я и не пытался! — напрямик сказал Каррузерс.

— Понимаю, — сказал Грей.

— Понимаешь, да? — Каррузерс криво улыбнулся.

— Конечно. То есть Сайверли до сих пор в армии, все на той же должности? Ну да, конечно. Он, должно быть, был достаточно взбешен, чтобы выдвинуть против тебя это оригинальное обвинение, но тебе не хуже моего известно, что в нормальных обстоятельствах это дело, скорее всего, было бы закрыто, как только всплыли бы сопутствующие факты. Ты сам настоял на трибунале, верно? Чтобы предать огласке то, что тебе известно?

Учитывая состояние здоровья Каррузерса, мысль о том, что, если его осудят, ему грозит длительное тюремное заключение, не особо его тревожила.

Кривая улыбочка Чарли сделалась широкой и искренней.

— Я знал, что выбрал того, кого надо! — сказал Каррузерс.

— Чрезвычайно польщен, — сухо сказал Грей. — Но почему именно я?

Каррузерс отложил свои бумаги и теперь слегка раскачивался, сидя на кровати и обхватив руками колено.

— Почему именно ты, Джон?

Чарли уже не улыбался. Его серые глаза перехватили взгляд Грея.

— Ты понимаешь, чем мы занимаемся. Наше дело — сеять хаос, смерть и разрушения. Но ты никогда не забываешь, зачем мы этим занимаемся.

— Вот как? Быть может, ты будешь столь любезен, что сообщишь мне это? А то я всегда понять не мог — и зачем мы этим занимаемся?

В глазах Чарли блеснула улыбка, но ответил он серьезно:

— Кто-то должен поддерживать порядок, Джон. Солдаты сражаются под влиянием разных мотивов, и в большинстве из них нет ничего благородного. Но ты и твой брат...

Он прервался и тряхнул головой.

Грей заметил, что в его волосах много седых прядей, хотя он знал, что Каррузерс не старше его самого.

— Весь мир — это хаос, смерть и разрушения. Но такие люди, как ты — вы не согласны с этим мириться. И если на свете есть порядок, мир и покой — то это благодаря тебе, Джон. Тебе и таким, как ты.

Грей чувствовал, что надо бы что-то ответить, но он не знал, что на это сказать. Каррузерс встал, подошел к Грею, положил руку левую — ему на плечо, а правой легонько коснулся его лица.

— Как там в Писании говорится? — тихо сказал он. — «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся», да? Я алчу, Джон, — прошептал он. — — А ты жаждешь. Ты не подведешь меня!

Пальчики крошечной руки Чарли скользили по его коже — это была и мольба, и ласка одновременно.

«Армейские традиции требуют, чтобы военный трибунал проходил под председательством старшего офицера, в присутствии других офицеров в том количестве, которое он сочтет необходимым для разбирательства дела. Как правило, их бывает четверо, может быть больше, но, как правило, не менее трех. Обвиняемый имеет право вызвать свидетелей в свою пользу, и судьи обязаны их выслушать, как и любых других лиц, которых пожелают, определив таким образом обстоятельства дела, и, приняв решение, выносят приговор».

Похоже, этот весьма невнятный текст был единственным существующим документом, определяющим процедуру военного суда. По крайней мере, это было единственное, что Хэл сумел для него добыть за короткое время, остававшееся до отъезда. Никаких официальных законов, регулирующих деятельность военных судов, не существовало, и законы страны, где проходил суд, в нем тоже не действовали. Короче, армия — сама себе закон. Впрочем, Грей всегда это подозревал.

Что ж, в таком случае руки у него развязаны. Он может добиваться того, чего хочет Чарли Каррузерс, как сочтет нужным. Все зависит исключительно от личного мнения и взглядов офицеров, которые войдут в состав суда. Значит, стоит выяснить, кто эти люди, и познакомиться с ними как можно быстрее...

Ну а пока что у него было еще одно мелкое поручение.

— Том, — сказал он, роясь в своем сундуке, — вы выяснили, где живет капитан Стаббс?

— Да, милорд. И, если вы прекратите мять свои рубашки, я вам все скажу.

Том, укоризненно взглянув на хозяина, ловко оттеснил его в сторону.

— Что вы тут, вообще, искали-то?

— Медальон с портретом моей кузины и ее ребенка.

Грей отступил назад, предоставив Тому склониться над раскрытым сундуком. Лакей принялся бережно расправлять пострадавшие рубашки, выравнивая все складочки. Сам сундук изрядно обуглился снаружи, но солдаты все же сумели его спасти, так что гардероб Грея остался цел, к великой радости Тома.

— Вот, милорд, — Том достал из сундучка маленький пакет и бережно вручил его Грею. — Мои наилучшие капитану Стаббсу. То-то уж он обрадуется, когда получит этот портретик! Малыш — просто вылитый он, вы не находите?

Найти место жительства Малькольма Стаббса удалось далеко не сразу, хотя Том объяснил дорогу весьма подробно. Дом — насколько это можно было назвать домом — находился в одном из самых бедных кварталов городка, на грязной улочке, обрывающейся у самой реки. Грей был изрядно удивлен: он знал Стаббса как весьма общительного человека и добросовестного офицера. Отчего же тот не поселился в гостинице или в хорошем частном доме, поближе к казармам?

К тому времени как он наконец нашел нужную улочку, его терзали смутные подозрения. Подозрения эти все усиливались по мере того, как он пробирался среди ветхих хижин и стаек чумазых ребятишек, щебечущих на нескольких языках одновременно. Завидев офицера, они увязывались за ним, радуясь развлечению и перебрасываясь непонятными замечаниями на своем птичьем наречии, но, стоило ему спросить о капитане Стаббсе, они умолкали и тупо пялились на него, сколько он ни тыкал для наглядности пальцем в свой мундир.

Он прошел всю улочку, угваздав сапоги глиной, навозом и толстым слоем листьев, которые дождем сыпались с гигантских деревьев, прежде чем нашел хоть одного человека, способного ответить на его вопрос. Это был древний индеец, который невозмутимо восседал на камне у воды, завернувшись в полосатое одеяло, какие британские торговцы продавали туземцам, и удил рыбу. Этот человек говорил на смеси трех или четырех языков, из которых Грей понимал только два, но для взаимопонимания этого хватило.

— Un, deux, trois[4], назад, — сказал старик, указывая большим пальцем вверх по улочке, а потом дернув им вбок. Дальше последовало что-то на индейском наречии. Грей смутно понял, что речь шла о женщине, видимо, хозяйке дома, где квартировал Стаббс. Завершающее упоминание о «lе bon Capitaine»[5] подтвердило это предположение, и Грей, поблагодарив этого господина по-английски и по-французски, направил свои стопы к третьему от реки дому. Любопытные ребятишки тянулись за ним, точно хвост за воздушным змеем.

На стук в дверь никто не отозвался. Тогда он обошел вокруг дома — ребятишки все так же тащились за ним — и обнаружил позади него небольшую хатку. Из серой каменной трубы валил дым.

День был чудный, небо над головой сапфировое, в воздухе витал терпкий аромат ранней осени. Дверь в хижину была приоткрыта, чтобы впустить внутрь свежий, прохладный воздух, но входить Грей не стал. Вместо этого он вытащил из-за пояса свой кинжал и постучал в дверь рукояткой. Увидев кинжал, зрители восторженно ахнули. Грей не без труда подавил порыв обернуться к ним и раскланяться.

Шагов за дверью он не услышал, но дверь внезапно распахнулась. За ней оказалась молодая индианка, чье лицо при виде его озарилось неподдельной радостью.

Грей удивленно вскинул брови — но радость исчезла в мгновение ока, и женщина привалилась к косяку, прижав к груди стиснутую в кулак руку.

— Batinse! — выдохнула она, явно в ужасе. — Qu’est-ce qui s’passe?[6]

— Rien, — ответил он, встревоженный не меньше ее. — Ne t’inquiete pas, madame. Est-ce que Capitaine Stubbs habiici?[7]

Ее глаза, и без того расширенные, закатились под лоб, и Грей подхватил ее под руку, опасаясь, что она упадет без чувств к его ногам. Старший из ребятишек, что таскались за ним, прошмыгнул мимо него, распахнул дверь настежь, Грей обхватил женщину за талию и отчасти повел, отчасти понес ее в дом.

Ребятня сочла это за приглашение и хлынула следом за ним, сочувственно шушукаясь. Грей доволок женщину до кровати и уложил ее. Девчушка, одетая в одни панталончики, подпоясанные веревкой, подошла поближе и что-то сказала женщине. Та ничего не ответила, однако девчушка развернулась и выскочила за дверь.

Грей колебался, не зная, что делать. Женщина дышала, однако была бледна, и ее веки слабо подрагивали.

— Voulez-vousun peu de l'eau?[8] — осведомился он. Ведро с водой нашлось возле очага, однако Грей отвлекся. Рядом с очагом стояла индейская люлька с привязанным к ней спеленутым младенцем, который смотрел на Грея большими любопытными глазами.

Конечно, он и так уже догадался, в чем дело, однако все же опустился на колени рядом с малышом и осторожно помахал пальцем у него перед носом. Глазенки у младенца были большие и темные, как у его матери, а кожа — светлее, чем у нее. Но волосы у него были совсем не индейские. У индейцев волосы прямые, густые и черные. А волосенки малыша были темно-рыжие, как корица, и торчали нимбом таких же буйных кудряшек, как те, что старательно прилизывал и прятал под париком Малькольм Стаббс.

— Что с le Capitaine? — сурово осведомился голос у него за спиной. Грей развернулся и, обнаружив, что над ним возвышается довольно крупная дама, встал на ноги и поклонился.

— Ничего страшного, мадам, — заверил он ее. «По крайней мере, пока». — Я разыскивал капитана Стаббса просто затем, чтобы передать ему письмо.

— А-а!

Женщина выглядела как француженка, но явно приходи им. матерью либо теткой той, молоденькой. Она прекратила гневно хмуриться и вообще словно бы сдулась, перестав выглядеть такой грозной.

— Хорошо. D’un urgence[9], это письмо?

Она пристально разглядывала Грея. Очевидно, другие британские офицеры не имели обыкновения навещать Стаббса у него дома. Вероятнее всего, официально Стаббс проживал по другому адресу, где он и занимался всеми полковыми делами. Неудивительно, что они решили, будто он явился сообщить, что Стаббс убит или ранен! «Пока что нет», — мрачно добавил Грей про себя.

— Нет, — ответил он, чувствуя тяжесть медальона, оттягивающего ему карман. — Важное, но не срочное.

И ушел. Никто из ребятишек за ним не последовал.

Обычно найти в лагере солдата или офицера не сложно, но Малькольм Стаббс как в воздухе растаял. В течение следующей недели Грей прочесал и штаб, и лагерь, и деревню, но никаких следов своего проштрафившегося зятя так и не обнаружил. А что самое странное — что искать пропавшего капитана никто и не думал. Сослуживцы Стаббса только растерянно пожимали плечами, а его непосредственный начальник, похоже, отправился вверх по реке проверять тамошние гарнизоны. Разочарованный Грей наконец ушел к реке, сел на берегу и принялся размышлять.

Возможных вариантов было два — нет, три. Первый — это ч то Стаббс, прослышав о приезде Грея, предположил, что Грей обнаружит то, что, собственно, он и обнаружил, запаниковал и сбежал.

Второй — это что он не поладил с кем-то в кабаке или в темном переулке, его убили, и теперь он тихо разлагается где-то в лесу, под ковром опавших листьев. И третий — это что его куда-то отправили с каким-то конфиденциальным поручением.

В первом Грей сильно сомневался: Стаббс был не тот человек, чтобы удариться в панику. Если бы Малькольм действительно прослышал о приезде Грея, первое, что он сделал бы, — это разыскал бы его сам, чтобы Грей не принялся шастать по поселку и не узнал именно того, что он узнал. Так что этот вариант Грей отмел сразу.

Второй он отмел тем более. Если бы Стаббса убили, будь то намеренно или случайно, сразу поднялась бы тревога. Армия обычно знает, где находятся ее солдаты, и, если их нет там, где им положено быть, немедленно принимает меры. То же самое касается и дезертирства.

Значит, гак. Если Стаббс исчез и никто его не ищет, отсюда вытекает, что туда, где он находится, его отправила армия. А поскольку, похоже, никто не знает, где он, следовательно, миссия у него секретная. Учитывая нынешнее местонахождение Вольфа и то, чем он сейчас одержим, это почти наверняка означает, что Малькольм Стаббс отправился вниз по реке, разведывать, каким образом можно атаковать Квебек. Грей вздохнул с облегчением. Да, его рассуждения выглядели логично. А это, в свою очередь, означает, что Стаббс, при условии, что он не попал в плен к французам, с него не сняли скальп индейцы и его не сожрал медведь, — со временем вернется. Так что ему, Грею, не остается ничего другого, как только ждать.

Он прислонился к дереву, глядя, как два рыбацких каноэ медленно движутся вниз по течению, огибая берег. Небо было затянуто облаками, кожу овевал легкий ветерок, очень приятный после летней жары. В пасмурную погоду хорошо рыба ловится — так учил его отцовский егерь. Интересно почему? Возможно, солнечные лучи ослепляют рыб и они прячутся в укромных местах в глубине, а когда свет тускнеет, поднимаются на поверхность?

Ему внезапно вспомнился электрический угорь. Садфилд рассказывал, что эта рыба водится в мутных водах Амазонки. Глазки у нее крошечные, и владелец угря утверждал, что он использует удивительную силу электричества не только для того, чтобы оглушать свою добычу, но и для того, чтобы каким-то образом находить ее.

Грей не знал, что заставило его поднять голову в этот самый миг, но он посмотрел на реку и обнаружил, что одно из каноэ выгребло на мелкую воду в нескольких футах от него. Индеец, управляющий каноэ, одарил его ослепительной улыбкой.

— Эй, англичанин! — окликнул он. — Не хочешь порыбачить со мной?

Грея как будто током тряхнуло. Он выпрямился. Индеец не сводил с него глаз. В памяти всплыло прикосновение его губ и языка, запах свежеразрезанной меди... Сердце отчаянно забилось. Отправиться на рыбалку с индейцем, которого он едва знает? Возможно, это ловушка... Так можно и без скальпа остаться, а то и что похуже... Но не только электрический угорь способен руководствоваться шестым чувством!

— Хочу! — ответил он. — Жди меня у пристани.

***

Две недели спустя он выпрыгнул из каноэ на пристань, похудевший, обгоревший на солнце, веселый. Его скальп по-прежнему был при нем. Он подумал, что Том Берд будет вне себя: он, конечно, предупредил его, что уезжает, но, разумеется, не сказал, когда вернется, поскольку и сам этого не знал. Бедняга Том, должно быть, уже вообразил, будто его взяли в рабство или сняли с него скальп, чтобы продать французам!

На самом деле они не спеша спускались вниз по течению, удили рыбу, когда им этого хотелось, останавливались на ночлег на песчаных отмелях или маленьких островках, жарили свой дневной улов и ужинали в тишине у костерка, под кронами дубов и ясеней. Время от времени навстречу попадались другие суда: не только каноэ, но и французские пакетботы и бриги, и два английских военных корабля, медленно идущих вверх по реке, расправив все паруса. Но далекие крики моряков казались ему тогда такими же чуждыми, как язык ирокезов.

И в первый же день, когда сгустились летние сумерки, Маноке, поев, вытер пальцы, поднялся, небрежно распустил свою набедренную повязку и уронил ее на песок. И с усмешкой принялся ждать, пока Грей лихорадочно выпутывался из рубашки и штанов.

Перед едой они искупались в реке, чтобы освежиться. Индеец смыл с себя сало, его кожа была чистой. Но от него все равно пахло зверем, его тело отдавало тревожащим привкусом дичи. Грей не знал, в чем дело — то ли в его расе, то ли в том, чем он питается.

— Скажи, каков я на вкус? — из любопытства спросил он.

Маноке, поглощенный своим занятием, ответил что-то вроде «как хрен», но это могло быть и выражением легкого отвращения, так что Грей счел за лучшее не расспрашивать дальше. К тому же, допустим даже, что он отдает бифштексами, сухарями или йоркширским пудингом, но откуда индейцу знать, каковы они на вкус? Да и так ли уж нужно ему это знать? Он решил, что не нужно, и остаток вечера они провели, не тратя времени на разговоры.

Ом почесал поясницу. Штаны слегка терли, к тому же он был искусан комарами и обгоревшая на солнце кожа облезала и зудела. Он попытался было одеваться, как туземцы, видя, что это действительно удобно, однако однажды сжег себе зад, провалявшись слишком долго на солнце, и вынужден был снова переодеться в штаны, не желая выслушивать все новых шуток насчет своей белой задницы.

Погруженный в такие приятные, но рассеянные мысли, он успел пройти половину городка, прежде чем заметил, что вокруг куда больше солдат, чем было прежде. На крутых немощеных улочках там и сям били барабаны, собирая людей по квартирам. Повсюду ощущался ритм военной, лагерной жизни. Грей и сам поневоле начал подлаживаться под барабанную дробь. Он выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как армия внезапно выхватила его из солнечного блаженства последних дней.

Его взгляд сам собой обратился наверх. Над большой гостиницей, служившей главной штаб-квартирой, развевались флаги. Вольф вернулся.

Грей пришел к себе на квартиру, успокоил Тома, что с ним все в порядке, позволил распугать, расчесать, надушить себе волосы и заплести их в тугую косицу, и, натянув чистый мундир, который изрядно раздражал обожженную кожу, отправился представляться генералу, как того требовала вежливость. Ом шал Джеймса Вольфа в лицо: Вольф был его ровесником, сражался под Каллоденом, будучи одним из младших офицеров под командованием герцога Камберлендского во время шотландской кампании, по лично Грей с ним знаком не был. Однако был наслышан.

— Грей, не так ли? Брат герцога Пардлоу?

Вольф вытянул свой длинный нос в его сторону, как будто принюхивался. Точно пес, который изучает зад встреченной собаки Грей понадеялся, что от него не потребуется отвечать тем же, и вместо этого отвесил вежливый поклон.

— Мой брат просил засвидетельствовать вам свое почтение

Хотя, по правде говоря, отзывы брата были отнюдь не почтительными.

— Напыщенный осел, — говорил Хэл, излагая свои торопливые наставления перед отъездом. — Все делает напоказ, соображает плохо, в стратегии ничего не смыслит. Однако удачлив, как сам дьявол, надо отдать ему должное. Смотри, не давай ему втянуть тебя ни в какие дурацкие авантюры!

Вольф дружелюбно кивнул.

— А вы, значит, прибыли в качестве свидетеля, чтобы участвовать в трибунале... как его там — Чарльза Каррузерса?

— Да, сэр. Дата военного суда уже назначена?

— Понятия не имею. Что, назначена? — осведомился Вольф у своего адъютанта, высокого, тощего существа с глазками-бусинками.

— Нет, сэр. Однако теперь, когда его светлость прибыл, суд может состояться в любое время. Я сообщу об этом бригадиру Летбридж-Стюарту, он должен возглавить трибунал.

Вольф махнул рукой.

— Нет-нет, погодите! У бригадира будет достаточно других дел. Это потом...

Адъютант кивнул и сделал пометку в своих бумагах.

— Есть, сэр.

Вольф смотрел на Грея, точно мальчишка, которому не терпится поделиться секретом.

Скажите, подполковник, вы понимаете шотландских горцев?

Грей удивленно вскинул брови.

— Ну, насколько это вообще возможно — да, сэр, — вежливо ответил он. Вольф разразился громогласным хохотом.

— Вы славный малый!

Генерал склонил голову набок и оценивающе уставился на Грея.

— У меня около сотни этих созданий. Я как раз раздумывал, для чего бы они могли пригодиться. И, кажется, я нашел им применение. Как насчет небольшой авантюры?

Адъютант невольно улыбнулся, но поспешно стер улыбку с лица.

— Авантюры, сэр? — осторожно переспросил Грей.

— Дело довольно опасное, — небрежно продолжал Вольф. — Но это же горцы... Если они и пропадут, большой беды не будет. Вы ведь присоединитесь к нам?

«Не давай ему втянуть тебя ни в какие дурацкие авантюры!» Ну да, Хэл, спасибо большое. Объяснил бы еще, как можно отклонить подобное предложение офицера, который на данный момент официально является твоим начальником.

— С удовольствием, сэр, — ответил он, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — И когда же?

— Через две недели. В новолуние!

Вольф только что хвостом не вилял — столько в нем было энтузиазма.

— А нельзя ли узнать, в чем, собственно, состоит суть... э-э... экспедиции?

Вольф заговорщицки переглянулся со своим адъютантом, потом, возбужденно сверкая глазами, обернулся к Грею.

— Мы возьмем Квебек!

Итак, Вольф нашел себе «точку опоры». Или, точнее, ее нашел для него его испытанный разведчик Малькольм Стаббс. Грей ненадолго забежал к себе на квартиру, сунул в карман медальон с портретом Оливии и малыша и отправился разыскивать Стаббса.

Он не задумывался над тем, что скажет Малькольму. Слава богу, что он не нашел его сразу после того, как узнал о существовании любовницы-индианки и ее младенца. Он бы тогда просто набил

Стаббсу морду, не дожидаясь объяснений. Но за прошедшее время он успел поостыть. И теперь смотрел на дело более отстраненно.

По крайней мере, так он думал, пока не зашел и процветающую таверну — Малькольм разбирался в винах, и не нашел своего зятя за столом безмятежно пирующим в кругу друзей. Стаббс был человек из тех, про кого говорят «что положить, что поставить»: примерно пять футов четыре дюйма во всех измерениях, светловолосый, легко багровеющий что от возбуждения, что от вина.

Сейчас он, похоже, был одновременно и возбужден, и пьян: он хохотал над шуткой приятеля и размахивал пустым бокалом, призывая буфетчицу. Обернувшись, он увидел приближающегося Грея и вспыхнул, точно факел. Грей понял, что Малькольм много времени проводит под открытым небом: он обгорел не хуже самого Грея.

— Грей! — вскричал Стаббс. — Свет очей моих! Кой черт занес тебя в эту убогую глушь?

Тут он обратил внимание на выражение лица Грея, и его веселость несколько поувяла. Густые брови озадаченно насупились.

Долго гадать ему не пришлось. Грей наклонился через стол, опрокинув бокалы, и ухватил Стаббса за грудки.

— Идем со мной, свинья поганая, — прошипел он, наклонившись вплотную к родственнику, — или, клянусь, я тебя убью прямо тут!

Он отпустил его и выпрямился. Кровь гулко стучала у него в висках.

Стаббс потер шею. Он был оскорблен, застигнут врасплох — и напуган. Грей видел страх в его широко раскрытых голубых глазах. Стаббс медленно поднялся, сделав товарищам знак оставаться на своих местах.

— Не беспокойтесь, ребята, — сказал он, изо всех сил стараясь выглядеть как ни в чем не бывало. — Это мой кузен, дело семейное.

Грей увидел, как двое из них понимающе переглянулись, потом с опаской уставились на Грея. Значит, они тоже знают...

Он напряженно сделал Стаббсу знак следовать за ним, и они вышли за дверь, спокойно, стараясь не потерять лица. Оказавшись на улице, Грей немедленно схватил Стаббса за руку и поволок его за угол, в узкий переулок. Он сильно толкнул Стаббса, так что тот потерял равновесие и привалился к стене. Грей вышиб из под него ноги, потом наступил коленом ему на бедро, изо всех сил надавив на мощную мышцу. Стаббс издал придушенный возглас, но все-таки не завопил.

Грей сунул руку в карман, трясущейся от ярости рукой достал медальон, сунул его под нос Стаббсу, а потом изо всех сил впечатал его ему в щеку. Стаббс взвыл, перехватил медальон, и Грей оставил его у него в руке и, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Да как ты посмел? — осведомился он низким, угрожающим тоном. — Как ты посмел обесчестить свою жену, своего сына?

Малькольм тяжело дышал, одной рукой сжимал пострадавшее бедро, но мало-помалу приходил в себя.

— Это все ерунда, — сказал он. — Это не имеет никакого отношения к Оливии.

Он сглотнул, вытер губы и осторожно взглянул на медальон, который держал в руке.

— Мой малец, да? Славный... славный мальчуган. На меня похож, скажи, а?

Грей с размаху пнул его в живот.

Похож! прошипел он. — И другой твой сын тоже на тебя похож! Как ты мог?!

Малькольм разинул рот, но не издал ни звука. Он хватал воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба. Грей наблюдал за ним без малейшей жалости. Он его еще разделает и поджарит на углях! Он наклонился, вынул из безвольной руки Стаббса медальон и сунул его обратно в карман.

Через некоторое время Стаббс все же сумел вздохнуть, и его лицо, которое сделалось было совсем лиловым, снова обрело свой нормальный кирпичный оттенок. В углах его рта скопилась слюна. Он облизнул губы, сплюнул и сел, тяжело дыша и глядя на Грея снизу вверх.

— Ну что, еще бить будешь?

— Пока нет.

— Это хорошо.

Он протянул руку, Грей взял ее и, крякнув, поднял Стаббса на ноги. Малькольм, все еще задыхаясь, привалился к стене и посмотрел на него.

— С каких это пор ты сделался гласом Божиим, а, Грей? Кто ты такой, чтобы судить меня, а?

Грей чуть не врезал ему снова, однако сдержался.

— Кто я такой? — переспросил он. Я, блядь, кузен Оливии, вот кто я такой! Ближайший родственник мужского мола, который имеется у нее на этом континенте! А ты, блядь, ее муж, если ты забыл — а ты явно забыл! Судить тебя? Это еще что за херня, блядун паршивый?

Малькольм закашлялся и сплюнул снова.

— Да. Ну... Я же тебе говорю, к Оливии это все никакого отношения не имеет. А стало быть, и к тебе тоже.

Он говорил с напускным спокойствием, однако Грей видел, как лихорадочно бьется жилка у него на шее, как бегают у него глаза.

— Ничего такого особенного в этом нет. Это, можно сказать, традиция такая. Все так делают...

Грей вскинул колено, ударив Стаббса по яйцам.

— Попробуй еще раз, — сказал он Стаббсу, который рухнул наземь и, стеная, скорчился в позе эмбриона. — Можешь не торопиться, я сегодня свободен.

Он почувствовал, что на него смотрят. Обернувшись, он увидел нескольких солдат, собравшихся у входа в проулок. Они колебались, не зная, что предпринять. Однако Грей по-прежнему был в мундире — тот слегка поистрепался, но знаки различия были видны отчетливо, — и, когда он грозно зыркнул на них глазами, они поспешно исчезли.

— По-хорошему, мне бы следовало тебя убить, прямо здесь, прямо сейчас, — сказал он Стаббсу несколько секунд спустя. Однако овладевший им гнев схлынул, пока он смотрел, как Стаббс корчится у него под ногами, и теперь он говорил устало.

— Конечно, для Оливии лучше было бы остаться вдовой — с тем имуществом, что она от тебя унаследует, — чем женой негодяя, который будет изменять ей с ее же подругами — и хорошо, если не с горничной.

Стаббс пробормотал что-то неразборчивое. Грей нагнулся, ухватил его за волосы и заставил приподнять голову.

— Что-что?

— Это... все не так.

Постанывая, держась за пах, Малькольм неуклюже поднялся поднялся, подтянув колени к животу. Он немного отдышался, уронив голову на колени, пока наконец не смог снова заговорить.

— Ты не понимаешь, да? — он говорил вполголоса, не поднимая головы. — Ты не видел того, что видел я. И... и не делал того, что приходилось делать мне.

— Ты о чем?

— Об... об убийствах. Нет, не в бою. Не в честном бою, лицом к лицу. Крестьяне. Женщины...

Грей увидел, как массивное горло Стаббса дернулось — он сглотнул.

— Я... мы... это тянется месяцами. Мы разоряем страну, жжем усадьбы, деревни...

Он тяжело вздохнул, его широкие плечи поникли.

— Солдаты, те не против. Половина из них с самого начала были грубыми скотами...

Он перевел дыхание.

— Им... им ничего не стоит пристрелить человека на пороге его собственного дома и овладеть его женой рядом с его трупом.

Он сглотнул снова.

— За скальпы платит не только Монкальм, — вполголоса сказал он. Грей не мог не расслышать, что голос у него срывается от боли и это была не физическая боль.

— Такое видел любой солдат, Малькольм, — сказал он почти мягко, немного помолчав. — Но ты же офицер. Твой долг — держать их в узде.

«Но это далеко не всегда возможно, кому и знать, как не тебе!» — подумал он.

— Знаю... ответил Малькольм и разрыдался. — Я не сумел!

Грей ждал, пока он всхлипывал и шмыгал носом. Грей чувствовал себя все более глупо и неловко. Наконец широкие плечи вздрогнули и опустились в последний раз.

Через некоторое время Малькольм сказал почти ровным тоном:

— Все ищут выход, так или иначе, верно? И выходов этих не так много. Выпивка, карты либо женщины.

Он поднял голову, подвинулся и сел поудобнее, слегка поморщившись.

— Тебя-то женщины особо не интересуют, верно? — добавил он, глядя на Грея.

Грей ощутил противную пустоту в животе, но вовремя осознал, что Малькольм говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся.

— Нет, — ответил он, переводя дыхание. — Я больше по части выпивки.

Малькольм кивнул и вытер нос рукавом.

— А мне выпивка не помогает, — признался он. Я пью, пока не усну, но ничего не забываю. И мне... мне это во сне потом спится. А насчет шлюх — я... ну, в общем, не хотелось бы подцепить заразу какую-нибудь, а то, не дай бог... Оливия, сам понимаешь, пробормотал он, потупившись. — В карты мне не везет, сказал он, прокашлявшись. — Но когда я сплю рядом с женщиной, тогда я могу спать спокойно.

Грей привалился к стене. Он чувствовал себя так, словно его самого избили, как Малькольма Стаббса. Яркие листья порхали на ветру, кружились в воздухе, опускались в грязь...

— Ладно, — сказал он наконец. — И что же ты собираешься делать?

— Не знаю, — ответил Стаббс равнодушным, безнадежным тоном. — Что-нибудь придумаю, наверно.

Грей нагнулся и протянул ему руку. Стаббс осторожно поднялся на ноги, кивнул Грею и заковылял к выходу из переулка, согнувшись и держась за низ живота, как будто у него вот-вот кишки вывалятся. Но на полпути остановился и обернулся через плечо.

Лицо у него было встревоженное и смущенное.

— А можно я все-таки... того... портрет-то заберу? Они ведь мои все-таки, Оливия и... и мой сын.

Грей испустил такой глубокий вздох, что он, казалось, проник до самого мозга костей. Ему казалось, будто он постарел сразу на тысячу лет.

Ну да, они твои, — сказал он и, порывшись в кармане, достал медальон и бережно опустил его в карман Стаббса. — Ты не забывай об этом, ладно?

Через два дня пришел конвой кораблей с войсками под командой адмирала Холмса. Город наводнили люди, алчущие нормального, не просоленного насквозь мяса, свежевыпеченного хлеба, выпивки и женщин. А на квартиру Грея явился курьер и передал ему пакет от брата и поклон от адмирала.

Пакет был невелик, но упакован на совесть: завернут в клеенку и перевязан шпагатом, а узел на шпагате был запечатан сургучом с печатью брата. Это было совершенно не похоже на Хэла: обычно его письма представляли собой наспех нацарапанные записки, составленные таким образом, чтобы передать суть минимальным количеством слов. Как правило, он не трудился даже подписывать их, не говоря уже о том, чтобы запечатывать.

Тому Берду этот пакет тоже чем-то не понравился: он отложил его в сторону, отдельно от прочей почты, да еще и придавил сверху большой бутылкой бренди, как будто боялся, что он сбежит. А возможно, Том подозревал, что бренди понадобится Грею, чтобы восстановить силы после изнурительного чтения письма длиннее одной страницы.

— Спасибо за заботу, Том! — усмехнулся Грей и потянулся за ножом для бумаг.

На самом деле лежавшее внутри письмо было короче страницы, не было снабжено ни подписью, ни приветствием и в целом выглядело как типичное письмо от Хэла:

«Минни хочет знать, не голодаешь ли ты там. Понятия не имею, что она намерена предпринять в случае, если ты ответишь, что голодаешь. Мальчишки желают знать, удалось ли тебе добыть скальпы — насчет твоего собственного скальпа они уверены, что он краснокожим не по зубам; сам я того же мнения. Будешь возвращаться домой — не забудь привезти три томагавка.

Вот твое пресс-папье; ювелир был весьма впечатлен качеством камня. Помимо этого, высылаю копию показаний Адамса. Его повесили вчера».

Помимо письма, в пакете был небольшой мешочек из плотной замши и документ официального вида, на нескольких листах плотной бумаги, сложенных и опечатанных — на этот раз печатью Георга II. Грей отложил бумаги в сторону, достал из походного сундучка оловянный кубок и до краев наполнил его бренди, заново подивившись предусмотрительности своего слуги.

Подготовившись таким образом, он сел, взял замшевый мешочек и вытряхнул из него себе на ладонь маленькое, но тяжелое золотое пресс-папье, сделанное в форме полумесяца среди морских волн. В пресс-папье был вделан ограненный и очень крупный сапфир, сверкавший на золоте, подобно вечерней звезде. «Где это Джейми Фрезер добыл такую штуковину?» — удивился Грей.

Он покрутил вещицу в руках, любуясь тонкой работой, потом отложил ее в сторону. Отхлебнул немного бренди, глядя па официальный документ так, словно тот грозил взорваться. У Грея были серьезные причины предполагать, что так оно и есть.

Он взвесил документ на руке и почувствовал, как ветерок из распахнутого окна приподнял его, точно парус, который вот-вот наполнится воздухом и захлопает на ветру.

Ну что ж, тянуть не имеет смысла. К тому же Хэл наверняка и так знает, о чем там говорится; рано или поздно он все равно расскажет это Грею, хочет он того или нет. Грей вздохнул, поставил кубок и взломал печать.

«Я, Бернард Дональд Адамс, даю эти показания без принуждения, по доброй воле...»

Вот как? В самом деле? Грей не знал почерка Адамса и не мог определить, написан ли этот документ собственноручно или под диктовку... Хотя нет, погодите. Грей пролистал страницы и посмотрел на подпись в конце. Та же рука. Понятно, значит, он писал это собственноручно.

Он прищурился, вглядываясь в текст. Почерк был ровный и твердый. Стало быть, эти показания не вытягивали из него под пытками. Возможно, это все-таки правда...

— Идиот! — сказал он себе. — Прочти это наконец и покончи с этим раз и навсегда!

Он залпом допил бренди, расправил бумаги и принялся наконец читать о том, как погиб его отец.

Герцог уже в течение некоторого времени подозревал о существовании якобитского кольца и вычислил троих людей, которых считал замешанными в эту историю. Тем не менее он не предпринимал попыток их уличить, пока не был выписан ордер на его собственный арест по обвинению в государственной измене. Узнав об этом, он немедленно послал за Адамсом, вызвав его в загородное поместье герцога в Эрлингдене.

Адамс не знал, много ли герцогу известно о его собственном участии в деле, но остаться в стороне не рискнул, опасаясь, что герцог, будучи арестован, донесет на него. Поэтому он вооружился пистолетом и под покровом ночи отправился в Эрлингден, прибыв туда перед самым рассветом.

Он постучался во внешние двери оранжереи, и герцог впустил его внутрь. Засим последовала «некая беседа».

«В тот день мне сделалось известно о том, что на герцога Пардлоу был выдан ордер на арест по обвинению в государственной измене. Я был встревожен, поскольку герцог прежде расспрашивал меня и некоторых моих коллег таким образом, что это заставило меня предположить, что он подозревает о существовании тайного движения, целью которого является восстановление династии Стюартов.

Я выступал против ареста герцога, поскольку не знал, сколь о многом он знает либо догадывается, и опасался, что, если ему будет грозить непосредственная опасность, он сможет указать на меня либо моих главных соратников, а именно — Джозефа Арбетнота, лорда Кримора и сэра Эдвина Веллмана. Сэр Эдвин, однако, особенно настаивал на этом, утверждая, что вреда оно не причинит: любые обвинения Пардлоу будут сочтены за попытки оправдаться и отвергнуты, как ничем не подтвержденные, в то время как сам факт его ареста естественным образом заставит всех считать его виновным и отвлечет внимание тех, кто мог бы направить его на нас.

Герцог, узнав об ордере на арест, в тот же вечер послал за мной ко мне на квартиру и потребовал, чтобы я немедленно явился в его загородную усадьбу. Я не посмел ослушаться, не зная, какие доказательства он способен представить, и потому в ту же ночь выехал в его поместье, прибыл незадолго до рассвета».

Адамс встретился с герцогом в оранжерее. Неизвестно, как развивалась их беседа, но результат был налицо.

«Я захватил с собой пистолет, который зарядил, подъехав к дому. Я сделал это исключительно с целью самозащиты, поскольку не знал, как поведет себя герцог».

Герцог повел себя так, как того и следовало ожидать. Разумеется, Джерард Грей, герцог Пардлоу, тоже явился на эту встречу небезоружным. По словам Адамса, герцог достал свой пистолет из-под камзола — непонятно, то ли он собирался напасть на него, то ли просто хотел пригрозить, — но Адамс испугался и тоже выхватил пистолет. Оба выстрелили; Адамс считал, что пистолет герцога дал осечку, поскольку промахнуться на таком расстоянии герцог не мог.

Пистолет Адамса осечки не дал и не промахнулся. Увидев кровь на груди герцога, Адамс ударился в панику и сбежал. Оглянувшись, он увидел, как герцог, будучи смертельно ранен, но все еще стоя на ногах, ухватился за ветку персикового дерева и вложил остатки сил в то, чтобы швырнуть бесполезное теперь оружие в Адамса. После этого он рухнул наземь.

Джон Грей сидел неподвижно, машинально теребя листы бумаги. Он не видел аккуратных строчек, в которых Адамс описывал произошедшее. Он видел кровь. Темно-алую, сверкающую рубином в том месте, где на нее попали солнечные лучи, проникшие сквозь стеклянную крышу. Отцовские волосы, взлохмаченные, как на охоте. И персик, упавший на те же каменные плиты, испорченный и разбитый.

Он положил бумаги на стол; ветер шевельнул их, и Грей машинально потянулся за новым пресс-папье, чтобы придавить их.

Как там говорил про него Каррузерс? «Кто-то должен поддерживать порядок. Ты и твой брат, — сказал он. — Вы не согласны с этим мириться. И если на свете есть порядок, мир и покой — то это благодаря тебе и таким, как ты».

Быть может. Знал бы он еще, какую цену приходится платить за этот мир и порядок... Но тут Грей вспомнил осунувшееся лицо Чарли, его утраченную юношескую красоту, от которой остались кожа и кости, его упрямую решимость, которая только и давала ему силы дышать...

Да, Чарли — знал.

***

Когда стемнело, они взошли на корабли. В состав конвоя входил флагманский корабль адмирала Холмса, «Лоустофт», три военных корабля, «Белка», «Морской конь» и «Охотник»; несколько вооруженных сторожевых судов, суда, груженные артиллерией, порохом, боеприпасами, и множество транспортных судов для перевозки войск — в общей сложности 1800 человек. «Сазерленд» был оставлен внизу и поставлен на якорь за пределами досягаемости пушек крепости, чтобы наблюдать за действиями противника. Река была усеяна плавучими батареями и мелкими французскими судами.

Грей плыл вместе с Вольфом и шотландскими горцами на борту «Морского коня». Путешествие он провел на палубе, будучи чересчур взвинчен, чтобы сидеть внизу.

В памяти то и дело всплывало предупреждение брата: «Не давай ему втянуть тебя ни в какие дурацкие авантюры!» — но думать об этом было уже слишком поздно, и, чтобы отвлечься от этих мыслей, он вызвал одного из офицеров на состязание: кто сумеет просвистеть «Старый английский ростбиф» с начала до конца и ни разу не рассмеется? В результате он проиграл, но о брате больше не вспоминал.

Вскоре после полуночи корабли бесшумно спустили паруса и встали па якорь, покачиваясь на темной реке, точно уснувшие чайки. Л’Анс-о-Фулон, место высадки, которое рекомендовали генералу Вольфу Малькольм Стаббс и другие разведчики, находилось в семи милях вниз по реке, у подножия крутых и сыпучих сланцевых утесов, ведущих на плато, которое называлось Поля Авраама.

— Как вы думаете, это в честь библейского Авраама? — с интересом спросил Грей, услышав это название, но ему ответили, что нет, просто на плато стояла ферма, принадлежавшая бывшему лоцману но имени Авраам Мартин.

Грей подумал, что это прозаическое происхождение названия не делает его хуже. На этой земле и так развернутся достаточно драматические события, ни к чему приплетать сюда древних пророков, беседы с Господом... или вычисления, сколько солдат может находиться в стенах квебекской крепости.

Стараясь производить как можно меньше шума, шотландские горцы со своими офицерами, Вольф и его отборные войска, среди которых был и Грей, спустились на небольшие bateaux[10], которые должны были бесшумно высадить их на берег.

Шум реки почти заглушал плеск весел. Сидящие в лодках большей частью молчали. Вольф восседал на носу передней лодки, лицом к своим войскам, но время от времени оглядывался на берег. Внезапно он заговорил. Он не повышал голоса, но ночь была такой тихой, что пассажиры лодки без труда слышали каждое слово. К изумлению Грея, он цитировал «Элегию, написанную на сельском кладбище».

«Напыщенный осел!» — подумал Грей — но все же не мог не признаться себе, что эти стихи звучат довольно волнующе. Вольф не выставлялся, не читал напоказ. Он как будто говорил сам с собою, и, когда он дошел до последних строк, по спине Грея пробежал холодок:

На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная... и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы...

— «И путь величия ко гробу нас ведет!»[11] — заключил Вольф так тихо, что лишь трое или четверо сидящих рядом слышали его. Грей был достаточно близко, чтобы услышать, как он прочистил горло, слегка кашлянув, и увидеть, как он расправил плечи.

— Джентльмены, — сказал Вольф, повысив голос, — знайте, что я предпочел бы скорее написать эти строки, нежели взять Квебек!

В лодке слегка зашевелились, послышались негромкие смешки.

«Я бы тоже! — подумал Грей. — Поэт, который их написал, сейчас небось сидит у уютного камелька где-нибудь в Кембридже кушает булочки с маслицем, а не готовится карабкаться на гору, рискуя своей задницей!»

Интересно, что это было — обычная театральность, столь свойственная Вольфу? «Может быть... а может быть, и нет», — подумал он. Сегодня утром он встретился в уборной с полковником Уолсингом, и тот мимоходом упомянул, что Вольф накануне вечером доверил ему подвеску и поручил передать ее мисс Ландрингем, с которой он был помолвлен.

Впрочем, ничего необычного тут не было: все оставляют свои ценные вещи друзьям накануне жаркой битвы. Если тебя убьют или тяжело ранят, твое тело могут ограбить до того, как друзья сумеют его выручить. Не у всех ведь есть надежные слуги, которым можно доверить такое. Ему самому друзья не раз поручали на время боя хранить их табакерки, карманные часы или кольца: до Крефельда он считался счастливчиком. Сегодня ему никто ничего не поручал...

Он машинально подвинулся на скамье, почувствовав перемену течения, и сидевший рядом Саймон Фрезер, качнувшись в противоположном направлении, толкнул его.

— Pardon![12]— буркнул Фрезер. Накануне, за обеденным столом, Вольф заставил их всех читать стихи на французском, и все сошлись на том, что у Фрезера самое лучшее произношение: он несколько лет назад сражался на стороне французов в Голландии. Так что, если их вдруг окликнут часовые, отвечать будет он. Грей подумал, что Фрезер сейчас, несомненно, старается думать исключительно по-французски, пытаясь пропитать свой мозг этим языком, чтобы от неожиданности не вырвалась английская фраза.

— De rien[13], — буркнул в ответ Грей, и Фрезер негромко хмыкнул.

Ночь была пасмурная, небо было исполосовано обрывками расходящихся дождевых облаков. Это к лучшему: поверхность реки была неровной, на ней играли тусклые неверные блики, обозначая то камень, то плывущую по воде ветку. Но все равно, толковый часовой не сможет не заметить целого каравана лодок.

Лицо немело от холода, но ладони вспотели. Грей снова коснулся кинжала у себя за поясом — он сознавал, что трогает его каждые несколько минут, словно сомневается в его существовании, однако ничего не мог с собой поделать. Впрочем, его это особо и не беспокоило. Он напрягал глаза, высматривая впереди отблеск беспечно разожженного костра, внезапно шевельнувшийся валун, который окажется вовсе не валуном — что угодно.

«Далеко ли еще? — гадал он. — Две мили? Три?» Он никогда не видел этих утесов и не знал точно, далеко ли от них до Гареона.

Шум воды и легкое колыхание лодки начали убаюкивать его, несмотря на напряжение, и ему то и дело приходилось встряхивать головой и широко зевать, чтобы избавиться от дремоты.

Когда с берега наконец окликнули: «Quel est c’est bateau?»[14], этот крик показался чем-то совершенно неважным, вроде голоса ночной птицы. Но в следующее мгновение Саймон Фрезер до хруста сдавил его руку, набрал в грудь воздуха и крикнул:

— Celui de la Reine![15]

Грей стиснул зубы, с трудом сдерживая бранный возглас. Он подумал, что, если часовой потребует пароль, он, скорее всего, останется калекой. Однако в следующее мгновение часовой бросил: «Passez!» [16], и смертельная хватка Фрезера разжалась. Саймон дышал, как кузнечные мехи, но однако толкнул его в бок и шепнул:

— Pardon!

— De rien, бля! — пробормотал Грей, растирая руку и осторожно шевеля пальцами.

Они были уже близко. Людям не сиделось на месте куда сильнее, чем самому Грею: они проверяли оружие, одергивали мундиры, покашливали, сплевывали за борт, готовились к высадке. Однако миновало еще целых пятнадцать минут, прежде чем они начали забирать к берегу — и из темноты их окликнул другой часовой.

Сердце у Грея сжалось, точно кулак, и он едва не ахнул — все старые раны внезапно заныли разом.

— Qui etes-vous? Que sont ces bateaux?[17] — подозрительно осведомился француз.

Нa этот раз он был готов и сам схватил Фрезера за руку. Саймон подался вперед, к берегу, и хрипло ответил:

— Des bateaux de provisions! Taisiez-vous — les anglais sont proches![18]

Грей почувствовал безумное желание расхохотаться, но не стал. На самом деле, «Сазерленд» и впрямь был близко: он стоял ниже по течению, вне досягаемости пушек — и лягушатники наверняка об этом знали. Как бы то ни было, часовой вполголоса отозвался: «Passez!», и караван лодок проскользнул мимо, благополучно миновав последний поворот.

Дно лодки заскрипело по песку, и половина людей тут же выпрыгнули за борт, вытягивая ее на берег. Вольф отчасти выпрыгнул, отчасти вывалился из лодки — он был крайне возбужден, от его мрачности и торжественности не осталось и следа. Они пристали к небольшой отмели, у самого берега, и другие лодки приставали следом за ними. Черные фигуры кишели на берегу, точно муравьи.

Двадцать четыре шотландца должны были первыми вскарабкаться на утес, разведав и по возможности расчистив дорогу, поскольку утесы были защищены не только своей крутизной, но и засекой, завалом из срубленных деревьев. Массивная фигура Саймона растаяла во мраке, его французский акцент тотчас сменился свистящим гэльским выговором. Нельзя сказать, чтобы Грей пожалел о его уходе.

Он не мог сказать, отчего Вольф избрал для этой цели именно шотландцев: то ли оттого, что они привычны карабкаться по скалам, то ли оттого, что ими не жаль было пожертвовать. Скорее по второй причине. Как и большинство английских офицеров, Вольф относился к горцам с недоверием и легким презрением. А ведь эти офицеры, но крайней мере, никогда не сражались с ними — точнее, против них.

Отсюда, от подножия утесов, Грею было их не видно, зато слышно: шарканье ног, время от времени лихорадочное царапанье, шорох осыпающихся камешков, натужное кряхтение и сдавленные возгласы, в которых Грей узнавал гэльские наименования Господа, Богоматери и разнообразных святых. Кто-то рядом с ним достал из-за ворота четки, поцеловал подвешенный к ним крестик, потом снова сунул их за пазуху и, ухватившись за деревце, растущее на голой скале, рванулся вверх. Грей мельком увидел развевающийся килт, болтающийся на поясе палаш — а потом все поглотила тьма. Он снова коснулся рукояти кинжала — других талисманов у него при себе не было.

Ждать в темноте пришлось долго. Отчасти Грей завидовал горцам: с какими бы опасностями им ни довелось встретиться — а судя по доносящимся сверху звукам и возгласам, когда у кого-то срывалась нога и товарищи подхватывали его, не давая упасть, подъем сам по себе был действительно опасен, — им, по крайней мере, не приходилось бороться со скукой!

Внезапно сверху послышался треск, грохот, находящиеся на берегу шарахнулись в разные стороны — и сверху упало несколько заостренных бревен, вытащенных из засеки. Одно из них вонзилось в песок не далее чем в шести футах от Грея и осталось стоять, колеблясь. Все, кто был внизу, не сговариваясь, отступили подальше.

Шарканье и кряхтение становились все тише и внезапно прекратились. Вольф, сидевший на валуне, встал и, прищурившись, устремил взгляд наверх.

— Получилось! — прошептал он, стиснув кулаки от возбуждения. Грей разделял его чувства. — Боже милостивый, получилось!

Люди, ожидавшие у подножия утеса, затаили дыхание: там, наверху, был сторожевой пост. Воцарилась тишина — слышался лишь немолчный шум леса и реки. А затем — выстрел.

Один-единственный выстрел. Люди внизу зашевелились, взялись за оружие, готовясь — сами еще не зная, к чему.

Слышно ли что-то сверху? Грей не мог понять, как ни вслушивался, и, чисто от нервозности, отвернулся помочиться на край утеса. Он застегивал ширинку, когда сверху донесся голос Саймона Фрезера:

— Готово, клянусь Богом! — крикнул он. — Вперед, ребята, эта ночь не будет длиться вечно!

Следующие несколько часов прошли в самых изнурительных упражнениях с тех пор, как Грею довелось пройти через горы Шотландии с полком своего брата, доставляя пушки генералу Коуну. «Хотя нет, — думал он, стоя в темноте, с ногой, зажатой между деревом и скалой, над невидимой пропастью глубиной в тридцать футов, сжимая обжигающую ладони веревку, на которой висел груз в пару сотен фунтов, — сейчас, пожалуй, похуже будет!»

Горцы застигли сторожевой пост врасплох, прострелили пятку их капитану, который попытался было сбежать, и взяли всех в плен. Это оказалось несложно. Теперь, когда дорога — если это можно назвать дорогой, — была свободна, остальной части десантной группы предстояло подняться на утесы, куда они должны были поднять не только прочие войска, которые теперь спускались вниз по реке на транспортных судах, но и шестнадцать пушек, двенадцать гаубиц, три мортиры и все прочее, как-то: ядра, снаряды, порох, доски и передки, необходимые для того, чтобы эта артиллерия могла стрелять. «Что ж, — думал Грей, — по крайней мере, к тому времени как они управятся, эта козья тропка, ведущая на утес, превратится в широкую коровью тропу!»

Когда небо начало светлеть, Грей, стоявший на вершине утеса, откуда он наблюдал за тем, как втаскивают наверх последние пушки, на миг поднял глаза и увидел bateaux[19], летящие над водой, точно стайка ласточек: они пересекли реку, чтобы забрать тысячу двести солдат, которым Вольф приказал прийти сюда из Леви пешим маршем по противоположному берегу и затаиться в лесу, пока вылазка шотландцев не увенчается успехом.

Из-за края утеса, отчаянно бранясь, вынырнула чья-то голова. Следом за головой показался и ее владелец. Он споткнулся и растянулся у ног Грея.

— Сержант Каттер! — улыбнулся Грей, помогая коротышке подняться на ноги. — Вас тоже пригласили на этот прием, да?

— Срань господня! — воинственно ответил сержант, отряхивая землю с мундира. — Если мы после всего этого не победим, я не знаю, что сделаю!

И он, не дожидаясь ответа, обернулся и заорал вниз:

— Шевелись, убогие болваны! Вы что, свинцу, что ль, нажрались? Так просритесь давайте, и веселей, веселей! Живей, лопни ваши глаза!

В результате всех этих чудовищных усилий к тому времени, как рассвет залил золотистым сиянием Поля Авраама, французские часовые на стенах цитадели Квебека, не веря собственным глазам, увидели под стенами более четырех тысяч британских войск, выстроенных в боевые порядки.

Грей смотрел на часовых в подзорную трубу. Расстояние было слишком велико, чтобы различить их лица, однако их тревога и смятение были очевидны. Грей ухмыльнулся, увидев, как один французский офицер сперва схватился за голову, а потом замахал руками, точно кур гонял, рассылая своих подчиненных во все стороны.

Вольф стоял на невысоком пригорке, задран длинный нос, точно принюхивался к утреннему воздуху. Грей подумал, что генералу эта поза, видимо, представляется благородной и величественной; однако Грею он казался похожим на таксу, вынюхивающую барсука: он выглядел таким же взвинченным и возбужденным.

В этом Вольф был не одинок. Невзирая на тяготы этой ночи, ободранные ладони, синяки на лодыжках, подвернутые ноги и отсутствие еды и сна, радостное возбуждение пьянило войска, подобно вину. Грей думал, что они все просто не в себе от усталости.

Ветер донес до него слабую барабанную дробь: французы били тревогу. Несколько минут спустя Грей увидел цепочку всадников, скачущих прочь от крепости, и мрачно улыбнулся. Они отправились за подкреплениями, какие Монкальм мог собран, за достаточно короткое время. В животе слегка заныло.

На самом деле, деваться было некуда. На дворе стоял сентябрь, надвигалась зима. Город и крепость не выдержали бы долгой осады: из-за тактики выжженной земли, которую использовал Вольф, им не хватало припасов. Французы были здесь, англичане тоже, и факт, очевидный обеим сторонам, состоял в том, что французы перемрут от голода раньше англичан. Монкальму придется драться. Выбора у него не было.

Многие из солдат захватили с собой фляги с водой, кое к то догадался прихватить поесть. Теперь у них появилась возможность перекусить, присесть, немного расслабиться — но при этом никто из них не упускал из виду французов, собирающихся перед крепостью. Глядя на крепость в подзорную трубу, Грей обнаружил, что, хотя людей становилось все больше, это были отнюдь не вышколенные солдаты. Монкальм созвал народное ополчение: крестьян, рыбаков, трапперов — и индейцев. Грей с опаской разглядывал раскрашенные лица и намазанные жиром бритые головы с пучками волос на макушке, однако благодаря знакомству с Маноке индейцы представлялись ему уже не такими ужасными, как прежде, — а на открытом пространстве, против пушек, они будут сражаться далеко не столь успешно, как в чаще леса.

Монкальму понадобилось на удивление немного времени, чтобы собрать свое импровизированное войско. Солнце не успело пройти и половины пути до зенита, как ряды французов двинулись в наступление.

— Не стрелять, мошенники, болваны! Кто выпалит без приказа — бошки поотрываю и отдам артиллеристам вместо снарядов! — раздался знакомый рев сержанта Алоизиуса Каттера. Его даже на расстоянии ни с кем не спутаешь! Тот же приказ, пусть и не в столь красочной форме, прокатился вдоль всего строя англичан. Все офицеры одним глазом наблюдали за приближающимися французами, другим же — за генералом Вольфом, который стоял на своем пригорке, пылая воодушевлением.

Грей принялся переминаться с ноги на ногу, чтобы разогнать застоявшуюся кровь — одну ногу у него свело судорогой. Надвигающиеся французы остановились, припали на колено и дали залп. Потом задний ряд дал второй залп. Но они были еще далеко, слишком далеко, чтобы выстрелы могли произвести какой-то эффект. Британское войско откликнулось нутряным, алчным ропотом.

Рука Грея стискивала рукоять кинжала так долго, что на ладони остался отпечаток проволочной обмотки. Вторая рука сжимала эфес сабли. Он тут никем не командовал, однако испытывал неодолимое желание вскинуть оружие, поймать взгляды всех своих людей, удержать их, заставить собраться... Он передернул плечами, заставляя себя расслабиться, и взглянул на Вольфа.

Еще один залп. На этот раз расстояние было достаточно близким, чтобы несколько британских солдат рухнули, сраженные мушкетными пулями.

— Не стрелять! Не стрелять! — пролетело по рядам отрывисто, подобно мушкетному залпу. Над войском висела сернистая вонь тлеющего запального шнура, пересиливающая даже запах пороха: артиллеристы тоже не спешили давать залп.

Выстрелили французские пушки. Убийственные ядра пронеслись через поле, но они казались крошечными и бессильными, невзирая на ущерб, который они причинили. «Сколько здесь французов?» — подумал он. Вероятно, вдвое больше, чем англичан, но это было неважно. Это уже не имело значения.

По лицу стекал пот, и он протер глаза рукавом.

— Не стрелять!

Ближе, ближе... Многие из индейцев были верхом на лошадях: он видел группу всадников слева. Ну, эти еще куда ни шло...

— Не стрелять!!!

Вольф медленно поднял руку с саблей, и армия затаила дыхание. Его любимые гренадеры стояли рядом с ним, выстроившись плотными рядами, окутанные сернистым дымом от тлеющих фитилей у пояса...

— Идите сюда, сволочи, — бормотал солдат, стоящий рядом с Греем. — Идите, идите сюда, ну!

Дым стелился над полем низкими белыми облаками. Сорок шагов. Дистанция эффективной стрельбы.

— Не стрелять, не стрелять, не стрелять... — твердил кто- то, борясь с паникой.

Вдоль рядов англичан сверкнули на солнце клинки офицеры вскинули свои сабли, готовясь повторить приказ Вольфа.

— Не стрелять... нет... нет...

Клинки рухнули вниз — все, как один.

— Пли!!! — и земля дрогнула.

У него вырвался крик — часть слитного рева тысяч глоток, и он рванулся вперед, вместе с солдатами, стоявшими рядом, навстречу противнику.

Залп был сокрушительным, земля была устлана толами. Он перепрыгнул через павшего француза, ударил саблей другого, не успевшего перезарядить свой мушкет; сабля вошла в тело наискосок, между шеей и плечом, он вырвал клинок из тела и бросился дальше.

Британская артиллерия стреляла настолько быстро, насколько можно было перезаряжать пушки. От каждого залпа содрогалось все тело. Грей скрипнул зубами, уклонился от штыка, еще не успев разглядеть его толком — и остался один, задыхающийся, со слезящимися от дыма глазами.

Он, тяжело дыша, огляделся по сторонам, утратив ориентацию. Вокруг было столько дыма, что он по понимал, где находится. Впрочем, это не имело значения.

Мимо с визгом пронеслось что-то огромное и размытое. Он машинально увернулся и бросился наземь в тот самый миг, как рядом прогрохотали копыта коня. Над головой раздался боевой клич индейца и свист томагавка, чудом разминувшегося с его головой.

— Черт! — буркнул он, поднимаясь на ноги.

Где-то поблизости трудились гренадеры: он слышал крики их офицеров и грохот взрывов. Гренадеры упрямо пробивались навстречу французам, как маленькие ходячие пушки.

Одна из гранат ударилась о землю в нескольких футах от него, и он ощутил острую боль в бедре: металлический осколок рассек его штаны и впился в тело.

— Господи Иисусе! — воскликнул Грей, запоздало сообразив, что находиться рядом с отрядом гренадеров — не лучшая идея. Он потряс головой, чтобы прийти в себя, и подался в сторону.

До него донесся знакомый звук, который на миг заставил его невольно съежиться: дикие вопли шотландских горцев, наполненные яростью и восторженным боевым безумием. Горцы вовсю орудовали своими палашами: двое из них на миг мелькнули в дыму, преследуя кучку удирающих французов. Грей увидел голые ноги, мелькающие под килтами, и ощутил смех, подступающий к горлу.

Он не у видел его в дыму. Просто споткнулся обо что-то тяжелое и упал, растянувшись поперек тела. Человек взвыл, и Грей поспешно вскочил.

Ох, простите! Вы... Боже, Малькольм!

Он опустился на колени, пригнулся, уклоняясь от стелющегося над головой дыма. Стаббс задыхался, отчаянно рвал пуговицы своего мундира.

— О Иисусе!

Правая нога Малькольма ниже колена исчезла, вместо нее висели лохмотья мяса и торчали белые обломки кости, все вокруг было залито кровью, как на бойне. Или... нет, не исчезла. Оторванная нога валялась поодаль, по-прежнему обутая в башмак и обрывки чулка.

Грей отвернулся. Его вырвало.

Нос жгло от желчи. Он откашлялся, сплюнул, обернулся и стал расстегивать пояс.

— Не надо...— выдохнул Стаббс, протянув руку, когда Грей принялся перетягивать ему бедро ремнем. Лицо у Малькольма было белее, чем торчавшие из ноги осколки костей. — Не надо. Лучше... мне лучше умереть!

— Черта с два! — коротко ответил Грей.

Руки у него тряслись, сделались скользкими от крови. Он только с третьего раза попал концом ремня в пряжку, но все-таки попал и туго затянул его. Стаббс взвыл.

— Отлично, — сказал незнакомый голос у него над ухом. — Теперь давайте отнесем его прочь. Я... черт!

Грей вскинул голову и увидел незнакомого английского офицера, который, развернувшись, отбил приклад мушкета, едва не размозживший голову Грею. Грей, не задумываясь, выхватил кинжал и вонзил его в ногу французу. Тот взвыл, нога у него подломилась, незнакомый офицер швырнул его на землю, пнул в лицо и с размаху наступил ему на горло, раздавив гортань.

— Я вам помогу, — спокойно сказал офицер, наклонился и подхватил Малькольма под руку, поднимая его. — Беритесь с той стороны, отнесем его в тыл.

Они подняли Малькольма, закинули его руки себе на плечи и потащили его прочь, не обращая внимания на француза, который корчился и хрипел на земле.

Они еще успели отнести Малькольма в тыл, где уже трудились армейские хирурги. К тому времени, как Грей с тем офицером до ставили его к палатке хирургов, Малькольм скончался.

Обернувшись, Грей увидел, что французы рассеялись и обратились в бегство. Они отступали в сторону крепости. Взрытое и истоптанное поле было наводнено англичанами, которые с ликующими криками бежали мимо брошенных французских пушек.

Вся битва длилась менее четверти часа.

Он пришел в себя, сидя на земле. Голова была абсолютно пуста, он понятия не имел, как он тут очутился и сколько времени он тут провел — хотя, судя по всему, времени прошло немного.

Он увидел неподалеку от себя какого-то офицера, которым показался ему смутно знакомым. Кто же это... Ах, да. Адъютант Вольфа. Он так и не узнал его имени.

Он медленно встал, чувствуя себя одеревеневшим, как двухнедельный пудинг.

Адъютант ничего не делал, просто стоял. Глаза его были обращены в сторону крепости и бегущих французов, но Грей понял, что на самом деле они ничего не видят. Грей заглянул ему за спину, на тот пригорок, где стоял Вольф — генерала нигде не было видно.

— А генерал Вольф?.. — спросил было он.

— Генерал... - начал адъютант. Он судорожно сглотнул. — Генерал был ранен.

«Ну еще бы, осел эдакий! — подумал жестокосердый Грей. — Встал на самом виду, словно мишень какая! Чего он еще ждал?» Но тут он увидел слезы, стоящие в глазах адъютанта, и все понял.

— Так он убит? — глупо спросил Грей, и адъютант — какого черта он так и не потрудился узнать, как его зовут? — кивнул, утирая закопченным рукавом закопченное лицо.

— Его... Сперва в руку. Потом в грудь. Он упал, пополз, потом опять упал. Я перевернул его... сказал, что мы победили. Что французы рассеялись и бегут.

— Он понял?

Адъютант кивнул и сделал глубокий клокочущий вдох.

— Он сказал... — Он запнулся, закашлялся, потом продолжал уже тверже: — Он сказал, что теперь он не страшится умереть, зная, что он победил.

— Да? — сказал Грей. Он видел немало смертей, и ему казалось куда более правдоподобным, что, если Джеймс Вольф и сумел исторгнуть из себя что-нибудь, кроме нечленораздельных стонов, его последними словами, скорее всего, было нечто вроде «черт!» или «о Боже!», в зависимости от религиозных верований генерала, о которых Грей ничего не знал.

— Да, это хорошо, — сказал он, хотя это звучало глупее некуда, и сам обернулся к крепости. К ней цепочками, точно муравьи, стягивались люди, и над одной из таких цепочек он увидел развевающееся на ветру знамя Монкальма. А под знаменем виднелась крошечная фигурка человека в генеральском мундире. Он ехал верхом, без шляпы, сутулясь и пошатываясь в седле, и окружившие его со всех сторон офицеры поддерживали его, чтобы он не упал.

Англичане снова строились в ряды, хотя было ясно, что битва окончена. На сегодня так уж точно. Грей увидел поблизости высокого офицера, который спас ему жизнь и помог оттащить Малькольма Стаббса в тыл. Офицер, хромая, возвращался к своим солдатам. Грей толкнул адъютанта в плечо.

— Вы не знаете, как зовут вон того майора? — спросил он, кивая в его сторону.

Адъютант растерянно заморгал, потом расправил плечи.

— Знаю, конечно. Это майор Сайверли.

— Ах вот как... Ну, в этом нет ничего удивительного, верно?

Три дня спустя адмирал Холмс, второй заместитель Вольфа, принял капитуляцию Квебека. Вольф и его первый заместитель, Монктон, оба пали в бою. Монкальм тоже умер: он скончался на следующее утро после битвы. У французов не оставалось другого выхода, кроме как сдаться: надвигалась зима, и было ясно, что крепость и город вымрут от голода задолго до осаждающих.

Через две недели после битвы Джон Грей вернулся в Гареон и обнаружил, что по городку осенним ветром прокатилась оспа. Мать сына Малькольма Стаббса умерла. Ее мать предложила Грею выкупить у нее младенца. Он вежливо попросил ее обождать.

Чарли Каррузерс тоже умер: оспа не стала дожидаться, пока откажет его слабое сердце. Грей распорядился сжечь тело, опасаясь, как бы кто-нибудь не похитил руку Каррузерса: индейцы и местные акадийцы чрезвычайно суеверно относились к таким вещам. Потом он взял каноэ, уплыл на необитаемый остров посреди реки Святого Лаврентия и развеял пепел своего друга по ветру.

Вернувшись после этой поездки, он обнаружил письмо от мистера Джона Хантера, хирурга, которое переслал ему Хэл. Грей проверил, достаточно ли бренди осталось в графине, и со вздохом распечатал письмо.

«Любезный лорд Джон!

Не так давно до меня дошли слухи, связанные с кончиной злосчастного мистера Николса, имевшей место прошлой весной, и том

числе касательно того, что общественное мнение делает Вас виновником его смерти. На случай, если Вы разделяете это заблуждение, я счел необходимым облегчить Вашу совесть, уведомив Вас, что Вы тут ни при чем».

Грей медленно опустился на стул, не отрывая глаз от письма.

«Ваша пуля действительно попала в мистера Николса, однако это ранение никак не могло быть причиной его смерти. Я видел, как Вы стреляли в воздух, и сообщил об этом собравшимся, хотя, похоже, большинство из них не обратили на это внимания. Очевидно, пуля взлетела вверх, почти вертикально, а потом поразила мистера Николса сверху. На тот момент она растеряла свою начальную скорость, а размер и вес самой пули были незначительны, так что она едва пробила кожу над ключицей, где и застряла возле кости, не причинив особого вреда.

Истинной же причиной его обморока и смерти сделалась аневризма аорты, дефект стенки одного из крупных сосудов, выходящих из сердца; такие дефекты нередко бывают врожденными. Очевидно, электрический удар и нервное возбуждение, вызванное дуэлью, способствовали разрыву аневризмы. Подобная болезнь неизлечима и, увы, неизменно смертельна. Спасти его не могло бы ничто.

Искренне Ваш, Джон Хантер, хирург».

Дочитан письмо, Грей был охвачен самыми противоречивыми чувствами. Облегчение — да, он испытал глубокое облегчение, как человек, пробудившийся от кошмара. Помимо этого, ощущение несправедливости с примесью негодования: великий Боже, а ведь его едва не женили! Конечно, в результате его могли и ранить, и покалечить, и даже убить, но это его не особо волновало: ведь он же, в конце концов, военный, всякое бывает!

Он положил письмо на стол. Рука у него слегка дрожала. Помимо облегчения, благодарности и негодования, он испытывал нарастающий ужас.

«Я счел необходимым облегчить Вашу совесть...» Он видел перед собой лицо Хантера — сочувственное, умное и насмешливое.

Эта фраза была вполне искренней, и тем не менее какая чудовищная ирония!

Да, конечно, он был рад узнать, что не стал причиной смерти Эдвина Николса. Но... какой ценой добыто это знание! По рукам у него поползли мурашки, и он невольно содрогнулся, представив себе...

— Боже мой! — произнес он. Как-то раз он был в доме Хантера на поэтическом чтении, устроенном под покровительством мисс Хантер: ее салон был знаменит на весь Лондон. Доктор Хантер на этих приемах не появлялся, однако иногда спускался к гостям, чтобы поприветствовать их. Вот и в тот день он вышел к ним и, затеяв разговор с Греем и еще парой джентльменов, интересующихся науками, пригласил их к себе, полюбоваться самыми интересными экспонатами своей прославленной коллекции: петухом со вживленным человеческим зубом, растущим из гребня, младенцем о двух головах, человеческим зародышем с ногой, растущей из живота...

Хантер не счел нужным упомянуть о стенах, уставленных банками, в которых плавали глаза, отрезанные пальцы, доли печени... как и о паре-тройке полных человеческих скелетов, свисавших с потолка, подвешенных к нему за дырку, пробитую в темени. Тогда Грею не пришло в голову поинтересоваться, где и как Хантер все это раздобыл.

У Николса недоставало верхнего клыка, и резец рядом с отсутствующим зубом был сильно поврежден. Интересно, если он снопа навестит Хантера, не столкнется ли он лицом к лицу с черепом, у которого недостает зуба?

Грей поспешно схватил графин с бренди, откупорил его и принялся пить прямо из горлышка, пока непрошеное видение не развеялось.

Его небольшой столик был завален бумагами. Среди них, придавленный сапфировым пресс-папье, лежал аккуратный пакет, который вручила ему заплаканная вдова Ламбер. Грей положил на него руку, чувствуя двойное прикосновение Чарли, нежное поглаживание по лицу, теплую руку, касающуюся сердца...

«Ты не подведешь меня!»

— Нет, Чарли, — негромко сказал он. — Я тебя не подведу.

С помощью Маноке, взявшего на себя роль переводчика, он, после долгих торгов, выкупил младенца за две золотых гинеи, цветное одеяло, фунт сахара и бочонок рома. Лицо бабки осунулось — похоже, не столько от горя, сколько от усталости и разочарования. Теперь, когда дочь умерла, ее жизнь станет куда труднее. Англичане, сообщила она Грею через Маноке, алчные, бессердечные ублюдки — вот французы, те куда щедрее! Грей с трудом подавил желание дать ей лишнюю гинею.

Осень вступила в свои права. Листья с деревьев уже опали. Голые сучья торчали на фоне бледно-голубого неба, точно чугунные решетки. Грей шагал через городок к маленькой французской миссии. Вокруг крошечной церкви теснилось несколько небольших домиков. Во дворе играли дети. Некоторые из них проводили его взглядом, но большинство из них не обратили на него внимания: здесь привыкли к английским солдатам.

Отец Ле-Карре бережно взял у него сверток и откинул край одеяльца, чтобы посмотреть на малыша. Мальчишка не спал — он замахал ручонками, и священник протянул ему палец, за который тот тут же ухватился.

— Ага! — сказал священник, видя несомненные признаки смешанной крови. Грей понял, что священник думает, будто ребенок его. Он хотел было объясниться... но, в конце концов, не все ли ему равно?

— Но мы, разумеется, окрестим его и воспитаем его в католической вере! — предупредил отец Ле-Карре, взглянув на Грея. Священник был молодой, довольно пухлый, темноволосый и чисто выбритый, но лицо у него было доброе. — Вы не против?

— Нет.

Грей достал кошелек.

— Вот вам, на содержание. Я стану присылать вам еще по пять фунтов каждый год, если вы раз в год будете сообщать мне о его самочувствии. Вот адрес, куда писать.

Тут его внезапно осенило. Не то чтобы он не доверял доброму священнику, сказал он себе, но просто...

— Да, и присылайте мне прядь его волос, — сказал он. — Каждый год.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но священник, улыбаясь, окликнул его.

— Сэр, а есть ли имя у этого младенца?

— Э-э...

Грей остановился в растерянности. Несомненно, мать как-то называла его, но Малькольм Стаббс не потрудился сообщить ему это имя, прежде чем его отправили в Англию. Как же его назвать, этого малыша? Малькольм, в честь отца, который его бросил? Нет, не стоит.

Может, Чарльзом, в честь Каррузерса?

«Рано или поздно оно остановится навсегда...»

— Его зовут Джоном, — внезапно решился он. И прочистил горло. — Джон Корица.

— Mais oui, — кивнул священник. — Bon voyage, monsieur el voyez avec le Bon Dieu![20]

— Спасибо! — вежливо ответил Грей и, не оглядываясь, пошел прочь, к реке, где Маноке ждал его, чтобы проститься.

notes

Примечания

1

Стоун — мера веса, равняется 14 фунтам, т.е. 6,3 кг.

2

Французская колония в Северной Америке, в середине XVIII века захваченная Британией.

3

Хорошо (франц.).

4

Один, два, три (франц.).

5

Добрый капитан (франц.).

6

Вот зараза!.. Что случилось? (франц.)

7

Ничего... Не беспокойтесь, сударыня. Капитан Стаббс здесь живет? (франц.)

8

Хотите воды? (франц.)

9

Оно срочное (франц.).

10

Лодки (франц.)

11

Пер. В.А. Жуковского.

12

Простите! (франц.)

13

Ничего (франц.).

14

Что это за лодка? (франц.).

15

Лодка королевы! (франц.)

16

Проплывайте! (франц.)

17

Кто ты? Что это за лодки? (франц.)

18

Лодки с провизией! Тише, англичане близко! (франц.)

19

Лодки (франц.)

20

Ну да... Счастливого пути, сударь, с Богом! (франц.)